Судьба, или жизнь дается человеку один раз…

Утром, упаковав снаряжение и продукты во вьючные сумы и ящики, они погрузили все на лошадей. Мы обнялись, пожелали друг другу удачи и успехов и остались вдвоем. Лето только начиналось. Никто и в мыслях не мог предположить, что судьба нам приготовила в испытание остаться вдвоем на вдвое больший срок, половина которого станет ожиданием вертолета. После обеда мы упаковали свое резиновое плавсредсво, и изображая бурлаков, двинулись вверх по течению. Солнышко садилось где–то около одиннадцати ночи, мы имели уйму времени для первого перехода. В первый день не принято далеко уходить от базы, чтобы вечером проверить, не забыли ли чего–нибудь важного, без чего трудно будет выполнять предполагаемые маршруты. По твердым террасам и крупной береговой гальке было легко шагать. Иногда река врезалась в известковые породы, размытые в причудливые сооружения типа замков и крепостей, тогда приходилось садиться в лодку и налегать на весла. В общем, мы без особых усилий проходили в день по семь–десять километров. Природа только начала просыпаться от долгой якутской зимы. Зелень была лишь на лиственницах, только начавших выпускать свои молодые иголочки. На склонах гор зеленел вечно зеленый кедровый стланик. На восьмой день мы достигли конечной точки нашего похода. Сделали настил из сухих лиственниц, поставили палатку, оборудовали место для костра и занялись приготовлением ужина.

Каждый день мы отправлялись в маршрут. Собирали образцы пород и окаменелостей, обработав ближайшие обнажения, спускались на пять–семь километров вниз по течению и опять выполняли круговые маршруты. Во время работы на обнажениях и вечерами у костра мы все больше узнавали друг друга. Я ей все уши прожужжал про мою Миланку, она рассказывала про свою семью, все больше склоняясь к воспоминаниям о сыне. Оказалось, что она никакая не Медведева, а Лазарева. Отсюда — Сара Наумовна, которую, по причине перехода на «ты» я переименовал в Сарумовну. Отсюда — голубоватые белки глаз, как у многих детей израилевых. У нас были очень хорошие дружеские отношения. Мы были внутренне и внешне свободны во всем, кроме объединяющей нас работы. Рыжая красавица из конференц–зала делила со мной так же, как и я с ней, в якутских горах все, кроме постели. Последнее не было моей или ее порядочностью или тем студенческим табу, которое распространялось на нее как на преподавателя и жену одного из любимых преподавателей. У меня была Милана, и другие женщины для меня не существовали, даже если они ныряли в полуголом состоянии ежедневно в соседний спальник. Отчасти это было воспитание, мои взгляды на мужскую честь, но, вероятно, не последнюю роль играла физиологическая сторона данной мужской особи. Сара была маленькая, слабо защищенная в суровых якутских условиях, женщина. Я ее оберегал от всяких напастей и, вероятно, от себя, как от самца. Когда она мылась, я уходил подальше рыбачить. В жару мы раздевались и загорали. Я любовался ею, как абстрактной природной красотой и совершенством, а не конкретным женским телом. Мне помнилось и хотелось не такое идеальное, но стройное молодое и единственно желанное тело. Мы плодотворно работали, планировали публикацию статей после обработки коллекций в Новосибирске. Родилась идея написать небольшую книжку о том, как формировалась жизнь в этом бассейне около полумиллиона лет назад и как жили животные, которых мы с ней изучали. В соответствие с этой идеей мы стали больше внимания уделять описанию палеоэкологических условий.

При первой встрече в Якутске с нашими коллегами я поинтересовался, имеется ли рыба в будущем районе, чтобы приобрести необходимые снасти — несколько метров лески и два–три крючка, так же как соль и спички в непромокаемых пакетах, у меня всегда были в рюкзаке. Они заверили, что там рыбы нет, так как мы будем работать преимущественно на высотах выше тысячи метров над уровнем моря. Пока мы работали в долине, мы все–таки ловили хариусов, даже, несмотря на то, что я не взял с собой удилище, так как там было изобилие молодых тоненьких и абсолютно прямых лиственниц. Потом мы поднялись высоко в горы, там были небольшие ручейки, в которых вряд ли могли водиться хариусы. Но как–то уже в середине сезона я сидел под обнажением и делал записи в полевом дневнике. Вдруг краем глаза заметил мелькнувшую тень в воде, я затих и стал пристально всматриваться в воду. Мне показалось, что я увидел легкое шевеление большого спинного плавника хариуса. Поймав кузнечика, я бросил его чуть выше по течению, на хороший кусочек обеда реакция хариуса была незамедлительной. Вокруг были только редкие кусты кедрового стланика с полусогнутыми кривыми стволами. Я выбрал самый длинный из них, ошкурил его, привязал к тонкому концу два крупных камня и повесил на скале. Через два дня было готово почти прямое удилище. Когда с соседнего обнажения вернулась Сарумовна, она не поверила своим глазам, я заканчивал чистить седьмого хариуса. Почти через день у нас в меню появлялись уха, жаренная или малосольная рыба.

Мы практически закончили описание разрезов и сбор фауны, пора было возвращаться на базу. В середине августа нас должны были вывезти на вертолете в Хандыгу, оттуда в Якутск и в Новосибирск, где 20 августа открывался 1–й Международный симпозиум по изучению ископаемых кораллов. В программе симпозиума значился и мой доклад. Погрузив все образцы, снаряжение и остатки продуктов мы поплыли на лодке по довольно спокойной не порожистой речонке. Первый день мы с удовольствием созерцали окружающий неброский пейзаж под звуки музыки, льющейся из радиоприемника и передаваемой радиостанцией «Маяк». Рощицы начинающих желтеть лиственниц на равнинных участках реки сменялись причудливыми скалами, напоминающими средневековые замки, когда мы проходили речные прижимы.

На второй день после одного из перекатов мы попали в быстрину, посередине которой под давлением течения колебалась вверх и вниз потопленная лиственница. Я не успел во вовремя правильно развернуть и сориентировать лодку. Меньше чем через минуту острая вершина дерева воткнулась в нашу лодку, из которой с шипением и присвистом вылетал дух. Один отсек лодки оставался целым. Несколько мешков полетели в воду. Карабин я кое–как успел поймать за ремень. Мы мгновенно соскочили, благо нас еще не вынесло на глубину плеса, и потащились к берегу. Мы потеряли в воде два мешочка с образцами, консервы и малогабаритную радиостанцию «Недра». Резиновый клей оказался просроченным — на дне банки остался твердый полупрозрачный комочек, который невозможно было извлечь наружу. Зашитой и заклеенной остатками лейкопластыря дыры хватало максимум на десять минут плавания. Мы решили оставить все лишнее, взять только образцы, тент от палатки и остатки продуктов. По расчетам через два дня мы должны добраться до базы. Там, взяв лошадей, я могу вернуться за оставленными вещами. Мы благополучно прошли весь день. Останавливались попить чайку. Вечером, натянув тент, поужинав и подложив по тент хвойных веток, улеглись спать.

Назавтра мы должны найти брод для перехода на правый берег и двинуться к базе, которая находилась на той стороне реки. Утром нас поднял шум реки. Где–то в верховьях прошел сильный дождь, небольшая речушка со спокойной прозрачной водой превратилась в бушующий мутный поток, по которому со стремительной скоростью неслись целые и сломанные деревья с устрашающе торчащими корнями. Грохот исходил от перекатываемых по дну камней. Соваться в реку и искать брод было бы полным безумием. Даже в самом «спокойном» месте поток сбил бы человека с ног мгновенно и повлек бы его за собой. Я переставил тент наподобие шалаша с двумя скатами крыши. На случай сильного дождя накрыл его ветками лиственницы и кедрового стланики. Шел третий день нашего ожидания. Продукты походили к концу, хотя мы и ели один раз в день. Но самым неприятным было приближение времени прилета вертолета для нашей эвакуации.

Вода заметно спадала, я обвязался веревкой, противоположный конец которой привязал к лиственнице, стоящей непосредственно у воды. Посоветовал Сарумовне держать веревку и попытаться меня вытащить, если меня собьет поток. Никаких возражений я не принимал. Была критическая ситуация. В таких обстоятельства я действую всегда одинаково, не раздумывая, никого не слушая, но всегда имея четкий план выхода из критической ситуации. В самом быстром месте мне было чуть выше колена, и я, опираясь на толстую жердь, устоял. В самом глубоком, но уже спокойном месте вода доходила почти до груди. Привязав веревку на противоположном берегу, я, держась за нее, благополучно вернулся обратно. Пускать мою полутораметровую спутницу в воду было смертельно опасно. Я сделал две ходки с грузом, перенес Сарумовну и почти выбился из сил. Осталось максимум три часа светлого времени. Чтобы дойти до базы нужен полный день с раннего утра до позднего вечера. Утром, съев целую банку сгущенки для пополнения сил, отправились в марш–бросок на базу. Дорога была длинная и муторная, приходилось переходить многочисленные разлившиеся ручьи, несколько часов мять ноги по кочковатому болоту. Небольшой перевал перед самой базой сил нам не прибавил. Наших якутских коллег на базе не было. Сил хватило переодеться, поставить большую палатку и попить чаю. Легли спать. Мы лежали поверх спальных мешков. Не спалось.

— Устала? — спросил я.

— Да сама вроде не очень. Ноги сильно болят.

— Ну, я сейчас их помассажирую и опять хоть беги.

— Твоими бы устами да мед пить.

Массаж ног начинается с легкого разминания стопы и пальцев, а по мере его продвижения вверх по ноге усиливается давление рук и амплитуда их движений. Массаж как–то незаметно перешел в легкое поглаживания ног выше и выше колена.

— Да ты искусник, — произнесла пободревшим голосом Сара, — ее дыхание и вздымающаяся полуобнаженная грудь выдавали какое–то волнение. Я посмотрел на нее. Чернющие глаза сверкали, отражая пламя свечи, губы подрагивали, готовые что–то вымолвить. Я решил их поцеловать для ее духовной поддержки. Член преступно зашевелился (откуда взялась сила), я мощно вошел в нее. Легкая дрожь прошла по ее телу, и оно полностью и страстно отдалась на волю искусителя. Мы мгновенно совершенно забыли, что спали в одной палатке два месяца, абсолютно не думая о том, что мы мужчина и женщина. Минут через 10–15 ее тело все сильнее прижималось ко мне, как бы приближая глубину влагалища к концу члена, стоны усиливались, ногти впились мне в спину. Мы ослабли в одну секунду. Через некоторое время, почти успокоившись, она трепетно обняла меня — Яшка, милый, — и нежно поцеловала. Я опять принялся за свое дело. За ночь мы еще четыре раза улетали в рай и два раза в холодную воду якутской речки. Утром Сара проснулась от нечаянного прикосновения к моему члену, который торчал слегка изогнутым колом. Она робко погладила его ладошкой, сладостно вспоминая прошедшую ночь. Я спал крепко, но был очень чуток, как охотник в засаде, чувствующий нутром каждый шорох, и всегда готовый к моментальному выстрелу в цель. Весь день, еще ночь и еще день мы выбегали из палатки, только чтобы остыть и смыть горячий пот. К вечеру Сара взмолилась — Яшенька, я смертельно хочу есть.

Кроме каши, я ничем не мог ее накормить. Не прошло и получаса, как я внес в палатку рассыпчатую кашу, благоухающую кубанским рисом и топленным вологодским маслом.

— Яшка, мне никогда в жизни не было так хорошо, и я никогда не ела ничего вкуснее.

Доев последние рисинки и облизав со смаком ложку, она добавила: — Дурашка, я думала, что такую непрекращающуюся любовь только писатели выдумывают в книжках, а оргазм и блаженство от него — это выдумки моих непутевых подруг.

— А как же одиннадцать лет замужества? — удивился я.

— Это было неинтересное, как бы обязательное занятие, редко больше одного раза в неделю, — грустно добавили она. Перед сном мы пару раз предались любовным утехам и сморились в мертвецком сне.

Утром мы переставили палатку на террасу на более сухое и высокое место. Упаковали всю коллекцию, убрали все коряги и крупные камни с площадки, где предполагалось принять вертолет. Приготовили консервированный борщ и гречневую кашу. Досыта наелись. До ночи терпения нам не хватило. Вечер и полночи палатка ходила ходуном. Иногда из нее выносились два голых тела, с визгом и хохотом летящие в холодную воду.

Пришло 20 августа. Наши коллеги не возвращались. Они знали, что нас должны были вывезти 13–15 августа, поэтому мы их особо не ждали. (Оказывается, у них пали лошади. Они все маршруты выполняли пешком, все таская в рюкзаках, и раньше времени ушли в ближайший поселок). Вертолет мы ждали ежедневно весь световой день. Теперь торопиться было некуда. Мы были, в общем–то, счастливы в своей неожиданной любви. Вертолеты на севере могут не прилетать и неделю, десять дней. Задержка вылета становилась нам на руку. Некоторое беспокойство вызывало стремительное сокращение всех продуктов, кроме муки и чая. Мы стали экономить тушенку и собирать из нее жир. На десятый день я, плюнув на все, и решив, что без меня не улетят, пошел ловить хариусов. За ужином мы едва не объелись. После второй недели мы стали отходить от базы с каждым днем все дальше и дальше. Пошли грибы, созрела голубика. Мы жарили грибы на жире из тушенки, пекли пирожки и варили вареники. Запивали ароматным чаем, растягивая по одной карамельке на день. К концу месяца грибы кончились, кислые до оскомины вареники без сахара с трудом лезли в рот.

И тем не менее, если сказать, что нам было хорошо, — это значит не сказать ничего!

