Судьба, или жизнь дается человеку один раз…

ОТ АВТОРА Ни одно живое существо, включая человека, не спрашивают: хочет ли оно появиться на этом свете? При его появлении ему дается возможность воспроизводить себе подобных, и абсолютно гарантировано одно право — сделать первый и неотвратимый шаг к неминуемой смерти. Как он будет делать эти шаги, не ведает никто: слабо и неуверенно карабкаясь, смело, шагая, сметая всё на своем пути, или пролетит подобно вспышке молнии, оставляя яркий след для всего человечества. Сначала его пестуют родители, полагая, что именно они могут выбрать единственно правильный путь. Потом он идет или не идет по этому пути, прозябая или достигая каких–то целей и высот. Сделав первый шаг к смерти, человек не торопится ускорить встречу с ней. Лишь иногда, поразмыслив или не домыслив, он стремительно шагает из окна или лезет в петлю. Отчего или от кого зависит этот путь? Судьба кем–то расписана или человек сам вершит ее. Порой кажется, что судьба — это жизненный путь, выросший из цепи случайностей, а порой мы закономерно боремся с предвзятостью обстоятельств и как бы побеждаем судьбу. Мы никогда не знаем, что может случиться с нами в следующую минуту, но уверенно планируем будущее своих отпрысков.

В первом классе я хотел быть изобретателем, позже почти двадцать лет предполагал, что военная служба и море — моя судьба. Учась в старших классах школы, случайно попал в геологические экспедиции. В армии я понял, что удавлюсь, но не смогу покориться (хотя почти все три армейских года был изобретателем и рационализатором). Отсутствие свободы и жизнь по команде не для меня. Почему я вернулся в геологию? Страсть к путешествиям? Мне предлагали работу, где я сам бы определял, куда путешествовать по всему бескрайнему северо–востоку огромной страны при зарплате, почти на порядок превосходящей семидесятирублевый оклад рабочего Геологического управления. Судьба? Но я ведь отказался от судьбы заведующего Красной ярангой, который со своими помощниками должен был нести культуру в малые народности севера России. Почему меня послали в Новосибирский университет, центр передовой науки, а не в МГУ или Ленинградский горный, в котором еще с царских времен была лучшая геологическая школа. Именно в новосибирском Академгородке определились главная цель и занятие, которые мне суждены были на всю жизнь. Судьба или нет? Я смог устоять от соблазна женитьбы на дочке академика, что обеспечивало бы простую научную дорогу сначала в Новосибирске, а затем в Москве. Я умело ушел от обязательного членства в КПСС, хотя подобные взаимоотношения с парткомом грозили лишением загранпаспортов и карьерного роста. Я все–таки избороздил почти все моря и океаны, правда, совсем в другом качестве: не военным штурманом дальнего плавания, но исследователем морей. Судьба или мной выбранные решения и поступки? Я много раз рисковал собственной жизнью, спасая жизнь и честь других людей. Счастливые случаи судьбы, мой характер, могучее здоровье или опыт и хладнокровие не давали мне погибнуть в этих экстремальных, на грани жизни и смерти ситуациях?

В повествовании, которое ты, читатель, прочтешь или отложишь, не дочитав, автор пытается понять, прежде всего, сам — что все–таки направляет нашу жизнь: предначертания судьбы или наши помыслы, которые становятся судьбой.

Первый вектор в моей жизни, в судьбе — не как в ходе жизненных событий, не зависящих от воли человека, а в судьбе — том будущем, что случится и произойдет, определился совершенно случайно, когда я впервые пошел в экспедицию с геологами. Я сознательно вернулся в геологию и потом совершенно случайно попал в науку, вполне сознательно определил свой путь в геологической науке, но абсолютно случайно оказался в морском институте, что логично определило всю дальнейшую жизнь со всеми случайностями и закономерностями. Одно можно утверждать — всех женщин в моей жизни, любимых и не любимых, но всегда необыкновенных, дарила благосклонная судьба.

В основу этого повествования положены действительные события, происходившие с реальным персонажем с определенной долей литературного вымысла, с некоторым уплотнением и смещением фактических дат. Автор хочет предупредить читателя, что все упомянутые имена и фамилии вымышлены. Какие–то совпадения фактов и событий носят случайный характер, кроме географических названий мест и регионов, о которых идет речь в этом повествовании.

ВМЕСТО ПРОЛОГА Скорпион — Дракон, как правило, замкнут на внутреннем уровне. Постоянно устремлен внутрь себя, часто ему свойственно самогонение и скрытое саморазрушение. Для него это может являться способом трансформации себя с последующим восстановлением и обращением в жизнь, к восстановлению на новом, качественно ином уровне. Когда ему трудно, тогда у него появляется энергия и силы для борьбы с обстоятельствами, с окружающей негативной средой. Дракону для развития нужны постоянные встряски: если все спокойно, то ему не очень хорошо, он занимается пожиранием самого себя. Поэтому он подсознательно стремится к действиям, которые связаны с риском. Вообще Дракон очень постоянен и устойчив, потому что представляет собой неподвижный крест. Он устойчив во всем: в любви и страсти, в своих привязанностях, а также в ненависти. Дракон может жертвовать собой, с легкостью разрушать свою жизнь и жизнь окружающих его людей.

Одной из самых главных особенностей Скорпиона является сублимация сексуальной энергии. В некотором смысле Скорпионы — самый сексуальный знак Зодиака. В худшем случае, это выражается в извращениях, в лучшем — сексуальная энергия преобразуется в различные виды творчества. В эволюционном движении Скорпиону обязательно необходимо решить проблему своего подсознания, потому что там часто бушуют буквально шекспировские страсти. Одна из главных проблем — организовать страсти и направить их в конструктивное русло, использовать их «в мирных целях». Дракон способен к самоотречению, альтруизму и великому просветлению.

В Драконе избыток здоровья, жизненной силы, активности. Открытый и чистый, как золото, он не способен к мелочности, лицемерию, злословию, даже к элементарной дипломатии. Он доверчив, и его можно всегда обмануть. Дракон чувствителен. Его стремление к совершенствованию делает его требовательным как к себе, так и к другим. Он скрупулезен. Много требует, но приносит намного больше. Вместе с тем следует считаться с его мнением, так как он дает хорошие советы. Неудержимый энтузиаст, он легко увлекается. Гордец, разносторонне способный человек, интеллигентный, волевой, выносливый, великодушный. Его слушают, он влиятелен.

Всю свою жизнь Дракон не будет нуждаться ни в чем. Сможет преуспеть в любом деле. Выберет ли карьеру артиста, священника, путешественника, воина, врача, ученого или политика, всегда будет блистать. Если ему придется посвятить себя великому делу, он всегда добьется цели. К несчастью, он с таким же успехом может пойти на плохое дело и выиграет — он победитель! В любви он часто любим, но сам любит редко. У него никогда не будет любовного разочарования или горя. Вместе с тем Дракон может быть иногда причиной драмы и отчаяния. Дракон редко вступает в брак молодым, некоторые даже остаются холостяками. У него вкус к холостяцкой жизни. Он самодостаточен. Это подходит к нему. В одиночестве он чувствует себя более счастливым. Насколько малы будут его печали, настолько велик его успех. У него трудный характер, он страдает от неудовлетворенности. Но он будет счастлив в последней фазе своей жизни, которая принесет ему все, что он пожелает. Это знак удачи, знак небесного могущества и самого благородного астрологического влияния. Он символизирует жизнь и рост. Дракон приносит четыре благополучия: богатство, добродетель, гармонию и долголетие. Но каждая медаль имеет свою оборотную сторону, и если возникает впечатление легкой судьбы у Дракона, не забудьте, что это иллюзия. Дракон постоянно сверкает, но его блеск не столь ярок, что от него можно ослепнуть. В соответствии со своими желаниями он будет изрыгать огонь, золото и воду, но его сожгут после праздника, и как феникс он вновь будет возрождаться из пепла для следующего праздника.

Есть только миг между прошлыми и будущим, именно он называется жизнь Глава 1. ДЕТСТВО Малыш–здоровяк почти двух лет отроду вдруг заболел желудочным расстройством и стал на глазах таять. Не помогали никакие лекарства, травяные и рисовые отвары. Ребенок уже почти не плакал. Мать билась в отчаянии. Тогда отец — один из потомков страны Голубого Керулена и ее владыки Чингис–Хана, отчаянный рубака–кавалирист и пограничник — взял две чистые пеленки и понес своего еле дышащего сына на берег озера Ханка. Говорят, что он там что–то припевал и пришептывал на своем родном языке, опрыскивая свое немощное чадо ханкайской водой. В этих припеваниях изредка проскакивали русские слова «гавна», «какая шайтан», «твоя мать» с хорошим татарским акцентом. На следующий день ребенок попросил есть, стал стремительно поправляться и с тех пор ест и пьет все подряд, что растет, живет и льется на матушке Земле. Это было далеко не последнее испытание в моей жизни.

Стояла чудесная приморская осень последнего года Великой Отечественной войны. На одной из прибрежных застав ждали возвращения пограничных катеров, на которых должны были привезти первых пленных японцев. На одном из катеров жил недавно пойманный годовалый медвежонок. Вся немногочисленная пацанва, галдя и резвясь, устремилась на берег. Такое небывалое на далекой заставе зрелище невозможно было пропустить. Нужно было занять самые лучшие наблюдательные посты на ржавой барже, давно выкинутой на берег одним из тайфунов, нередко дерзко и внезапно налетающих на приморское побережье. В мои неполные пять лет занятость неотложными делами не дала мне возможности ускакать со всей оравой. Не только лучшие, но и все места на барже были заняты. Ближайшим местом к пирсу, куда должны были причаливать катера, была завалинка склада. К ней я и притулился, ловя с одной стороны завистливые, а с другой — насмешливые взгляды мальчишек и девчонок, так как мой наблюдательный пункт оказался вдвое ближе к пирсу и ввиду возможной опасности меня без сомнения должны были прогнать прибывающие пограничники. На берег выходили пленные японцы в своих смешных, на наш взгляд, шапках–ушанках. Ничего страшного и воинственного в них не было, и они тихо и медленно проходили мимо меня. И вдруг! Я лежу на спине, а в нескольких сантиметрах от моего носа — морда медведя. Это неожиданное потрясение я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Отец двумя выстрелами из пистолета «ТТ» уложил зверя, а меня бездыханного отнес домой к матери. Мама моя обладала некоторым целительным даром. Она прочитала Отче Наш и еще пару молитв, при этом спрыснула водой дверные ручки, чтобы малый отрок не заикался, и уложила спать, молясь, чтобы со мной ничего не случилось. На следующий день мне, бодрому и абсолютно здоровому, поведали всю историю в лицах и подробностях. Ни команда катера, ни пограничники, занятые пленными, не заметили, как медведь, порвав цепочку, пошел погулять и решил на свое горе познакомиться с сыном лучшего стрелка и охотника заставы, да еще и Стрельца по гороскопу. В последствии я неоднократно встречался с этим зверем на дальневосточных просторах.

Отца переводили служить с прибрежной заставы в одной из бухт Приморского края на другую таежную заставу. Мне шел шестой год. Я очень любил с утра уходить на берег моря и бродить там, в поисках различных даров принесенных с необъятных просторов Тихого океана. Мне нравилось сидеть на причале, ждать прихода пограничных катеров и, ничего не делая, болтать босыми ногами в теплой морской воде. Насколько возможно я сопротивлялся отъезду и, понимая, что с родителями трудно спорить, убежал по берегу бухты в надежде, что меня не найдут. Я еще не был в состоянии осмыслить, что далеко ввиду малого роста мне не убежать, а оставленные на песке следы не позволят скрыться от преследования. Отец очень скоро нашел меня и сказал, что надо быстрее собираться и ехать на другую заставу. Я был упорный в своей задумке не подчиняться, взял увесистую гальку и метнул её в отца. Он естественно увернулся от этого не уверенно летящего метательного снаряда, не стал ругаться, а углубился в прибрежные заросли. Я испуганно и недоуменно застыл на берегу: что ли меня решили бросить? Вскоре отец вышел с хворостиной в руке. Через несколько мгновений я оказался зажатым в между его коленей, а хворостина гуляла по моей бунтующей заднице. Больно не было. Было обидно, однако справедливость наказания и врожденное упрямство сдерживали мальчишеские слезы. Это событие запомнилось на всю жизнь, научило отвечать за свои поступки и позволило мне понять, что такое мудрость отца, который не разу после этого не поднял на меня руку и не повысил голоса.

У нас, послевоенных мальчишек, в игрушках бывало много гильз, пуль и другого похожего наследия войны. Они заменяли солдатиков и использовались как наконечники стрел для луков или другого метательного оружия. У меня было вероятно около сотни гильз и пуль различного калибра. Хранились они в цинковом умывальнике, сосок от которого был утерян. После очередной игры с гильзами и пулями в войну я стал укладывать свое хозяйство в умывальник. Сейчас не помню почему, в середине этого процесса мне вдруг вздумалось кидать пули не через верхнюю широкую часть умывальника, а через нижнее отверстие, которое было едва более двух сантиметров в диаметре. Не все пули пролетали в это отверстие с первого раза, одна из них упорно не хотела в него попадать. Это возбудило мое упорство, которое в соответствии с моим возрастом естественно не могло уступить какой–то пуле, и я стал ее раз за разом кидать в нижнюю часть умывального сосуда, стараясь вожделенно попасть в неприступную дырку. Пуля оказалась снаряженная боевым зарядом, она, вероятно, нагрелась, сдетонировала и раздался взрыв. Влетевшая с кухни мама увидела распростертое без сознания дите, засыпанное известью, снятой взрывной волной с потолка. Я очень быстро очухался и на вопрос «Что случилось?» со всей полнотой и ответственностью заявил «Не знаю». Отец, разобравшись вечером с происшествием, избавил меня от опасного арсенала.

