Судьба, или жизнь дается человеку один раз…

* * *

Караульная служба — ответственная и почетная обязанность каждого военнослужащего, но когда она случается два раза в неделю, а у военного кроме этого масса дел по его службе и специальности, то жить становится тяжеловато. Я решил показать, что ефрейтор Рахманов, начальник полкового солдатского клуба и единственный киномеханик на все ближайшие войсковые части, не должен так часто ходить в караул в ущерб основной его службе. Дождавшись, когда на товарную станцию Нерчинск пришла очень большая партия кинофильмов, и подгадав под субботу, я пошел на сутки в караул. В субботу необходимо показывать фильм солдатам и сержантам, а в воскресенье — офицерам и их семьям. Кроме того, кинобанки со станции я мог теперь получить только в понедельник, а это означало, что будут выставлены огромные штрафы за просроченный груз. Ключи от обеих кинобудок я взял с собой в караул. Кино мог показать начальник офицерского клуба капитан Березкин, кинобанки мог получить только я.

К восьми часам вечера телефон в штабе разрывался от звонков: Почему не показываете фильм и не получаете груз со станции?» Наконец–то выяснили, что Рахманова кто–то отправил в караул на склады боеприпасов, а это был пост Љ2 после поста у Знамени полка.

Начальник офицерского клуба, не раздумывая, помчался на пост, чтобы хотя бы взять ключи от кинобудок. Я вспоминаю устав и рассказ отца, как он пошел проверять посты без начальника караула и разводящего. Только эти два человека имеют право подойти к часовому и сменить его при необходимости. Часовой, строго следуя уставу пограничной службы, положил отца — начальника штаба погранзаставы, в лужу и держал его в ней до прихода смены караула. На следующее утро часовой получил отпуск на родину за отличное несение караульной службы. Не за ради отпуска, а на благо служения Отчизне я крикнул: — Стой, кто идет?! — Капитан, не обращая внимания на окрик, несется ко мне.

— Всем стоять! Буду стрелять!

Окрик не подействовал, капитану были срочно нужны ключи от кинобудки, поскольку в солдатском кинозале бушевали около тысячи молодых глоток, требуя фильм. Я приготовил автомат к бою, перевел затвор в состояние готовности к стрельбе. Клацанье затвора автомата Калашникова действует на любого сразу и отрезвляюще. Мой капитан, очень хороший, но уж очень шебутной мужик, про каких говорят, что с ними дерьмо хорошо есть, потому что они всегда вперед выскакивают, недоуменно застыл на месте. Затем быстро сообразил и понесся обратно за начальником караула и разводящими.

Возвращаясь, капитан снова выскочил впереди разводящих и начальника караула.

— Всем стоять, разводящий ко мне! — Произнес я очередную уставную команду при направленном в их сторону автомате. Капитан нетерпеливо и суетливо начал перебирать ногами, но остался стоять на месте, очевидно помня мои упражнения с Калашниковым. Подошел разводящий, я отдал ему ключи, продолжив караульную службу по охране боеприпасов полка. На утреннем разводе ефрейтору Рахманову объявили благодарность за отличное несение караульной службы и приказали немедленно следовать на станцию для получения кинофильмов. Так закончился мой последний караул в ракетных войсках. И теперь, когда в списках очередного караула появлялась моя фамилия, ефрейтор Евтушенко из Роты управления автоматически подшивал на гимнастерку свежий подворотничок и ложился отдыхать до времени выхода в караул. Только на последнем году службы, когда полк поднимался по тревоге на двух–трех дневные учения в марш–бросках, а в части оставались минимальный состав и мы — шесть сержантов–дембелей из Роты управления и связи полка, я заступал в караул для охраны поста Љ1 — Знамени Отдельного полка ракет стратегического назначения.

* * *

На втором году моей службы в войска поступил циркуляр о принятии военнослужащих в высшие учебные заведения вне конкурса. В полку служило много физиков и математиков с высшим образованием, поэтому был издан приказ о создании подготовительных курсов для желающих поступать учиться. Желающих учиться было бы, вероятно, не много, но главная фишка этого циркуляра заключалось в том, что поступивший или не поступивший военнослужащий последнего года службы автоматически демобелизовывался. Я решил «поступать» в Харьковское высшее авиационно–инженерное военное училище. Оно было очень близко к городу Киеву, где в это время была на каникулах будущий педагог и моя будущая жена Татьяна Митрофанова. Я выехал на неделю раньше вступительных экзаменов. Частный дом Татьяниной родни находился на окраине Киева. Я добрался до него к двум часам ночи и, не решившись никого будить, прикорнул на крылечке. Там меня и обнаружил в шесть утра ее отец. Немного пожурили, но очень обрадовались, естественно накрыли стол. Танька была поражена, ведь перед армией мы, в общем, просто расстались, ничего друг другу не обещая. Мне нашли Левкину одежду, он был в экспедиции, и я стал жить гражданской жизнью. Днем помогал по благоустройству дома и сада, мы с будущим тестем строили гараж. Вечера и ночи проводили с Танюхой. Она, как потом оказалось, была любвеобильной женщиной (по этой причине мы потом и развелись), но до сих пор пребывала в нетронутых девушках. На третью ночь мы сидели на веранде и наше обоюдное терпение кончилось. Крепкие объятия. Короткие, как выстрел, произнесенные Татьяной на высокой ноте: «Ах! Больно!, — и наступившее вскоре умиротворение. Так мы поженились физически. Будущая теща, узнав об этом от дочери, нашла повод, чтобы устроить праздничный ужин, приобщив его к моему отъезду в Харьков.

В Харькове курсанты, вернувшиеся с практики, объяснили нам, что это никакое ни авиационное, а ракетное училище, и служащим по второму году, тем более ракетчикам, отсюда выхода на гражданку нет. Чтобы попасть в комиссию по отчислению надо заваливать не меньше двух экзаменов. Мы призадумались, но не унывали. Нас было семь сержантов из ракетных войск со всей страны. Утром мы прыгали через забор, покупали баранки, обвешивались ими как пулеметными лентами. По пути налетали на пару садов, набирали яблок и груш и шли на пляж. В Харькове протекают несколько рек: Хоть, Харьков и Тйчет. Воды в них не очень много, поэтому харьковчане шутят: «Хоть лопни, Харьков не течет». К экзаменам, конечно, никто не готовился. Первым была литература, надо было писать сочинение на разные темы. Я выбрал свободную, Генка — по Чацкому. Он не стал много писать и ограничился двумя фразами: " Я, кажется, не туда попал. Ракету мне, ракету!». Я был более дипломатичен, раскрыл тему, показал образы и сделал шесть грубейших ошибок, в расчете на явную двойку. Через два дня нас вызывали к начальнику училища. Перемежая свою темпераментную речь матами, он объяснил нам, что ему на … не нужны эти … зеленые штатские медалисты. Ему надо обеспечивать войска надежными специалистами. А со мной будет особый разговор.

— Что же ты, в бога душу …. мать, деепричастные обороты выделяешь, ни одной орфографической ошибки не сделал, а прикидываешься, что не знаешь, что однородные члены отделяются запятой, она же должна стоять перед «а» и «но», — начальник училища чихвостил меня в таком духе минут пятнадцать.

— Скажи своим умникам, что свои зачетки вы не увидите до конца экзаменов.

Мы пошли за советом к курсантам. Оказалось, что надо завалить физику и математику или обе математики — письменную и устную.

На экзамене по физике я приготовился использовать прием, за который получал колы в начале моей учебы в Магадане. Вытащил билет, сел к экзаменатору после некоторой как бы подготовки. Он посмотрел билет, подумал и спросил: «А что вы знаете о системе СИ?». Я был радиолюбитель и радист, материал по этой системе только что был опубликован в журнале «Радио. Имея фотографическую память, я с дуру пересказал почти всю страницу.

«Ну что же, — прерывает он меня, — идите — «отлично». Я кляну себя последними словами: мои шансы быть отчисленным сильно сократились. Осталась математика.

Математику мне удалось завалить. Устную математику — я замолчал, а в письменной для всех трех примеров, начав решать неверно, ограничился одной строчкой. В Киев мне выездных документов не дали и отправили обратно в район дислокации моего полка.

В полку появились новые сержанты в голубых погонах. По армии и флоту объявили о добавлении еще одного года службы. Их переправили из авиационных частей с Сахалина, чтобы тягости добавленного года службы было переносить полегче. Эти военные стали вторично дембелями, или, как мы их называли, «стариками». Они завели правило: каждое утро молодой военнослужащий должен был подниматься на тумбочку и объявлять — сколько дней, метров селедки, компотов и кинофильмов осталось до дня демобилизации. Обычно эта доля выпадала на служащих по первому году и реже на слабовольных солдат второго года службы. Я иногда отстаивал от этой «почетной» обязанности некоторых военных. В один из вечеров дневальный сказал, что меня вызывают в бытовую комнату. Едва войдя в бытовку, я обратил внимание, что там были только недавно появившиеся дембеля и один из отстаиваемых мною молодой первогодок, и понял — предстоит разборка. Я успел схватить за ножку тяжелую армейскую табуретку и объявил, что двоим из них гарантирую остаться, по меньшей мере, искалеченными. Назвав меня «чокнутым», они приказали удалиться мне и моему подзащитному. Это дембельское «право» осталось только в казарме, где дослуживали бывшие авиационные сержанты.