Можно было, бросив все, уйти на ближайший прииск, расположенный в 70–80 километрах от нашей стоянки, а оттуда добраться до Якутска. Но мы понимали, что скоро выпадет снег, под ним останется коллекция, собранная с таким трудом, за ней никто не полетит. Вторую такую коллекцию не собрать, да и денег никто не даст на повторную экспедицию. Мы решили остаться, ведь за нами все равно рано или поздно прилетят. Мы были уверены, что в Новосибирске уже точно предпринимают какие–то меры, поскольку уже целый месяц, как мы должны были вернуться. Я поставил палатку поменьше на твердый каркас, приспособил свою маленькую разборную печурку–буржуйку и стал каждый день заготавливать дрова. На речке появились ледяные забереги, и перестали ловиться хариусы. Уйти высоко в горы за снежным бараном я не решался — не мог же я оставить Сару одну на два дня. Этот поход оставался на крайний случай, к тому же по свежему снегу барана возможно выследить за один день. Мы перестали ждать и тревожиться. Днем гуляли по окрестностям, придумывая, как бы разнообразить нашу немудреную, преимущественно растительно–мучную трапезу. Ночью сливались в разнообразных любовных позах и забывали все на свете, а мир, который, казалось, забыл о нас, нам и на дух не был нужен. Прошло еще две недели. Я приготовил поленицу дров в свой рост и заявил, что завтра прилетит вертолет. На вопрос: «Почему?», — я ответил, что примета такая и вспомнил почти аналогичную ситуацию на Колыме. Там тоже целый месяц до глубокого снега не было вертолета. А прилетели сразу два аккурат на следующий день после того, как мы завершили заготовку дров, которых хватило бы на всю зимовку.

Утром из последней горсти гречки, двух ложек свиного жира я принялся варить кашу по рецепту известного автора книг о рецептах народов Мира Вильяма Похлебкина. Минут за пять до её готовности из–за сопок раздался рокот вертолета. Мы, чуть не матерясь, накинулись на вертолетчиков, они не дрогнув молча выслушали. Один из них заявил: «Да если бы я досрочно из отпуска не вернулся, вы бы тут куковали до декабря». Отпуска на севере длятся по полгода. Поиздержавшись на югах, наш вертолетчик вернулся домой. Проходя мимо диспетчерской, он заглянул туда, чтобы выяснить, когда нас вывезли. «Как мы их вывезем, если кроме тебя никто не знает района, куда ты их забрасывал?» — услышал он ответ. На следующее утро, не позавтракав, как только рассвело, он летел к нам. За это он и его второй пилот получили горячую гречневую кашу. Мы стали грузиться. В гостинице эти паразиты из администрации поместили нас в разные, причем не одноместные номера. Через два дня мы были в Академгородке. Примерно такая же ситуация, когда мы остались опять вдвоем выполнять всю работу, случилась в Якутии через четыре года. Только в тот год мы не ждали вертолета, а «сплавлялись» на лодке по почти пересохшей реке, буквально через каждые полкилометра, перетаскивая лодку волоком, разгружая и загружая каждый раз почти полтонны груза.

— Ты что, сильно устал? — удивилась Милана, почувствовав отсутствие порыва в моих объятиях, когда я вошел в общежитие. Мы прошли на нашу кухоньку. Я снял рюкзак. Сел.

— Мила, я не могу понять, как, но я тебе изменил.

Молчание длилось не долго: — Глупый, я ушла от мужа, потому что мне нужен только ты. Медведева от мужа и сына не уйдет.

— Милая моя, я не смогу быть с тобой не потому, что у меня появилась женщина, продолжения отношений с которой наверняка не будет. Я предал наши отношения, в которых, кроме тебя и меня, никого не было, — комок стоял у моего горла. Я понял, что я действительно потерял. — Именно из–за этого предательства я никогда не смогу смотреть открыто в твои глаза, — выдавил я из себя.

— Ну, ты же мой, мой! — обняла она меня.

— У меня нет права и на йоту быть именно твоим, именно тебя я не достоин!

Я ушел в другое общежитие к своим однокурсникам. Никто ничего не спрашивал. Большинство девушек курса в своем кругу, как я узнал от них через двадцать лет, переживало это событие, осудило меня за измену Милане и, по их мнению, низменный нечестный поступок по отношению к Василию Вячеславовичу, одному из любимых преподавателей и мужу Сары. Милана через полгода вернулась к мужу. Она любила меня. Через пять лет, когда я уже был во Владивостоке, мы встретились. У нас завязалась переписка. У меня предстояла поездка в Новосибирск. Милана собиралась уехать из страны. Вот ее последнее письмо перед отъездом в Израиль.

Лапчена мой милый!

От твоих писем веет такой нежностью, в них весь ты, мне даже душно становится. Ты знаешь, я испытываю такое неповторимое волнение и у меня возникает вихрь эмоций и возникает впечатление, будто бы я иду не на почтамт, а к тебе. И хотя умом четко понимаю, что тебя не может быть там, но сердце не верит. Если мы когда–нибудь встретимся, то только на почтамте! Я только там получаю необходимую мне дозу жизни, любви и, конечно, тоски. Любить и тосковать это совершенно неразделимые чувства. Рядом с тобой (ты же видел) никакой тоски и в помине не было.

Яшка, понимаешь ли ты в принципе, сколько много ты для меня значишь? Ну, я не знаю, можно ли это выразить в письме, чтобы это звучало искренне. Надо видеть твое лицо, глаза, слышать голос. Я повторяю это еще раз, что ты своим появлением снова дал возможность жить. И Нахимцев правильно говорит, что я просто чокнулась со своим Рахмановым. Правда, потом добавляет, что в этом и есть моя прелесть, но это уже не суть важно. Важно то, что раньше ты был для меня в буквальном смысле богом, в котором я в свое время разуверилась. Распалось то, что я себе напридумывала о тебе, а ты оказался просто настоящим мужчиной со всеми достоинствами и недостатками, но все–таки любимым мной мужчиной. И если от веры в бога можно иногда избавиться, то от тебя самого я не смогла избавиться практически все семь лет.

Все годы без тебя я жила совершенно растительной жизнью. Без чувств, желаний, интересов. Без особых эмоций. Я, правда, не знаю, на сколько бы еще меня хватило, если бы вновь не появился ты. Просто не знаю! Зато я знаю точно, что мужа я все–таки оставлю. Как выяснилось, я была слишком самоуверенной, когда говорила, что все образуется, что не собираюсь рушить семью, что все устоится. Все совершенно не так. Я должна быть свободна. И, как я поняла, в мужья–то мне вообще никто не нужен, наверно, даже ты. В теперешней моей семейной жизни теряется гораздо больше, чем приобретается. Тогда мне было все равно, я была угнетена морально, все рушилось прямо на глазах, все, во что я верила (или придумала). Я растерялась, даже не растерялась, а потерялась. Мне стало все равно, кто и куда меня поведет. Однако я довольно быстро поняла, что совершила, скорее всего, непоправимую ошибку. У меня не было сил стряхнуть эти, так называемые «узы». А сейчас все. Больше не могу!

Не вздумай себя винить. Не виноват ты, милое мое создание. Простоя это я такая бешеная баба, просто ты на меня так действуешь. Я никого, кроме тебя, не воспринимаю. Пусть я буду одна, но это все равно будет лучше того, что есть сейчас.

Целую своего славного Лапчену. Очень хочется прижаться к тебе, закрыть глаза и улететь в небытие. Милана * * *

Прошел еще год. Прослушанные спецкурсы, прочитанные учеными–геологами, и забота непосредственных руководителей, также почти неизбежное пребывание в научной среде, вводили почти весь наш курс в науку. Научная среда Академгородка была невероятно привлекательной и захватывающей. Каждого из нас опекал один из ученых Института геологии. Часто это были люди с всемирно известными именами и заслугами. Это была необыкновенная школа. Мы чувствовали себя настоящими исследователями в университетских аудиториях и институтских лабораториях, не говоря уже об исследовательской работе в экспедициях.

Как–то надо было показать рукопись моей статьи академику Кречетову. В институте нам не удавалось встретиться, и он сказал, чтобы я пришел к нему домой после шести вечера. Академики жили в отдельных коттеджах, расположенных в сосновом бору на окраине Академгородка. Когда я пришел, Сергея Борисовича еще не было дома, молодая женщина пригласила меня пройти в гостиную. Я рассматривал ее убранство, фотографии и картины на ее стенах (жена Сергея Борисовича была дочерью известного русского живописца). В гостиную вошел пяти–шести летний ребенок с заплаканными глазами, я поинтересовался, какое горе произошло. Он сказал, что сломался велосипед, и я попросил показать его мне, он куда–то побежал и привел ту женщину, которая меня пригласила войти. Она представилась: «Татьяна», и сказала, что это ее сын Юрка. Втроем мы пошли в гараж, который служил складом для всякого хлама. У велика были пустяковые неисправности: слетевшая цепь и спущенная задняя шина. Мы с «помощью» Юрки поставили на место цепь, заменили ниппель и накачали колесо, и он принялся радостно гонять по коридорам. Я пошел мыть руки, со второго этажа спускался Сергей Борисович с супругой Валентиной Васильевной, они отметили, что я уже успешно успел заняться их хозяйством, я возразил, что это мелочи. После обсуждения рукописи меня не отпустили и оставили до ужина.

Позже Валентина Васильевна пару раз приглашала меня исправить какую–нибудь незначительную поломку, иногда с другом их семьи меня приглашали на обед или ужин. Мы, в общем–то, сдружились с Юркой. Спустя несколько месяцев друг семьи высказал мне, что я веду себя совершенно неадекватно: вожусь только с Юркой и почти не уделяю внимания его матери, а они с Валентиной Васильевной положили на меня глаз, как на вероятного мужа (муж Татьяны погиб в экспедиции два года назад), поскольку ко мне привязался Юрка, а я не противен его матери и, по их мнению, вполне перспективный ученый — против последнего факта не возражал Сергей Борисович. Я понял, зачем был нужен пустяковый ремонт и остальные приглашения. Все это было, с одной стороны, лестно, но с другой — тревожно. В результате положительного выхода в создавшейся ситуации светила прямая ровная дорога в науке, защищенная именем академика, а в случае моего не тактичного отказа все может случиться совсем наоборот. В мои планы как бы не входило жениться на ком–либо, кроме Сары. «А нужна ли мне эта «прямая ровная дорога», если я перспективный и без их участия? — подумал я. — К тому же мне пока никто ничего не предлагал, и нечего дергаться», — и все–таки я стал как можно реже появляться в институте, чтобы не встречаться с Валентиной Васильевной (академик ни разу меня не приглашал), а вскоре я надолго пропал из их поля зрения в очередной экспедиции, во время которой Сергея Борисовича перевели в Москву, и все семейство уехало с ним, кроме младшей дочери, которой надо было оканчивать университет.

Начались семидесятые года XX века. Готовилась большая экспедиция по исследованию закономерностей формирования на огромных просторах Сибири условий среды и морских сообществ, которые существовали в далеком палеозойском времени. В ней должны были участвовать ученые четырех институтов из Новосибирска, Ленинграда и Москвы, которые лучше всех знали химические и минералогические условия образования осадочных пород, особенности животных, которые жили в те далекие времена. Поскольку мои кораллы были одними из главных составляющих донных морских сообществ палеозойских бассейнов всей планеты, а я к тому времени уже неплохо их изучил, меня включили в состав экспедиции. Колымская, а теперь и якутская слава о моих экспедиционных способностях утвердили руководство в этом выборе.

Мне и еще одному сотруднику Института — опытному полевику — поручили составить список необходимого оборудования и продуктов. Недоуменные вопросы вызвали обозначенные в списках два ящика сливочного масла и три мешка муки. Масло, типа того, растает, заплесневеет и т.д. А муки на всякий случай и одного мешка хватит. Я возразил — а как же хлеб печь?

— Какой еще хлеб? — последовал встречный вопрос.

— Обычный хлеб, без всяких примесей. Вкусный и свежий, — с легкой издевкой выдал я.

— Кто это будет делать?

— Ваш покорный слуга.

— Масла–то зачем столько?

— Есть на завтрак с этим хлебом и малосольными хариусами, — добавил я. Такие завтраки при наличии этих компонентов мы практиковали в колымских и чукотских экспедициях.

— Оно все лето без холодильника не протянет, испортится, — посыпались возражения.

Мне надоели эти словопрения, и я заявил: — Хорошо, если мука и масло пропадут, то вы всю их цену запишете на меня. Если же ничего такого не случится, то на меня вообще не пишете никакого «забора».

Стоимость всех продуктов, курева и алкоголя расписывалась поровну на всех участников экспедиции. Кто выходил из курительной и питейной нормы, платил дополнительно. Это называлось «брать под забор». Мое предложение, с точки зрения большинства участников экспедиции, было более чем выгодное. Значительная сумма денег исключалась, как они полагали, из оборота. Мои коллеги ни в коем случае не были шкурниками или скрягами, это был тот случай, когда пустячок, а приятно. Работать нам предстояло почти в заполярье, и сомнений, что мне удастся сохранить масло, не было никаких. По прибытию на место будущей базы, как только мы выгрузили снаряжение и продукты из гидросамолета, я взял лопату, кирку и пошел в лес. Подняв мох и обнаружив искомую мерзлоту, я выдолбил две ямы под размер ящиков со сливочным маслом. Принес ящики, накрыл их палаточной тканью, а сверху мхом. Потом призвал весь народ и сказал: — Масло брать только из одного ящика, пока оно совсем не кончится. Если кто будет ковырять, а не отрезать прямоугольными ломтиками, убью на месте, — добавил шутливо–строго.