Сколько себя помню, я с самых юных лет пытался до всего дойти сам. Началось это с нечленораздельного «Мисям», которое со временем превратилось в «Я сам» по любому поводу, когда я стал более менее понятно изъясняться. Я самостоятельно что–нибудь мастерил, строгал или копал. Отец всегда потворствовал моим начинаниям, давая в мое распоряжение молотки, кусачки, гвозди и т. п. вещи. В четыре года я уже мог сидеть верхом на коне, спокойно и уверенно общался со всеми пограничными овчарками. Моей желанной мечтой было достать висящую на стенке именную наградную саблю отца. Это была трудно выполнимая задача. Во–первых, сабля висела достаточно высоко, а во–вторых, дома постоянно была мама или отцовский ординарец, который иногда присматривал за мной. Однако «счастье» вскоре мне улыбнулось. Застава была поднята по тревоге: «Застава в ружье», мамы почему–то не оказалось на некоторое время в доме. Я соорудил на кровати пирамиду из стула и табуретки и полез за вожделенной добычей. По–хорошему, саблю надо было снять и потом вытаскивать из ножен. Но тогда бы первый вошедший уличил бы меня в нарушении запрета, существовавшего для меня в отношении каких–либо прикосновений к этому опасному оружию. Я стал извлекать саблю из ножен, неустойчивая пирамида зашаталась, и я загремел с саблей на пол. Чудо сберегло меня от острого как бритва длинного клинка сабли. Вошедший отец молча забрал у меня саблю, вернул ее на место и после этого изрек: «В угол, до вечера!». «Угол» был моим наказанием за все мои выходки, тяжесть которых искупалась временем стояния от нескольких минут до часа. К обеду родители отошли и стали звать меня обедать. Я не реагировал на их призывы, они еще два–три раза позвали меня, сказав, что хватит дуться и принялись за обед. Через несколько минут, готовый разрыдаться, я мысленно молил: «Ну, еще разок позовите». Родители не реагировали на мои мысленные посылы, тихо переговаривались и обедали. Мне ничего не оставалось, как в пику родителям, упрямо выстоять в «углу» до вечера. Это упорство срабатывало в большинстве случаев, когда я попадал в «угол» на длительное время. Отчего я не выходил из угла раньше времени? Скорее всего, я понимал, что справедливо наказан, но мне хотелось не только их разрешения на выход из места наказания, но и прощения. Разрешение выхода из «угла» было их безмолвным прощением. Родители не всегда понимали, что маленькому человечку прощение необходимо было услышать, так же как наказание перед этим. А когда объявляли о прощении вслух — значит, понимали суть и не обязательность злостного или иного негативного умысла моих поступков и чистосердечно прощали. Это понимание искренне и радостно воспринималось, облегчало душу ребенка, служило как бы отпущением моих пока еще не тяжких грехов и давало свободу к их дальнейшему совершению.

Жили мы в коммунальных бараках, никаких санитарных условий в них не было, все «удобства» находились на улице или в лучшем случае в одном из концов длинного барака. Мылись в общественных банях раз в неделю, поэтому детей сплошь и рядом мыли дома в цинковых корытах или больших тазиках. Я рос, взрослел, стал стесняться во время моей помывки мамой. Настал момент, когда я наотрез отказался раздеваться, вступил в противоборство с мамой, перевернул таз с водой. Мама, ничего не понимая и никогда не встречавшая ничего подобного, схватила отцовский офицерский ремень. Взметнувшую надо мною кожаную петлю я перехватил мертвой хваткой как лиса куропатку. Отец все понял, тихо и уверенно сказал: «Оставь!» и поманил маму к себе. Я так полагаю, что он догадался о причине моего неожиданного бунта и сообщил ей на ухо о моем «мужском» взрослении. Мама молча стала наводить порядок в комнате. Дома меня больше не мыли.

Росли мы во дворах. Чуть постарше были довоенные дети, особенно девчонки и девушки. Несмотря на длинные летние дни, время пролетало пулей, и его никогда не хватало. Лапта, чижик, штандер, прятки, пристенок или чика и непременная войнушка начинались с утра и заканчивались поздним вечером всегда одним и тем же: из большинства окружающих окон раздавались почти одинаковые с разной степенью угрозы родительские выкрики: «Яшка, Вовка, Светка, Лариска… кому сказано, домой, последний раз говорю!». Днем игру могло остановить только одно событие — гордое появление какого–нибудь отрока с куском хлеба, намазанного сливочным маслом и густо присыпанного сахаром. Его владелец или владелица становились на несколько мгновений почти божеством и непререкаемым авторитетом. Это кулинарное чудо уничтожалось чумазыми ртами в строгой очередности согласно дворовым этикету и субординации. Я не помню ни одного случая не коллективного поедания редкого послевоенного лакомства.

Иногда игр не было, я шел на городской рынок, где нередко в базарной пыли находил рубль. Тогда я наступал на него ногой и ждал пока находившиеся в это время около меня люди не уйдут за пределы видимости. Изображая расстегивание или застегивание пряжки на сандалии, готовый сгореть от стыда, я ловко переправлял деньги в ладошку и уходил как бы по делам на другой конец базара. Потом возвращался в его продовольственную часть, чтобы купить семечек, мороженного или ранеток.

Набегавшись и повоевавши вволю, уставшие и довольные мы рассаживались кружком, и начинались ужасные вечерние рассказы про различных чудищ, привидений и ведьм, свирепствовавшую в то время известную воровскую банду «Черная кошка». В один из таких вечеров я, шестилетний пацан, сделал для себя невероятное открытие. Я сидел напротив ряда девчонок, и что–то неведомое не давало мне сосредоточиться на нити рассказов, а страшилки не завлекали. Я увидел у старших девчонок созревающие женские половые органы: меня до необычного трепета поразили их нежное строение и венчающие эти необыкновенные места, только намечающиеся кудряшки. Я, разумеется, не мог еще осознавать ни половую противоположность, ни влечение, но меня теперь неудержимо тянуло, еще не понимая, зачем мне это надо, всякий раз садиться таким же образом. Вероятно, я подсознательно понял, что мы разные и пытался понять эту разницу.

В первый раз в первый класс (это было в Уссурийске) я не попал, так как проиграл весь день в одном из «штабов» и был найден родителями только к вечеру. Поскольку я был октябрьского рождения и мне еще не стукнуло семь лет, было решено — пусть еще погуляет. Некоторые гуляния заканчивались необычно. В одно из сентябрьских воскресений мы гуляли с родителями в городском парке — детям аттракционы, мороженное и другие удовольствия. Дело близилось к обеду, пивная была почему–то закрыта, некоторые аттракционы также не работали, зато была открыта церковь, и это решило судьбу наполовину татарского отпрыска. Меня решили крестить. Свидетелями стали жаждущие пива командир эскадрильи и его невеста — секретарь райкома комсомола. Так я стал «рабом божьим Яковом», но к вере так и не приобщился. Молитвы читал лишь дважды спустя более сорока лет по купленному молитвеннику на девятый и сороковой дни по усопшей Рабе божьей Татьяне, верующей грешнице и моей маме.

Библию читал неоднократно, хотел понять ее суть и суть веры, однако масса противоречий в ее положениях и постулатах, невозможность получить из них какие–то ответы на творения «Бога» заставили навсегда ее оставить. Зачем «Творцу» понадобилось создавать Адама по своему образу и подобию, если он знал, что Адам все нарушит, встретив первую попавшуюся женщину? Если «Творец» создал человека по своему образу и подобию, то почему Адам плотское тело, а не дух как «Творец»? Или он, «небесный дух», такой же бабник и грешник, как и его подобие. Зачем было создавать «Древо познания», если им нельзя пользоваться? Почему за естественное желание двоих узнавать новое, нужно покарать все человечество? Почему стыдно быть нагим? Десятки тысяч людей жили тысячи лет и до сих пор живут абсолютно голыми совершенно не стыдясь этого. Не было никакой необходимости слушаться этого «творца», если они единожды ослушались его, рожать в муках и добывать хлеб в поте лица. Еды для двух грешников хватило бы на тысячу их жизней. Зачем надо было карать людей всемирным потопом? После него и пьяница Ной, и особенно взятые на ковчег миллионы чистых и нечистых животных были обречены на голодную смерть, им на освободившейся из–под воды земле просто было бы нечего есть, кроме того, всего лишь два животных не в состоянии выжить в природе — нужна длительно существующая совокупность особей одного вида (популяция). Ноя же «Спаситель» обрекал на сотворение еще одного тяжкого греха — кровосмешения, в результате которого спасенное таким образом человечество было бы обречено на деградацию и, в конечном счете на гибель вследствие неизбежного близкородственного скрещивания. Вопросам и бессмыслицам на страницах священной книги несть числа.

Глава 2. ШКОЛА «Я помню тот Ванинский порт…». В 1947 году отца перевели из Приморья служить в порт Ванино. Вскоре за ним отправились и мы с мамой. Тогда там были лагеря, лагеря и лагеря, охранники и охранники, совсем немного военных и еще меньше гражданских. Основная деятельность поселкового населения сосредотачивалась в обслуживании портовых комплексов и прилегающих к ним многочисленных железнодорожных путей, обычно переполненных грузовыми вагонами с металлическими решетками на маленьких окошках. Жили мы в длинных бараках со всеми удобствами на улице. Весной и осенью в школу ходили по деревянным тротуарам, зимой нас возили на санях, потому как по снегу первоклашкам было невозможно добраться ни до школы, ни до дома. Было очень интересно и весело.

Основными событиями и занятиями кроме многочасового выпаса ненавистной козы были наблюдения за прибывающими эшелонами заключенных. Их переправляли из вагонов в порт для погрузки на пароходы и отправки в Магадан. Серые, однообразные нескончаемые колоны, сопровождаемые по бокам охранниками с автоматами наперевес и здоровенными овчарками, — это обычная, чуть ли не повседневная картина значительной части моего детства. Иногда они садились и отказывались идти, тогда звучал лай озлобленных собак и команды с непременным матом не менее озверевших охранников. Потом раздавались предупредительные выстрелы, за которыми в случае неисполнения стрельба направлялась в первую шеренгу. Все поднимались, и шествие продолжалось. Эту картину весьма колоритно дополняли высокие бесконечные заборы «особых» лагерей с чередующимися вышками, из которых торчали стволы спаренных пулеметов.

Скрашивали эту безотрадную картину путешествия по окрестностям в поисках морошки, брусники и рыбалка с плотов в порту или на ближайших речках. Сколько себя помню, я всегда имел удочку и желание рыбачить. На плоты в порт можно было проникнуть в любое время, дырок для пацанов в любом заборе было предостаточно. На наживку шел кусочек любой рыбы, особенное удовольствие, восторг и зависть приятелей–рыбачков вызывала, оказавшаяся на крючке крупная треска. Эту норовистую рыбину не всегда удавалось выудить на плот. Почти праздником была поездка на рыбалку на горные речки. Мне было немногим более десяти лет, когда мы поехали в очередной раз ловить красноперку и ленков на реку Датту недалеко от Ванино. Ехать надо было на поезде почти всю ночь, а денег в большинстве случаев не было, поэтому мы забирались на самые верхние багажные полки и не высовывали оттуда носа до самого пункта назначения. Клев с вечера был хороший и утром обещал быть еще лучше. Мы поднялись до восхода солнца, краешек его только–только выглянул из–за ближайших сопок. По реке поднимался распластавшийся на ночь туман, все заполнялось светом, слышались первые робкие птичьи трели. И тут со станционного громкоговорителя (тогда на железнодорожных станциях висели огромные черные раструбы радио–динамиков) полилась чарующая музыка, полностью соответствующая рассветному настроению и во многом дополняющая его. Под льющуюся музыку вставало солнце, в просыпающейся природе разливался свет, текла вода, и вся природа, пробудившись, торжествовала. Именно в эти минуты мне захотелось узнавать и понимать музыку. Что до этого слышал мальчишка, выросший на далеких погранзаставах и в военных городках? Старенький патефон с примерно одинаковым набором пластинок: «Голубка», «Синий платочек», «Рио–Рита», «В Парке Чаир» … — это все замечательная песенная классика. Но тут я услышал совершенно другую музыку. После этого случая я стал внимательнее слушать радио. А через несколько лет я узнал, что очаровавшая меня мелодия — это «Утро» одного из великих композиторов Э. Грига. Вскоре меня еще более потрясло своей мощью начало 1–го концерта для фортепьяно Чайковского, потом появились «Серенада Солнечной долины», джаз, и с тех пор вся мировая музыка идет со мной по жизни.