Заканчивался второй год службы. В одну из ночей полк подняли по боевой тревоге, через сорок секунд мы стояли в строю с автоматами на плечах. Была поставлена задача подготовить всю технику к маршу, был назвав пункт назначения, находящийся на расстоянии около трехсот километров от Нерчинска. Ночь наполнилась гулом многих десятков машин различного назначения — от штабных газиков до боевых машин пехоты. Чуть позже к нему добавился лязг гусениц мощных артиллерийских тягачей. Менее чем через два часа вместе с замаскированными под пассажирские вагоны ракетами мы были готовы к выдвижению в заданный район. К обеду вся техника стояла, закрепленная на железнодорожных платформах, а военнослужащие были размещены по вагонам. Я с моими помощниками тянул провода вдоль состава. В ночь, вероятно, в целях секретности, эшелон двинулся в путь. Утром мы уже стояли в тупике; поступила команда разгружаться, техника и люди сразу же с платформ в боевом порядке уезжали в лес; к ужину мы были в глухой забайкальской тайге. Кормили нас из полевых кухонь, посудой служили котелки, которые выдавали тут же.

Наутро началась расчистка леса и установка палаток. Мы разворачивали походный клуб, базирующийся на двух автомобилях. Через несколько дней лагерь был готов, все службы нормально функционировали. На построении было объявлено, что теперь это будет место дислокации нашего полка, и поскольку военных строителей очень мало, мы сами будем строить столовую, казармы и пятиэтажный дом офицерского состава. В связи с тем что международная обстановка осложнилась, демобилизация откладывается на неопределенное время. Дембеля сильно приуныли, они уже распечатали четвертый год службы.

В середине октября объявили готовность 01. Это значит мы должны были спать не раздеваясь. Служили, строили. Наступила настоящая зима, в палатках к утру было невыносимо холодно. Полк начал закапываться в землю, обживая землянки с жаркими печками–буржуйками. Дисциплина стремительно падала, во входящих в палатку молодых лейтенантов и объявляющих «подъем», мог полететь сапог. Команды выполнялись через пень–колоду. Появилось воровство. Все шло от переслуживающих дембелей и распространялось заразой на остальных вояк. Было объявлено, что как только они закончат строительство столовой, на следующий день поедут домой. Через пять дней каркас двухэтажного здания из силикатного кирпича на полтысячи посадочных мест был возведен под крышу. Они перекрывали все дороги наперевес с «калашами», и весь строительный материал направляли только на свой объект. Через два дня они блестящие от надраенных пуговиц, пряжек ремней и в свежих голубых погонах с ярко–желтыми лычками весело грузились в автобус. Спустя несколько недель, нас, теперь уже дембелей, а также несколько офицеров отправят в Нерчинск, остальные останутся строить и служить. Позже мы узнали, что это был Карибский кризис, а мир был на волоске от войны. Наш полк теперь должен был осуществлять так называемые шахтные пуски. Ракеты стояли в глубоких шахтах, хорошо замаскированных под окружающую природу, готовые к запуску в любой момент. Готовность 01 означала, что полк был готов запустить свои смертоносные снаряды, ключ был вставлен в пульт аппаратной командного пункта, а кнопка «Пуск» запуска ракет с атомными разделяющимися боеголовками только ждала команды, которая была бы выполнена мгновенно.

* * *

Кончался третий год службы, приближался дембель. Один за другим в части стали появляться младшие лейтенанты — наши сверстники. Разговорились. Они служили в ракетных войсках при сержантских званиях на офицерских должностях. При демобилизации им присвоили звание старшин, а через примерно полгода призвали в качестве офицеров служить в ракетные войска, потому как они все военнослужащие, принимали военную присягу служить на верность Отечеству. Нас, троих сержантов–дембелей, также готовили к представлению к старшинскому званию. Мы сильно задумались и немного приуныли. Опытные люди подсказали, что только за сильную провинность можно избежать повышения в звании, но лучше быть разжалованным. Самое строгое наказание применялось тогда за самовольную отлучку, превышающую сутки, и пьянство. Мы стали ходить в самоволку, слегка поддатые. Патруль в городе переходил на другую сторону при виде нашей троицы. Начальник штаба стыдил нас, какой пример мы подаем молодым. Нас в силу служебного положения знал весь полк, включая взвод молодых девушек–новобранцев, которых стали призывать в армию, так как дембелей рождения начала сороковых годов некем было сменить из–за малочисленности юношей призывного возраста, появившихся на свет в годы Великой Отечественной войны. Мы поняли, что надо чаще появляться в непотребном виде и перед молодыми. Переодевшись в гражданскую одежду, которую сшили в городе, имея приличную по тем временам сержантскую зарплату и щедрые премиальные за учебно–рационализаторскую работу, мы после ужина подались в город. Начальник штаба проверял в тот день оперативные автомобили, обеспечивавшие связь и воздушное наблюдение. Маскарад с переодеванием происходил в моей машине громкоговорящей связи. Войдя в салон начштаба увидел три комплекта аккуратно сложенного сержантского обмундирования. Он все понял. Его терпение кончилось. Погрузив вооруженный патруль в два газика, он отправился по адресам (мы должны были сообщать все свои адреса в городе на случай объявления тревоги в выходные и увольнительные дни). В одном из наших явочных мест дали наводку, что мы на танцплощадке. Во время одного из танцев раздался визг автомобильных тормозов. Увидев два газика, мы поняли — цель достигнута и без приглашения последовали к высыпавшим из автомобилей патрульным. Прямо с танцплощадки нас отправили на гауптвахту.

Санька Сечкарев из нашего магаданского призыва, к концу службы ставший начальником гауптвахты, успокоил нас, сообщив, что уже подписан приказ о нашей демобилизации. По закону магаданских и сахалинских призывников полагалось демобилизовать до окончания навигации, чтобы не перегружать аэрофлот и экономить деньги. Мы попросили принести какую–нибудь военную одежду и стали ждать утра.

Утром три молодца под два метра ростом, обычно щеголевато одетые (если это применительно к армии), стояли в застиранных галифе и гимнастерках с чужого плеча, рукава которых едва прикрывали локти, а пуговицы на воротнике не удавалось застегнуть.

— И это глаза и уши полка…, — дальше шли менее приятные эпитеты и метафоры, за которыми последовал приказ: «Объявить 15 суток ареста с понижением в звании». Старшина, торжествуя, направился к нам с ножницами, чтобы срезать лычки с погон. Однако, предвидя эту экзекуцию, мы специально надели погоны рядовых. Обескураженный старшина в недоумении остановился под тихий рокот полка, одобряющий нашу выходку. Далее последовало распоряжение отправить нас под арест. Но на следующий день нас выпустили, чтобы оформлять документы к демобилизации. Став снова ефрейтором, я, отслужив три года день в день, упаковал выданный новенький дембельский чемодан и отправился на поезд Чита — Хабаровск, с вагона которого начиналось возвращение в гражданскую жизнь. Уже через месяц мы с Татьяной и друзьями отгуляли свадьбу. Как полагается, спустя девять месяцев родилась дочка, естественно, красавица. Она и теперь остается такой, несмотря на «престарелый» возраст, как говорит ее младший брат.

Глава 5. ГЕОЛОГИЯ Снова подаваться в киномеханики после армии меня абсолютно не прельщало. Токарить на заводе или шоферить на одной из автобаз тоже не тянуло. Я пошел на разведку в Геологическое управление. Вакансий, соответствующих моей геологической подготовленности, не было. В палеонтолого–стратиграфическую партию нужен был шлифовальщик для изготовления шлифов. Ко всему прочему у меня был IV разряд шлифовщика, правда, шлифовать я мог только некоторые детали автомобильного двигателя. А в геологии шлифовщики делают на небольших кусочках породы плоскую поверхность, шлифуя и полируя ее до зеркального блеска. Они называются аншлифы, геологи потом изучают их в отраженном свете под микроскопом геологи, устанавливая минеральный состав породы. Для этих же целей из пород изготовляются тончайшие срезы, толщиной несколько сотых миллиметра, для изучения в проходящем свете. Палеонтологи также изучают в прозрачных шлифах строение и особенности ископаемых растений или животных. Итак, я решил поступить в ученики к опытным шлифовальщикам.

Через три месяца я самостоятельно стал изготавливать палеонтологические шлифы и полировать срезы ископаемых раковин и скелеты окаменевших кораллов. Обычный палеонтологический шлиф имеет размеры 2х2 см. Чтобы исследовать более крупный объект необходимо изготовить большое количество шлифов. Однажды ко мне подошел Владимир Владимирович — специалист, изучающий колониальные кораллы, и поинтересовался, смог бы я сделать шлиф большего размера, ну хотя бы 3х4 см. Я сделал. Постепенно мы с ним доэкспериментировались до изготовления шлифов размера гигантов — 9х12 см.

Прошло немногим более полугода. Меня попросил зайти наш шеф Евгений Николаевич. Поговорил со мной. Сказал, что наслышан о моих успехах, когда я ходил школьником в экспедиции. Похвалил за удивительные палеонтологические шлифы и спросил: — Не хотите ли вы делать шлифы одиночных кораллов для себя, чтобы потом их изучать и определять. Геологи — производственники крайне нуждаются в определениях этих остатков.

— Я имею слабое понятие о кораллах и тем более о том, как их изучать.

— Владимир Владимирович научит Вас и снабдит для начала необходимой литературой.

— Можно, я поговорю сначала с ним?

— Конечно, можно. Посмотрите нашу коллекцию одиночных кораллов.

К весне я стал понемногу разбираться в морфологии и структуре скелетных элементов теперь уже моих кораллов. А весной геологи думают об одном — предстоящем полевом сезоне. Меня перевели на должность старшего маршрутного рабочего IV разряда и назначили в Чегитуньский полевой отряд. Никто из техников–геологов не соглашался ехать в этот район, расположенный в точке, где на карте пересекается граница полярного круга с побережьем Чукотского моря. Там, по слухам, невозможно было наладить устойчивую радиосвязь и нормальную выпечку хлеба из–за отсутствия в тундре дров. Я запросил одну из новейших радиостанций, с которой был накоротке в армии, и согласился.