Чем меньше открытая поверхность сливочного масла, тем медленнее и меньше оно окисляется. Через три дня я испек первый хлеб и отнес его, еще дымящийся и ароматный, под навес, служивший нам столовой. Сам пошел за полотенцем, чтобы накрыть горячие буханки. Хлеб должен как бы дозреть. Завтра предстоял первый маршрут. Когда я вернулся, четырех булок хлеба и масла в миске как не бывало.

— Вы думаете, при таком аппетите нам оставшихся шести булок хватит на три дня? — торжествуя в душе, вопрошал я.

— А мы завтра устроим в честь прибытия баню и испечем еще хлеб, — последовал незамедлительный ответ.

— Муку и масло на кого записывать будем? — не преминул я возможностью съязвить.

Дружный смех и предложение сходить за маслом и намять еще пару булочек хлеба, пока он не остыл, стали единогласным принятием моего городского условия.

В этой же экспедиции была и Сара. В Академгородке мы смогли вытерпеть друг без друга чуть больше месяца: стали приходить на работу в институт по выходным, ходили на лыжные прогулки, ездили на велосипедах по лесным тропинкам, иногда назначали свидания в городе. Лишь незадолго до выезда в экспедицию мы стали бывать вместе чаще, поскольку мне выделили отдельную комнату в новом общежитии. Наш отряд состоял из двенадцати человек, лагерь разбивали из 8–10 палаток. Мы с Сарой ставили свои палатки на краю лагеря и ночевали, как правило, в ее палатке. В моей палатке всегда были радиостанция, радиоприемник, несколько фотоаппаратов и оружие с комплектом боезапаса. В июле в нее попала молния. Палатка мгновенно вспыхнула, народ кинулся тушить пожар, но раздались многочисленные взрывы, сопровождаемые свистом пуль. Все залегли. Не сгорели лишь фототехника, которая была в добротном кожаном кофре, и радиоприемник «Геолог», имевший специальный корпус, рассчитанный на трудности экспедиционных условий. Я был на рыбалке, и у меня остались только штормовка, сапоги и удочка. На следующую ночь мне приснился сон, в котором со мной приключилась оказия, которые иногда случаются с малыми детьми, в результате чего я оказался измазанным в дерьме с головы до ног. Народ пошутил, что по примете — это к деньгам. Самое невероятное, что именно в этот день была опубликована таблица с выигрышами облигаций по трехпроцентному займу, в которой на мою облигацию выпал выигрыш в пять тысяч рублей, о чем я узнал по приезду в Академгородок. По тем временам это была сумасшедшая сумма, обычному ученому и инженеру надо было вкалывать почти три года и не тратить ни копейки, чтобы получить такие деньги.

Интеллигентное научное окружение приняло нас с Сарой, как это обычно бывает в любом людском сообществе: если вы в ваших отношениях не выходите за рамки, которые устанавливает и принимает это окружение — да будут они на радость вам и окружающим. В профессиональном сообществе такие ситуации вызывают как отторжение, так и восхищение и, безусловно, дают повод для пересудов — иногда нейтральных, иногда завистливых, но в нашем случае не осуждающих и тем более не злобных. Мы снова были круглые сутки неразлучны.

Кстати, о приметах и снах. Я вообще–то почти не верю в эти потусторонности, но факты неумолимая вещь. Так вот еще об одном случае. На обеде в студенческой столовой у меня в тарелке оказались четыре (!!!) лавровых листа: один огромный, два поменьше и один, просто маленькая веточка с кусочком листика. Ни у кого за столом в тарелках не было ни одного листика. Один из сидящих сказал, что если из всей компании только у одного в тарелке окажется лавровый лист, то это к письму. Все развеселились и стали обсуждать, что же это за письма я получу. К окончанию обеда после острых дисскусий все пришли к заключению: я, по меньшей мере, должен получить посылку, денежный перевод и письмо. Что мог означать этот лавровый обрывок никто не мог предположить. Ради потехи мы всей компанией пошли на почту. Я получил… четыре извещения из Магадана: на посылку, денежный перевод, заказное письмо и приглашение на телефонные переговоры, которые должны были состояться… вчера. Вот что означал этот непонятный для нас обрывок лаврового листа. Ну и как тут не верить приметам или снам? Правда, такие невероятные совпадения случались всего дважды, хотя, может быть, именно они, в отличие от других запомнились из–за их точного попадания и значительности.

В середине сезона полили дожди, реки разбухли, вода в них помутнела и рыба перестала ловиться. Мы работали на отвесных обнажениях по берегам рек с узкими пляжными полосками, на которых едва размещались палатки, поэтому олени, если и были в окрестностях, обходили нас стороной. Проходила неделя за неделей, продукты сокращались, а про вкус мяса все уже давно забыли. Наш предводитель Иван Васильевич как–то за ужином, подъедая гречневую кашу, сказал: «А что Яшка, не взять ли тебе завтра карабин, да и поискать в тайге мяса». Народ дружно поддержал эту идею. Я не очень охотно согласился. Стояла серая мокрая погода, и на моховой влажной подстилке в лесу свежие следы долго не сохраняются, они напитываются водой, и не поймешь, когда и куда пошел зверь. Но мяса, естественно, хотелось, да к тому же льстило прослыть добытчиком и чуть ли не «народным спасителем». Со мной напросился семиклассник Генка — сын одной из наших сотрудниц. Я его предупредил, что ходить придется далеко и весь день.

Утром, встав пораньше, приготовили бутерброды с маслом, взяли банку тушенки, чай и сахар и отправились на поиски оленя или, по крайней мере, глухаря. В сибирской замшелой тайге в бессолнечный день видимость была не более ста метров, под ногами попадались очень редкие старые оленьи следы. Мы старались выходить на песчаные или глинистые берега реки, но там тоже не было свежих следов. С правой стороны по нашему ходу наметилось что–то наподобие небольшой возвышенности, и мы направились в ее сторону. Надо отметить, что Генка оказался хорошим ходоком, сказывалось его пребывание в геологической семье. Бугор этот оказался покрыт высокими лиственницами, но даже забравшись на дерево, выяснить какую–либо обстановку из–за низкой облачности и полусумеречного освещения не удавалось. Мы перекусили, попили чаю и отправились странствовать дальше. Примерно через час я понял, что мы напрасно топчемся по тайге и повернул назад, чтобы выйти к реке и по берегу быстро вернуться на базу. Меня смущало, что не появлялся шум реки и где–то спустя полчаса меня обдало жаром: я увидел характерное кривое дерево, которое мне хорошо запомнилось, (я собирал наросты на деревьях и вырезал из них различные лица и морды) - значит, мы давно ходили по кругу. Я оглянулся, Генка был абсолютно спокоен, значит, он пока не понимает, что мы плутаем в этой тайге. В тайге или в тумане без ориентиров человек начинает ходить по кругу, потому что шаг одной, ведущей, ноги всегда немного длинней другой. Теперь получалось, что мне совершенно неизвестно, где мы находимся. Я посмотрел на часы, до наступления темноты, когда начнет тревожиться Генка, оставалось чуть более двух часов. Я ни на мгновенье не сомневался, что рано или поздно мы доберемся до реки, а по ней все равно выйдем к людям, но сколь долго это может продлиться, не предполагал. Я решил моему напарнику пока ничего не говорить. Потом, когда станет ясно, что сегодня не выйдем из лесу, все объясню ему: что у нас есть тушенка и ее ему хватит на четыре дня, а за три дня мы все равно доберемся до каких–то людей, и что мы ни при каких обстоятельствах не пропадем, даже если нам придется построить плот и сплавляться. Незаметно для него определил, где находится север, благо, что мох и лишайники были почти на каждом дереве. Предложил Генке сесть и отдохнуть. Мне надо было успокоиться, все трезво и хладнокровно взвесить: река наша течет с востока на запад, значит, нам надо идти на юг и через какое–то время мы просто обязаны выйти на ее шум. Мы не могли за день пройти больше двадцати километров, поэтому очень далеко от реки не смогли уйти, рассуждал я дальше. Сложность возникнет в том, чтобы определить, в какую сторону идти после выхода к реке — вверх или вниз по течению, чтобы найти наш лагерь. Это еще примерно двадцать километров — десять вверх и десять — вниз. Чтобы преодолеть этот путь, понадобится примерно 12–14 часов ходьбы, с учетом неуверенности и усталости на это уйдет полтора–два дня. Получалось, что не так страшен черт, как его малюют. Мне стало значительно спокойнее. «Ну, Генка, двинулись, мы ничего сегодня с тобой не добудем», — сказал я твердо и уверенно, намекая, что мы направились к лагерю. Мы шли, я тщательно следил за мхом на деревьях, примечал впереди выделяющееся дерево или какой–то другой предмет и шел прямо на них, не отступая ни шагу в сторону. Нам необыкновенно повезло. Через час мы вышли на речку, а здесь нам повезло просто сказочно!!! Я увидел наши утренние следы, перекрываемые отпечатками волчьих ног, и тут раздался Генкин голос: «Дядя Яша, чьи это следы, что тут есть другие геологи?» — «Не волнуйся, сказал я, — и продолжил, — посмотри внимательно». Он различил следы своих и моих сапог и не обратил внимание на волчьи. Я вспомнил, что когда мы пионерами ходили в походы, вожатые нас учили, что надо обязательно оставлять следы на мягком грунте, чтобы облегчить поиск тем, кто будет искать заблудившихся или пропавших путников. Через сорок минут нас встречала в лагере, начавшая волноваться мама Генки.

Наши исследования проходили успешно и согласованно. Прекрасные литологи и геохимики из ленинградской горной школы, корни которой уходят в петровские и ломоносовские времена, довольно точно выясняли условия, в которых происходило оседание и накопление осадков на дне древних океанов и морей. Найденные другими специалистами различные группы животных подчас подтверждали их наблюдения. Некоторые ископаемые организмы удавалось определить в полевых условиях. Палеонтологи, которые собирали и изучали этих животных, были самыми известными и опытными не только в нашей стране. Они владели информацией и знаниями о древних животных за всю историю их существования на планете и данными о современных находках в различных районах Земли. Но, пожалуй, самое большое наслаждение мы получали от сплава по своенравным сибирским рекам с многочисленными порогами и перекатами. Большая часть порогов была именной, на них стояли большие православные кресты, вырубленные из лиственниц в память о погибших, скорее всего, первопроходцах этих порогов.

Плывем мечтательно по широкому почти неподвижному плесу, из радиоприемника, укрепленного на верху груза, доносится приятная музыка, вдруг слышится глухой рокот, который с каждой минутой усиливается. Лодки — моя и Ивана Васильевича как самых опытных сплавщиков выдвигаются вперед. Движение убыстряется, необходимо прилагать значительные усилия, чтобы держать нос лодки впереди, а ее борта — параллельно берегам. Тем временем рокот воды переходит в грохот. Спокойная, тихая еще несколько минут назад, она превращается в беснующийся, бешеный поток, который стремится прорваться в узкое горло среди нагромождения огромных каменных глыб. Воде это всегда удается. Лодку захватывает этот стремительный водоворот. Мышцы сгруппированы и напряжены до предела, руки и весла слились в одно целое, ни на полметра назад «и от напряженья колени дрожат». Весла изогнулись и звенят, готовые треснуть в любой момент от колоссального давления воды. Пассажир впился побелевшими руками в поручни лодки, не сводя глаз с рулевого, надеясь на положительный исход борьбы. Нервы собраны в боевую пружину, мысли лихорадочно проносятся: не поставь вертикально весло, не прижмись к встречному валуну, не уходи из струи. Любая из этих или подобных ошибок ставит лодку под мощный многотонный поток несущейся воды и приводит к неизбежному ее опрокидыванию. В лучшем случае это ведет к потере снаряжения и продуктов, в худшем — к гибели людей. У тебя есть только одна возможность — войти обязательно управляемой лодкой в центр потока и пронестись мимо всех опасностей.

Всё, прошли, тело и нервы расслабляются… Ты не победил порог, но и не сдался на милость стихии, однако выделенный адреналин приравнивает полученное удовлетворение к победе! И только тут в мозгу всплывают бурные аккорды вступления увертюры Эгмонта Бетховена, которые грохотали из приемника во время прохода стремнины, вполне соответствуя обстановке. Я почувствовал абсолютный унисон музыки и беснующейся воды, как ощутил пробуждающуюся природу и мальчишеское душевное возбуждение от музыки в далеком детстве. Пожалуй, на этой планете нет более сильного эмоционального впечатления, чем музыкальное. Спустя несколько минут лодка уже снова покоится на очередном плесе. Ждем прохождения всего каравана, лодки которого стараются повторить наш маневр. Все собрались. Раздается негромкое: «Ура, молодцы!». Одинаковых порогов нет, но каждый раз остается удовлетворение от равенства в единоборстве с силами дикой природы.