Мне не удалось попасть в красногалстучную пионерию с первого раза. Учился я, в общем, неплохо, но терпеть не мог занудное чистописание. Если дома под материнским надзором и давлением с третьего–пятого раза через слезы и редкие подзатыльники мне приходилось аккуратно выполнять задание, то в классе это получалось очень редко. Пятерки перемежались двойками и в сумме к концу четверти оканчивались тройкой. К тому же я не отличался примерным поведением. Не быть пионером тогда не полагалось, быть не как все маленькому советскому человечку не могло и в голову прийти. Приходилось исправляться. И вот, наконец, я счастливый, полный гордости и достоинства шагаю, размахивая портфелем, из школы домой с развивающимся красным галстуком на груди, переполненный положительными эмоциями от торжественности обряда и данной пионерской клятвы на всю жизнь: быть для всех примером и честно и самоотверженно служить Родине. Эти события должны были запомниться надолго. Однако реальные жизненные перипетии сплелись так, что этот день остался чуть не самым памятным в моей можно сказать кипучей событиями жизни. Где–то на полпути к дому в животе начинаются непонятные бурления, вызывающие определенные позывы. Что сделал бы обыкновенный мальчишка: свернул в кусты и спокойно разрешил бы возникшую проблему. Но идет же пионер–всем ребятам пример. Как это он может на виду у всех, после только что данной клятвы, совершить такой непозволительный поступок. Идти становится все трудней, краска и мучительные гримасы заливают лицо юного «героя», но он мужественно терпит. На виду показался родной дом и возле него желанное небольшое строение с ромбическим отверстием на двери. Наступает самый трагический и полный драматизма момент: заведение оказывается занятым. Нервы, сдерживавшие необходимые мышцы и организм не выдерживают: штаны наполняются теплым и противным, глаза заливают слезы. Встретившая меня дома мама понимает, что это не слезы радости по поводу торжественного вступления в пионерию, принимает решительные меры и всячески успокаивает рыдающего «недостойного, слабовольного» пионера, что это вовсе не постыдный и вообще не поступок, а просто неприятный казус, о котором я вскоре и думать забуду. Оно так и случилось. Но случай был.

На этом начальном этапе жизни особо памятными стали для меня зима 1952–го и холодная осень небезызвестного следующего года.

Послевоенная жизнь постепенно налаживалась. Народ стал перебираться из опостылевших бараков с коммунальными кухнями и непременно чадящими керогазами и примусами в довольно простые, но собственные дома. Все чаще приходили в порт и составы, и пароходы с так необходимыми в этих краях продуктами и различными товарами. Однажды на одном разгружавшемся корабле вспыхнул пожар. Нет ничего страшнее, чем пожар на корабле: полыхающее зарево и раскаты взрывов наполняли Ванинский порт и его окрестности несколько дней. Различные банки с консервами, бутылки со всевозможным содержимым, конфеты, пряники и мануфактура к неописуемой радости населения были разбросаны, в снегу по территории порта и на расстоянии ближайших к нему сотен метров.

Мы учились во вторую смену и с моим соседом Ленькой шныряли в окрестностях порта, в тот раз не помню по какому поводу, хотя, вполне возможно, никакого повода и не было, а просто было драгоценное свободное мальчишеское время. Вдруг что–то блеснуло из–под снега, пинок валенком и вылетела бутылка шампанского. Прекрасного «Советского Шампанского!» Мы стремглав полетели к Леньке домой, закрыли ставни на окнах. И вот оно блаженство! Приятное пощипывание языка, практически мгновенные непонятные изменения в голове. Время неумолимо движется, о школе никаких мыслей не возникает, поскольку мозги уже затуманены, а состояние приближается к неземному. Прервал этот праздник души и тела оглушающий стук в ставни — это громыхала моя мама. Она в те годы состояла в родительском комитете школы и была в этот день там по каким–то делам. Заглянув в наш класс, она не увидела своего сына и его закадычного соседа Леньку. Если меня нет ни в школе, ни дома, значит, я у дружка. Поэтому она сразу кинулась к его дому. Схватив портфели, мы вихрем понеслись в школу. Морозец и пробежка по воздуху немного нас отрезвили. Мы успели на третий урок. Минут через десять в класс влетела мама.

— Мария Ивановна вызовите, пожалуйста, к доске этих прогульщиков.

— Зачем?

— Я не уверена, что они так же хорошо выполнили домашнее задание, как гуляют.

— Хорошо. Яков, иди, пожалуйста, отвечай.

Мы оба хорошо учились, домашнее задание было выполнено. География была моим любимым предметом, и я ее знал «на зубок». Убедившись, что все нормально, мама ушла домой, ничего не поведав ни классу, ни дирекции школы. А вот в тепле–то стало сказываться действие прекрасного «Советского Шампанского», которое впервые попало в еще совсем юные организмы. И эти организмы спокойно заснули на следующем уроке. В те годы почти все, особенно в Ванино, прекрасно понимали, в какое время и в какой стране мы жили. К чести моей первой учительницы и всего класса никто из посторонних об этой истории тогда не узнал. Во всяком случае, до скорой смерти Иосифа Виссарионовича об этом инциденте точно не было никаких разговоров.

Будет неправдой, если сказать, что смерть Сталина не стала общим потрясением.

Девчонки плакали все. Учителей со слезами на глазах было значительно меньше и скорее не потому, что они были сдержаннее, а, вероятно, в силу того, что знали и понимали больше нашего. Общая мысль: «Что же теперь с нами будет?» висела в воздухе. Ни тогда, ни сейчас я не могу объяснить, почему эта смерть не произвела на меня впечатления. Я не плакал, мне не было его жалко, я не боялся и не переживал за будущее. Хотя в жизни моей семьи или сам Сталин, или кто–то из его окружения (во всяком случае, какая–то власть) приняли активное участие. В 1950 году по отношению к отцу, а он был очень прямым и независимым человеком, была совершена несправедливость — его понизили в должности и перевели на другую работу. Я хорошо помню, как он сел писать письмо. Начиналось оно со слов: «Товарищу Сталину Иосифу Виссарионычу от члена ВКПБ…» Через некоторое совсем короткое время справедливость была восстановлена (несмотря на страшную по тем временам ошибку в письме).

Холодная, хмурая осень 1953 года осветилась в порту Ванино заревом десятков костров, которое трепетало день и ночь, предвещая только тревогу и беспокойство, как за общее состояние поселкового существования, так и за жизнь каждого человека. Сотни уголовников, освобожденные по известной амнистии, прибывшие из магаданских лагерей и ждавшие отправки на «материк», варили в консервных банках свой любимый напиток — чифирь. Как правило, заваривалась пачка чая на 200–300 граммовую банку. Большинство из них играли в карты, проигравшиеся в пух играли на людей. Играли не на конкретного человека, а как бы на некую абстракцию. При «выплате проигрыша» такая абстракция превращалась в смерть вполне конкретных лиц, которыми могли быть первый (чаще последний) в какой–либо очереди в магазине, первый, давший проигравшему закурить, ученик или учительница такого–то класса (не выплата проигрыша в уголовной среде грозила самым суровым наказанием, не исключая смерти). Фантазия уголовников не страдала однообразием, тем более головы были одурманенных чифирем.

Мы и в обычные–то времена в осенние сумеречные вечера старались идти из школы всем классом. Путь проходил мимо заборов лагерных зон и нередко в деревянный настил тротуара перед кем–нибудь вонзался сточенный на нет тяжелый трехгранный напильник. Попади в любого, он бы прошил его насквозь, пригвоздив к тротуару. Дорогу себе мы подсвечивали фонариками. В тот вечер я забыл фонарик дома. На перемене я нашел банку из–под сгущенки, гвоздем набил в ней дырочек, сзади примотал проволочку в виде ручки. После уроков стащил в гардеробе свечной огарок, и фонарик был готов. Мы шли, как обычно галдя и толкаясь, стараясь столкнуть девчонок с тротуара, который немного возвышался над землей. Каждая удачная попытка сопровождалась нарочито испуганным и одновременно радостным визгом. Затем следовало не менее шумное спасение. Нам было по 12–15 лет, и девчонки, и мальчишки, естественно, превращались в мужчин и женщин, между которыми со временем неизбежно должны начинаться вполне определенные отношения. Мой «фонарик» все сильнее раскалялся от пламени свечи. Расплавленные капельки парафина переливались через край банки и с легким шлепком оставались остывать на деревянном настиле. Я шел почти последним сразу за Марьей Ивановной, нашей учительницей. Вдруг из–под настила в ее сторону тротуара метнулась какая–то тень. Я только что готовился выкинуть свой «фонарик» и, смутно разглядев человеческую фигуру в характерной зековской телогрейке, швырнул в нее банку с горящей свечой и расплавленным парафином. Раздался раздирающий душу вопль, банка видимо попала в лицо зеку. Сверху, сметая школьников, на подмогу летели три фигуры. Не прошло и минуты, как бандит был скручен. Визг прекратился. Дрожь в моих коленках утихала.

В органы поступила ориентировка, что учительницу 5–го «а» класса проиграли в карты. Оказывается, нас и картежника пограничники «пасли» уже третий день. Я думаю, что про ученика 5–го «а» класса, обеспечившего пограничникам задержание, особо распространяться не следует — он почти месяц до праздника 7 ноября ходил героем.

Сказать, что моя отроческая жизнь в Комсомольске на Амуре била ключом — это ни сказать ничего. Подростковые годы мальчишек послевоенной страны середины пятидесятых годов ХХ столетия проходили в непроходящих драках. Как верно пел Владимир Высоцкий: «Все от нас до почти годовалых, толковище вели до крови». Им «хотелось под танки», но не досталось «даже по пуле — в ремеслухе живи да тужи». Им оставалось геройствовать и рисковать в драках дом на дом, улица на улицу, район на район. У каждого района была своя жемчужина: Дземги — это Амур с пляжами и рыбалкой, 313–й — это река Силинка, лес и живописнейшие отроги Сихотэ–Алиня, которые становились особенно привлекательными в зимний лыжный сезон. В каждом районе любую группу из другого района меньше 10–12 пацанов старались побить или устроить им какую–нибудь гадость. Вынуть ниппеля из велосипедных шин, намочить одежду купающихся и, перемешав ее с песком, завязать на несколько узлов, насыпать семян шиповника под одежду и т.д., и т.п. Многообразию методов обид и мести было не счесть. Достаточно было коротких возгласов: «Атанда!», призывающего к бою и «Атас!», предупреждающего об опасности. Дрались иногда жестко, но честно — до первой крови. Лежачих никогда не били. «Кто мы были — шпана — не шпана?» — пел Юрий Визбор. Врагами мы не были, мы часто учились в одних классах, а жили в разных районах. И эти стычки были доказательствами непререкаемого доминирования в определенных обстоятельствах и мальчишеского братства и удали. Если бы на нас напал другой город, упаси боже, другая страна, мы бы встали стеной и здесь, думаю, бились бы, как наши отцы и деды, до полной победы вместе. Нет, мы не только воевали и хулиганили. Учились и даже порой не плохо, занимались спортом, выпиливали из фанеры лобзиком чудесные изделия, постигали азы фотографии, радиоконструирования и авиамоделизма. Плавали через Амур, вдохновленные «Тарзаном» летали на лианах в зарослях силинкских лесов, которые вклинивались из субтропического Приморья в амурскую тайгу. Конечно же, непременным атрибутом наших занятий были ночные рыбалки на Амуре, по ночам обычно ловились особо крупные сомы, касатки и коньки. На эти рыбалки (в чужой район) мы ходили группами не менее десяти человек, всегда вооруженные резиновыми шлангами в металлической оплетке — надо было охранять бесценные по тем времена рыбацкие снасти из капроновой лески. Большинство наших самодельных снастей были сделаны из свитых суровых ниток и конского волоса. Зная, что пацаны нашего района были во всем городе самыми отчаянными забияками и драчунами, на нас никто не решался нападать, особенно когда мы были «во всеоружии». Даже если бы нас побили, нападавшим огольцам уж точно не удалось бы отделаться малой кровью. Почти все зимние вечера мы пропадали на катках, несмотря на то, что там у нас совершено спокойно могли срезать коньки, если они прикреплялись к валенкам специальными веревочками и палочками. Коньки на ботинках были тогда голубой мечтой подавляющего количества девчонок и мальчишек.

Однажды я с неимоверным интересом был целую неделю подпаском. Мы целыми днями ходили со стадом по заливным приамурским лугам и в сихотэ–алинских предгорьях, питаясь преимущественно черным хлебом, салом, огурцами и молоком. По вечерам владелицы скота нас, гордо восседавших рядом с взрослыми пастухами–профессионалами, сытно кормили, и главное, я научился виртуозно владеть длинным пастушьим кнутом, которым можно было громко и хлестко щелкать. А пионерские лагеря, многодневные походы и ночи у костра, после которых у меня появилась непреодолимая до сих пор страсть к путешествиям. Первые молчаливые протесты и противление властям на утренней линейке против ужесточения режима купания в Амуре. Непременное шастанье по вечерам в палаты к девчонкам, первые поцелуи. Прожитое и прочувствованное остается в памяти на всю жизнь.

Глава 3. МАГАДАН Похоже, в этом славном городе в значительной мере определилась моя дальнейшая жизнь. Именно магаданское развитие событий перелопатило мои детские и юношеские планы, да и цель жизни.

В Магадан мы попали совершенно случайно. Лишившись в конце пятидесятых годов в Комсомольске отца, мы решили вернуться в порт Ванино. Там нас по прошествии почти шести лет, естественно, никто не ждал. Мама за широкой спиной отца не работала с конца тридцатых годов. Ни работы, ни жилья. А в это время на отходящем в Магадан судне не было буфетчицы, предлагалось за эту работу доехать до Магадана. Бывшей хетагуровке смелости и авантюризма было не занимать. Пройдя через бушующее Охотское море, мы на пятые сутки прибыли в неизвестную для нас, я не побоюсь этого слова, колымскую страну и ее столицу — Магадан.

Магадан в то время был симпатичным компактным городком с красивыми зданиями по центральным улицам, отразившими влияние ленинградской архитектурной школы, многие воспитанники которой оказались здесь не по своей воле. На строительстве этих зданий работали бывшие военнопленные, превратившиеся в «предателей и изменников», и более свободные японские военнопленные. Вообще в Магадане ощущалась своеобразная духовная жизнь, в нем было много «бывших» ленинградцев. Они прибывали в город по собственному желанию или под конвоем в бухту Нагаева и получали сроки в Магадане. Здесь перебывали сотни и сотни специалистов: академики, руководители институтов, доктора наук, художники, артисты, музыканты. Так было дешевле и проще. С политической же стороны очень удобно — в основной своей массе интеллигенты, особенно родившиеся до большевистского переворота, не очень–то любили советскую власть. Их, свободолюбивых, обвинить в любых преступлениях оказывалось очень легко. Магадан принял десятки тысяч так называемых «врагов народа», среди них были генерал А. В. Горбатов, конструктор С. П. Королев, профессор А. К. Болдырев, киноартист Г. С. ЖженовТрудом, порой не легким этих известных и сотен безвестных зеков строился город. Славу Магаданскому музыкально–драматическому театру принесли артисты–заключенные «Колымлага»Г. Жженов, Е. Негина, Ю. Розен–Штраух, Л. Русланова, В. Козин, который после своего освобождения до конца жизни жил в Магадане, оставаясь своеобразной достопримечательностью города, человеком–легендой.