Наш доблестный отряд возглавляла жгучая брюнетка грузинского происхождения Тамара Церетели, старше меня на пять лет. В состав отряда входили ее соратница блондинка и техник–геолог Алина, старший техник–геолог Игорь и совсем еще зеленый восьмиклассник Вовка. После двухнедельного мытарства по чукотским аэропортам и небольшим поселкам мы наконец–то оказались в почти первозданной чукотской тундре. Весна была в разгаре. Повсюду расстилался пестрый ковер весенней растительности. Среди преобладающей зелени выделялись ярко–желтые пятна ягеля. Ажурные вечнозеленые веточки шикши были густо усеяны мелкими розоватыми соцветиями. Не меньше розового цвета было в распространенных почти повсюду зарослях голубики. Над зеленью брусничных листьев с гроздьями прошлогодних ярко красных ягод поднимались бесчисленные колокольчики белых цветочков. Дополнял все это буйство не стихающий ни на минуту гам птичьих базаров, неподалеку от которых был разбит наш палаточный лагерь. Наша задача была описать породы, из которых состояли береговые обнажения, и найти как можно больше остатков флоры и фауны, от которых зависело определение возраста этих пород. Со сроками формирования этих пород связывалась их угленосность, что определяло перспективу развития северо–востока Чукотки.

Я собрал радиомачту. Соорудил антенну «направленный луч» на четыре стороны света. Вечером была устойчивая связь с любым моим корреспондентом. В поселке, откуда мы забрасывались на нашу теперешнюю базу, мы узнали, что в нескольких километрах от нас вверх по течению должны быть заброшенные остатки строений геологов–разведчиков. На таких базах остается, как правило, масса «барахла». Мои ожидания оправдались. Через два дня мы оборудовали хлебную печку из металлической бочки и запаслись несколькими кубометрами досок и небольших бревен. Все бытовые проблемы были решены. Стоял полярный день. В пылу строительства и различного благоустройства, как потом оказалось, мы потеряли целые сутки. Работали трое суток, а отметили лишь двое. Нам предстояло описать последовательность напластования пород вдоль морского берега. Найти в них остатки различных растений и животных. Затем, предварительно обработав полученный материал, подняться вверх по течению реки, найти аналогичные речные обнажения. Также их обработать, найдя сходство или различие.

Во время маршрутов на морском побережье вдоль птичьих базаров у нас была маленькая проблемка. С верху постоянно летели камушки различных размеров. Они могли легко пробить голову. Приходилось весь день находиться в шахтерских черных касках, которые к концу дня становились белыми от птичьего помета. Зато не было проблем с яйцами и утиным мясом. Позже, когда мы поднялись по реке и ушли в тундру возникла проблема с добычей мяса: там были куропатки и зайцы, но у них были выводки крошечных детей. Я стал брать в маршрут карабин. На Чукотке существовало неписанное правило: если олени встречались не более трех голов, то геологам разрешалось их отстреливать по мере надобности. Такое маленькое стадо, если не прибьется к большему, будет уничтожено волками. Мы только–только начали маршрут и поднимались вверх по крутому глубоко врезанному ручью. Метрах в трехстах навстречу неторопливо выхаживал северный олень. Стадо в несколько тысяч голов паслось не более чем в километре от наших палаток. Стрелять можно было только, чтобы не услышали в стаде, лишь не выпуская оленя из ручья. Тамару я посадил на высокий крутой берег, Игоря — на другой берег. Вовке дал свой геологический молоток на всякий случай, объяснив, чтобы он не боялся — северный олень не может бодаться, как корова. Сам быстро побежал вверх, чтобы обойти незаметно оленя и подгонять его потихоньку в глубь ручья. Я стал готовиться к выстрелу. Олень убыстрил шаг и вплотную подошел к Вовке, наклонив голову. Сработал инстинкт самозащиты. Взмах тяжелого геологического молотка на почти метровой рукоятке пришелся точно в лоб оленя. А это смертельный удар для него. Именно так их забивают. Через двадцать минут шкура была снята и спрятана, мясо разделано и упаковано в рюкзаки. Удивленная Томка сказала: «Если бы я все не видела своими глазами, ни в жизни не поверила никаким вашим рассказам». Вовке поручили отнести мясо в несколько приемов на базу. А поскольку у нас с ужином нет теперь проблем, то из маршрута мы придем позже. В одном из обнажений мы нашли очень интересную фауну и поэтому задержались дольше, чем планировали. Но нас же ждал ужин! Я еще не снял рюкзак. Ко мне подошел Вовка.

— Яков Ильич, я не смог вас дождаться и уже поел.

— Ну что ты, Вовка, все правильно. А что ты приготовил?

— Геликотес.

Я насторожился.

— Покажи.

На дне полуведерной кастрюли лежали кусочки мелко изрезанного оленьего языка, поверх бульона плавали три едва заметные капельки жира. Представив, что будет через несколько минут с Вовкой, а заодно и с нами, от встречи с голодным грузинским темпераментом, я крикнул: «Игорь, отвлеки начальницу минут на десять». Вовке: Печенку, сковородку и сгущенку». На мое счастье горел костер, на нем подогревался чай. Смоченная в разбавленном молоке, слегка поджаренная печенка молодого оленя через пятнадцать минут, благоухая ароматом свежей дичи и жареного лука, стояла на столе. Спустя минуту мы хохотали, давясь не столько горячей печенкой, сколько от смеха об услышанном «геликотесе».

Вовка где–то слышал, что язык оленя относится к деликатесам, и решил, что если и радовать нас ужином, то по–настоящему. Заморив червячка и нахохотавшись от воспоминаний об аналогичных курьезах, мы решили отметить это дело как следует, и всей компанией дружно принялись за изготовление чахохбили. На следующий день к нам на базу пришел бригадир оленеводческой бригады Айван. Мы были дружны со всеми ближайшими стойбищами, они нам иногда подкидывали мясо — мы им муку и чай. Поделились новостями, попили чаю. Айван стал жаловаться, что наступила грибная пора, олени очень любят грибы и начинают убегать из стада, их очень трудно собрать, когда они переплывают на другой берег, так как у пастухов нет лодки. Мы заверили его, что он может иногда воспользоваться нашей лодкой, если она не занята в маршруте. Поблагодарив, он подошел к вчерашнему добытому мясу, которое еще не разделанным подвяливалось на вешалах: «Однако, не мой олень — Гришкин», — и поковылял к своему стаду. Мы потеряли дар речи. Олень был действительно убит вблизи Гришкиного стада.

Мы были молоды, здоровы, задорны, в меру игривы, никакой маршрут не мог нас сильно утомить. В этот сезон у нас была лишь одна почти экстремальная ситуация. Внезапно налетевший шторм поднял сильную волну, и наши палатки стало смывать, нам пришлось под проливным дождем и морскими брызгами срочно эвакуироваться почти по отвесным скалам на добрую сотню метров. Тамара поскользнулась, сорвалась и чуть не улетела вниз — спас зацепившийся за скальный выступ рюкзак. С помощью двух веревок мы вытащили ее наверх, совершенно не поврежденную и удивительно спокойную, вероятно, сказалось ее детское воспитание, ведь она была настоящая горянка.

Все лето стояла прекрасная погода. На удивление почти не было комаров. Мы даже иногда загорали. Черный тюль, который должен был использоваться для накомарников, нашел другое очень достойное применение. Мы стояли лагерем рядом с большой наледью. Наши симпатичные девушки с не менее симпатичными фигурами, накрывшись тюлем, прохаживались по наледи как по подиуму, демонстрируя набор своих купальников. Мы со своими «Зенитами» и «ФЭДами», были такие фотоаппараты, изображали прессу. Конец сезона совпал с ходом на нерест лососей — икра ложками, паштет из печени, уха — только из голов. В завершение всего мы в ожидании самолета в Магадан пять суток отдыхали в Беринговском, попивая шампанское, закусывая прекрасной вяленой красной рыбой. Когда мы загорелые и упитанные появились в Управлении, то часто слышали: «Вы на Чукотке были или на курорте?». Нужно честно признаться, что пребывание в Беринговском оставило нас почти без зарплаты. «Отдыхали» мы на отрядные деньги, а рассчитываться пришлось своими, кровно заработанными.

Сезон был очень хорошим, ярким. Я впервые самостоятельно собрал коллекцию кораллов, которые начал изучать. Вскоре после возвращения меня перевели на должность младшего техника–геолога. Я стал учиться заочно на геолого–разведочном факультете Всесоюзного политехнического института. Началась моя действительно геологическая жизнь.

* * *

В один из сезонов у меня в голове, наряду с другими мелодиями бардов, чаще всего крутилась песня Городницкого про то, как женам надоели расставанья… другие мужчины уводят их туда, где суета. «А я иду ничуть не утомленный, брезентом от случайностей прикрыт». В той ситуации главным было не то, что женам надоело, и что их уводят, а та независимость и свобода, с которой меня манил «огонь болот зеленый», а путь мне был всегда открыт. Вскоре после возвращения я понял, что эти фразы застревали в моем мозгу не спроста. В один из вечеров Татьяны очень долго не было, около полуночи я решил пойти к ее подруге Грете Иогановне, чтобы проводить в ночи жену домой. По словам Татьяны, они частенько засиживались по вечерам. Открывшая дверь хозяйка, сильно смутившись, не могла скрыть от меня своего волнения. На мой телефонный звонок она была готова ответить, что Татьяна у нее и скоро придет. На мой приход тут явно не рассчитывали. Я понял, что жены в этой квартире нет, извинился и ушел. Татьяна пришла ближе к часу ночи.