Почти приравненное к сплаву физическое, а по большей части душевное наслаждение получаешь от полевой геологической бани. Какой бы ни был организм — молодой или старый, мужской или женский — через десять–двенадцать дней наваливается усталость от ежедневных маршрутов, тяжелых рюкзаков, гнета кровососов и иногда недоедания. Обычных выходных в экспедициях не бывает, отдых может быть лишь в непогоду и когда назначается баня. На берегу реки укладываются четыре–шесть деревьев, на них кладутся с десяток камней размером с человеческую голову и поменьше, сверху наносится огромная куча дров. Все поджигается. Костер поддерживается три–четыре часа — камни должны накалиться до вишнево–красного цвета. Параллельно с этим готовится большая палатка со специально прикрепленными по ее коньку и бокам жердями, чтобы ее могли быстро перенести шесть человек. Вся зола и угли тщательно удаляются зелеными вениками, а камни накрываются палаткой с мокрым дополнительным тентом на крыше. Жара в палатке мгновенно становится, как в настоящей русской бане. Глубокий прогрев, пока терпят уши, и ныряние в студеную горную речку. Три–четыре захода, хлесткие свежие березовые веники с несколькими сосновыми или можжевеловыми ветками, и усталости как не бывало, душа радуется и поет. Спустя двадцать–тридцать минут легкое томление от парной проходит, обновленные организм и душа требуют того, без чего русская баня — не баня. Суворов сказал: «Штаны пропей, а рюмку после бани прими». Все собираются под навесом или в большой палатке с заранее накрытым столом. Умиротворенные благостные лица, все помолодевшие, особенно хороши разрумянившиеся женские, слегка приукрашенные мордашки. Ведь мы практически и не видим этих милых лиц, поскольку они закрыты весь день накомарниками, как чадрой. После двух–трех рюмок зарождается тихая плавная беседа. Ни слова о работе, вспоминаются забавные и веселые случаи из предыдущих экспедиций. Мы все вместе, как единое целое, готовились подсознательно не только к завтрашней работе, но и предстоящим трудностям и невзгодам.

За три года мы исплавали и исходили многие правые притоки Енисея — от его верховьев до нижнего течения за Северным полярным кругом, получив полное представление о процессах и закономерностях формирования древних морских бассейнов и жизни в них на этой огромной территории. По полученным результатам опубликовано несколько книг, в которых все участники экспедиций значатся полноправными авторами.

Я окончил университет. По материалам якутских и сибирских экспедиций защитил диплом, который был рекомендован к защите на ученую степень кандидата геолого–минералогических наук после некоторой доработки. На работу в Магадан было отправлено хвалебное письмо о моих успехах в учебе, в нем содержалась рекомендация оставить меня в Академгородке для продолжения учебы в аспирантуре. В Управлении подумали и мягко отказали, намекнув, что «такая корова нам самим нужна». Академик Кречетов очень не любил когда ему говорили «нет». В отделе аспирантуры управления кадрами Академии наук СССР он добился отправки соответствующего письма руководству геологического управления и персонального места для меня в аспирантуре Института геологии. После некоторого пребывания в неизвестности и сдачи вступительных экзаменов меня зачислили в аспирантуру и утвердили тему кандидатской диссертации, которую я досрочно защитил.

* * *

Мой научный руководитель, специалист по той же группе кораллов, которую изучал я, уезжал в Москву. Меня предполагали оставить в Академгородке на его месте и в его квартире. Незадолго до защиты меня командировали во Владивосток, чтобы встретить ученых из Академгородка, участвовавших в Первой морской тропической экспедиции. В городе я встретился с некоторыми магаданскими геологами. Один из них был заместителем директора Морского института, который организовал и провел эту тропическую экспедицию. Он объяснил мне, как попасть на корабль. Пока я добрался до причала, корабль перегнали на рейд. Получилось, что я не встретил моих путешественников. Попасть на корабль мне удалось только к вечеру. Любимый профессор Дробот решил, что его не менее любимый ученик уже решил переметнуться в Морской институт во Владивостоке. Громко ругаясь, не дав мне вымолвить ни слова, он стал поносить мое, якобы, предательство. Собирались удивленные слушатели. Я никогда никому не позволял на себя кричать: «Михаил Александрович, не орите, я не глухой», — сказал я тихо, спокойно и твердо. Посыпались почти сплошные маты, перемежавшиеся тюремной феней и брызганием слюны. Я повернулся и ушел. Вернувшись в Новосибирск, профессор пошел к своему другу академику Кречетову и заявил: «Или я, или эта сука Рахманов», имея в виду то, что меня хотят оставить в институте в Академгородке. На защите моей диссертации он так эмоционально голосовал «против», что прорвал дырку ручкой в бюллетене, и он оказался недействительным.

После защиты я занялся подготовкой материалов диссертации к печати, что было рекомендовано советом, на котором она защищалась и раздумывать, как мне быть дальше. За пару месяцев до окончания аспирантуры я написал письмо в Морской институт во Владивостоке с просьбой включить меня в следующую тропическую экспедицию, чтобы посмотреть современные кораллы и разрешить некоторые проблемы, появившиеся при изучении их ископаемых предков. Долго не было ответа, а тут пришла телеграмма с предложением работать в этом институте. Я не стал раздумывать, упаковал все свое имущество и коллекции кораллов в контейнер и отправился во Владивосток, в котором прошла часть моего детства. Через три года, поднимаясь по ступенькам в конференц–зал IV Международного тихоокеанского научного конгресса, я почувствовал, что меня твердо берут под руку. Это был профессор Дробот: «Яков Ильич, если можно, простите меня. Я был не прав». Понять — значит простить. Я никогда не держал на него ни тени обиды и в первой же своей книге еще в Новосибирске выразил ему искреннюю благодарность за его советы и дружескую помощь.

Глава 6. НАУКА И ЖИЗНЬ Во Владивостокском институте меня определили в лабораторию, которая изучала тропические моря. Её заведующим был мой друг геолог Владимир Владимирович. Первым делом мое внимание привлекла коллекция современных кораллов, собранная на рифах Тихого океана, где была проведена 1–я тропическая экспедиция. Меня поразили разнообразие кораллов и чрезвычайная изменчивость отдельных их представителей. Я связался с ведущими учеными из национальных музеев Англии, Германии, Франции и США, в которых хранятся типовые экземпляры впервые описанных систематиками кораллов. Вскоре я получил фотографии этих кораллов и мог их сравнивать с нашими экземплярами. Так началось мое исследование рифообразующих кораллов, которое станет главным делом моей жизни и принесет основные научные успехи.

Мне сразу предложили пойти на курсы по подготовке водителей маломерных судов и водолазов. Летом я начал осваивать выданные мне катер, подвесной мотор и стал пытаться опускаться под воду в автономном водолазном снаряжении. С катером, хотя и меньших размеров, я был на ты еще будучи школьником на Чукотке. Здесь на морских просторах, после усвоения правил морского судоходства особых сложностей не возникало, умение противостоять морским волнам пришло после двух–трех дальних походов на острова Японского моря. После первого же водолазного спуска я решил, что никогда не смогу нырять в акваланге и это занятие не для меня. На водолазных курсах нас обучали и погружали под воду только в бассейне в тяжелом водолазном скафандре, в который по шлангу подавался воздух. Водолаз–любитель, который впервые опускал меня под воду, еще твердо не усвоил, что одно из первых правил — это обеспечить водолазу нейтральную плавучесть. Она регулируется индивидуально подбором количества грузов на водолазном поясе и зависит от веса водолаза и толщины его водолазного комбинезона. Мне был выдан его пояс раза в два меньший по весу, чем было необходимо. Поэтому все мои усилия в течение получаса были направлены только на то, чтобы добраться до дна и там за что–нибудь зацепиться, чтобы меня не выбрасывало из воды, как пробку из бутылки шампанского. В этой борьбе я ничего не мог видеть вокруг себя, дыхание сбилось на первой же минуте, и я еле успевал делать вдох и выдох. Под маску протекла вода, заливая глаза и нос, вызывая из него обильные неприятные выделения. Кроме отвращения, это ныряние ничего вызвать не могло и я удивлялся, чему они все так восторгаются от водолазных спусков. После обеда приехал водолаз–профессионал Шурик, он поинтересовался, с каким поясом я нырял, так как пояс для меня он только что привез. Шурик высказал все, что он думал о моем первом водолазном учителе. Заставил меня надеть водолазный костюм и стал подбирать груза для моего пояса. Лишь после того, как я без усилий ложился на дно, а, вдохнув, поднимался над ним, Шурик разрешил мне надеть акваланг и все остальное снаряжение. Добавив еще один груз, он пошел со мной под воду, посоветовав напоследок: «Дыши так же, как на поверхности». Я спокойно погрузился на дно — красота, окружавшая меня, была неописуема, я забыл, что дышу воздухом из баллона. Расходящиеся в воде веером лучи от яркого солнца наполняли ее необыкновенным светом, не обращая на меня никакого внимания в светло–голубоватом пространстве между верхушками скал сновали разноцветные рыбы, по дну копошились крабики, ползали различные морские звезды и ежи, кругом колыхались фантастические заросли водорослей, на скалах красовались, как необыкновенные живые подводные цветы, распущенные щупальца анемонов. Подводный мир удивляет и покоряет всякого, побывавшего в нем хотя бы один раз. Я не стал исключением, проведя около трех тысяч часов под водой в бухтах и заливах от юга до севера Приморья и на рифах — от Австралии до Африки.

* * *

Маленькому кораблю, который изучал погоду и возникновение цунами в океане из–за того, что он был утыкан многочисленными антеннами и локаторами и имел славу советского судна–шпиона, не давали заходов ни в один из иностранных портов, кроме Сингапура. Руководство Гидрометеоцентра обратилось в Академию наук с просьбой организовать совместную экспедицию с японскими или австралийскими учеными, чтобы получить разрешение на заход в любой иностранный порт и «рассекретить» наконец это научное судно. Все расходы по проведению экспедиции на любой срок и в любой район метеорологи брали на себя. Судно было очень маленьким, поэтому организовать на нем серьезную экспедицию было невозможно, но сходить на рифы Австралии и поработать там месяц–другой со знакомыми австралийскими учеными было очень заманчиво. Мы списались со своими австралийскими коллегами. После разрешения небольших проблем и формальностей, связанных с работой в одном из австралийских заповедников, было получено согласие австралийской стороны на проведение исследований вблизи западного побережья Австралии.

В начале декабря, погрузив акваланги и оборудование, необходимые для изучения рифов и кораллов, мы — шесть человек из нашего Института — вышли в составе команды «корабля погоды» из Владивостока курсом на Сингапур. В те времена (в конце 70–ых годов) ни одно из уважающих себя судов не проходило мимо этого всемирно известного порта, благодаря беспошлинной торговле в Сингапуре — городе–государстве все было самое дешевое. Корабли заправлялись горючим, водой и запасались продуктами, команды отоваривались всем, что производилось в мире, — от жевательной резинки до суперсовременной радио-, фотоаппаратуры и только что появляющихся персональных компьютеров. Нас прежде всего интересовало японское и итальянское водолазное снаряжение, поскольку наше армейско–советское снаряжение оставляло желать лучшего. Для обеспечения безопасности работ нам нужны были глубиномеры и водолазные часы. Кроме этого, мы обзавелись хорошими масками, ластами и дыхательными трубками, истратив почти всю полученную валюту.

Кроме шефа, мы все были в «империалистической загранице» первый раз, она ошеломляла: небоскребы, шикарные автомобили, раскидистые пальмы, разноплеменной народ со всего мира, на каждом углу лавчонки с «колониальными» товарами и экзотическими фруктами, «жвачка» немыслимых сортов и вожделенная в те годы для нас «Кока–кола»… Мы зашли в первое же кафе, где нам подали малайское острое мясо с зеленью. Мы просто не могли не попробовать содержимое стоящих на столе бутылочек с разными приправами. Потом с полчаса ходили с открытыми ртами, в которых полыхал едва терпимый «пожар, и пили пиво, чтобы как–то его затушить. Первые два дня мы бродили с широко открытыми глазами и только успевали щелкать затворами фотоаппаратов. На третий день посетили Сингапурский университет и наше консульство. К этому времени наш корабль заправился всем необходимым, и мы двинулись мимо многочисленных индонезийских островов к Австралии. Было только одно неудобство в этом прекрасном плавании: как только на нашем корабле погоды узнавали о возникновении поблизости тайфуна, мы сразу разворачивались в центр его возникновения, чтобы изучить его условия. Чем ближе к центру, тем сильнее становилась качка, и корабль швыряло как скорлупку. Чем–либо заниматься не было никаких сил. К горлу подкатывала муть, приходилось лежать на койке, упершись в переборки головой и ногами, чтобы не улететь вниз, и пожевывать черный сухарь для предупреждения тошноты. Но тем не менее вскоре мы подошли к экватору.

Экватор пересекается с обязательным ритуалом крещения новичков, отдаванием чести и приношением выкупа Владыке Морей — Нептуну. Из моряков, которые уже проходили экватор, выбирается Нептун, и формируется его свита. После обеда в день пересечения экватора на спардеке появился Нептун с шикарной бородой из распущенных канатов в окружении телохранителей. Позади него шествовала свита, в которой были звездочет, лекарь, парикмахер и обязательные в такой свите полуобнаженные русалки. Всё шествие сопровождала орава прыгающих, вертящихся и галдящих полуголых чертей, в костюмах из пакли, прикрывающих срам, вымазанных сажей и отработанным машинным маслом. Нептун зачитал приказ, разрешающий нашему славному кораблю войти в его владения и изучать их во славу нашей Родины. С капитана взяли выкуп за беспокойство Владыки и его свиты. И тут началось!

Я пал ниц перед Нептуном, умоляя его начать крещение с меня, чтобы потом я мог снимать весь процесс на пленку. Крещением занимаются черти, их цель — как можно сильнее вымазать новенького, прогнать его через чистилище — специально сшитую брезентовую трубу с мазутом внутри, затем кинуть в бассейн, поставить на задницу штамп и дать выпить кружку вина. Мне поставили куда надо печать и собрались мазать мазутом, я вырвался, забрался на перекладину мачты и сиганул в море. Черти накинулись на других новичков. Веселье и галдеж закончились купанием всего экипажа в океане под наблюдением вахтенных матросов, которые должны были объявить тревогу в случае появления акул. Вечером всем выдали верительные грамоты в честь прохождения экватора. На восьмые сутки мы прибыли на риф, сообщили об этом по радио своим австралийским коллегам. Завтра первый раз ныряю на рифе!