Первый год в Магадане было, прямо скажем, тяжеловато. Мы не всегда ели то, что хотели. Жили уж точно не там и не так, как это нам представлялось из опыта прошлой жизни. За год мы поменяли 17 съемных помещений. Я намерено не пишу комнат или квартир — большей частью это были именно помещения, почти не приспособленные для нормальной жизни. Мы попадали в сараи, на чердаки и даже несколько дней обитали в курятнике. К утру там замерзала вода, и, пока не растопишь лед на примитивной самодельной электроплитке, невозможно было даже умыться. Мама, естественно, очень переживала. Я совершено не роптал и молча переносил все эти тяготы и лишения, подсознательно понимая, что матери необычайно муторно на душе от ощущения безысходности, в которую она меня ввергла. Мои жалобы или нытье только усугубляли бы и без того нелегкую ситуацию.

Эта житейская чехарда повлияла и на мою учебу. В то время в новом, незнакомом окружении я был необыкновенно стеснительным юношей. А мое тогдашнее упрямство превосходило все разумные границы.

Поступил я в очень хорошую школу, в которую меня приняли с обязательным испытательным сроком, несмотря на то что восьмой класс в Комсомольске я окончил почти отличником — с одной четверкой. Таковы были правила. Про свои житейские неудобства я никому не заикался. Соседями–одноклассниками обзавестись не удавалось из–за частоты жилищного перемещения. Приготовить как следует уроки удавалось не всегда. И даже когда я был готов, а во время моего, иногда не четкого ответа в классе слышалась подсказка, я замолкал. Ведь если я слышал подсказку, то ее слышал и преподаватель. Вот эта, как бы ее помягче назвать, неумная, а с моей тогдашней точки зрения трезвая мысль заклеивала мой рот намертво. Терпение учителя математики — это случалось почему–то только на ее предметах — лопалось: «Садись, Рахманов «кол».

Мне не хватило ни времени, ни пятерок, чтобы исправить свои «колы» по двум из трех предметов до конца первой четверти. Так мне пришлось вернуться снова в восьмой класс. Понадобилось еще полгода, чтобы и учителя, и одноклассники поняли, что за субчик, как потом оказалось, не очень хреновый, у них появился. Потому как пенки я подчас выкидывал трудно перевариваемые.

Иду в школу. Перед входом чуть не сталкиваюсь с директором школы.

— Рахманов, вытри грязные ноги, — перед входом лежит решетка, а подле нее — влажная тряпка, чтобы вытирать обувь.

— Они у меня чистые.

— Я что, слепая, по–твоему? — говорит Клара Лазаревна, разглядывая мои ботинки — Они у меня чистые.

— Ты что, издеваешься надо мной?! Ну–ка марш за родителями!

— Я мою их регулярно. У меня нет родителей, только мама.

— Мама, папа, бабушка! В школу ты один не войдешь!

В общем, препирания закончились родительским объяснением, что ноги у меня были действительно чистые, а просить меня надо было… вытереть чумазые ботинки. Подобные выходки по первости случались почти еженедельно. Пока все не поняли и не приняли мою упрямую формалистскую суть. Через год мы с Кларой Лазаревной были лучшие друзья. Скажу больше, моя свадьба после службы в армии была в ее огромной квартире: таких квартир тогда в Магадане было немного, а гуляли кроме родителей и приглашенных все учителя бывшего выпускного 10–го «а» класса.

В начале мая 1957 года, за два месяца до окончания восьмого класса, ко мне и моему соседу по парте Льву Митрофанову подошел Витька Наказаньев: — Хотите с геологами в середине мая в экспедицию поехать? — его отец был геологом, и Витька с пятого класса ходил с ним в экспедиции.

— Конечно, хотим! Да кто ж нас отпустит?! — Мы в те годы учились еще и в экспериментальной школе. Осваивали различные специальности. Поэтому с учетом производственной практики учебный год заканчивался в конце июня.

— Из Управления напишут отношение, что вы приобретете навыки геологической специальности, и это будет в зачет практики.

— Ну, давай, говори отцу. А мы с тобой поедем? Когда? Что для этого надо?

— Нет, вы поедете в разные отряды и в разные районы. Когда оформят на работу, все вам скажут и все выдадут.

* * *

18 мая нас оформили маршрутными рабочими IV разряда. Нам выдали воинские зеленые телогрейки, кирзовые сапоги, накомарники и другое необходимое для работы снаряжение. Самое главное, мы получили по тем временам баснословную сумму денег — 50 рублей. Почти все деньги были гордо отнесены домой, а на заначку мы купили самых популярных и лучших папирос «Казбек» в твердой картонной коробке. Мы только–только начинали курить — привычки еще не было. Но теперь на работе у нас имелись закрепленные за нами рабочие места, а какой же уважающий себя геолог — а мы относили себя к геологам — откажется оттого, чтобы у него на столе красовалась полуоткрытая пачка «Казбека». Нам дали топографические карты будущего района исследований, объяснили условные обозначения к ним, чтобы мы научились впоследствии ориентироваться на местности. Так как я увлекался фотографией, меня попросили сделать фотокопии некоторых страниц из отчетов о предыдущих исследованиях. 25 мая, собрав все снаряжение, мы вылетели в Сеймчан — один из районных колымских поселков, чтобы там получить лошадей, закупить необходимые продукты и оттуда уже добираться в район предстоящей экспедиции.

Присказку «Каша манная, ночь туманная, жизнь геолога …анная» мы отчетливо поняли через три дня, когда грузили на баржу весь груз и шесть лошадей. На шесть человек приходилось около трех тонн груза, вес ящиков и мешков был в пределах 60–90 килограмм. Когда на твои хоть и не узкие, но еще мальчишеские плечи и спину кладут мешок с крупными кусками сахара рафинада весом 95 килограмм, сразу вспоминаешь все образы бурлаков, грузчиков и негров на плантациях. Худо–бедно, но мы погрузились, однако лошади категорически отказывались идти на баржу. Мы их пихали, толкали, тянули, но ни одну лошадиную силу так и не смогли победить, пришлось делать настил из досок, засыпать его землей и хиленькими зелеными северными ветками. Первая лошадь немного поупиралась, потом с достоинством процокала по настилу только что прибитыми подковами и радостно призывно заржала, увидев приготовленный овес. Все остальные лошаки абсолютно спокойно проследовали друг за другом, без каких либо понуканий и команд.

Через двое с половиной суток мы причалили к дикому берегу реки Ясачной в нескольких километрах выше ее устья. В бассейне этой и двух соседних рек, впадающих в среднем течении с левого берега реки Колымы, мы должны были работать, построить базу и лабазы для продуктов, чтобы в последующие три месяца исследовать все окружающие горы, реки и долины. Стояла еще пока не броская колымская весна. Главное дерево севера — лиственница — только начало буквально выстреливать из своих набухших почек раскрывающиеся ярко–зеленые ароматные и нежнейшие иголочки. Ярко фиолетовые подснежники–прострелы уверенно пробивали насквозь еще сохранившиеся пятна снега. Совсем скоро, со дня на день, начнут лопаться набухшие почки карликовых березы и ольхи, и вся природа помолодеет, одевшись в яркую зелень. Слышны были уверенные крики петухов тундровых куропаток, ведущих борьбу за самок, кукушка неуверенно отсчитывала чьи–то года. Начинали противно зудеть кровососы–комары.

Марат Ильич, начальник нашего геолого–дешифровочного отряда, рассказал нам о предстоящей работе, о том, как лучше оборудовать базу и подготовить лошадей и сбрую для перевозки груза в будущих походах. Все, кроме меня, были опытные полевики и сразу принялись за дело. Когда узнали, что я строил с отцом дом, вручили мне топор для заготовки жердей из лиственниц, которые были нужны для всех работ по устройству базы и лабазов. Потом я помогал Сашке Печкареву, такому же, как и я, маршрутному рабочему, но путешествующему уже десятый сезон, сооружать печку для выпечки хлеба. Он научил меня не только делать прекрасные печки, но и печь не менее прекрасный хлеб. В последствии я всегда пек первый хлеб во всех экспедициях, а их было более полутора десятков, передавая свой опыт будущим хлебопекам–любителям.

Почти через месяц я самостоятельно выпекал хлеб. Печка была практически натоплена, осталась последняя закладка дров. Я подкинул еще несколько поленцев и прикинул, что пока они догорят, у меня есть около получаса времени до того, когда надо будет сажать хлебные формы с тестом в печку. Я взял удочку и пошел ловить хариусов на ужин. Это любимое дело обычно занимало у меня не более двадцати минут. В ближайшей яме плавали пять–шесть хариусов. Это как раз полноценный ужин для нашего отряда в шесть ртов. Четыре хариуса я поймал сразу, два сорвались. Сорвавшийся хариус второй раз не клюнет, во всяком случае, в этот день и на эту же наживу. Я решил перегородить ямку и поймать хариусов руками. С одним из них я разобрался очень быстро, с последним хариусом, что я только не изобретал, справиться мне никак не удавалось. В охотничьем азарте, вымокнув почти до нитки и совсем потеряв счет времени, я вдруг вспомнил, что у меня топится печка. Когда я подошел к печке, мне стало стыдно, страшно… захотелось плакать. Я понял всю глубину своего проступка. Печка была уже почти холодная. Завтра мы должны были отправляться в маршрут. Весь отряд на неделю оставался без хлеба, притом, что нас ожидали ежедневные переходы до 15 километров и нелегкая работа. Тесто в формах наверняка перебродило, надо было все начинать заново. Необходимо исправлять свою оплошность. Но как появиться перед товарищами и сказать им обо всем? Опять же, как я отчетливо представлял, меня ждала справедливая взбучка.

Я вошел в палатку. Суровое молчание, никто не проронил ни слова. Лучше бы они меня побили. Я стал набирать муку, чтобы замесить новое тесто.

— Ты куда собрался? — спросил Марат Ильич.

— Хлеб надо допечь, — буркнул я.

— Чаю попей сначала, — сказал Сашка.

— Потом, — еще тише и невнятней последовало мое неуверенное возражение.

— Нет, ты все–таки попей, — настоял Марат Ильич.

Я сел. Откинулась клеенка и из–под нее появились двенадцать буханок румяного и благоухающего хлеба. Комок подкатился к моему горлу, из глаз в любую секунду готовы были выкатиться слезы. Меня поняли, а понять значит простить.

Оказывается, Сашка, после того как я подкинул дров в печку последний раз, проконтролировал тесто и печку и, убедившись, что все в порядке, решил тоже половить рыбу. Он подошел к яме в разгар моей войны с хариусами, и я его в пылу борьбы не заметил. Он понял, что это надолго, вернулся к печке и довел выпечку хлеба до конца. Придя в лагерь, он с юмором рассказал про мою «рыбалку». Все решили, что я хоть и вымахал под метр восемьдесят, но еще остаюсь пацаном. Они договорились встретить меня суровым напускным молчанием, ничего не говоря о «загубленном» хлебе. Я боролся с хариусами больше двух часов, хлеб же в печке печется всего сорок минут. Моя, почти самостоятельная третья выпечка хлеба научила меня ответственности за моих товарищей, за общее дело и добросовестному исполнению обязанностей на всю оставшуюся жизнь.

Мы каждый день отправлялись в новый маршрут. Мы должны были дешифрировать аэрофотоснимки нашего района. Разные участки поверхности Земли по–разному отражаются на фотоснимке, нам необходимо было изучить эти участки с геологической точки зрения и нанести условные специальные обозначения теперь выясненного содержания каждого участка на топографическую карту, в точности соответствующую аэрофотоснимкам. Утром мы сворачивали лагерь, упаковывали все во вьючные сумки и ящики, грузили их на лошадей и шли в следующий пункт стоянки и ночевки. Понимать карту и фотоснимки я научился довольно быстро и легко еще в Магадане перед подготовкой в экспедицию. Теперь я хорошо ориентировался на местности и с другими маршрутными рабочими водил караван лошадей по новым маршрутам. Я научился неплохо готовить большей частью немудреную геологическую еду и обращаться с лошадями. И это были мои основные обязанности. Иногда выпадали трудные переходы по болотистой местности или крутым горным перевалам, когда лошади начинали выбиваться из сил и ложились. Их приходилось по несколько раз перевьючивать и иногда вести не в связке каравана — это выматывало и наши силы. Но молодой организм через день–другой восстанавливался, и все было вновь и очень интересно, ведь мы каждый день шли по новым местам, по которым порой еще не ступала нога человека. Главной трудностью были донимавшие днем и ночью злобные комары. Геологи и техники выполняли свою геологическую работу по изучению района исследований, а вечером приходили уставшие и, как правило, голодные во вновь установленный лагерь. С удовольствием уплетали ужин и после горячего крепкого чая и небольшого отдыха обрабатывали собранный за день материал.