— Не страшно по ночам ходить?

— Да что тут бояться, две улицы перейти, — ответила она, имея в виду, что она шла от подруги. Мы улеглись в постель.

— Ты где была так долго?

— Как где? У Греты Иогановны.

— Я полчаса назад вернулся от нее… — Молчание. Минут через пять всхлипывание.

— Ты каво паря, нюни распустила, — спросил я полустрого, полушутливо.

В ответ рыдания и сквозь слезы: — Яша, дорогой, отпусти меня ради бога. Я полюбила другого.

— Математика?

— Да.

— Не пожалеешь?

— Не знаю.

Я встал, оделся и ушел в ночь. Сел на скамейке у драматического театра — мы жили через полквартала от него. Закурил. Странно! Мне не было обидно, я вроде бы не был опечален. За дочку я не волновался, она была в очень надежных руках — у любящих ее до беспамятства бабушки и дедушки в Киеве. Скорее всего, я не любил Татьяну. Поженились мы больше из–за того, что два года встречались до армии, что этого ждали все знавшие нас магаданцы, что мы как бы дождались друг друга после армии. Пять лет знакомства и три года переписки тоже, вероятно, к чему–то обязывали. Вечером пришел к маме.

— Доставай раскладушку, я у тебя буду жить.

Слезы. Вопросы. Я написал на листке несколько названий книг и объяснил: — Завтра пойдешь, возьмешь эти книги и пальто.

— Ну, как же так сынок? — произнеслось сквозь рыдания.

— Все, разговор окончен, — отрезал я.

Где–то через неделю меня попросила зайти Клара Лазаревна, директор школы, в которой мы учились с Татьяной.

— Ты что же такое учудил, голубчик, — ей было известно только то, что я ушел. Я все рассказал в лицах.

— И что же это бесповоротно? Ты ее не простишь?

— Я ее не виню. Меня попросили отпустить, я отпустил.

— Ну да, ты у нас всегда был логичным. Я поняла, что ты никогда не вернешься.

Я промолчал. Через три года Татьяна подала на развод, потеряв всякую надежду на мое возвращение. Ее вспыхнувшая любовь к математику не прошла — ее просто не было.

* * *

Время шло, я работал и учился, стал опытным практиком — старшим техником–геологом. Росла коллекция моих кораллов, я овладел почти всеми методами их исследования, ориентировался в специальной литературе, к сожалению, в Магадане ее было не так много. Заказывать фотокопии из Москвы и Ленинграда было очень дорого, поэтому мы ограничивались только самым необходимым. Мы готовились к большой и интересной работе по составлению геологической карты Советского Союза в двухсоттысячном масштабе, рассчитанной на два года. Это значит, что мы должны были выяснить, что находится в каждой точке через два километра на определенной территории, взять образец, описать его и нанести на карту. В каждом водотоке, будь то река или еле заметный ручеек, в том же масштабе мы должны были с помощью поискового лотка промыть грунт на золото, взять пробу, описать ее с участием соответствующих специалистов. Составленную карту предстояло защитить в Геологическом комитете СССР. Особый интерес состоял в том, что это было последнее белое пятно на геологической карте страны — район бассейна реки Ясачной, где начиналась моя геологическая судьба.

Больше всего мне нравилось уезжать из Магадана в очередную экспедицию в передовом отряде, который выбирал место для базы и подготавливал ее к прибытию всего состава экспедиции. Обычно это случалось в начале мая, чтобы всей экспедиции, учитывая транспортные и дорожные сложности к июню, добраться до района работ. Одним из таких подготовительных мероприятий было получение лошадей в ближайшем к району работ колхозе или совхозе и перегон их в полевой лагерь. В перегоне вы всегда проходите первый раз по пути, известному только по карте. В такой перегон стремились попасть почти все техники–геологи, которые тоже не могли жить без полевого сезона, люди заболевают «полем» на всю жизнь. Бывают моменты в экспедиции, когда проклинаешь свое появление на свет и клянешься, что никакая сила ни за какие коврижки больше не загонит тебя в тундру или тайгу. Но приходит очередной апрель, тает снег, раздается капель, и ты в который раз проверяешь свои рюкзак, молоток, нож и ждешь — не дождешься, когда отправишься в «ненавистное» поле. Начало весны, чувство первооткрывателя и покорение полудиких, иногда совершенно не объезженных лошадей, преодоление многочисленных рек и перевалов дают необъяснимое удовлетворение душе и телу.

Получали лошадей мы в поселке Балыгычан. Из десяти три молодые ни разу не были под седлом или в какой–либо упряжи. Нанятый нами в совхозе опытный каюр юкагир Гришка, посоветовал нам выбрать из табуна вполне конкретных кобылу и жеребца. Все лето они будут определять поведение наших лошаков в табуне и в работе, и в отдыхе, и в самостоятельном ночном выпасе. Три дня мы подгоняли седла и упряжь под каждую лошадь. Один молодой меринок помотал нам силы и нервы: пока его намертво не привязали к двум деревьям, седло на его спину не удавалось даже просто положить. Кони привыкли к седлам, стали откликаться на клички, каждому привъючили хотя бы небольшой вьюк, чтобы они свыклись с его положением на их спине. Сели на трех самых спокойных лошадей и отправились в путь длинной около двухсот километров.

Первая кочевая стоянка. Накормили лошадей овсом и стали устраиваться на отдых и ночевку. Почти все еще было покрыто тающим снегом, только небольшие безлесные площадки, покрытые прошлогодней травой, освободились от него и стали просыхать. Поставили палатку, развели костер. Я поставил радиомачту, развернул радиостанцию и связался со своими корреспондентами из геологической службы в Сеймчане и Магадане. Солнце коснулось горизонта. Стояла почти абсолютная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра и редким пофыркиванием пасущихся неподалеку лошадей. Вероятно, в этом тихом и умиротворенном соединение с только–только просыпающейся природой и состоит кажущаяся необъяснимой прелесть и привлекательность весенних перегонов лошадей. Мы благополучно преодолели почти двести километров, несколько переправ через реки и три горных перевала. Мы приближались к базе, двигаясь в густом лиственничнике по берегу Ясачной, подыскивая брод для переправы на противоположный берег.

— Медведь, — раздался громкий крик Гришки. С другого берега в воду прыгнул медведь, быстро промчался по мелководью, поднимая тучу брызг, и выскочил на наш берег, направляясь к лошадиному каравану. Карабин за семь дней оттянул мне шею, и я повесил его себе под ногу на крючья седла. В секунду я соскочил с седла, выхватил карабин и направил его в сторону нападавшего медведя. Одна нога полувывернувшись застряла в стремени, и если бы конь при выстреле двинулся хотя бы на метр вперед, меня разодрало бы пополам в чаще лиственниц. Меня спасло то, что я уже стрелял куропаток, не слезая с седла. Поэтому конь почти не реагировал на стрельбу. Выстрел почти влет и почти в упор. Медведь рухнул как подкошенный и лежал подергиваясь. Выпутав ногу и перезарядив карабин, я подошел к медведю. Он перестал шевелиться. На всякий случай выстрелил в голову, последняя судорога и зверь затих. Это был двухгодовалый пестун, а значит, в любую секунду могла появиться мать–медведица. Добавил патронов в магазин, оглядываемся. Но все тихо и спокойно, кони перестали ржать и дрожать. Мы не можем ничего понять. Это почти небывалый случай, чтобы молодой медведь, не умеющий еще, как следует, охотиться на крупного зверя, напал на караван с людьми и десяток лошадей. Мы стали разделывать тушу, поставив на всякий случай взведенный карабин в полуметре от себя. Когда сняли шкуру, все стало ясно: кроме моей пули, разорвавшей печень и сердце (поэтому он мгновенно свалился замертво на наше счастье) между позвонками у него торчала свинцовая девятимиллиметровая пуля, вызывавшая кровотечение и, скорее всего, непереносимую боль.

Ране было от силы два дня. Медведь увидел зверей и людей, похожих на причинивших ему увечье и боль, и мгновенно кинулся, чтобы отомстить. Медвежье мясо смогли без страха и дрожи нести только две лошади. На следующий день мы прибыли на базу, где кипело строительство по установке стационарных палаток и бани. На ужин в ознаменование встречи был медвежий окорок, напичканный салом и чесноком, запеченный в тесте в хлебной печке. Нога была необыкновенно сочной и вкусной. Настолько необыкновенно, что когда вторая нога, приготовленная по такому же способу и взятая с собой в маршрут, незаметно выскользнула из–под привьюка при переходе, нашлись охотники вернуться и найти ее: «Да мы весь сезон слюнями исходить будем при мысли, что где–то под кочкой лежит такое лакомство». Им пришлось отмахать двенадцать километров туда и обратно, но тем не менее они вернулись, без тени усталости на лицах, в которых светилось удовлетворение от проделанного пути и от предстоящего удовольствия поедания медвежьего окорока.