Всю долгую дорогу до Австралии мы читали специальную литературу, журналы и газеты, все, что касалось рифов и их исследования. Особое впечатление на нас произвела информация об опасностях, поджидающих человека на рифе. Таких как акулы, не останавливающиеся ни перед чем, если они пошли в атаку; барракуды, сожравшие кинооператора в противоакульей клетке за несколько минут; ядовитые морские змеи, яд которых в десятки раз сильнее, чем у кобры; рыба–камень с нервно–паралитическим ядом, после которого, вдохнув, уже не выдохнешь; ядовитость всех без исключения кораллов… И вот я в воде среди кораллов. Обилие форм и красок поражает сразу, расцветка бесчисленных, снующих во всех направлениях рыб не поддается осмыслению, будь ты даже художником–импрессионистом с богатейшим воображением. Но какая–то тревога не позволяет сосредоточиться на этом богатстве и великолепии. Я ежесекундно оглядываюсь по сторонам и назад — проплывающие рядом змеи не добавляют уверенности и оптимизма. Понимая, что от меня в воду идут флюиды беспокойства и страха и что только ленивый не использует меня в качестве объекта для утоления голода, я стараюсь заставить себя чем–то заняться. И в эту минуту мой взгляд останавливается на крупной великолепной ракушке, которой обычно украшают дорогие комоды с хрусталем. Я забываю все на свете страхи и опасности, в надежде найти еще одну такую. Мои поиски остановились только тогда, когда стало трудно вдыхать воздух их акваланга, который кончался, пора было подниматься наверх.

На следующий день начались работы на рифе, занятый фотографированием и описанием кораллов по трансекте я ничего, кроме этого, не замечал вокруг. В обязанности второго, страхующего водолаза входило наблюдение за возможной опасностью. Неуверенность и страх были побеждены в первый день. Жажда новых знаний отодвигала на задний план все опасности и неудобства обитания в пока незнакомой и порой небезопасной среде. С годами экосистема рифа стала моей средой обитания на многие часы и дни, я узнал ее условия и особенности лучше, чем родную приморскую тайгу.

На третий день нашего пребывания на рифе над нами появился австралийский военный самолет и сбросил в воду прибор, который позволял выяснить, сопровождает ли нас советская подводная лодка. Трогать его ни в коем случае было нельзя. Наш любопытный и «бдительный» помполит тут же завел мотор и помчался на лодке доставать прибор из воды. Уже через два часа мы получили предписание — покинуть территориальные воды Австралии в течение 24 часов. После обеда до самой ночи Радио Австралии первой новостью передавало, что наш якобы «корабль погоды», работавший на рифе, на самом деле корабль–шпион напичканный разведывательным оборудованием. Видели бы они это оборудование, состоящее из двух стареньких осциллографов и штатных корабельных радиостанций! У нас даже приличного эхолота не было. В Сингапуре мы получили газеты с описанием нашего «подвига» и «совьет супер спайшипа». Австралийские газеты пестрели карикатурами — вблизи берега в море наш корабль, весь утыканный антеннами, а по берегу бегают австралийские ученные с вопросами: «Vladimнr, Vladimнr, Where are you?!?».

* * *

Из рейса меня встречала Сара. Квартира у меня была только на острове, куда через мощные льды было трудно проехать. Мы несколько дней провели у приятелей и решили, что до лета, пока я не получу жилье в городе, ей не стоит переезжать во Владивосток. Меня смутили и немного огорчили быстрое согласие и радость, появившаяся в её глазах после того, как мы приняли это решение. Похоже, что это был первый, едва заметный холодок в наших отношениях. Академгородок во Владивостоке только строился, с жильем было напряженно, многие ученые и даже доктора наук жили в общежитиях или на съемных квартирах. Спустя некоторое время я получил двенадцатиметровую комнату в общежитии. Осенью Сара снова приехала во Владивосток, и мы отправились в мое жилье на острове. Ей очень понравилась моя квартира с антресолями, камином, с хорошей библиотекой и почти полутысячной коллекцией пластинок. Когда мы вышли на улицу, она увидела маленькие голубенькие «домики», в ее недоуменном взгляде был один вопрос, который я опередил ответом: «Да, это наши удобства».

Все красоты моря, великолепной осенней приморской природы мгновенно поблекли в ее глазах. В это время готовился очередной четырехмесячный экспедиционный рейс в Австралию на Большой Барьерный Риф, и она с плохо скрываемым удовольствием приняла предложение о переезде во Владивосток лишь после моего возвращения из рейса. Разрыва как бы еще не намечалось, но его реальность, как мне показалось, замаячила на горизонте. Вероятно, все увеличивающаяся разлука, которая, по народной мудрости проверяет крепость связи между мужчиной и женщиной, действовала не в пользу наших отношений.

Однажды, в далеких шестидесятых годах прошлого века, сидя на вершине одной из сотен покоренных колымских гор, мы ни с того ни с сего размечтались с Владимиром Владимировичем, что было бы неплохо нам когда–нибудь попасть на Большой Барьерный Риф Австралии. И вот теперь после нескольких согласований с Москвой и Канберрой мы наконец–то вышли в рейс и стоим на верхней палубе, обнявшись и вспоминая о нашей мечте. Наше научное судно, переделанное из рыболовецкого среднего морозильного траулера, двигалось в сторону Австралии, редко превышая скорость пятнадцать километров в час, именно из–за его неспособности догнать косяки рыб его и списали из рыбацкой отрасли. Мы должны были зайти в Сингапур для пополнения запасов горючего, воды и продуктов. Во время заграничных рейсов мы получали валюту той страны, где работали. Гуляя по Сингапуру, я увидел магазин пластинок, у меня перехватило дыхание, когда я оказался внутри. Там в свободном доступе стояло всё, о чем мы только слышали, мечтали или что могли купить из–под полы за бешеные деньги: Boney M и Armstrong, Chet Baker и Scorpions, The Beatles и Queen и, о боже, Jesus Christ Super Star. Вся моя валюта осталась в магазине. Выйдя из него, я тут же вернулся, сказав своим спутникам, что забыл крышку от объектива фотоаппарата. Мне было необходимо купить всемирно известную рок–оперу без свидетелей, ведь известно, когда о чем–то знают больше одного человека, то вскоре об этом узнают все. В таком случае при существовавшей в стране обстановке у меня могли бы быть неприятности не только на таможне. После этого разорительного шопинга мои спутники пускали меня в музыкальные магазины только после совершения покупок для нужд семьи.

Наконец мы прибыли в Таунсвилл. Посетили научные и учебные заведения, обсудили районы и планы работ. Взяв на борт австралийских ученых, пошли на первый риф — Свайн–Риф. Зная мои интерес и увлеченность кораллами акропорами, австралийские коллеги тут же окрестили меня «акропормэном» и в виде исключения выхлопотали у администрации заповедника Большой Барьерный Риф разрешение советскому ученому на сбор коллекции этих кораллов. Работали мы с большим интересом и воодушевлением, «съедая» по три–четыре акваланга воздуха в день, чтобы собрать пробы, приходилось выполнять много физической работы под водой, отдирая от дна почти каждый образец. Наши австралийские коллеги работали под водой, не обращая ни на что внимание, в том числе и на многочисленных морских змей. А мы никак не могли привыкнуть к этим тварям, которых на этом рифе, как нам казалось, было бесчисленное множество. Они постоянно крутились вокруг нас, часто тыркаясь в маску или противно скользя вдоль костюма. Змеи и на суше то у большинства людей не вызывают положительных эмоций, а тут под водой, когда не имеешь возможности уйти и знаешь об их смертельной ядовитости, становилось совсем не по себе, и это очень отвлекало от работы. Они могут «ощупать» пловца своим раздвоенным языком от маски и до концов ласт или долго сопровождать водолаза во время работы, испытывая его нервную систему. По силе воздействия яд большинства морских змей во много раз превосходит яд кобры. Он оказывает нейротоксическое воздействие без образования опухоли и воспаления в месте укуса. Развиваются общие симптомы: слабость, потеря координации движения, рвота. И если меры по оказанию первой помощи не были приняты, то через пять–десять часов наступает смерть от паралича дыхательного центра. Чтобы понять, как себя вести, мне нужно было выяснить реакцию змеи на агрессию со стороны водолаза. Я расставил ноги на возможную ширину, чтобы увереннее стоять на грунте, приподнял металлический ломик на уровень плеча и стал ждать. Змея, будто поняв мой маневр, стала приближаться ко мне, не обращая на меня внимания. Со всего размаха я нанес ей удар по спине. Змеюка не могла ничего лучше придумать, как спрятаться под мой ласт. Приблизительно через минуту она стала подниматься вверх максимум в полуметре от меня и получила точный удар ломиком по голове. Гадина что есть силы устремилась к поверхности воды. Ей, по–видимому, было больно и необходимо было дохнуть воздуха, без которого она не может быть под водой долго. Я почувствовал, что с ними можно бороться! Беспокойство и страх ушли. Спустя месяц мы уже ловили змей, чтобы дарить их особенно сварливым и не очень уживчивым участникам экспедиции. Как показал наш опыт работы на рифе, морские змеи не склонны без лишней нужды кусаться и на человека не нападают, не расценивая его ни как конкурента, ни как объект питания. В большинстве случаев жертвами змей оказываются дети, обнаружившие на пляже выброшенную морем змею, или рыбаки, разбирающие улов и не заметившие опасную добычу среди остальной живности.

Коралловые рифы — это совершенно необыкновенные место и явление в океане, они являются самыми старыми и богатыми естественными сообществами на нашей планете. Они сохраняют свою экологическую стабильность, несмотря на радикальные эволюционные изменения всей земной биоты Биота — исторически сложившаяся совокупность растений и животных, объединенных общей областью распространения.

— . В них нашли самое полное выражение наиболее удивительные и таинственные явления из всех естественных проявлений и событий природной жизни. Нигде больше невозможно найти такое разнообразие существ, живущих так близко вместе и в таком изобилии. Дополняют и увеличивают эту экстраординарную интенсивность жизни ее сказочно изящная красота форм, разнообразие расцветок и движений. На коралловом рифе в одном месте и в одно время можно найти представителей практически всех структурных уровней развития жизни, населяющих нашу планету более миллиарда лет. Здесь представлен полный спектр организмов — от сине–зеленых морских водорослей и бактерий, многочисленных типов беспозвоночных животных до рыб, рептилий, птиц и млекопитающих с умственными способностями (киты и дельфины), может быть, даже большими, чем наши собственные.

Рифовые постройки являются очень древними образованиями, представляющими уникальное экологическое явление, которое проходит через многие сотни миллионов лет геологической истории нашей планеты. Примитивные коралловые рифы существовали почти пятьсот миллионов лет назад, предшествуя многим другим свидетельствам жизни на земле. Хотя эти древние рифы весьма отличались от современных, некоторые из тех существ, которые населяли их, все еще живут на сегодняшних рифах. Многие из групп животных, обитающих на современных рифах, найдены в виде окаменелостей, относящихся к эпохе Эоцена — приблизительно 50 миллионов лет назад. Постоянство этих сообществ с некоторой постепенной эволюцией в череде обширных временнымх промежутков лежит в основе их богатства. Оно предоставило устойчивую окружающую среду, в которой продукты эволюции могли выжить, накопиться в комплексе самой богатой и сложной из существующих экосистем и удивительно гармонировать с ней. На коралловом рифе ныряющий как бы попадает в машине времени в период, когда человек еще не существовал. Если бы мы могли так или иначе возвратиться на 10 миллионов лет назад, то нашли бы многие из тех же самых рифов, которые существуют сегодня, и их обитатели немногим отличались бы от тех, которых мы знаем теперь. Эволюция на рифах имеет намного более последовательный и постепенный процесс, чем в других, менее устойчивых средах, где адаптация и исчезновение часто более существенно влияют на изменения в экосистеме.

Для современного человека, обогащенного сведениями о живой и неживой природе из многочисленных телевизионных передач, понятия «коралловые рифы» и «тропические моря» пожалуй, стали практически неразделимыми. Для одних — это теплые прозрачные воды с прекрасными песчаными пляжами и респектабельными курортами, для других — место добычи перламутровых раковин, жемчуга, благородных красного и черного кораллов. Многие при упоминании этих словосочетаний вспоминают о грозной опасности, подстерегавшей корабли, имевшие неосторожность приблизиться к вечно бурлящим и всегда коварным рифам. Здесь находили свой конец и прославленные, и безвестные моряки. Коралловые рифы в течение тысячелетий составляют основу жизни целых народов, исконных обитателей островов тропической зоны Мирового океана, по площади равной почти двадцати Европам.

Безусловно, коралловые рифы — это красота и дорогие украшения, экзотика и опасности, место для жизни людей и объект интереса вездесущей науки. Но прежде всего это экосистема — совокупность морских организмов и их среды обитания. Исследователи многих стран изучают биологию коралловых рифов, закономерности их развития, проблемы сохранения и восстановления этой уникальной экосистемы.

Мы работали с упоением и необыкновенным вдохновением. Во–первых, кругом неописуемая красота рифа и его разнообразие. Не было ни одной повторяющейся по богатству животных и растений трансекты. Во–вторых, мы смогли понять экосистему рифового сообщества, разобраться в его зональности. Рифовые зоны оказались не просто местом со своей морфологией на определенной глубине. Они могут сосуществовать только в тесной взаимосвязи с населяющими эти зоны с вполне определенными флорой и фауной и окружающей их природной средой.