Чтобы пацан, то есть я, не закис за изготовлением каш и борщей из сухих продуктов и все–таки, имел представление о геологической работе, меня решили взять в маршрут с геологами. В тот день нам не надо было переходить на новое место, необходимо было более тщательно исследовать вчерашний разрез геологических пород. Многие породы содержат в своем составе остатки окаменевших растений и животных, которые жили миллионы лет назад. Такие породы с окаменелостями, так называются отпечатки остатков этих растений или животных, служат хорошими маркерами. Они позволяют сопоставлять породы из разных мест по всей Земле и определять их возраст. Уже много дней геологи никак не могли найти одну из таких окаменелостей. Она была руководящая, и ее находка очень бы облегчила предстоящую работу и позволила бы сделать оправданные и однозначные выводы. Мне объяснили, какую окаменевшую животину ищут, показали ее картинку. Уже через двадцать минут я нашел эту ракушку, она называлась «Манотис скутиформис» С этого дня геологи стали брать меня в маршрут. Так в мое подсознание стали проникать и затем все настойчивее внедряться геология и, вероятно, будущая тяга к науке, о которых я раньше и не помышлял. Через несколько сезонов, после окончания школы и службы в армии, я превращусь в опытного геолога–практика, не имея при этом никакого специального образования. Мне вполне могли бы поручать самостоятельную работу, но отсутствие у меня профессиональных квалификационных документов делало это невозможным. Так администрация Геологического управления решила направить меня учиться в новосибирский Академгородок.

Развитие организма, человека или какой–то группы может пойти любым из бесчисленно возможных путей, но, выбрав какое–то направление (сознательно или за счет случая, приспособления и обучения), они вынуждены все больше и прямолинейней следовать этому уже теперь определенному направлению. Этот «Манотис» случайно подтолкнул паренька, начинавшего на кухне геологического отряда и мечтавшего стать военным штурманом дальнего плавания, сделать первый шаг на пути превращения его в будущего ученого, ведущего исследования, которые определяют состояние на «кухне» и геологии, и морской биологии, побывавшего в большей части стран и морей планеты.

А пока проходили дни, недели, заканчивался второй месяц нашей экспедиции. Двое рабочих сделали три ходки с лошадьми на базу, чтобы отвезти собранные коллекции горных пород и пополнить запасы продуктов. Назавтра предстоял отдых, очередная выпечка хлеба и банный день. Лагерь был разбит на берегу небольшой речушки, которая изобиловала рыбой. Все ушли в маршрут. Я остался, чтобы заняться камеральной Камеральный — относящийся к лабораторной обработке материалов, полученных в экспедициях. обработкой коллекции, подготовкой ее к отправке на базу и сотворению, по возможности, не рядового ужина. Расправившись с коллекцией, я замочил сухой картофель. Он должен был много часов размокать, чтобы его возможно было поджарить и подать в качестве гарнира к жареным ленкам. На первое должен был быть гороховый суп с копченой олениной, а на третье — компот из сухофруктов. Процесс готовки был в полном разгаре, я стоял с удочкой на берегу речки, когда на противоположном берегу речки метрах в пятидесяти появился медведь.

— Миша, миша иди сюда, — произнес я, ни о чем не думая.

И он направился в мою сторону, естественно, не по моему приглашению, а по его собственным планам. Я понял, что дело принимает неожиданный оборот, и в одно мгновенье сменил удилище на кавалерийский пятизарядный карабин. Стрелял я хорошо, на уровне первого спортивного разряда (с пятидесяти метров пулей разбивал вдребезги спичечный коробок), с медведем встречался на заре раннего детства и поэтому был спокоен. В критической или экстремальной ситуацию я всегда действую решительно, кажется, не раздумывая, но всегда имея в голове реальный план действий. Я решил, что буду стрелять, если медведь перейдет речку, а до меня останется тридцать–двадцать метров. Я принял стойку, приготовившись стрелять с колена. Как только одна из лап медведя коснулась моего берега, раздался выстрел. Зверь вздрогнул, но продолжал идти. Еще один выстрел с прицелом в его лоб, раздался противный визг отрикошетившей пули. Я, ничего не понимая, спокойно попятился на несколько шагов назад, досылая в патронник очередной патрон, облокотился карабином на крупный валун, чтобы наверняка стрелять с упора и снова выстрелил. Медведь, взревев, поднялся на задние лапы, готовясь к нападению. В его тяжелом прерывистом дыхании, в маленьких злобных глазах, в кривых могучих когтях — во всем его облике чувствовалась страшная звериная сила, способная сокрушить все на своем пути. Прицелился точно в район сердца, выстрелил и снова передернул затвор, вдруг с ужасом обнаружив, что пятого патрона у меня нет. Я совсем забыл, что накануне стрелял глухаря, и в магазине карабина осталось всего четыре патрона. Первая мысль — метнуться к палатке за патронами, но в соревновании с нападающим медведем мне точно не успеть это сделать. Достаю нож из ножен (из рассказов охотников–эвенков я знал, что пошедшему в нападение медведю, поднявшемуся на задние лапы надо вспарывать брюхо снизу вверх) и бросаю мгновенный взгляд в его сторону — на гальке лежала бездыханная туша огромного зверя. Холодный пот стекал по моему лбу, подленькая дрожь пронзала все тело, коленки ходили ходуном, чуть не заплетаясь друг за друга. Когда опасность миновала, вероятно проявился страх за возможно другой исход этого поединка, я смог осмыслить, что произошло. Одна из пуль отрикошетила от низкого покатого лба медведя, приведя его в состояние шока, под действием которого он продолжал свою уверенную поступь и затем поднялся во весь рост. Последняя пуля, пронзив сердце, остановила жизнь могучего зверя, повалив его замертво на берег речки. Это был первый убитый мною медведь, который поплатился за свое любопытство и неверно оцененные последствия встречи со мной. Вернувшиеся вечером коллеги, увидев огромную тушу в пяти–шести шагах от входа в палатку, заставляли раз за разом меня повторять дневные события, перемежая почти каждое мое предложение одними и теми же вопросами: а ты что, а он? Значительно позже, когда на моем счету было более пяти медведей и я хорошо знал, что может сотворить с человеком смертельно раненный зверь даже с десятком пуль в его теле, я понял, каким юношеским безрассудством была моя первая «охота» на медведя.

Наш отряд все дальше уходил от пойм рек и поднимался все выше и выше в горы, подножье которых было покрыто густым лесом, иногда трудно проходимым из–за частых завалов. Верховья гор были большей частью покрыты редкой растительностью, представленной преимущественно кедровым стлаником, на котором уже созревали небольшие шишки, туго набитые вкусными орешками. В лесу туда–сюда с шумным цоканьем шныряли многочисленные белки и бурундуки, сердито стрекотали пестрые кедровки. Горные ручьи стремительно несли голубую холодную и необыкновенно вкусную воду. В сумеречном зареве заката многочисленные горные отроги казались то доисторическими животными, то гигантскими океанскими волнами. Дни становились короче, ночи — длиннее. Маршруты делались менее продолжительными, больше времени работали при свечах в палатках, нанося на карты полученные данные о составе и строении изученного района, о найденных полезных ископаемых и другую информацию, необходимую для чтения геологической карты. В свободное время рыбачили, делились воспоминаниями, расписывали пульку или молча сидели у костра.

Как–то в один из дней над нашей стоянкой стал кружиться самолет. На третьем развороте из него что–то вылетело. Мы кинулись в рассыпную в ближайшие кусты. На берег шлепнулось, что–то прямоугольное, поднимая столбы пыли — это оказалась подшивка газет, мы очень обрадовались, ничего не понимая, за что нам такая милость. Под шпагатом, стягивающим газеты был конверт, в нем сообщалось, чтобы мы были осторожнее с оружием и особенно с сигнальными ракетами. Оказывается, мы двое суток были под прицелом эвенкийских охотников, пока им не сообщили, что это наш геологический отряд. Накануне мы отмечали день рождения одного из наших товарищей и в его честь салютовали разноцветными сигнальными ракетами. Несколько охотников из расположенного с десяток километров от нас стойбища первый раз увидели разноцветные всполохи от ракет. Они поспешили сообщить в сельсовет, что «на Огонер–Юряхе появился американ и кидал в небо огненные палки». Мы посмеялись от души и накинулись на свежие для нас газеты.

Главной, ошарашивающей новостью было сообщение об июньском пленуме. Отмечалось, что «ожесточённое сопротивление пыталась оказать осуществлению ленинского курса, намеченного XX съездом партии, фракционная антипартийная группа, в которую входили Молотов, Каганович, Маленков, Ворошилов, Булганин, Первухин, Сабуров и примкнувший к ним Шепилов». Участники группы, за редкими исключениями, были старыми соратниками Сталина. Недавно прошедший XX съезд КПСС, разделил страну (как и наш отряд) на противников и сторонников культа личности Сталина.Возник бурный и эмоциональный спор. Как это верные партийцы Молотов, Ворошилов могли стать фракционистами и антипартийцами? Дескать, это опять происки врагов народа, очередная партийная чистка и т.д. Старшие товарищи, в том числе Марат Ильич, попросили всех утихомириться и стали разъяснять суть решений этого пленума. Эти и другие «партийцы», опасаясь после смерти Сталина прихода к власти Берии, объявили его английским шпионом и врагом народа и расстреляли по принятым тогда канонам. Теперь же Никита (Генсек ЦК КПСС Н.С. Хрущев), также опасаясь потерять захваченную им власть, убирает возможных конкурентов, уменьшая их влияние в подковерной кремлевской борьбе. Я, еще не привыкший сомневаться в силе печатного слова советских газет, сильно задумался и удивился простоте и вероятной правдивости объяснения. Спустя пару недель, сплавляясь по Колыме, мы были потрясены увиденным. В одном из склонов ее обрывистых берегов, размытом водой, чередовались ряды человеческих скелетов: ряд черепов сменялся рядом ног. Эта жуть долго зримо стояла в нашей памяти. Я отчетливо понял высказывание, что «колымская трасса лежит на костях политзаключенных». Несколько лет в экспедициях с геологами не сделали меня диссидентом, но заставили повзрослеть и относится критически ко многому услышанному и увиденному.

Нам предстояло выполнить с десяток увязочных контрольных маршрутов, по пути пополнить запасы продуктов, взяв их на промежуточном лабазе, заготовленном весной, и возвращаться на базу для завершения камеральных работ. На шестой день мы подходили к лабазу. За пару километров до него мы увидели вокруг ярко–зеленые извилистые полосы, удивились и не могли понять, что бы это могло быть. Начиналась осень и вокруг вся растительность была преимущественно пожухлой. Подойдя к лабазу, мы обнаружили, что он был полностью разрушен медведем. Зеленные полосы оказались проросшим овсом. Медведю, вероятно, случайно порвавшему мешок с овсом, скорее всего, понравилось, как он золотистой струей высыпался из дыры и он стал его таскать вокруг лабаза, так же он поступил со вторым мешком. Посеянный таким образом овес за лето пророс, образовав зеленые полосы. Все остальные продукты были практически уничтожены. Консервные банки были погрызены — по сравнению с решетом в них было на порядок больше дыр. Пачки с индийским чаем, разорваны и перемешаны с землей, разодран мешок с мукой, которая была развеяна по округе. Оставшаяся в мешке мука покрылась цементной коркой. Все крупы и макароны, после вероятного нашествия мышей и сусликов, следы сытного пребывания которых встречались на каждом сантиметре земли, представляли собой невероятное крошево. Найдя чудом уцелевшие три банки тушенки и две пачки галет, мы, сколько смогли, собрали чай и сели горестно подсчитывать наши запасы на оставшиеся пять–шесть дней работы. Итог был не утешительным: еды хватит максимум на три дня. Когда с продуктами возникает проблема, как по какому–то злому року срабатывает закон подлости — еще недавно бывший в изобилии подножный корм куда–то исчезает. Встречавшиеся до этого почти каждый день олени, глухари, куропатки и рябчики как будто тут никогда и не водились. Из–за прошедших в верховьях дождей реки и ручьи разлились, вода стала мутной, и рыба перестала клевать. Тянувшиеся на много километров ягодники с прекрасной голубикой превратились в жалкие единичные кустики с полувысохшими редкими ягодками. Дело было к вечеру, делать было нечего.

Оставшуюся работу распределили на три дня, после чего за три дня должны были дойти до базы. Работу вместе с оставшимися продуктами благополучно закончили в намеченный срок. Предстоящий путь на базу в сорок пять километров разбили поровну на три участка. Вечером собрали остатки муки, испекли пресные лепешки и разделили их по три штуки на брата. Каждый был волен поступать с ними в меру своего голода. Одну лепешку я тут же заныкал, сказав, что заберусь на склад на базе и буду кайфовать, намазав ее сливочным маслом и сгущенкой. Это вызвало ухмылки на лицах некоторых участников дележа последнего пропитания. Другую, еще теплую, тут же съел. Третью ел помаленьку весь второй день перехода вперемежку с редко встречающимися ягодами голубики. Было вкусно, но очень мало.

В первый день мы с очень большим трудом продвинулись на шесть километров. В самом начале путь нам преградил так называемый «карандашник» — заросли лиственницы немногим толще карандаша, но стоящие очень плотной стеной. Человек с трудом может продраться через такие заросли, а уж навьюченные лошади, ставшие с вьюками более полутора метров шириной, вообще встают намертво. Продвигались буквально из–под топора, сменяясь в течение восьми часов по двое рубили просеку. Ставить палатки сил не было, есть из–за усталости не хотелось, да и не было ничего. Неизвестность предстоящего дня не позволяла забыться крепким сном. Однако проснулись и поднялись все довольно бодрыми. На нашу радость лошади нашли ночью траву — как следует наелись и выглядели бодрее нас. Через некоторое время лиственничные заросли стали редеть и пропали совсем. Твердая дорога по высоким речным террасам один раз затормозилась небольшим болотом, из которого пришлось около часа извлекать увязших лошадей и перетаскивать их вьюки на сухое место. В общем, мы с успехом преодолели в этот день около двадцати километров. Усталые, но довольные мы попили сильно разбавленного несладкого чая и улеглись спать. Последний участок пути на следующий день мы пролетели, как ласточки, еле успевая за лошадями по отличной галечно–песчаной дороге по берегам рек и речушек.