Мы втянулись в каждодневную работу: маршруты, описание обнажений, сбор образцов и окаменелостей, промывка проб в ручьях и реках. С некоторых пор для поиска трансурановых элементов стала обязательной радиометрическая съемка. На нашей территории мы нашли и предварительно описали месторождения угля, барита, киновари и других полезных ископаемых, проявления золотоносности в некоторых водотоках. Мокли под проливными дождями и высыхали у костров или под солнцем. Мерзли от внезапно выпавшего снега и потели при подъемах в горы в жаркий день, не имея возможности раздеться и снять накомарник из–за беснующихся полчищ кровососов. Комары, оводы и мошка в буквальном смысле отравляли жизнь и нам, и особенно лошадям и собакам, которые в свободное от переходов время не отходили от специально разведенных дымокуров. Курить и есть можно было только под накомарником. Не накрытая тюлем накомарника миска с едой покрывалась слоем комаров. Их надо было или выкидывать, выплескав всю пищу, или есть вместе с ними. Сходить в кусты по естественной надобности было невозможно, не приготовив предварительно дымокур и буквально усевшись в его дым, который мгновенно начинал выедать глаза.

Заканчивается очередной маршрут. Вокруг костра расположились уставшие, немного похудевшие мои спутники. Близко прижавшись к огню, они посапывают, кое–кто слегка всхрапывает. Некоторые беспрерывно ворочаются, отбиваются от наседающих комаров. Промокшая одежда парит. Я караулю костер. В моей обязанности — поддерживать огонь и следить, чтобы у спящих не загорелась одежда. Сон наваливается своей тяжестью на меня, веки начинают смыкаться. В одном из карманов обнаруживаю затерявшийся сухарь, очищаю его от мелкого мусора и грызу небольшими кусочками. Как это вкусно! Грызу сухарь, сон уходит от меня. Кажется странным, что где–то далеко–далеко, за пределами мрачной тайги и унылых болот, люди живут в спокойствии, страдают бессонницей, едят строго по расписанию, не преодолевают усталости, горных перевалов, наледей, не боятся снежных бурь или затяжного на неделю дождя. Сами–собой складываются строчки: 214 Идешь в маршрут и кочки давишь, Дорога часто не легка и далека.

Не знаешь ты, что там прославишь, Но знаешь — это не беда.

И не беда, что тьмою цепкой Порой блуждаешь под дождем, Что спать приходится нередко, Клубком свернувшись под кустом.

А ветер дик и зол на воле, И жжет крапивою мошка, Но тем и дорог мне до боли Нелегкий путь полевика.

Шумит лесок, костер дымится, Луна упряталась в листву.

Пускай кому–то счастье снится.

Я знаю — счастье наяву!

Что же заставляет нас отказаться от удобств, что толкает в этот холодный, неустроенный край, где еще властвует над человеком дикая природа, где почти каждый шаг требует упорства, борьбы? Жажда исследования? Да! Исследователю не приходится задумываться над тем, какой ценой ему придется заплатить даже за первые крохи открытий. Но зато какое счастье видеть с вершины горы познанное и побежденное пространство с обнаженными долинами, с ясным контуром лесов, со сложным рисунком изорванных отрогов! Как радостно, стоя на очередной вершине дотоле неизвестного хребта, дышать полной грудью чистым прохладным воздухом, навеянным из долин, лежащих далеко внизу, любоваться необозримой далью, видеть и знать, что, насколько хватает глаз, нет ни одной не покоренной и не известной вершины!

А какие удивительные люди попадаются в экспедициях! Наш начальник отряда Владимир Владимирович — сын известных профессоров–геологов — был прекрасно образованным, широко эрудированным человеком. Он умел и знал очень много, был постоянным генератором различных идей, которым, казалось, не будет конца. В маршруте он постоянно просвещал меня, сыпля геологическими терминами и латинскими названиями ископаемых животных. Мои не отягощенные геологическими знаниями мозги всё впитывали как губка.

Шариф (он продолжал мотаться по экспедициям) проявил свои удивительные способности. В прошлом он, оказывается, был шеф–поваром в одном из столичных ресторанов и готовил нам удивительно вкусную еду. На Чукотке из–за отсутствия условий и многих продуктов, и особенно специй, он не мог проявить свой талант.

А Сашка–морячок! Он все время ходил в тельняшке и телогрейке, подпоясанной флотским ремнем. Его отчислили с филологического факультета МГУ и отправили на Колыму за надпись на полях конспекта: «Что сделал Сталин в области языкознания?» Он каждый день рассказывал по два–три анекдота, причем с удивительным акцентом национальности того героя, о котором шла речь. Он постоянно с кем–нибудь заключал пари и всегда его выигрывал. Сашка ни с того ни с чего мог заявить: «Спорим, ящик печенья съем за двадцать минут». Всегда найдется человек, желающий пойти в ресторан за счет спорщика, считая предлагаемое невыполнимым. Разбиваются сцепленные руки, все работы, естественно, прекращаются, ожидается потрясающее зрелище. Сашка берет самый большой тазик, наливает в него воды и высыпает печенье под сожалеющие вздохи о пропаже чудесного продукта. Минут через пять Сашка сливает воду из таза, мокрое месиво опрокидывает на марлю и все выжимает. Получается небольшой комок сладкого теста, который он начинает поедать. Все понимают — очередной проигрыш. Начавшему «возникать» проигравшему твердо говорится, что никаких условий перед спором не ставилось, и чтобы он готовил в Магадане деньги вести всех в ресторан. А поскольку уже почти весь отряд «пролетал» на аналогичных спорах, то, кроме веселья, это ничего не вызвало. Другие «залетали» на том, что натощак невозможно съесть три шоколадные конфеты, так как не все сразу понимали, что вторая и следующая конфеты, строго говоря, будут съедены уже не на пустой желудок.

Находчивости и изобретательности наших рабочих могли позавидовать многие исследователи. Не зря говорят, что голь на выдумки хитра. Подчас, собирая экспедицию в Магадане, мы выкупали народ из вытрезвителей, ввиду кадрового голода в весенний период. Среди них попадались и хорошие люди, и прекрасные специалисты, особенно нам везло на промывальщиков — Колыма все–таки край золотодобытчиков.

Как–то нас только забросили первым рейсом на будущую базу. Погода испортилась, дождь, туман, снег не прекращались четвертый день. Основной груз, в том числе большинство продуктов и особенно всё курево, был в поселке, откуда мы забрасывались. Был канун Дня Победы. Настроение никакое. Мох и травы не могут заменить табак. Рабочие попросили карту и отчеты предыдущих экспедиций. Через час они собрались, взяв с собой топоры, показали место, куда они отправились за куревом, и ушли, пообещав завтра вернуться. На День Победы, они принесли две литровые банки, заполненные окурками папирос и махорочных «козьих ножек». Один из рабочих раньше был плотником, поэтому он хорошо знал привычку своих собратьев по ремеслу выплевывать недокуренную потухшую папиросу. После изучения карты и отчетов они вычислили ближайшее брошенное деревянное строение и пошли под его полами искать окурки. Вскрыв половые доски, они обнаружили богатую добычу. Вероятно, очень заядлые курильщики строили ту баню. У нас был действительно праздник.

Глубокой осенью, когда устанавливалась устойчивая минусовая температура, по ночам обычно все дежурили по очереди, чтобы поддерживать огонь в печке–буржуйке, благодаря которой сохранялась положительная температура в палатке. Каждый по–своему исполнял обязанности дежурного. Однако самым находчивым оказался один из промывальщиков Санька Чистяков. Народ в палатке, где он жил, просыпаясь ночью, поглядывал на печку и, увидев в ряду отверстий внизу печки, исполняющих роль поддувала, красновато–желтый огонек, засыпал в надежде, что вскоре дрова разгорятся. Так они, тревожно просыпаясь и засыпая всю ночь, довольно хорошо подмерзали к утру. Каково же было их удивление, когда они увидели, что Санька безмятежно спит, а печка так и не разгорается. После того как они открыли дверцу печки, раздался дружный хохот — там спокойно горела свечка, которая всю ночь светила, изображая разгорающиеся дрова. Саньку разбудили, шутливо надавали ему тумаков и похвалили за находчивость.

Вечера, длинные, тоскливые, дождливые дни нам скрашивал Валера Нечипоренко. Кроме того, что он был опытный геолог и прекрасный ходок на любые расстояния, он еще постоянно всех разыгрывал. Кружки, котелки, сохнувшие на сучках деревьев, часто оказывались наполненными водой, которая неожиданно выливалась на их хозяев. В спальном мешке могли оказаться крошки сухарей или бурундук, одежда, которую вы, торопясь, пытаетесь надеть, вывернута наизнанку и застегнута на все пуговицы. Но главное — Валера неплохо играл на гитаре, и, кажется, не было ни одной бардовской песни, которую бы он не знал, будь то Высоцкий или Окуджава, Городницкий, Кукин или Клячкин. За их проникновенное и душевное исполнение ему прощались все шутки, даже, в очень редких случаях, не добрые.