Наша экспедиционная жизнь вошла в устоявшийся привычный ритм: все, кто мог переболеть, переболели, выздоровели и прикачались; установился почти полный штиль; водолазам оставалось нырять в заведенном конвейерном режиме, покрывая станциями и разрезами сотни метров морского дна. И тут наш шеф объявил о проведении ночных спусков. Мы к этому времени уже знали, что акулы днем пищу переваривают, а как раз ночью ее добывают. Следует учитывать, что в темноте всегда неуютно и страшновато, а под водой тем более. Тем не менее снаряжение и акваланги к закату были приготовлены. Вот как это необычное событие описывал один из участников экспедиции: " К нам вдруг подошел Костя Тараканов с тетрадкой в руках, он присел на тамбучину люка, неторопливо набил свою трубочку вкусно пахнущим табаком и ласково сказал: — А вот я вам кое–чего почитаю! — это был самодельный перевод нашумевшего бестселлера Питера Бенчли «Челюсти» об акуле–людоеде, экранизацию которого мы посмотрели в Сингапуре. Мы сгрудились вокруг Константина и под глухое постукивание компрессора он начал читать бархатным голосом: — Гигантская рыба двигалась в толще морской воды, взбудораживая короткие вихри своим серповидным хвостом… — мы слушали раскрыв рот. — …В первый момент женщина подумала, что она задела ногой скалу или кусок плывущего дерева. Это не было началом страдания — это был только несильный удар, вызывающий синяк. Она потянулась вниз, пощупать свою ногу, загребая воду левой голенью, чтобы поддерживать голову над поверхностью воды, шаря во тьме своей левой рукой. Она не смогла найти свою ногу. Она потянула выше по голени и на нее нахлынула волна тошноты и головокружения. Ее дрожащие пальцы обнаружили торчащую кость из измочаленной плоти. И тогда она поняла, что теплый, пульсирующий поток среди холодной воды, обмывавший ее пальцы, был ее собственной кровью… За бортом что–то плеснуло. Мы вздрогнули.

— На сегодня хватит, — жизнерадостно произнес Костя и, попыхивая трубочкой, удалился. Аппараты забиты, и пора идти под воду. Мы подошли к борту. Прожектор выхватывал в прозрачной воде неясные движущиеся тени.

— По–моему, это акулы, — сделал я осторожное предположение.

— Мы не в английском военном флоте, где появление акул не является уважительной причиной для прекращения водолазных работ, — продолжил капитулянтскую линию Шурик.

Но тут появился шеф, облаченный в водолазные доспехи, и мы поняли, что мосты сожжены. Он бодро спустился по трапу и сунул голову с надетой маской в воду, пытаясь разглядеть близорукими глазами интригующие тени. На наши советы — не засовывать глубоко в воду наиболее мясистые части тела шеф не реагировал. Наконец он вылез и преувеличенно спокойным тоном сказал: — Это окуни.

С тяжелыми вздохами Саша Мурейко и Яша Рахманов с видом приговоренных начали надевать водолазные одежды смертников. Они ушли под воду с фонарями и фотоаппаратом. Ночную синеву моря стали пронизывать яркие сполохи — это у них исправно работала фотовспышка. Вылезли они полные восторгов. Саша, захлебываясь, рассказывал, как там хорошо, красиво и интересно. Мы же отнесли это возбуждение на счет лишних выделений адреналина в крови. Теперь уже надевать водолазные саваны пришла очередь мне, Сереже Кухаренко (в обиходе Кухарю) и Коле. Воодушевленные живым примером первой тройки, мы попрыгали в воду. Мягкий рассеянный свет от судового прожектора подсвечивал воду. Казалось, что она чуть–чуть светится изнутри и на фоне этого бледного мерцания черно–синими контурами проступают фантастические контуры кораллов. На банках коралловые постройки часто имеют формы замков, бастионов, изломанных ветвистых линий. Поэтому сейчас, в ночи, возникало ощущение полета над хаотичным нагромождением загадочного города, разрушенного неведомой силой. Включаю фонарь, и эти «мертвые обломки цивилизации» вспыхивают живыми красками: кораллы, опушенные миллионами шевелящихся щупальцев, и спящие в убежищах цветастые рыбки. Под плитой известняка свернулась кольцом морская змея и лишь лениво пошевелила головой, освещенная лучом фонаря. Ночью все кажется преувеличенно ярким, выпуклым, броским и совсем непохожим на дневную подводную жизнь. Фотоаппараты в наших руках то и дело блистают вспышками. Пленки отсняты. Пора выходить. Я отдаю Кухарю фонарь и начинаю сматывать трансекту, которую проложила по дну первая тройка водолазов. Бодро кручу катушку. Сейчас мы должны выйти к гире, висящей с борта почти до самого дна. Но что это — в руках разлохмаченный обрывок трансекты. Гири нет. Кругом мрак. В нескольких сотнях миль от ближайшего берега на глубине пятнадцать метров трое молодых людей тупо рассматривают конец веревки. Стало ясно, что капроновый фал перетерся о кораллы, судно повернуло на якоре, у нас уже мало воздуха и сейчас время ужина у крупных морских хищников. Мы распустили вверх веером лучи наших фонарей и с большим удовольствием увидели выступающее из темноты сыто выпученное брюхо нашего судна. На борту мы оказались очень быстро и так же взахлеб рассказывали, какая там красота и что такого уже нигде не увидишь».

Не менее впечатляющей была первая встреча с акулой. Мы с Костей Таракановым первыми спустились на тридцатиметровую глубину, остальные водолазы спустили на веревках фотооборудование и рамки для подсчета кораллов. Они через десять–пятнадцать минут должны были последовать за нами. Мы огляделись. К нам, кружась, приближались две акулы довольно приличных размеров, уже стали различимыми их рыскающие глаза. Круги, совершаемые хищницами, заметно сокращались, насколько нам было известно из литературы — это первый признак атаки. Объясняться под водой возможно только жестами. Встав спиной к спине, мы начали оборонительно–наступательные действия: я бряцал, что есть силы, своим и Костиным металлическими ломиками, он пыхал самой мощной лампой–вспышкой. Мы пришли в себя, только тогда, когда заметили вокруг себя пять водолазов, лежащих на песке и держащихся за животы. Они, насколько это возможно под водой, покатывались от хохота. Представьте себе картину — вы опускаетесь на почти пустынное дно, на котором стоят два здоровенных мужика–водолаза и производят совершенно загадочные действия. Акулы уплыли, вероятно, от самых первых наших действий, а мы продолжали бренчать и пыхать еще неизвестно сколько времени.

После рейса настало время моего отпуска, я позвонил Саре и предложил ей встретиться в Гаграх. В последние студенческие и аспирантские годы мы проводили сентябрь и начало октября на черноморском побережье, снимая приемлемое жилье. В этот раз нам удалось снять очень хорошую комнату с завтраком и ужином у необыкновенно гостеприимной абхазской семьи. Мы с утра пропадали на пляже, после обеда посещали все достопримечательности черноморского побережья, часто ездили в Пицунду и на красивейшее озеро Рица, вечера, как правило, посвящались эстрадным концертам. Все эстрадные знаменитости Советского Союза проводили бархатный сезон в Сочи. Вероятно, чувствуя близость окончательной разлуки, мы усердно норовили угодить друг другу, наши южные ночи были неотличимы от горячих северных якутских ночей. Даже днем мы настолько были близки и тесны друг с другом, что иногда привлекали внимание местного населения, у которого не приняты и даже осуждаются открытые отношения между мужчиной и женщиной. Наш любовный курортный роман прервала телеграмма из Владивостока, в ней меня отзывали из отпуска в виду неотложно возникшей проблемы. Мы полетели через Новосибирск с намерением наконец–то решить вопрос о переезде Сары во Владивосток. В самолете началось «нытьё»: дескать, она почти на пять лет старше меня и ее глаза, которые так мне нравятся, скоро перестанут сверкать; что она там никого не знает, а я часто бываю в длительных заграничных и отечественных экспедициях, и что сын учится в физмат школе и т.д. и т.п. Я понял, что мою подругу не прельщает и не греет перспектива жить в неблагоустроенной квартире, ждать мужика из экспедиций, и вообще ей не хочется менять новосибирский устоявшийся уют на неизвестно что в далеком Владивостоке. Ее страсть и привязанность остыли, мои к этому времени, можно сказать, уже тоже не были так сильны. Я не посчитал нужным объяснять, что длительные и короткие экспедиции из–за того, что я один; что в морские экспедиции, так же как и в поле, можно отправляться вдвоем, тем более что животные, которых она изучала, живут под каждым кораллом; что через полгода я как кандидат наук получу квартиру. В аэропорту Новосибирска я купил себе билет во Владивосток, молча, с комком у горла, крепко обнял и поцеловал Сарумовну на прощанье. Она не холодно, но как–то дежурно, как, вероятно, своему мужу, так же молча ответила… Комок пропал как–то незаметно. Первые полпути я мысленно был в Якутии, Новосибирске и Гаграх, вторые — во Владивостоке.

Много лет назад в Якутии у меня не появлялось никаких мыслей о наших отношениях. Они просто были, сначала одни — дружеские и профессиональные, потом другие — страстные любовные. Позже, когда стали намечаться еще пока смутные признаки предстоящего разрыва, я стал задумываться, что с нами происходило. Сара, жившая с мужем больше десяти лет и родившая ребенка, по сути, не знала настоящего наслаждения от близости с мужчиной. К тому же она, вероятно, как верная жена не реагировала на меня, — студента, как на мужчину, хотя нас в течение почти двух месяцев разделяла лишь марлевая ткань полога от комаров и в жару мы часто оставались в одном белье. Я, в общем–то никогда особо не чурался женщин, но у меня была Милана, и меня совершено не тянуло к Саре, хотя я точно знал, что в спальнике она спала абсолютно нагой и ночью иногда в беспокойстве распластывалась из него во всем великолепии. Я отлично помню, что массаж ей делал как массажист безо всяких эмоций. Возбудило ли меня поглаживание ее ног или оно стало возбуждать Сару? Не на эту ли, едва заметную ее реакцию, отреагировал, в общем сильный и темпераментный мужик, какого она ранее не ведала, а почувствовав, не могла не отозваться страстно на неизвестные до этого ощущения? Узнав и ощутив новое наслаждение, ей захотелось получать его вновь и вновь. Я же почувствовав женщину, по сути, только теперь ставшую ею, тоже хотел доставить все больше новых удовольствий. Все наши отношения возникли и сложились лишь на почве совместной работы и сексе? Да, скорее всего, глубоких обоюдных чувств не было. Наверное, поэтому я не был достаточно настойчив в своих предложениях о переезде Сары во Владивосток, а она с плохо скрываемой радостью принимала их отсрочку. Промежутки между периодами страстной и пылкой близостью становились длиннее и длиннее и мы теперь, ничем не объединенные (совместной работы не было), в принципе, легко расстались. Оказывается, рабочих и даже пылких плотских связей недостаточно, чтобы они могли перерасти в платонические отношения.

* * *

Причиной моего отзыва из отпуска послужило то обстоятельство, что сотрудники одной из лабораторий нашего института, которая исследовала древние экологические условия, подали заявления с просьбой перевести их в другие лаборатории из–за разногласий с их руководителем. Администрация института решила сохранить направление этих исследований. Мне, имеющему геологическое образование, было предложено занять место заведующего этой лабораторией. Представляя к этому времени бремя завлабовских нагрузок и забот, я решительно отказался, ссылаясь на свою неопытность и занятость в экспедициях. Меня не стали уговаривать и ничего не стали объяснять, а концу дня пригласили в приемную директора института для разговора. Когда я вошел, директор разговаривал по телефону, я остановился, ожидая окончания разговора и приглашения войти. «Да, он тут», — произнес директор, передавая мне трубку. На другом конце провода была Москва и мой академик Сергей Борисович Кречетов. К тому времени он стал Академиком–секретарем Секции наук о Земле АН СССР. После приветствия он доходчиво объяснил мне дружелюбным, но не допускающим возражений тоном, что лабораторию необходимо сохранить при его всесторонней поддержке. Мне ничего не оставалось, как вымолвить: «Хорошо, Сергей Борисович». Директор все понял и выяснил, нужны ли дополнительные уговоры. На мое краткое нет он пригласил меня сесть и обсудить мои будущие задачи по сохранению коллектива и налаживанию работы лаборатории.

Это был талантливый организатор и директор, самостоятельно подбиравший кадры для своего института, который он организовал на совершенно пустом месте на берегу Тихого океана, а в последствии вывел его на одну из передовых позиций среди мировых институтов, изучающих биологию моря. Со временем в институте выросли три академика и десятки докторов наук. На протяжении четверти века наш институт всегда был институтом одного человека — академика Зигмундского. Мои ровные отношения с директором со временем переросли в приятельские, в них не было периодов расцвета или упадка. Я навсегда сохранил к нему глубокую благодарность за то, что он давал мне возможность продолжать работу не только по моей узкой тематике, но и сохранить лабораторию, которая создавалась много лет, а также те навыки, опыт и связи с людьми, без которых невозможно было продолжать научную работу на новом месте.

Я попросил, чтобы вместе со мной в эту лабораторию перевели одного из сотрудников, с которым мы сработались и сдружились в совместных экспедициях, на рыбалке и охоте. Начал я резко и круто, поручив ему подготовить все необходимое снаряжение и оборудование, вывез в береговую экспедицию почти всю теперь мою лабораторию на полевые работы в тридцати километрах от Владивостока. Мы разбили палаточный лагерь на берегу моря, создали вполне приемлемые условия для полевой жизни, стали исследовать донные сообщества в устье крупной впадающей в залив реки. Через две недели унылые, сероватые лица покрылись загаром, светились улыбками и счастьем. Я и они все, кроме одного, поняли, что мы сработаемся. Всех годных по здоровью мужиков я отправил на водолазные курсы — в морской лаборатории должна быть автономная водолазная станция. Непонятливому сотруднику пришлось через год предложить поискать работу в другом институте. Прошло тридцать лет. Добрая половина моих коллег избороздила вместе со мной многие моря почти всех океанов, почти все защитили кандидатские, а некоторые и докторские диссертации, и мне приятно, что в этом была доля моего участия. Благодаря старому научному костяку и вновь пришедшей творческой молодежи лаборатория стала одной из самых спетых и спитых лабораторий института, которая по уровню своих исследований и полученных результатов редко выходит из передовой тройки.