Придя на базу, я прямиком направился на склад, уселся на мешок с сухофруктами и принялся уминать свою лепешку с маслом и сгущенным молоком, заедая сухими абрикосами и грушами из мешка подо мной. Ну, разве это не счастье?! Проверить мальчишескую волю и воплотить в действительность хоть и не большую, но мечту, мне удалось.

Мимо проходил Марат Ильич, улыбнувшись при виде моего блаженства, он спросил: «Ну, что Всемилостивый доволен?» На мое удивление он, образованнейший и знавший Коран татарин, объяснил, что моя фамилия происходит от двенадцатого имени Аллаха «Ар–Рахман» — Всемилостивый, и рассказал, что это обозначает. Среди людей есть те, кто, видя бесчисленные блага и осознав цель своего сотворения, всей своей жизнью стремятся к служению Аллаху и исполнению Его предписаний, вознесению благодарности за дарованную жизнь, но есть и такие, что выказывают невежественную неблагодарность и горделиво отворачиваются от Его знамений. Но Аллах проявляет ко всем людям свое имя «Ар–Рахман». Не верующие также пользуются всеми явными и тайными благами, будь то воздух, вдыхаемый ими, или вода, без которой жизнь невозможна. Аллах наделяет имуществом, красивыми жилищами и детьми для продолжения их рода и верующих и неверных. Он дарует всем пропитание, здоровье, силу и красоту. Это и есть проявление одного из имен Всевышнего Аллаха — «Ар–Рахман», то есть Всемилостивый. Тот, кто упорно отрицает знамения Аллаха и отворачивается от веры в Господа, тоже может пользоваться благами Всевышнего, но лишь в мирской жизни. А это уже проявление другого имени Аллаха — «Ар–Рахим», означающего Милосердный. Тогда я, увлеченный поглощением вкусностей, мало что понял и запомнил, но, повзрослев, заглянул в Коран — это была лишь маленькая выдержка из него.

Мы с техником–геологом Аликом Валеевым должны были на лошадях вернуться на берег Колымы, чтобы отправить меня на попутном катере в ближайший поселок вверх или вниз по течению этой реки. Через неделю наступал сентябрь, надо было идти в школу. Отряд оставался работать до конца сентября. Я за это необыкновенное лето окреп не только физически, я научился жить в тайге, горах и тундре, переносить жару, холод, голод и невыносимый полуторамесячный гнет комаров. Но главное, меня легко и доступно научили, тому, как надо жить без конфликтов и в удовольствии в очень ограниченном кругу ранее неизвестных мне людей, понимать и принимать их слабые и сильные стороны, ни в чем не полагаться на идеологическую пропаганду и агитацию. Я тогда еще не мог в полной мере понять и оценить значимость этой науки, как и предположить, что вся моя будущая жизнь станет почти непрерывной экспедицией.

* * *

Снова май. Геологи готовились в очередные экспедиции. В школу вновь пришло письмо из Геологического управления с просьбой направить Якова Рахманова и Льва Митрофанова, ранее показавших себя с хорошей стороны в непростых условиях геолого–поисковых экспедиций в Право–сугойской полевой партии. Мы тайно надеялись еще раз сходить в поле, но такого подарка не ожидали. Левка, твердо решивший быть только геологом, прыгал от радости. Я, все еще мечтающий о дальних морских походах, был готов с удовольствием попутешествовать по новым местам. На этот раз нам со Львом предстояло вместе работать на Чукотке в районе хребта Рарыткин. Партия наша состояла из десяти человек: Протезов Евгений Николаевич — начальник партии. С ним можно жить, но, хлебом не корми, любит побухтеть.

Мелентьев Емельян Леонтьевич — старший геолог. Человек дела.

Малахов Григорий Кузьмич — старший геолог. Немного нерешительный, но свое дело знает туго. Пропал без вести.

Александр Хабибуллин — техник–геолог. Погиб в маршруте.

Яша Удовенко — маршрутный рабочий. Погиб в маршруте.

Лев — друг до гроба.

Шариф — закоренелый полевик.

Санька и Валентин — комсомольцы, приехавшие осваивать Чукотку и сразу попавшие к черту в пекло. Хорошие, не унывающие парни.

Я — ведущий это повествование.

Тимур — отличный пес, но немного глуховатый. Воротник — не собака, а недоразумение, приносящее своими выходками всему отряду неудобства и массу удовольствий.

9 июня. Два дня мы не могли вылететь из Магадана из–за большого количества снаряжения, в первую очередь отправляли пассажиров. Три дня торчали в аэропорту Анадыря по причине нелетной погоды. И вот, наконец, под вечер прилетели в небольшой чукотский поселок Танюрер. Все дела отложили на завтра.

10 июня. С утра разделили груз, часть его отправится на вертолете на будущую базу, другая — пойдет со мной на лодке для сопровождения лошадей. Получили информацию, что Мелентьев и Лева застряли в Анадыре и будут здесь не ранее чем через три–четыре дня. Я расконсервировал подвесной мотор и обкатал его на лодке вверх по Танюреру. По пути добыл первых уток на ужин.

14 июня. Погода испортилась, подул штормовой ветер, сверху сыпались то дождь, то снег. Утром я пошел на речку за водой, а пока нес воду в кастрюльке, мокрые руки успели обветриться. Ближе к вечеру кожа стала трескаться с ощутимой болью. И снова помогла мама. Всякий раз при моих сборах она подсовывала мне в рюкзак, с моей точки зрения, какую–нибудь «дрянь». Я не хотел брать эти вещи, но она ухитрялась незаметно положить их. Вот и в этот раз я не хотел брать крем NIVEA, зато после того, как я помазал им руки, боль утихла. Погода нелетная. Как бы мне не просидеть здесь в ожидании прилета товарищей вместо трех дней неделю. Рука болит, письмо Аннушке напишу завтра.

19 июня. Никто не летит. Походил с ружьишком по тундре. Облазил все болота, но все–таки убил… полтора десятка комаров, которые уже упорно начинают напоминать о себе. Многие покушались на мою кровь, но были раздавлены в неравном бою.

24 июня. Ура!!! Наконец–то все прилетели. Привезли хорошую большую лодку, поставили на нее мотор, все проверили и обкатали. Завтра курс на базу. Шариф и комсомольцы получили лошадей и будут идти параллельно нам.

25 июня. Речники предложили нам не гнать лошадей, а в обмен на небольшое количество спирта перевезти их на барже. На Чукотке до начала навигации в магазинах из жидкостей в бутылках остается только растительное масло. Алкоголь в это время становится дороже золота и является самой желанной и устойчивой валютой. Лошадей грузили с двух ночи до шести утра. После отплытия пришлось перетаскивать часть груза с носа баржи на корму — при сильном встречном ветре и поднявшейся волне баржа стала зарываться носом в воду. Чертовски устали. За сутки кое–как удалось вздремнуть с полчасика.

26 июня. Плывем, тихо журчит вода. Временами мимо проносятся дикие утки. Отличная погода. Курс на базу. Вечером причалили к какому–то брошенному бараку. Поужинали, приняли по пятьдесят капель, сварили чайку. Лева достал баян, не сговариваясь, запели: И мелькают города и страны, По Параллели и меридианы, Но таких еще маршрутов нету, По которым нам бродить по свету…

По–тому, что мы народ бродячий ПоПо–тому, что нам нельзя иначе, ПоПо–тому, что нам нельзя без песен, ПоПо–тому, что мир без песен тесен.

30 июня. Малахов в маршруте. Вернутся они только четвертого–пятого июля. Мы же прибыли на базу, вечером устроили баню. Отметили прибытие. Все были сильно утомлены, и «граммушка» оказала свое действие. Пели песни до четырех утра.

2 июля. Часть народа отправилась добывать гусей и уток. Остальные занялись лошадьми, оборудованием базы, подготовкой снаряжения к маршрутам.

4 июля. Все ушли забрасывать продукты и снаряжение на промежуточную подбазу, которая расположится в 50 километрах к юго–востоку, на южной оконечности хребта Рарыткин. Я остался караулить лагерь от медведей и ждать возвращения группы Малахова. Впоследствии один из группы должен был остаться на базе, а мы — догонять ушедший сегодня отряд. Я рассортировал все снаряжение и продукты на складе, соорудил из остатков бочки и камней печку для приготовления пищи на улице, но на третий день никаких дел не нашлось. Я стал ходить на рыбалку и добывать куропаток на ужин.

10 июля. Что–то мне тревожно. Группа Малахова сильно задерживается. За два дня буквально проглотил книгу Майкла Сейерса и Альберта Канна «Тайная война против Советской России». В книге раскрывается «большой заговор» международной реакции против Советского Союза на протяжении 28 лет от первых дней Октября до Второй мировой войны. Когда прочитаешь эту книгу, сознанье наполняется гордостью за нашу великую Родину, которая одна, без всякой помощи, вышла чистой, неоскверненной, победителем из всех этих грязных интриг и агрессий. Это были мои юношеские впечатления и эмоции советского комсомольца, много лет позже я узнал, что некоторые факты там были подтасованы или передернуты.

ЧП — приехал Емельян Леонтьевич с подбазы и привез страшную весть. При выполнении маршрутного задания пропал без вести Григорий Кузьмич, и трагически погибли Хабибуллин и Яша. Подробности не установлены. Завтра мы на моторке отправляемся до ближайшей фактории, сообщить о случившемся в Магадан и Анадырь.

11 июля. Двенадцать часов добирались до фактории. Весь день лил дождь, промокли и продрогли, но, все же добрались. Отбили срочную депешу. Ждем ответа.

12 июля. Получили ответ. Комиссия вылетает 13–го. Мы должны жечь костры на правом берегу в устье реки Первой Тополевой. На полном ходу жмем на базу.

14 июля. До двух часов дня жег костер, который не угасал ни на секунду. Ночью густо выпал снег и я всю ночь «сёк такого дубаря», что зуб на зуб не попадал (вспоминать страшно). И это в середине июля! На мне были свитер, лыжный костюм и телогрейка. Чукотка — одним словом. Следственная комиссия и пограничники начали свое расследование.

18 июля. Улетела следственная комиссия. По ее заключениям Малахов с группой возвращались из маршрута на резиновой лодке по полноводной весенней реке. Лодка по какой–то причине перевернулась, Малахов стал тонуть. Ребята его тянули за полевую сумку, ремень сумки порвался, и Малахова унесло течением. Ребята с этой печальной вестью шли на базу. Дул сильный ветер, температура держалась около нуля градусов. Уставшие, они легли отдохнуть и перекурить. В этом положении их трупы нашли пограничники в восьмистах метрах от базы. Возле них валялись разбросанные подмоченные папиросы «Север. Они пытались найти сухую папироску. В такую погоду категорически нельзя ложиться в тундре без костра или какого–либо укрытия. Наступает переохлаждение организма, человек засыпает и умирает.

20 июля. Первый маршрут проходил по руслу Первой Тополевой. По ее крутым берегам выходили на поверхность горные породы — обнажения. Наша задача описать эти обнажения и постараться найти в них окаменевшие флору или фауну. Мы с Левкой дорвались и колотили окаменелости два часа не отрываясь. Потом замаркировали и упаковали собранные образцы. Наступило время обеда. Лев поймал несколько хариусов. Мы насадили их на тополевые прутья, поставили перед костром и заварили чайку. Маршрут удался на славу.

25 июля. Сегодня нам с Львом поручили самостоятельный маршрут на высоту 1621 метр, необходимо было взять образцы вулканической породы для последующего определения времени образования этого горного массива. Подъем, работа на водоразделе и спуск заняли четыре часа. Пока мы догнали Евгения Николаевича и Емельяна Леонтьевича, которые были в маршруте и обрабатывали обнажения в долине, прошло еще некоторое время. Желудки окончательно опустели. Но что значат три галетки и кружка чая для молодых растущих организмов! После окончания маршрута я резко вырвался вперед и пришел минут на пятнадцать раньше других, что окончательно подорвало мои силы. Только две миски наваристого супа смогли утолить мой голод. Захотелось залезть в спальный мешок. Остальные по приходу, так же намотавшись за день, последовали моему примеру. Проснулись только в десять часов утра.

30 июля. Маршрут высоко в горах хребта Рарыткин. Практически голый водораздел, покрытый мхом ягелем. Он высох под палящим солнцем и приятно похрустывает под ногами, разрушаясь от давления бездушного кирзового сапога. Вдруг до нас донесся орлиный клекот, высоко в прозрачном воздухе планировала, кружась, пара белохвостых орланов. Они легко узнаются по двухметровому размаху крыльев с характерными маховыми перьями. Кажется, что они обозревают с высоты свои родные места или выбирают место куда присесть, чтобы отдохнуть. Неожиданно они стремительно набрасываются друг на друга, пускают в ход свои могучие клювы страшные в своей разрушительной силе огромные когти и падают камнем вниз. Почти касаясь вершин деревьев у основания гор, они расцепились и снова кругами стали подниматься в высоту. Проделав такие кульбиты три раза, они разлетелись, оставив нас в догадках, что же они не поделили.

2 августа. Мы с Леонтьевичем сидели у основания небольшой сопки, склоны которой покрыты каменной осыпью и редкими кривыми деревцами. Он делал записи в полевой дневник, я резал лейкопластырь на длинной рукоятке геологического молотка, чтобы сделать этикетки, которыми маркируются собранные образцы. Слышим, как со склона потихоньку скатываются камни. Потом они все чаще начинают скатываться с левой от нас стороны.