Мы с Владимиром Владимировичем описывали очередное обнажение на водоразделе одного из отрогов хребта Черского. Стояла хорошая погода. На высоте около двух тысяч метров комаров не было. Вдруг послышался негромкий шум осыпающихся камней. Склоны гор были покрыты крупным курумником Курумник — скопления глыб, возникающие обычно в горах в результате интенсивного физического выветривания., сыпучими сланцами и известняками. На водораздел поднималось небольшое стадо диких северных оленей — они обычно выходят на большие наледи или поднимаются высоко в горы, спасаясь от гнуса. Мы вторую неделю были без мяса: уходя на весь день в маршрут, брали с собой лишь хлеб и банку круто сваренной сгущенки, которую в таком состоянии спокойно растягивали на два–три дня. Мы даже не стали сговариваться: я взял карабин, прицелился в поднимающегося быка. Когда мушка совместилась с его грудью, в горах прогремел выстрел, и первый олень свалился как подкошенный, остальные — стремглав унеслись вниз по склону. Дописав, что надо в свои полевые книжки, мы пошли к оленю, чтобы разделать его и вернуться с неожиданным подарком на стоянку. Слегка надрезав шкуру на задних ногах, чтобы удобнее было тащить тушу, мы потянули ее на более ровную площадку. Ножи торчали у нас в сапогах лезвиями вверх. Мой нож, всегда острый как бритва, высунулся из голенища и при очередном шаге вонзился на три четверти своей убийственной длины в икроножную мышцу Владимира Владимировича. Б…! Он лежит. Из раны хлещет кровь. Все бросил, порвал рубаху, разрезал и стянул сапог. Ужасающий разрез ноги! Кровища! Перетянул ногу, все замотал, приложив чистый носовой платок. Кровь остановилась. Раненый подрагивает. Ему больно и хреново. Собрал все возможные кустики и сложил рядом с ним, развернул его так, чтобы ноги были чуть выше головы. Положил рядом карабин, спички и флягу с водой. Владимир Владимирович к этому времени успокоился. Краски прилили, к побледневшему было лицу, потеря крови была минимальной. «Держись, не волнуйся. Я скоро вернусь с лошадьми», — ободряю товарища. Я еще не представлял, какого труда мне будет стоить поднять лошадей по курумнику.

Я бегом побежал на стоянку, расположенную в шести километрах внизу в долине реки. Когда я, запыхавшись, влетел на стоянку, на меня почти никто не обратил внимания. Все были увлечены выяснением отношений между подвыпившими рабочими. «Все прекратить! Чаю и приготовить двух коней, шеф серьезно ранен», — выпалил я и лег, прикрыв глаза. Когда, отдышавшись, я поднялся, разборка близилась к кульминации: у одного дерущегося был нож, у другого — хорошая сучковатая дубина. Удар сапогом в основание кисти обладателю ножа и резкий хук под его челюсть. Второму — в пах ногой, он согнулся и получил удар с размаху обеими ладошками по спине. Ошарашенные зрители поняли, что дополнительных объяснений не будет, а следующая очередь — за ними. Через пять минут лошади стояли оседланные, а мне несли чай. Я кратко объяснил обстановку, показал место на карте, где, в случае чего, нас искать, приказал запрячь еще пару лошадей и по возвращении геологов из маршрута идти к нам через три–четыре часа. По долине я очень быстро доскакал до гор, то рысью, то переводя лошадей в галоп. Первый километр подъема, на протяжении которого еще была растительность, мы преодолели полубегом. Лошади стали взмокать: и я понял, если не остановлюсь, могу их загнать. Своего состояния я не ощущал, наверху был мой раненый друг, и больше в данный момент для меня ничего не существовало. Лошади отдышались, остыли, начали щипать хиленькую траву. Мы стали подниматься напрямую вверх по склону, который становился круче и круче. Лошади смогли теперь подниматься только змейкой. Первый же курумник задвигался подо мной и копытами передовой кобылы, глыбы и камни устремились вниз, угрожая сломать ноги второй лошади. Она забеспокоилась и рванулась вбок, остановил ее повод, привязанный к первой лошади. Потревоженный курумник, с большей скоростью потек вниз, грозя увлечь нас за собой. Я успел перерезать повод, и лошади выскочили из смертельно опасного курумника, таща меня за собой. Я взмок. Следующие курумники мы по возможности обходили или я переводил лошадей без связки по одиночке. Когда мы поднялись, мокрые и напряженно дышащие, к тому месту, где я оставил своего шефа, то увидели, что наш раненый сидит и пьет чай у затухающего костра. Мы немного отдохнули, отдышались, Владимир Владимирович почти самостоятельно забрался в седло, и мы, избегая риска сломать ноги или шеи, стали спускаться вниз, по водораздельному более длинному и безопасному склону. В лагере, сдав раненого Валерке Нечипоренко, я вырубился напрочь от переживаний и усталости до утра. Ребята, сварив кровохлебку — сильнейшее кровеостанавливающее средство и антисептик, ничтоже сумняшеся зашили рану через край, как зашивают дырку на одежде. Тем не менее, через пять дней шеф чекилял, как ни в чем не бывало, на выструганном костыле. Утром он давал нам указания и советы, как качественно и с наименьшими затратами выполнить ближайшие маршруты. Через неделю мы свернули лагерь и перекочевали на другое место.

Лошади, кочующие с геологами, подчиняются в своем поведении одной самой опытной кобыле или жеребцу, если таковые есть в табуне. На ночь лошадиному предводителю и еще паре сноровистых коней спутывают передние ноги. Они могут ходить, пастись, но спутанными далеко не уйдут. Иногда путы рвутся или развязываются, тогда кони, в поисках хорошей травы или, найдя какой–то свой старый след, за ночь могут уйти достаточно далеко. Опытный каюр обычно тратит не больше часа на поиски лошадей. Наш Гришка утром приводил лошадей через десять–пятнадцать минут. Он знал все их повадки: по откушенной травинке определял, сколько времени прошло, после того как ее откусили, а по наклону этих же травинок и по следу от копыта узнавал направление движения лошадей. Мы были абсолютно уверены в его способностях. Так же как в его ежевечернем одном и том же высказывании. Гришка, просидев полвечера, наблюдая за нашей камеральной работой или игрой в преферанс, поизносил: «Однако, спать пойду. Завтра рань вставать, опять исть». Каждого вернувшегося из маршрута он усаживал около себя и устраивал с пристрастием допрос: — «Пурундук видел? Пелка видел? Куропатка или клухарь видел? Расамаха видел? Олень видел?». Так, перечисляя всю таежную живность и коверкая русский язык, он доходил до медведя. В случае положительного ответа сыпалась масса дополнительных вопросов о том, куда и как шел зверь или летела птица, что они ели, лежали или сидели. При неполноценных, с его точки зрения, ответах и наблюдениях он всегда ругался: «Какой, однако, твой клаза плохой, ничего не видит!». Иногда, выслушав всю информацию, брал свою старенькую, но надежную берданку тридцать второго калибра и уходил. Возвращался Гришка максимум через два–три часа всегда с добычей от куропаток до оленя. Очень редко он возвращался понурый и выдавив из себя: «Однако, попадай нету», уходил спать.

На этот раз Гришки не было до обеда. Мы поняли, что сегодня и, скорее всего, завтра никаких маршрутов не будет, надо искать лошадей. Гришка вернулся к трем часам: «Однако, они ночь копытили. Ночка, однако, распуталась. Напала на старый след. Могут, однако, в Балыгычан уйти, нада искать». За два дня мы исходили всю округу. Следы обрывались в болоте или в руслах рек и ручьев. На третий день решили, что Гришка пересечет всю долину реки сверху от стоянки, я — снизу. Мы вымотались за два дня. Я снял ремень, на котором у меня висели нож, компас, пистолет «ТТ» и пошел вниз, неоднократно пересекая долину, чтобы подсечь последний наиболее свежий след и определить его направление. Часа через три я обратил внимание на полукруглую вмятину, в которой поднимались травинки. Обрадованный я наклонился, чтобы определить, в какую сторону направлена предполагаемая вогнутость от следа лошадиной подковы. Меня смутили продолговатые ямки на выпуклой стороне следа. Они походили на следы от когтей. В лицо мне пахнуло горячим звериным смрадом — в двадцати сантиметрах от моего носа выдохнул огромный медведь. Инстинктивно хлопнул руками по бокам. Пистолет и нож в палатке на стоянке… Следующая мысль — демитилфтолатом брызнуть в глаза (ядовитое антикомаринное средство, попав в глаз сразу на мгновенье ослепляет, вызывая резкую боль и обильные слезы). Подсознание выбрало единственно правильную реакцию. Прозвучал первобытный человеческий рык, я думаю такой же, какой издавали мои предки при встрече с пещерным медведем. Медведь вытянулся во весь рост, развернулся на 180 градусов и сделал гигантский прыжок. Из него в мою сторону вылетела грязно–бурая вонючая струя — с медведем от неожиданности и страха приключается «медвежья болезнь». Следующие свои действия я не помню. Стоя в воде в отвернутых на всю длину болотных сапогах, вставив два пальца в рот, я оглушительно свистел. До края сапог вода не доходила около сантиметра. Медведь с сумасшедшей скоростью несся по осыпи вверх по склону сопки. Раздалось тихое «кря, кря». Прижухавшись под кустом, сидела утка с выводком утят. Медведь, унюхав еду, скрадывал ее, ничего не видя и не слыша вокруг. Я в таком же состоянии распутывал следы. Так мы встретились нос к носу. Моему носу везет на медведей. Из ступорного состояния меня вывело пофыркивание лошадей, они мирно стояли на опушке вблизи небольшой тополевой рощи в пятидесяти метрах от меня. Никуда они не уходили. Они нашли хорошую траву и два дня практически не сходили с этой поляны. Следов свежих не было, поэтому мы и не могли их найти. Вечером я взял пустую консервную банку, привязал к ней гильзу от карабина и повесил на шею Ночке — больше лошадей до конца сезона мы не теряли. А этот охотник на уток со слабыми нервами и желудком приплелся ночью на стоянку. Наш техник–геолог Игорь не знал, что это мой друг и не пропустил его мимо. Котлеты были необыкновенно вкусными, хотя и оказались сильно пересоленными.