Через пару месяцев, после того как из залива уходил лед, а температура воды приближалась к пятнадцати градусам, начинались наши интенсивные работы по исследованию моря, происходящей в нем жизни животных и растений. При исследовании закономерностей формирования древних морей на территории Сибири геологи и палеонтологи основывались на методе актуализма. Используя данные об известных событиях, происходящих в современное время, переносили их на аналогичные процессы прошлого и делали соответствующие заключения. Самое интересное, что моя лаборатория делала свои выводы об экологии, имевшей место от десяти тысяч до полумиллиона лет назад, используя эти же самые актуалистические методы на остатках моллюсков, кораллов простейших одноклеточных и других животных. А у нас, можно сказать, «под ногами», лишь отделенные несколькими десятками метров толщи воды, происходят сегодняшние и происходили вчерашние процессы осадконакопления и захоронения отмерших животных и растений, которые мы можем изучить. Летом практически вся лаборатория базировалась на острове, где располагалась биостанции института. Я выбрал для изучения пространство между двумя островами, ближайшими к нашему острову. Шла ежедневная интенсивная и интересная всем работа. Мы описывали грунт (будущие осадочные породы), живых животных, которые имели раковину или известковый скелет (будущие органические остатки), и остатки всех их скелетов. В каждом типе грунта и массовом поселении животных брали пробы с одного квадратного метра. Здесь же отбирали объемную пробу на глубину полметра, выкапывая и собирая все, что в нее попадало. В лаборатории весь собранный материал взвешивался, обмеривался и подсчитывался.

К середине осени подводные работы на протяжении 1100 метров, на глубине от 0 до 40 м были закончены. К началу следующего лета были получены вполне однозначные результаты, была выявлена четкая связь типа поселения с типом грунта. Факт в гидробиологии, но не в палеонтологии, известный. Выяснилось, что тип захороненных остатков скелетов животных, их состав и структура полностью соответствуют таковым в живущих поселениях. Не бог весть какое открытие. Известно, что по составу и структуре кладбищенских захоронений можно установить состав и структуру живущего недалеко от него поселения. Главное заключалось в другом выводе, основанном на этих данных. В палеонтологии бытует мнение, что нахождение слоя, состоящего почти целиком из целых и различно поломанных раковин, свидетельствует об их переносе (сносе) и накоплении в определенном месте порой далекого от места обитания. Наши наблюдения, подтвержденные фактическими данными, позволили утверждать, что массовые захоронения скелетов и останков животных происходят только вблизи крупных живых поселений. Их неоднократные перезахоронения и переотложения с нарушением ориентировки посмертного захоронения происходят в результате сильных штормов и тайфунов. Сколько–нибудь заметного переноса останков животных на глубинах до 40 метров зафиксировано не было. Публикация наших исследований и полученных результатов, а также доклад об этом на Всесоюзном съезде палеонтологов вызвали одобрение и оживленную дискуссию.

Мы возвращались на станцию после очередного погружения, на берегу наблюдались оживление и скопление суетящихся людей. Мы причалили, и я, будучи заместителем начальника станции, устремился туда, чтобы узнать, что произошло. Оказалось, что в двухтонной цистерне, где обычно хранится солярка, студент потерял сознание. Я, как был в плавках, расталкивая всех, ринулся к люку цистерны. На дне лежало измазанное в мазуте с аквалангом за спиной, бездыханное тело студента IV курса Харьковского университета, прибывшего к нам на биологическую практику. На раздумывание времени не было. Спускаясь по узенькой с редкими ступеньками лесенке в цистерну, я понял, что скользкое мазутное тело студента почти моей комплекции я не подниму. Я крикнул: «Веревку. Быстро снял со студента акваланг, на его шее прощупывался слабый пульс. Обвязав под мышками тело, я потащил его к лестнице, по которой стали его поднимать. Мгновенье и, о ужас! Одна его рука выскочила из–под веревки, петля неуклонно двигалась по скользкому телу к шее, позвонки которой не выдержат тяжести тела, да и крохи дыхания будут перекрыты. Я вмиг оказался на лестнице и что есть силы стал толкать его вверх, чувствуя, что теряю сознание, а мои руки уже перестают повиноваться мне. С последним рывком я успел выкинуть руки поверх горловины цистерны, голова склонилась, я успел сделать живительный глоток чистого морского воздуха. Ноги почувствовали под собой ступеньку — буду жить. Если бы я грохнулся на сталь цистерны с пятиметровой высоты, то у меня совсем немного осталось бы шансов выжить. А учитывая опыт извлечения из цистерны предыдущего бездыханного мазутного тела, надежда на положительный исход моего спасения была минимальной, если не безуспешной. Рядом не было ни одного здорового, а тем более безрассудного мужика, который бы полез в цистерну. Через две–три минуты искусственного дыхания студент сделал глубокий вдох и открыл вовсе не потухшие голубые глаза. Окружавшие нас переживавшие и любопытствовавшие люди одновременно облегченно выдохнули.

А произошло вот что. Завхоз станции решил почистить цистерны, раз уж они оказались на полдня без горючего. Цель благая. Использовать студентов на различных работах вроде как не возбраняется, но необходимо было обеспечить при этом двухсотпроцентную технику безопасности, тем более посылая молодого человека практически в газовую камеру! Да, ему надели акваланг, чтобы не дышал газами в раскаленной на солнце цистерне, но маску–то ему никто не выдал. Нос, не защищенный маской, все равно вдыхал смертельно ядовитые испарения. Количество воздуха в акваланге никто не проверил: он кончался в аппарате, и студент потихоньку и неизбежно отравлялся через нос, ему стало трудно дышать не только от отравления, но и от тяжести вдоха через легочник акваланга. Он снял загубник, чтобы сделать полный, как оказалось, роковой вдох и тут же потерял сознание. Приди мы на пару минут позже, скорее всего, уже никакое искусственное дыхание ему бы не помогло. Биохимики объяснили мне за ужином, что я полез на верную смерть, и только какое–то чудо не позволило мне не задохнуться и не потерять сознание.

Лаборатория работала с интересом и в полную силу. Выполнялись аспирантские темы, защищались диссертации на соискание ученой степени. Однако районным, городским и краевым властям профсоюзного и партийного уровня было непонятно, что это за палеоэкологические исследования? Экология тогда только–только поднималась на щит. Проверки следовали одна за другой. Я старался доходчиво рассказывать, чем мы занимаемся и для чего это нужно, но каждый раз заканчивая одним и тем же: «Колбасы от наших исследований не станет больше, и она не будет дешевле». В то время шмат приличной докторской колбасы, добытый по случаю, был почти счастьем для большинства советских людей. Все и всё мы тогда не покупали, но доставали различными путями — от куска колбасы и туалетной бумаги до импортной обуви и автомобиля. Связи, знакомство, блат и телефонное право были движущей силой «особой общности» — советских людей. И хотя не по одному показателю: научному, профсоюзному, массово–культурному или, упаси боже, моральному претензий не возникало, раздражение у многочисленных комиссий не пропадало. В результате пришлось переименовать название лаборатории и несколько изменить направление ее исследований. После этого были только плановые проверки органов Академии наук.

Другим отличительным и обязательным атрибутом нашей жизни 60–80 годов ХХ века была шефская помощь долгостроям, овощебазам, колхозам и совхозам. Сентябрь–октябрь практически ни одно научное учреждение полноценно не работало, так как все были в поле, где шла «битва за урожай» картошки, капусты и различных корнеплодов. Тех, кто этим должен был заниматься по определению и за сельскую зарплату или трудодни, на полях не было видно. Недели проходили в бестолковом безделье. Я проводил учет ежедневной занятости наших сотрудников на поле. Почти 90% сотрудников четырех лабораторий было не занято никаким трудом в течение двух недель. Приложив эти данные к рапорту на имя директора, я объяснил, почему я не считаю возможным участвовать в «шефской помощи». Перед тем как коллектив института отправлять «на картошку», в штат института временно нанималась бригада строителей из четырех человек, которые раньше нас уезжали в село и оборудовали лагерь для будущих шефов. Мы с сотрудниками лаборатории предложили прекратить эту практику, вместо этого посылать мужскую часть нашей лаборатории на строительство и оборудование такого лагеря в зачет пребывания всей лаборатории на «картошке». После некоторых раздумий дирекция приняла наше предложение.

К одной из сотрудниц института Лене Комковой на остров приехала ее подруга из одного дальневосточного города. Она попала на море первый раз и была поражена красотой островов, мимо которых шел паром до нашей биостанции. Лена попросила меня прокатить их по заливу на катере, показать все наши достопримечательности и организовать рыбалку. На следующий день мы, взяв рыбацкие снасти, картофель и необходимые приправы для ухи, отправились на отдых. Светило яркое солнце, дул легкий северо–восточный бриз, мы обдуваемые ветерком неслись на катере, рассекая волны. Чтобы лучше осматривать проносящиеся мимо пейзажи, мои стройные спутницы стояли по бокам от меня в купальниках, слишком закрытых, по моему мнению. Бикини еще не пришли за «железный занавес», в то время как женщины почти на всех пляжах капиталистического мира не чурались показа своих почти не одетых прелестей, а на тропических пляжах Сейшельских и Мальдивских островов многие вообще загорали с обнаженной грудью к удивлению и удовольствию наших рыбаков и научных сотрудников.

Мы посмотрели все сколько–нибудь необычные и замечательные скалы и кекуры, полюбовались ярко–оранжевыми склонами сопок, сплошь покрытыми цветущими лилиями, и посетили уникальную колонию морских уточек, живущих в земляных норах. Наловили прекрасной камбалы, сварили уху и вдоволь накупались. Я исподволь сравнивал обеих подруг, которые давно не виделись и были заняты друг другом, меня они как бы вовсе не замечали, изредка одновременно бросая взгляды в мою сторону, и нашел, что приезжая Земфира стройнее и пластичнее. Лена сказала, что ее муж готовит на вечер баню, мы еще немного поплавали и позагорали и поехали на наш берег. Мои спутницы отправились домой, а я остался, чтобы навести в катере порядок, заправить его горючим для завтрашних работ и поставить в ангар.

Когда я пришел в баню, Лена заявила, что ее муж попарит ее и меня, а на третье тело у него сил не хватит, да она и не пустит его к Земфире (позже я понял почему), так что мою соплеменницу придется парить мне. Ну не отказываться же было мне–парильщику с почти двадцатилетним стажем. Я вошел в парилку, и у меня перехватило дух, нет, не от жары (для меня эта баня была холодновата) - на полке лежала нагая Венера Милосская, только живая, с целыми руками и высокой потрясающе классической формы грудью. Я брызнул на каменку влагой, которая осталась на вениках, и стал ублажать ими это чудо природы, используя все свое мастерство, которому меня научили и в полевых, и стационарных геологических парилках. В завершение я попросил ее лечь на живот на скамейке в предбаннике и позвал Лену, она знала, чем я люблю завершать паренье. Мы набрали по ведру холодной и горячей воды, Лена вылила на спину нашей «жертвы» холодную воду, а я мгновенно — нахлыстом вдоль всего тела выплеснул ведро горячей воды. Наша распаренная красавица ахнула, ее руки пыталась взметнуться от неожиданности вверх и тут же бессильно опустились, она через силу, слабым, но восхищенным голосом выдохнула: «Наслажденье выше полового!» Во время ужина Елена сказала, что ее гостья хочет посмотреть мою коллекцию пластинок и может быть что–нибудь из нее послушать. Мы пошли ко мне. В каминном зале, который служил мне и гостиной, и рабочим кабинетом, и спальней, на высоких антресолях, вдоль самой длинной стены от пола до потолка размещался стеллаж, который был забит книгами и сотнями пластинок. Моя гостья удивилась и сказала, что не хватит жизни, чтобы все это прослушать. Я возразил, что все это можно прослушать, если не есть, не пить и не спать непрерывно два с половиной месяца. Она поинтересовалась — имеется ли у меня Фаусто Папетти. Я достал пять пластинок и предложил ей выбрать любую мелодию. Она призналась, что лишь один раз слышала его композицию по радио и готова слушать все. Расположившись у камина с бокалами «Хванчкары», мы засиделись далеко за полночь под чарующие звуки саксофона, исполнявшего всемирно известные композиции. Когда полилась волшебная мелодия «Летний день» Гершвина, Земфира сказала, что не хотела бы беспокоить своих приятелей (мне показалось, это было не главным), и попросила разрешения остаться ночевать у меня. Я предложил этой удивительной женщине на выбор любую из комнат и что она пожелает: кровать или диван, или антресоль. Она выбрала антресоль, так как еще никогда не спала в таком необычном месте и поинтересовалась, где остаток ночи проведу я. Я, даже не подумав, что она имеет в виду, неожиданно для самого себя выпалил: «Где скажете». Совсем немного задумавшись, она произнесла то ли с сомнением, то ли с надеждой: «Мне на такой высоте будет непривычно и страшно спать одной, вдруг я упаду». (Антресоль, между прочим, была отгорожена полуметровым резным штакетником). У меня заколотилось сердце от предчувствия обладания этим прекрасным телом. Похожие ночи удивительно очаровательные были лишь в Болгарии.