Мы, увлеченные делом, молча передвигаемся на полметра, слегка приподняв зады. Осыпь продолжает сыпаться справа, мы опять двигаемся, осыпь переходит налево. Тут мы включаемся и понимаем, что это какая–то необыкновенная осыпь. Задрав головы вверх, мы удивляемся и оторопеваем, метрах в пятидесяти от нас медведь сбрасывает камни и любуется, как они катятся вниз и влекут за собой шлейф более мелких камней. В этот день при нас оказался только револьвер–наган, из которого такого зверя можно только поранить и обозлить. Нам оставалось только отойти в кусты и наблюдать за этим развлечением. Катание камней продолжалось минут десять. Камни необходимого размера кончились. Ниже медведя, метрах в пяти стояла глыба полтора–два метра в поперечнике, рядом с ней росла небольшая кривая березка. Он, пыхтя и сопя, неторопливо спустился и попытался столкнуть эту глыбу. Мы тоже очень любим толкать глыбы со склона, называется это тихая радость. Глыба со страшным грохотом летит вниз, сокрушая все на своем пути, а взрослые дяди и тети молча и радостно за этим наблюдают. Камень не поддавался. Говорят, что медведь может думать. Мы тут же поняли, что может, но не очень. Медведь сообразил, что можно упереться в березу и столкнуть камень вниз. Разумный медведь уперся бы спиной в березу, а лапами стал бы толкать эту булыгу. Этот же упирается спиной в камень, лапами в березу. Раздался раздирающий душу рев. Медведь на перегонки с глыбой полетел вниз, получая от нее знатные тумаки. Мы пригнулись и почти не дышали. Внизу мишка упал на спину, громко рявкнул, перевернулся на ноги и пулей понесся вдоль сопки. Сколько времени мы хохотали до слез историей не установлено.

6 августа. Полевая жизнь идет своим размеренным ходом. Маршруты, переходы, дневки, ночевки. Сегодня были обнажения с интересными вулканическими породами. Наши старшие товарищи, видя, что я, в отличие ото Льва, сам не лезу с геологическими вопросами, но легко все усваиваю, потихоньку и ненавязчиво нагружают мои мозги новыми геологическими понятиями и терминами. Сегодня я увидел и узнал, что такое базальт, диабаз и фельзолипарит.

7 августа. Нам предстоял длинный переход в новый район работ. Утро началось с того, что наша партия пополнилась еще одним существом. Появился маленький жеребенок, которому дали кличку Турон, в честь ручья, у которого он родился. Через несколько часов после своего появления на свет, он выдержал пятнадцати километровый переход с перевалом. Вдохновленные его примером мы почти не заметили этот переход, хотя шли мокрые до нитки под непрекращающимся дождем. Добыли семь куропаток, одну из них стащил Воротник, но все равно будет отличный ужин.

10 августа. 8 августа мы с Санькой отправились на лошадях на базу, чтобы пополнить наш продуктовый запас. Выехали сразу после полудня, а приехали на базу лишь к часу ночи, оставив позади около сорока километров. Двенадцать часов в седле, если не считать одну короткую остановку, чтобы вскипятить и попить чайку. Всю дорогу моросил дождь. Одежда, еще не успевшая просохнуть после предыдущего перехода, промокла окончательно. Но когда идешь на базу, всех этих тягот почти не замечаешь. Как приятно приехать даже в палатку, где тебя ждут, натопят печку и баню! В тепле и в скромном полупоходном уюте там, где есть кровать и постель, и можно переодеться во все сухое, чувствуешь себя как дома. До трех часов ночи обменивались новостями.

На следующий день мы должны к одиннадцати часам вернуться в район работ. В геологии существует правило: уходя в различные походы и маршруты, необходимо четко обозначить контрольный срок возвращения. Через сутки после этого срока прекращаются все работы, и принимаются меры для поиска не вернувшихся в установленный срок людей. С базы мы вышли в восемь часов. Три–четыре часа у нас было в запасе, этого более чем достаточно для однодневного перехода на лошадях по знакомой обратной дороге. Мы спокойно ехали, покачиваясь в седлах в такт лошадиным шагам, я пытался насвистывать начало 1–го концерта для фортепиано с оркестром Чайковского. Где–то около обеда при пересечении небольшой болотистой речушки задние ноги моей лошади глубоко провалились. Она резкими рывками стала вырываться из жидкой грязи, я еле удерживался в неудобном артиллерийском седле. Еще один мощный рывок — и лошадь, подминая меня, упала на спину. Она попыталась подняться, отрывая несколько раз спину от земли, долбя меня каждый раз всей своей массой и металлическими крючьями седла. Я еле успевал переводить дыхание от ударов, услышал какой–то хруст и потерял сознание. Санька, ехавший впереди меня метрах в двадцати, услышав громкое чавканье грязи, вернулся. Вытащил меня, потом коня. За это время я очухался, грудь неимоверно болела, я не мог подняться. Осмотрелись. Вся левая половина груди была синяя.

— Разгружайся, садись на коня и скачи в лагерь, — с придыханием произнес я.

— Я тебя не оставлю на ночь, медведи кругом бродят. Сейчас сооружу носилки и поедем вместе.

Через пару часов носилки были приторочены к седлу моей лошади, но поднять меня и положить на них не удалось. Санька стал мастерить лестницу. Превозмогая невероятную боль, я с горем пополам лег на приготовленное ложе. Потревоженные, как потом оказалось, одно поломанное и другое треснувшее ребра, дали о себе знать. Я не пролежал и десяти минут как чуть не потерял сознание. Решили переждать некоторое время и дать мне спокойно отлежаться. Только к обеду следующего дня я смог, кусая губы, подняться. Стал потихоньку шагать, ощущая при этом мелькание искр и какой–то синевы в глазах. Захотел есть, значит, не помру. Съеденные куропатка и малосольный хариус (Санька не терял времени, пока я бездействовал) повысили мою сопротивляемость боли и решимость начать двигаться. Сначала я шел с помощью импровизированного костыля миллиметровыми шажками, потом замучился вконец и выбросил его. Я не знаю, что и в какой кулак я собрал, но заставил–таки себя идти почти нормальным шагом. Через двадцать шесть часов после контрольного времени мы к всеобщей радости появились в лагере. Утром вместо нижней моей губы все увидели кровавое месиво с запекшейся за ночь бурой коркой. При обследовании в Магадане мне объяснили, что сознание я потерял от мощного удара в область сердца, и если бы Санька меня сразу не потревожил, перетаскивая на сухое место, сердце, скорее всего, остановилось бы и не начало колотится снова. Оказывается, я был в первый и далеко не в последний раз на волосок от старухи со смертельной косой.

11 августа. По случаю нашего прибытия решили устроить выходной. Мне приказали отлеживаться и наградили банкой сгущенки. Ребята во главе с Емельяном Леонтьевичем развили бурную деятельность: напекли хлеба, наладили из мешков и тонких жердей целую фабрику по копчению рыбы и куропаток, соорудили и натопили баньку. Мы же привезли с базы горячительных капель и разных вкусностей. Вечером после бани все избавились от «загара». Обновленные и помолодевшие, после удаления полубород и щетин сели за ломившийся от яств стол. Маршрут на реке Горной обещал быть удачным.

29 августа. Около полумесяца работали в бассейне реки Горной и ее притоков, по два–три дня на каждом разрезе. Почти повсеместно была хорошая обнаженность. Во многих слоях терригенных и морских осадков содержались остатки хорошо сохранившихся фауны и флоры. Несколько раз находили выходы на поверхность каменного угля. Необходимо было их детально описать, всесторонне измерить и собрать достаточное количество образцов разновидностей угля, поэтому в такие дни задерживались на разрезах допоздна. За работой почти не заметили, как началась чукотская осень. Лиственничные леса покрылись охрянно–желтой окраской, полярная береза зарделась кроваво–красными маленькими ажурными листочками, ярко голубые ягоды голубики пробивались через зеленовато–желтые округлые листочки. Куропатки стали сбиваться в огромные стаи. Шелудиво–неряшливые, линяющие летом северные олени покрылись лоснящимся на солнце прекрасным мехом.

3–5 сентября. В школу мы уже опоздали. Нужно было время, чтобы свернуть базу, к тому же до ближайшего поселка Краскино можно было добраться за два дня. Только оттуда можно было попасть на какой–нибудь транспорт. 14 часов 15 минут. База эвакуирована. Отсалютовали тремя залпами из всех стволов в память о погибших товарищах. Распрощались с базой и двинулись на Краскино. Прибыли на место, перетащили две с половинной тонны груза. Половина первого ночи. Валентин бросает клич — навались! Устраивают нам с Левкой проводы. Завтра закончится наш очередной, а для меня, как я тогда полагал, последний полевой сезон. Последняя в этом сезоне ночь у костра в палатке и спальном мешке. Поднимаем кружки за отъезжающих и успешное окончание сезона. В четвертом часу расходимся по спальным мешкам.

7 сентября. Последние напутствия отъезжающим. Салют из всех стволов. В 10:00 отшвартовываемся от бухты, которой дали название Удачная. Мы стояли с Левкой на корме и непроизвольно, не сговариваясь, запели: «Если б вы могли, вы понять могли, как без стаи трудно оставаться…»

Стояли, пока палатки не скрылись из вида. В этот момент как–то особенно остро прочувствовалось, как нас сблизила, сроднила гибель наших товарищей, а к горлу подступил какой–то неловкий комок. В восемь вечера прибыли в Анадырь — как раз к отходу катера на Комбинат, где находится аэропорт. Здесь не было ни гостиницы, ни буфета, поэтому устроились на ночь на скамейках.

9–11 сентября. Совсем испортилась погода, и мы ждем ее в аэропорту. Тоска зеленая.

12 сентября. То же самое.

14 сентября. С утра опять дождь, и улететь шансов мало. Аэродром пообещали открыть после обеда. В 14 часов прилетел первый борт–разведчик, и сразу установилась хорошая погода. Вылетели в 15 часов. Прилетели в Марково и узнали, что Магадан закрыт по погодным условиям, придется ночевать в Сеймчане. Ну, Сеймчан — это не анадырская дыра, там все известно и знакомо. Завтра вылетаем в 7 часов.

15 сентября. Магадан закрыт до 11 часов. Откладывают до 15 часов, обещая открыть в 17 часов. Выруливаем на старт, начало разгона и стоп машина. Магадан опять закрылся на 40 минут. Наконец–то вылетаем и в 19:40 благополучно приземляемся в аэропорту Магадана. За нами приземляются еще с десяток самолетов, набирается очень много пассажиров. Автобусов не хватает, ждем дополнительных автобусов. В одиннадцатом часу ночи прибываем домой. Нам, конечно, очень рады, хоть и устали ждать и волноваться. Пять–десять минут бурная встреча. У слабого пола выступают слезы радости, и нас оставляют в покое. Моемся и засыпаем мертвецким сном.

На следующий день идем в школу. На доске объявлений висит приказ: «Учеников 10а класса Рахманова Я.И. и Митрофанова Л.Н. считать отчисленными по техническим причинам». Оказывается, учительница русского языка и литературы встала в позу: — Я их предупреждала, что если они не вернутся в августе из своей дурацкой экспедиции на переэкзаменовку, то я их в десятый класс не переведу. А они, не только наплевали на это, но еще и опоздали на полмесяца.

Мы ничего не стали доказывать и объяснять про возникшие в экспедиции обстоятельства и причины опоздания и молча согласились посещать девятый класс еще раз. Так закончился, как оказалось, совсем не последний сезон нашей службы на ниве геологии. В мае следующего года я снова уехал на Чукотку, а Левка — в Якутию.

Я решил, ну его этот повторный девятый класс. В это время Акмолинская школа летного состава объявляла набор молодых людей со средним образованием, проходящих службу в любом авиационном предприятии. Я быстро прошел строжайшую авиационную медицинскую комиссию, устроился на работу в аэропорт и перевелся в вечернюю школу. На все про все ушло меньше недели. В понедельник нужно было выходить на работу. В воскресенье я решил поделиться с Левкой, моим лучшим другом, этими радостными новостями о предстоящей перемене в моей школярской жизни. До этого, когда мы отправлялись в экспедицию, я уже заходил к ним в дом, но не намного дальше порога. На этот раз мне предложили раздеться и пройти в зал, где уже собрались гости. Был день рождения Левкиной младшей сестры. Это был судьбоносный шаг. Увидев шестнадцатилетнюю полностью сформировавшуюся, празднично одетую, красивую девушку с огромными серыми, сверкающими и любопытно оценивающими меня глазами, я понял, что в понедельник я не пойду ни на какую работу, а полечу в их девятый класс. В нем, догнав свою сестру, учился второгодник Лев Митрофанов. Весь вечер я не переставал любоваться ее статной фигурой, которую не портили слегка широковатые бедра, а во время танца с ней меня обдало таким жаром, что все сомнения относительно завтрашних действий испарились как слабенький утренний туман под лучами яркого солнца. Интуитивно я догадывался, что возник не только односторонний интерес.

Глава 4. АРМИЯ Я сходил еще раз в поле, окончил школу в 1960 году, стал готовиться к поступлению в Высшее военно–морское училище им. Адмирала Макарова во Владивостоке. В это училище меня должен был направлять магаданский военный комиссариат. Разнарядка из училища на этот год не пришла. Военком сказал: — Иди, работай Рахманов. Весной поедешь.

— Кто же меня примет на работу с приписным свидетельством, — отпарировал я.

— Я позвоню — примут, — объяснил он. — Куда пойдешь?

81 У меня было три специальности после окончания школы — токаря, шлифовальщика и киномеханика.

— Пойду кино крутить.