В конце июля у Игоря сильно разболелись зубы, щека пухла все больше и больше, боль становилась невыносимой. Санрейс из Сеймчана не мог прилететь из–за нелетной погоды. Мы знали, что неподалеку есть юкагирская фактория, там должен быть фельдшер. Полтора дня — туда, день, сплавляясь на лодке, — обратно, ничего не стоили по сравнению с мучениями Игоря. Мы быстро собрались в путь, пообещав вернуться на базу через три — максимум три с половиной дня. Неся лодку по очереди, мы рано утром следующего дня благополучно добрались до фактории, несмотря на неперестающую морось. На наше счастье фельдшер был на месте, к тому же у него был опыт борьбы с зубной болью и имелся необходимый набор инструментов и лекарств. Посмотрев зуб, он стал выяснять — лечить его или удалять. Игорь, не дав ему закончить, произнес слабым, но не терпящим возражений, голосом: «Удалять!» Наркоз, и через несколько минут зуб с воспаленными корнями лежал на металлической тарелочке.

Мы пообщались с юкагирами, пожаловались на отсутствие рыбы в нашем рационе. Двое их них, ковыляя на кривых ногах, удалились. Вернулись минут через десять, вытряхивая из мешка прекрасно посаженную сеть: «Однако, начальник, купи путилку». Мы все поняли. Они нашли продавщицу, мы купили им две бутылки водки, и они, радостно шумя, мгновенно удалились. В лавке стоял прекрасный португальский портвейн, к великой радости продавщицы мы купили весь его запас — шесть бутылок. Он стоял уже больше года, и никто из рыбаков на него даже глаз не поднимал. Вдобавок там оказались хорошие конфеты, которые тоже перекочевали в наши рюкзаки. Уже хмельные рыбаки объяснили нам, в каком месте лучше поставить сети. Дождь продолжал накрапывать, но мы загрузились в лодку и поплыли. На ночь мы поставили сети, улов был великолепный. Пожарили на костре небольшого таймешонка и рано утром вновь тронулись в путь. Дул сильный ветер, грести хоть и по течению было тяжело. Резиновая лодка, выступая из воды, сильно парусила. Гребцу было жарко, при этом сидящий без движения пассажир через полчаса начинал дрожать. Мы менялись, но сидящий напарник все быстрее и сильнее замерзал. Я предложил одному грести, а второму короткими перебежками идти по берегу. Стали немного согреваться, но заметнее уставать. После обеда зашуршали редкие снежинки. Мы, почти в конец вымотанные и промокшие, решили немного отдохнуть в лесном затишье на берегу.

Вот они сладостные минуты в жизни путешественника! Представьте себе: вы с рюкзаком за плечами пробираетесь по горам или непроходимой тайге. Под не перестающим дождем, холодным ветром, пронизывающим тело, вам нужно идти и идти — этого требуют обстоятельства. И вот наконец–то после трудного пути вы, едва не падая от усталости, добирается до приюта. В лесу тишина, под пышными кронами лиственниц почти сухо. Собрав остатки сил, вы разжигаете костер, высушиваете одежду, надеясь вскоре попить горячего чайку. Какое блаженство, но как коварны эти минуты. С какой радостью вы сворачиваетесь в комочек возле огня, прикрывая расслабленное тело полами полумокрой телогрейки, и потихоньку засыпаете… А в следующий миг вам уже ничего не будет казаться, полностью выключаются нервы, слух… В этом царстве Морфея никаких сновидений. Ни холоду, ни грозовым разрядам не разбудить вас. Такой вот неодолимый сон свалил Игоря и готов был свалить меня. И вдруг, будто видение, передо мною воскресла около десяти лет назад пережитая трагедия… Я увидел берег Первой Тополевой в отрогах хребта Рарыткина на Чукотке, два трупа в выбеленных солнцем брезентовых штормовках. Еще несколько секунд напряжения и ко мне стала возвращаться память, несвязными отрывками проплывали печальные события тех лет. Я понял, что мы засыпаем от переохлаждения, а этот сон — неминуемая смерть. Я заставил себя встать, затоптать костер и буквально пинками выгнать Игоря из леса на пронизывающий ветер и моросящий дождь. Он тоже все понял — нашу чукотскую историю знали все геологи Колымы и Чукотки. Около получаса мы строгали ножами мокрые бревна, накрывшись телогрейками, пока не настрогали стружек из сухой середины деревьев. За добыванием огня согрелись, но тем не менее подожгли огромный речной завал бревен и кустов. Он горел часа три–четыре, мы высохли, окончательно согрелись и сварили уху в котелке для чая. Огонь настолько прогрел речную гальку, что она не намокала под неперестающей моросью. Мы натянули палатку, настелили веток и улеглись на ароматную теплую подстилку. Сказались физическая усталость и стресс, связанный с опасным засыпанием в лесу. Мы отключились почти мгновенно и проспали шестнадцать часов, пропустив контрольное время своего возвращения. Свернув лодку, загрузили рюкзаки — они с учетом купленного, сетей и улова стали почти не подъемными. Определили по карте свое местоположение и решили напрямую пешком идти на базу. Рюкзаки с каждым шагом становились все тяжелее. Сначала мы отдыхали через сорок–сорок пять минут, потом — через полчаса. Когда появилась в пределах видимости база, мы уже могли проходить по сто–сто пятьдесят метров и останавливались, оперевшись рюкзаком на пень или поваленное дерево. Сняв их, мы не смогли бы их надеть, сев, мы бы уже не поднялись. Народ на базе, увидевший наше «чудачество стал строить догадки, что мы такое придумали. Пройдя еще метров триста, мы бессильные завалились. Бывалые путешественники все поняли и кинулись к нам, рюкзаки они вдвоем еле отрывали от земли: — Да, как же вы шли?

— Мы не шли мы стремились, — наш ответ, встретился дружным хохотом. Мы поняли — все в порядке, мы дома!

К середине августа стала заметно портиться летняя погода. Все чаще стал дуть неприятный холодный ветер, небо затянуло мощными темно–серыми облаками, вода в ведрах к утру покрывалась тонким ледком. Через неделю ночью все завалило снегом, земля достаточно остыла и было похоже, что он уже не растает. Лошади, носившие на себе все наше снаряжение, продукты и геологические образцы лишились подножного корма, они не были способны копытить (добывать траву из под снега), как это делают полудикие якутские кони. Они стали худеть буквально на глазах, превращаясь в скелеты обтянутые кожей. Овес они перестали есть на третий день. По соглашению с совхозом, в котором мы брали лошадей в аренду, в случае экстремальной ситуации мы имели право на их отстрел ввиду не возможности вернуть из–за дальности расстояния нашего района работ или какой–то другой причины. За два сезона работы с этими прекрасными, послушными и мудрыми животными мы очень сильно к ним привязались, и естественно не у кого не могла подняться рука, чтобы их стрелять. С другой стороны было мучительно больно и не менее жестоко наблюдать их угасание. По плану экспедиции, разработанному и принятому еще весной мы должны были к концу сентября подойти с работой довольно близко к совхозу, сдать там лошадей и заказать вертолет для выброски экспедиции из района, где находилась наша база.

Теперь же мы находились почти в 250 километрах от совхоза. Это не никак не меньше недели перехода при отсутствии каких–либо препятствий и случайностей в дороге. Я внимательно изучил карту. Главные трудности составляли первые два дня пути по высокогорью с двумя перевалами и широкая река, которая должна была появиться на четвертый–пятый день перехода. В то же время в долине этой реки будет много травы для лошадей и не должно быть снега. Риск потерять лошадей в предстоящие первые три–четыре дня перехода был велик, но и был шанс вывести их к траве и дать им отъесться и пару дней отдохнуть. Оставлять их здесь, значит обрекать на верную гибель. Я предложил свой план перегона и возможного спасения лошадей на обсуждение всему отряду. Обсуждение было эмоциональным, очень коротким, а его заключение радостным и облегчительным. К вечеру все необходимое для перегона было собрано и надежно упаковано. Утро добавило еще снега, но не отменило нашей решимости идти в перегон. Сообща мы собрали караван, распределив по минимуму груз на более «упитанных» и сильных лошадей связали их в связки по четыре и под прощальные тревожные взгляды скрылись с каюром в густо падающем снегу. Сначала кони шли очень трудно. Они три дня до этого практически не перемещались или, сгрудившись в кучку, стояли, понуро опустив головы или лежали, подрагивая от холода. К обеду к нашей радости немного поели овса и стали шагать более уверенно. На ночлег мы решили немного спуститься в небольшой ручей, чтобы наискать хоть какой–нибудь травы. За пару часов нам удалось выковырять из–под снега, которого здесь было немного меньше, по небольшой охапке для каждого лошака. После травы они с большей охотой принялись за овес. Мы с каюром пободрели и принялись готовить ужин себе. Тут нас ждала большая неожиданность, мы не смогли найти соль. Когда мы собирались, то все упаковывали в непромокаемые пакеты, так как стояла сырая погода и предстояла переправа через реку. Особо тщательно упаковали соль и отложили ее в сторонку на полке в складской палатке. Этот пакет так и остался там лежать. Рисовую кашу без соли есть было почти невозможно, даже после добавления в нее целой банки сгущенки. Мы чуть–чуть приуныли. У нас было четыре небольших банки говяжьей тушенки и литровая банки рассольника. Было принято решение: на завтрак банка говядины с галетами и чай, в обед чай опять же с галетами, а на ужин… по добытой куропатке, сваренной в рассольнике. Кастрюльку с рассольником необходимо было беречь как зеницу ока и везти ее намертво упакованную на привьюке самой спокойной коняге. К обеду четвертого дня при прохождении болота почти все лошади свалились, мы их толкали, тянули веревками через плечо, но сил поднять их у нас не было. Один мерин и что удивительно беременная кобыла остались стоять на ногах. Мы чуть не плача от жалости и досады уселись перекурить на кочки, не зная что предпринять. Через некоторое время кобыла медленно поковыляла к ближайшим кустам, мерин пошел за ней. Лежавшие кони тревожно заржали и стали дергаться в болотной жиже. Мы поняли, что они хотят, но не могут подняться, чтобы следовать за своими собратьями по каравану. Решение пришло неожиданно. Мы поймали мерина, привязали к его седлу по бокам широкие и прочные подпруги и стали с его помощью вытягивать из болота остальных лошадей. И это нам удалось хоть и с большим трудом. После того, как и мы, и наши спасенные лошадиные силы отдышались, мы по кобыльим следам медленно пошли в кусты. Нашему удивлению не было границ! Под кобылой стоял жеребенок и сосал ее грудь! Между кустами проступала невысокая трава. Мы решили в этот день дальше не идти и дать всем отдохнуть. Мы не стали путать уставших и обессиленных лошадей, да они и не ушли бы далеко от хоть хиленькой, но все–таки еды. Я пошел добывать куропаток, а каюр стал разводить костер и ставить палатку.