Меня изумляют и остаются для меня не вполне объяснимыми такие мимолетные встречи. Женщина и мужчина не то чтобы не знавшие, а вообще не ведавшие даже о существовании своих будущих визави, как бы ни с того и ни с сего, безо всяких объяснений и признаний, страстно сливаются в одно целое, ни о чем не думая, даже, может быть, будучи чьими–то преданными супругами. Может быть, такое происходит с платонически родственными душами, настолько родственными, что это почти незамедлительно и неизбежно должно привести к физической близости? А может, это всего лишь физиологически противоположно заряженные люди, а их слияние так же неизбежно, как и противоположных полюсов магнитов? Скорее всего, не надо искать никаких объяснений, ведь в одном не приходится сомневаться — эти пары в короткие минуты и часы своей неожиданной встречи и близости бывают счастливы, наверное, а счастье не может быть греховным и постыдным.

И вообще, почти все отношения между прекрасным и сильным полами, как мне кажется, остаются загадочными и не разрешимыми. При наивысшей степени отношений — любви, возникающей независимо или с первого взгляда, или после длительных отношений, любящих существ связывает все общее: и духовное, и материальное, и физическое, и естественное продолжение рода. Появился адюльтер, и там тоже вроде бы все ясно — желание новых и почти всегда острых ощущений, которые всегда заканчиваются, принося разочарование и даже горе одной из сторон. Случаются просто половые контакты, которые ничего не оставляют ни в духовной, ни в физической памяти. А бывает, что вполне симпатичная женщина и, как говорят, «все при ней есть», буквально залезает к вам в постель, а вы категорически не хотите с ней быть, даже не допуская мысли, что отвергаете саму женскую природу и можете унизить, обидеть и оскорбить ее до глубины души. Неделями, годами мы можем ходить, не обращая внимания на прекрасного во всех отношениях субъекта, и вдруг в какой–то момент нас начинает тянуть к нему, да порой так, что жизнь кажется не мила. Ведь ничего вроде бы не произошло, но появились какие–то флюиды или токи, или черти что еще воздействующее притягательно. Вот это–то «черти что», как мне кажется, объясняется каким–то магическим воздействием или прозаическим биополем, бывающем холодным, прохладным, но иногда поднимающимся до такого предельно высокого накала, что заставляет нас бросаться друг к другу с первого взгляда или долго присматриваться и, кажется, совершенно не понятно почему и зачем, совершать благородные и безрассудные поступки. Неужели страсть и любовь настолько слепы, что лишают нас и рассудка, и глаз? Мы порой не способны увидеть даже там, где все предельно ясно, что дурное, а что прекрасное. Я полагаю, что нашему логическому и рациональному, хотя иногда и творческому, мышлению трудно постичь, чего тут больше от человека разумного, от природы, от бога или лукавого, от жизни или от судьбы. Если это подарок судьбы, не зависящий от наших желаний или нежеланий, то мы все–таки как разумные существа должны проявить свою волю — принимать или не принимать его в свою жизнь.

Всякие выезды за пределы любимой Родины начинались с получения характеристик и заседаний партбюро различных уровней. Намечалась поездка во Францию на очередной Международный симпозиум по изучению кораллов. Я уже неоднократно бывал за границей и поэтому шел на партбюро Президиума ДВО РАН без сомнений и трепета. На этот симпозиум должны были поехать два участника из ДВО. Первым на партбюро слушали моего коллегу, его утвердили. За ним пригласили меня. Сначала были дежурные вопросы о работе и науке. Это меня несколько насторожило, поскольку члены партбюро все обо мне прекрасно знали. Затем у меня поинтересовались, с кем я живу, хотя все и так знали, что я разведенный. Последнее обстоятельство обычно было одним из основных препятствий для выезда человека за границу. Он же может там остаться, если его никто не ждет дома. Понятие «Родина» в их мозгах не фигурировало. Мой ответ, что я живу с мамой, вызвал у членов партбюро раздражение, они возмущенно заявили, чтобы я над ними не издевался. Потом были «политические вопросы» об Афганистане. В заключение все свелось к тому, что если бы я был рядовым сотрудником, то мой вопрос мог бы быть рассмотрен положительно, а уровню завлаба я не соответствую.

Вернувшись на следующий день в институт, я написал заявление с просьбой освободить меня от обязанностей заведующего лабораторией, так как, по мнению высокого компетентного органа, я не соответствую этой должности. Директор порвал заявление, устроил мне взбучку с заключением, что он лучше знает, кто чему соответствует в его институте. Спросил меня, играю ли я в шахматы. Услышав утвердительный ответ, он сказал, что, как известно, проигранную партию не вернешь, но следующую надо выигрывать и предложил готовить документы для работы на Кубе. На мой недоуменный и безмолвный вопрос директор признался, что, оказывается, была установка Бюро крайкома партии — сократить французскую делегацию в два раза. В Крайкоме не ведали, что вся делегация собственно состояла из двух человек. Они выполняли команду. Наши партийцы тоже «взяли под козырек», хотя в принципе ничего против моей кандидатуры не имели. КПСС, линия партии, ее требования всегда отличались «особой» принципиальностью. Вместо Кубы я поехал в Австралию, на Сейшелы, Мальдивы, Маврикий и во Вьетнам, который продолжаю регулярно навещать последние тридцать лет. На Кубу я не поехал, потому что на Тихоокеанском научном конгрессе встретился с американским ученым, досконально изучившим рифы и кораллы этой страны, он подарил мне свою книгу, в которой были опубликованы результаты этих исследований. Получалось так, что мне на кубинских рифах, как специалисту по изучению кораллов после его работ делать было нечего.

* * *

Предстоял очередной длительный, но в этот раз очень необычный и интересный рейс. Новый прекрасный флагманский научно–исследовательский корабль ДВО АН СССР после эксплутационного ремонта на заводе–изготовителе в Финляндии должен был отправиться в очередной экспедиционный рейс. Чтобы не гнать его порожняком во Владивосток, было принято решение всех участников экспедиции и снаряжение отправить в Ригу — так было и быстрее, и значительно дешевле. По пути во Владивосток было намечено начать исследования с Красного моря, затем пройти через Сейшелы и Маврикий с заходом во Вьетнам, где предполагались более длительные работы на рифах этой страны. Конкуренция в этот рейс, обещавший быть очень привлекательным, была жесточайшая. Мы с ученым секретарем института Оксаной Мелеховой формировали состав участников экспедиции. По каждому персональному кандидату, за исключением некоторых ученых, участие которых не только в этом рейсе было безоговорочным, решение принимал только директор. Оксана была крупная, но ладно скроенная женщина. Ее с лукавинкой глаза излучали теплоту и доброту. Женственность, тактичность, здоровое чувство юмора вместе с принципиальностью в обращении с разношерстным научным людом, порой имеющим непростой характер, вызывали у всех уважение и симпатию. Мы с ней сработались с момента ее прихода на эту должность и симпатизировали друг другу. Я предложил директору, чтобы Оксана в свою, безусловно, важную и необходимую работу в институте включила участие в рейсе и частично отвлеклась только от бумажных дел. Предложение было одобрено и тут же доведено до будущей путешественницы, которой было предложено срочно оформлять документы для получения загранпаспорта моряка.

Мы встретились с ней в Риге, по улочкам и магазинам которой не уставали с удовольствием шастать, осмотрели, сколько успели, музеев и достопримечательностей Копенгагена, сходили тайком на порнофильм и на нашумевшую тогда «Калигулу». Потом сгорели напрочь на пляже под палящим йеменским солнцем. В свободные вечера на Сейшелах посещали различные кафе и рестораны с уникальными национальными кухнями. Сейшельские острова иногда сравнивают с раем, попасть сюда стремятся сотни тысяч туристов со всего света. И вот мы работаем в этой красоте: бирюза моря, голубая лазурь небес, изумрудная зелень гор, огненные оранжево–красные цветы антильского дерева, желто–лимонные гибискусы — обилию цветов и оттенков на этих островах не перестаешь восторгаться. Больше нигде в природе нельзя увидеть пальму Коко–де–мер, плод которой весит 20 кг и считается самым крупным в растительном царстве. Этот удивительный кокос, очень напоминающий форму женского таза, овеян множеством легенд и сказаний. Местные жители верят, что именно он был запретным плодом для Адама и Евы, поэтому природный парк Балле де Май, где сохранилось больше всего сейшельских пальм, называют Эдемом. Только на Сейшелах можно воочию увидеть гигантских черепах, выползающих иногда погреться на теплый абсолютно белый шелковый прибрежный песок. Птицы островов поражают диапазоном голосов и палитрой окраски. На островах, в кронах вековых деревьев обитают редчайшие виды птиц — черный какаду и буль–буль. Чистота сейшельских коралловых рифов позволяет вам погрузиться в их красоту и тайну. Они подобны волшебному эликсиру, глотнув который вы ощущаете в себе тот благоговейный трепет и энтузиазм к жизни, которые испытывали в детстве. Рифы предоставляют возможность свидания один на один с удивительной смесью своей мощи и в то же время изящной красоты.

Мы работали на рифах Вьетнама, я притаскивал Оксане то экзотические цветы, то красивую ракушку или коралл. Иногда баловал нас ужином с лангустом или омаром, к ужину часто присоединялся наш приятель, изучавший кораллы с генетической точки зрения. Это была очень теплая дружеская компания. Все симпатии и антипатии в экспедициях обычно определяются к концу первого месяца. Шел третий месяц и вторая половина рейса. Как–то после отбоя я позвонил Оксане: «Не спишь еще? Я зайду на минутку». Надо было уточнить, каких животных доставать завтра со дна — у нее собирались заявки на подводные пробы для не ныряющих исследователей. В полумраке каюты в изголовье койки светилась лампочка–ночник, из–под тонкой простыни выступала значительная часть абсолютно голого загорелого тела. Никаких действий по его сокрытию не поступило. Шорты мигом оказались на полу, и через секунду я лежал рядом. «Погладь меня, поласкай, я так сразу не могу. Уж больно ты стремителен», — спокойно и уверенно произнесла Оксана. Я протянул руку к ее ногам. Под ладошкой оказалась тончайшая и нежнейшая кожа, такой же она была на животе, груди, на ее великоватой попке. Каждая частичка ее тела как бы подавалась навстречу моим ладоням, что–то из них извлекая. Ее дыхание почти незаметно учащалось. Я был почти на пределе. Мы лежали на боку, взяв в руку напряженный до невозможности член, упершийся в ее ногу, я стал им пошевеливать клитор и окружавшие его холмики. Последовало ее энергичное движение мне на встречу. Она на спине, я на ней. Долгих двадцать минут я старался, вызывая едва заметные движения ее широких бедер. Только на третий раз, когда она положила ноги на мои плечи, я вошел в нее чуть ли не вместе с яичками, проснулась необыкновенно страстная женщина. За неделю она меня вымотала. Спал я едва по два часа, чуть ли не из ее постели шел нырять под воду, на полтора часа после обеда я засыпал, едва касаясь подушки, и опять отправлялся нырять. После ужина до отбоя надо было успеть обработать собранный за день материал.

Я спал с лица и с тела. Мне было не легко, Она заметно похудела. Но, как нам было хорошо!

Мы так же внезапно вышли из этой страстной жизни и продолжали дружеские отношения, лишь иногда как бы нечаянно слегка прижимались друг к другу, наблюдая на палубе за каким–либо действием участников экспедиции или экипажа судна, которые никак не выказывали своей безусловной осведомленности о наших близких отношениях. Мне кажется, к нам хорошо относились и команда, и ученые: к Оксане — как прекрасному человеку и ученому секретарю экспедиции и ко мне — как не хреновому, во многих отношениях заместителю начальника экспедиции по науке. Через полтора десятка лет, будучи на банкете в честь моего шестидесятилетия Оксана сидела рядом слева от меня, а прямо перед нами красовался прелестный подарок, напоминающий об этом рейсе. Справа сидела моя любимая лаборантка тезка Оксаны, и я вторую половину вечера пускал за определенную мзду желающих загадать желание, посидев между этими очаровательными и уже немного хмельными женщинами, ставшими от этого еще более завораживающими.

* * *

Вьетнамские рифы отличаются от других рифов Тихого океана своей мелководностью и небольшой протяженностью. Иногда на стометровом пространстве можно было проследить все зоны рифа с обычным набором животных и растений, его населяющих. На Сейшелах похожие рифы часто имеют протяженность сотни метров, а порой простираются на несколько километров. Эти особенности позволяли больше времени находиться под водой, проводя более детальные исследования, не опасаясь получить кессонную болезнь Кессонная болезнь — это поражение организма выделяющимся из крови газообразным азотом. При медленном поднимании водолаза азот успевает выделяться легкими, при быстром — кровь «вскипает азотом»., которая в лучшем случае заканчивается параличом, а в худшем — летальным исходом. Еще одна особенность, но уже не способствующая изучению рифов поразила нас в этой стране. В отлив, когда из–под воды обнажается большая поверхность рифа, все население от мала до велика вываливает на риф, чтобы собрать все живое, пригодное в пищу. Малое количество белковой пищи, особенно на островах, заставляет местное население с завидным постоянством выходить на этот промысел. Для исследователя эта часть рифа интересна скорее с точки зрения того, как антропогенный фактор влияет на рифовое сообщество. Изучать и описывать не нарушенные или слабо поврежденные человеком сообщества лагуны и рифовой платформы (именно они обнажаются во время отлива) приходилось на не обитаемых островах. Исследовав в течение ряда экспедиций все рифы Вьетнама, я смог опровергнуть существовавшую точку зрения о наличии в среднем Вьетнаме морской границы между сообществами южного и северного Вьетнама. Удалось убедительно показать, что все побережье и вьетнамские острова составляют единое целое и входят в одну тропическую Индо–Тихоокеанскую провинцию.