— Хорошо. Иди завтра устраивайся. Я позвоню в Кинокуст Горкома профсоюза.

Меня приняли на работу, я стал исправно показывать кино. Поскольку у меня оказался сильный покровитель, я получал свежие, только что вышедшие на экран фильмы. Я рисовал красочные афиши. Народ повалил в наш заштатный небольшой профсоюзный кинозал. Все стали больше зарабатывать. Меня оценили и перевели на старшую должность. Через три недели бац — повестка. Меня призывают в ряды Военно–морского флота. Отлично, год послужу и пойду в свое желанное училище.

Через неделю нас собрали, погрузили на корабль и отправили во Владивосток. Вот тут–то и начинается самое интересное и неожиданное! Для начала нас переодели в поношенную матросскую форму, как известно, призывникам выдают только новое форменное обмундирование, бескозырки были без ленточек. Нам объяснили, что ленточки положены только после принятия присяги. Мы ничего не делали. Только ходили строем для приема пищи в столовую и пропадали целыми днями в казарме или возле нее. Оказалось, что мы ждали еще одну партию призывников с Сахалина. На следующий день после их прибытия нас рассовали по вагонам и повезли неизвестно куда. Только на третьи сутки сарафанное радио донесло, что нас везут в Забайкалье в город Нерчинск, где будет формироваться полк ракетчиков стратегического назначения. Вот тебе и Тихий океан, и штурманские погоны, и дальние походы. Но я почему–то не унывал, я хотел служить, будучи уверенным, что после года службы я все равно буду поступать в военно–морское училище.

Через неделю мы прибыли на пересадочную станцию Знаменка, чтобы пересесть на местный поезд, идущий до Нерчинска. В томливом ожидании кто–то из сахалинцев сцепился с одним из магаданских. Магаданский стал давить. Сахалинцы заволновались и стали собираться толпой. «Наших бьют!» — закричал магаданец Петька Карпышев. Нас было 25, их — 200. У нас были ремни с флотскими металлическими пряжками, одно мгновенье и специальным движением ремень обертывается вокруг руки, мы становимся спина к спине и начинаем разить направо и налево очень резкими и хлесткими ударами, от которых часть нападающих валится на землю. Вскакивают старшины и офицеры, появляется оружие. Через десять минут побитых сахалинцев оттесняют к другой половине вокзала. Подают состав. Ехавших до этого вместе нас разделяют по вагонам: нас 20 — в один вагон, их 200 — в два. Пока мы ехали до части, слава нас опередила: «везут магаданских ?рок». Нас с целью предосторожности разместили по разным казармам по 4–5 человек. Сахалинцев — всех вместе.

Первая ночь в настоящей армейской казарме. Отбой. Кто–то из наших закуривает. Разносится команда: «Подъем! Выходи строиться!» В армии тогда практиковался смешной, но доходчивый метод воспитания, чтобы раз и навсегда отучить молодых бойцов курить в казарме после команды «Отбой», поднимали все подразделение и выстраивали перед казармой. Потом давали носилки, клали на них окурок и все подразделение шло хоронить его где–то за полкилометра от казармы. Понятно, что после таких «похорон» если кто–то и закурит, то сами сослуживцы воздействуют на нарушителя порядка. Мы молча шли в ночи. Неожиданно шагавший впереди старшина, непонятно каким образом оказался в середине строя. Раздался дикий вопль: «Кругом! В казарму бегом марш!». Вероятно, под впечатлением услышанного о «магаданских урках», он подумал, что окурок могут заменить им самим, и решил прекратить экзекуцию. Никто из полусотни призывников ни о чем таком и не помышлял. Все хотели только одного — быстрей добраться до солдатской койки. Может, благодаря этому случаю, а может, потому что мы хорошо служили с самых первых дней, старослужащие нас уважали и не допускали унизительного отношения. Так началась моя служба в рядах Советской Армии.

На следующий день нас остригли наголо, помыли и переодели в новое армейское обмундирование. В Нерчинске исторически базировались казаки и кавалеристы, поэтому на складах хранились остатки их амуниции и воинской формы. Обычных армейских брюк и гимнастерок для почти полутысячи новобранцев формировавшегося полка подвезти еще не успели, поэтому нас одели в казацкую парадную форму. Темно–синие галифе очень хорошо сочетались с темно–зеленой офицерской гимнастеркой и такой же пилоткой, которая неважно смотрелась с обычной серой шинелью из плохо выделанного сукна. Переодевание и униформа за неполные два часа изменили огромную массу новобранцев: стало очень заметно, что это уже не гражданская толпа, а хоть и еще не организованный, но уже военный строй будущего полка, разбитый по будущим подразделениям — батальонам, ротам, взводам. Буквально через пять–шесть минут после построения мы шагали в ногу, именно строем, а не толпой.

Через пару дней нас распределили по подразделениям, рассказали, чему будут обучать, и начался курс молодого бойца. Перед этим было общее построение. Попросили киномехаников выйти из строя — я вышел. Командиры о чем–то посовещались. Сказали: «Рахманов, после построения пройдите в штаб. У вас будет особая служба. Становитесь на левый фланг». Затем вызвали еще несколько специальностей и тоже отправили их на левый фланг. Это формировались Рота управления и Рота связи полка. В штабе мне объяснили, что помимо выполнения обязанностей по военной специальности я должен буду обеспечивать работу полкового радиоузла и демонстрировать кино в офицерском и солдатском клубах, поскольку на всю часть (полторы тысячи человек) я единственный кино–радиомеханик. Курс молодого бойца я практически не проходил, так как меня сразу перевели на сержантскую должность «старший кино–радиомеханик».

Прошло несколько месяцев. Мы приняли присягу, получили оружие и стали выполнять настоящую воинскую службу. Поднимались по учебным тревогам, выполняли многокилометровые марш–броски. Я кроме моих обязанностей по выполнению предпусковых операций в боевой головке ракеты должен был обеспечивать подготовку к разворачиванию полевого клуба и устойчивое радиовещание в походных условиях. В целом мне нравились и марш–броски, и стрельба по различным мишеням и другие воинские занятия, кроме обязанностей кино–радиомеханика. На месте дислокации полка в них входили дежурство на радиоузле, получение кинофильмов в городе и на железнодорожной станции, куда их присылали из Политуправления Забайкальского военного округа для нашей и соседних частей. Все фильмы — от 15 до 20 штук — необходимо было проверить на соответствие их категории, указанной в документах. Если при возврате в кинохранилище в Чите проверка установит более низкую категорию после проката фильма, последуют штрафные санкции. Проверка всех фильмов после проката была достаточно муторной работой и отнимала много времени, так как необходимо было просматривать каждый метр пленки. Кроме того, самой противно и трудоемкой работой была топка шести голландских печек в офицерском клубе. Я поднимался раньше всех, чтобы к подъему включить радиотрансляцию, и ложился после отбоя. Сильно уставал. Правда, иногда мне удавалось поспать на радиоузле или в кинобудке, сдвинув три табуретки и постелив противопожарные одеяла. Несколько раз я садился и, глядя в замороженное окно, писал рапорт с просьбой освободить меня от этой должности. За окном в сорокаградусный мороз на бетонном плацу отбивали строевой шаг мои однополчане… Подпись под рапортом я так ни разу и не поставил. Рвал его на мелкие части, прислонялся спиной к теплому обогревателю печки, слушал радио и ждал весны. Уж по теплу–то я решусь…

Весной полк перешел на новое «изделие» (так называлась новая модель стратегической ракеты), получил новое штатное расписание, став отдельным полком, приравненным по боевой задаче и ракетным пускам к дивизии. У меня в клубе появился штат в шесть человек, в том числе художник и истопник. Остальные два с половиной года я служил как бог.

Я служил, но восторга уже почти не испытывал. Изредка ходил в караул или в наряды на кухню. Рота управления состояла только из солдат и сержантов со средним и средним техническим образованием. Однажды мы получили задание: нужно было изготовить макет учебной ракеты. Мы с Валерой Дамаюновым предложили разрезать пополам основные детали списанной ракеты и таким образом сделать учебный макет, как это делают на курсах подготовки водителей. Идея понравилась. Создали специальную группу, и вскоре макет был готов. За это каждому присвоили звание ефрейтора и, что было для нас важно, выдали денежную премию. В остальное время службы мы довольно часто выполняли аналогичные работы, и каждый раз получали премии, нас даже прозвали рационализаторской группой.

Основная военная служба тоже шла своим чередом. Полк готовился к поездке на один из полигонов в Казахстан или под город Камышин на Волге. Я готовился к поступлению в Петродворецкое военное училище подводного плавания по специальности радиоэлектроника — на полк пришла разнарядка из училища. Во время поездки на ракетный полигон я должен был обеспечить радиотрансляцию и громкую связь по всем вагонам эшелона. Кроме связи и показа кинофильмов я должен был привозить на полигон свежие газеты и почту из ближайшего населенного пункта. На полигон мы ехали около месяца. Там ждали очередь на свои два пуска еще полтора месяца. Естественно, я пропустил все вступительные экзамены в училище. Поехать в Петродворец я мог только из Нерчинска, куда мы приехали в середине октября. Если быть честным, то уже на полигоне я был твердо убежден, что военная служба не для меня, хотя, как и многих других, меня повысили в звании за отличные пуски по учебным целям в Тихом океане.

* * *

Не единой службой жив солдат. У него имеются увольнения и самоволки. Так как мне часто приходилось бывать в городе в кинотеатре или на железнодорожной станции, то мне выписали круглосуточный пропуск. К тому же киномеханика знает весь полк, он наряду с поварами и врачами один из уважаемых людей среди сослуживцев. Патруль в городе у меня спрашивал только одно: «Какой фильм будет?» Работа это работа, даже если на «вольных» гражданских городских просторах. А увольнение — это почти свобода и отдых на весь день или целые сутки. А какие забайкальские девушки!

К одной из них я зачастил. Алла — так звали эту забайкальскую красавицу, в которой смешались русская и бурятская кровь. В ее огромные слегка раскосые черные глаза невозможно было спокойно смотреть. Длинные черные, немного волнистые волосы как–то необыкновенно струились и сверкали на солнце. Тонкая талия и высокая грудь принадлежали почти выточенной фигуре. С Левкиной сестрой мы много гуляли, но дальше поцелуев тогда еще не созрели. Меня очень тянуло к моей метиске, порой вздутые в определенном месте штаны чуть не вгоняли меня в краску. Решимости не хватало. Но и Аллу тоже влекло ко мне.

— Ты можешь в следующую субботу взять увольнение на сутки? — спросила она.

— Что, брат приехал, поедем на рыбалку?

— Нет, у меня день рождения. Валерке скажи тоже, — Валерка давно уже ходил к ее подруге.

— Хорошо, попробуем.

В субботу мы нагладились, намарафетились, надраили до зеркального блеска сапоги и отправились к подругам. После того как мы пришли, последующие два–три часа я уже ничего не соображал. Алла была в полупрозрачном типа марлевого шикарном платье. Я не мог оторваться от мельканий ее тела. Темное пятнышко в основании живота бросало в пот. Соски её груди готовы были прорвать ткань платья. Сегодня или никогда! Когда я вышел покурить, Алла оказалась около меня и отвела меня в сторонку к небольшому чуланчику: «Пойдем, посидим. Отдохнем от них», — сказала она. В чуланчике стоял топчан, накрытый ярким лоскутным одеялом. Я прилип к ней всем телом и всосался в ее губы. Ремень с гимнастерки слетел в тот же миг. На галифе ремня не было. Я медленно стал входить в нее, дрожь пронзила все тело, и тут же член вонзился со всей мощью на всю глубину. Прошло несколько минут и я понял, что такое оргазм. Минут через десять она попросила: «Раздевайся, я не успела». Я не соображал и не спрашивал, чего она не успела. Ее горячее упругое тело прижалось ко мне. Член слабо шевельнулся, подрожал и встал несгибаемым колом. Я вторично вошел в прекраснейшее из женских мест.

— Не торопись, медленней, — завораживающий голос Аллы, — вынимай почти до конца и как можно медленней вводи, слегка пошевеливая, — последовал ее затихающий шепот. К концу получаса, когда она стала вся дрожать и слегка меня покусывать, и я уже был не в состоянии что–либо делать медленно от возбуждения, мы вместе задвигались в сумасшедшем ритме, я понял, что такое удовольствие, полученное от желанной женщины. На свете стало одним мужчиной больше. С Аллой примерно в таких обстоятельствах встречались еще несколько раз. Она была девушка ищущая, мужчин выбирала сама. Они должны были ее ублажать до изнеможения по несколько раз. Через два–три месяца она их меняла. Воин — партнер не постоянный. Сегодня он есть, а завтра неизвестно, когда его дождешься. Тем не менее, дружеские отношения поддерживались до конца моей службы. Мы часто ходили к подругам в гости, ездили с ними на речку отдыхать и рыбачить.

Однажды один из майоров попросил меня отремонтировать сломанный магнитофон его жены. Дом офицерского состава находился на территории части. После обеда, взяв инструменты и приборы, я отправился по указанному адресу. Дверь открыла симпатичная узбечка в национальном халатике с массой мелких иссиня черных косичек на голове. «Матур», — представилась она.

— Яша, когда закончите ремонт, позовите меня, попьем чаю, — проворковала она и удалилась. Я провозился часа полтора. Она иногда заглядывала и молча удалялась, сменив халат. Я собрал магнитофон, свои инструменты и тут появилась Матур. «Ну как?» — спросила она загадочно и многозначительно. Халатик распахнулся, показав смуглое, стройное, молодое тело, однозначно зовущее к совершенно определенным действиям. Магнитофон «ломался» еще пару раз, когда майор уезжал в командировку или заступал на сутки дежурным по части.