С утра пошел снег. Мы накрыли лошадей попонами, на жеребенка накинули и привязали телогрейку. За ночь он полностью окреп на ногах и теперь резво носился вокруг всех. Где–то через пару часов перехода лошади стали нервно дергаться и ржать, все чаще оглядываясь назад. Я немного поотстал и стал прислушиваться и присматриваться. Услышать ничего не удалось, но с ветвей одной из лиственниц упал комок снега. Передернув затвор винтовки и дослав патрон в патронник, я крадучись пошел к тому месту, где упал снег и обнаружил свежайший медвежий след. Я затих, осторожно оглядываясь по сторонам. Тишина нарушалась едва улавливаемым шорохом снежинок. Медведь вернулся назад по своим следам. Я перезарядил винтовку. Первым поставил разрывной патрон, затем трассирующие патроны в вперемежку с разрывными. Зверь шел за нами в течение трех часов. Наши нервы и, похоже, лошадиные тоже были, если не на пределе, то сильно обострены. Я несколько раз останавливался и возвращался назад, стрелял в воздух, но из–за падающего снега и ограниченной видимости не мог подойти к медведю на выстрел, в надежде остановить это преследование. Ближе к сумеркам он отстал или свернул в сторону. Вероятно, ему было некоторое время удобно идти по протоптанной нашим караваном тропе, а нападать на нас он, скорее всего, не собирался, так как в пределах видимости так не разу и не появился. К вечеру мы благополучно спустились в широкую долину реки, в которой совсем не было снега и повсюду, как мы и надеялись, зеленели заросли различных трав и хвоща. Кони были спасены. Впереди был отдых, потом переправа через реку, а там оставалось два перехода до места назначения.

Утром, едва высунувшись из палатки я увидел идущего оленя. Дикое мясо можно есть без соли. К тому же было уже прохладно, и мы могли его сохранить до встречи с нашими коллегами, которые давно не ели свеженины. Я попросил каюра подать мне винтовку. Это была известная мосинская трехлинейка, прекрасный образец русского всемирно известного оружия. Её надежность и мощь позволяли замертво валить любого зверя с первого выстрела. Я, так и не выйдя целиком из палатки, выстрелил с упора с колена и меня поразило, что олень упал, не шевельнувшись мгновенно и одновременно с выстрелом. Мы умылись и пошли за оленем, чтобы поднести его ближе и разделывать. И тут стало все понятно. Все внутренности оленя лежали в трех–четырех метрах от него. Ведь после вчерашнего медвежьего преследования в патроннике осталась разрывная пуля, и она сделала свое черное дело.

Мы разделали оленя, нарезали кусочки мяса, нанизав их на тополевые прутики, поставили у костра и стали строгать из лиственницы весла для нашей небольшой резиновой лодки. Без нее мы не смог ли бы переправить лошадей через довольно широкую реку. В это время раздался рокот подвесного лодочного мотора и вскоре из–за поворота появилась лодка. Лодка с мотором могла бы стать большим подспорьем в нашей задумке по переправе лошадей. На большой деревянной лодке гораздо легче затянуть лошадь в воду, чем выгребаясь на веслах на небольшой резинке. Мы стали кричать и махать руками, призывая лодочника причалить к нашему берегу. Он, увидав нас, резко свернул к противоположному крутому берегу, намереваясь под его прикрытием проскочить мимо. Рядом со мной лежала винтовка. Я схватил ее и, упустив из виду, чем она заряжена, стрельнул вперед лодки пару раз. Легко представить реакцию человека, когда по курсу следования его лодки сначала летит как бы вереница пуль (трассирующий след), а потом прямо перед лодкой раздается взрыв. Он немедля сворачивает в нашу сторону и бледный причаливает к нашему берегу. Самое удивительное, что это оказывается наш знакомый охотник из того селения, куда мы гоним лошадей. Претензии и недоразумения по поводам его первоначального нежелании причалить к нам и по открытой стрельбе тут же со смехом были сняты. Первый вопрос был о наличии у него соли. Потом были разговоры обо всем за шашлыком и тремя бутылками портвейна «777», которые оказались в лодке у охотника. И вот тут выявилась суть человеческих желаний. Несколько дней назад мы мечтали о бесснежной долине, а на ней хоть немного зеленой травы, всего лишь час назад мы желали хотя бы несколько кристалликов соли, а тут мой умиротворенный разговорами и вином напарник мечтательно произносит: «Эх, сейчас бы молодой картошечки».

Мы обсуждали с Рультутыгиным (так звали охотника) как переправлять лошадей и вдруг он увидел жеребенка. Гениальность и простота народных решений многих проблем не перестает меня удивлять. Он подсказал самое простое и верное решение: надо на нашей лодке перевезти жеребенка, а к кобыле, которая обязательно последует за ним, привязать две–три лошади. Все остальные последуют за ними. Спустя два дня мы так и сделали. Но не учли лишь одного. Лишь выскочив из лодки на противоположном берегу, жеребенок кинулся вплавь навстречу к плывущей матери. Нам обоим пришлось молнией кидаться за ним. Он бы не справился с течением и весь караван за его матерью подался бы вниз по течению. А там неизвестно что могло бы случиться, учитывая, что четыре коня были связаны веревками. Из–за вынужденной сушки одежды, нам пришлось еще на день задержаться, но зато кони, наконец–то наелись. Мы благополучно добрались до места, в тот же день заказали вертолет и через два дня полетели к своим коллегам для эвакуации базы в связи с неожиданным окончанием полевых работ.

Полевые исследования приближались к завершению, и нам с Владимиром Владимировичем предстояло сходить в увязочные маршруты, чтобы сопоставить данные геологов трех отрядов, которые выполняли геологическую съемку. Стояла хорошая солнечная осенняя погода, поэтому мы взяли с собой только легкий бязевый полог, резиновые матрасы, на всякий случай кусок портяночного сукна, легкий котелок из двухлитровой консервной банки и запас продуктов на три дня. Большинство выходов пород можно было хорошо проследить на водоразделах. Мы наметили начальную и конечную точки нашего похода. В последней точке должны были встретиться все отряды, туда же нужно было прийти всем остальным участникам экспедиции с лошадьми, чтобы выполнить необходимые исследования в оставшихся маршрутах по ходу на базу. Нам удавалось довольно споро выполнять наш маршрут по практически знакомым по составу и строению водоразделам, к тому же свободным от какой–либо растительности. Вода была у нас с собой, ее запас мы пополняли из небольших ручейков на перевалах, поэтому не было необходимости спускаться в долину. Чтобы не терять каждый раз высоту и снова подниматься почти на километр вверх, мы перекусывали там, где нас заставало время обеда или ужина. Ночевали там же в горах, где заставали нас сумерки.

В последний день погода к обеду начала портиться, небо помрачнело, задул ветер. Во второй половине дня стал накрапывать дождь, который по мере нашего подъема в горы перешел сначала в редкий, а затем в густой снег. Ветер усилился и чем выше мы поднимались, тем сильнее валил снег и дул ветер, которые вскоре превратились в настоящую пургу. Левая сторона бороды все сильнее покрывалась снегом. Мы, сопротивляясь ветру и подняв капюшоны штормовок, упорно шли вперед. Работу закончили, дорогу в долину, где нас ждала палатка со спальниками, мы хорошо представляли и поэтому особо не волновались. К тому же такая ситуация на Колыме и в Якутии на высоких водоразделах могла возникать за лето ни один раз. Начинали сгущаться сумерки, и бывшие минимальная видимость и возможность ориентирования пропали практически совсем. Но у нас был прекрасный ориентир — не перестающий ветер со снегом с левой стороны. Я время от времени соскребал снежный нарост с бороды, так как вода при его таянии все время старалась попасть за шиворот штормовки. В один из таких моментов я обратил внимание, что очищаю от снега правую сторону лица. Я опешил: ветер не мог так резко сменить направление, он сначала должен был ослабнуть. Крикнул своего спутника, он шел впереди и сообщил ему об этом. Он сказал, что сам стал задумываться над тем, почему стала замерзать правая, а не левая рука, в которой был молоток. Мы решили, что где–то минут десять–пятнадцать назад неверно свернули на развилке двух водоразделов. Нам надо было повернуть направо, чтобы начать спускаться в долину, а мы свернули налево и стали идти назад по параллельному водоразделу. Мы достали карту, она подтвердила наше предположение. Повернув назад и стараясь идти по своим следам, спустя около двадцати минут дошли до необходимого нам поворота. Еще раз сверив карту, мы стали медленно спускаться вниз, так как уже намело достаточно много снега и можно было легко загреметь вниз по слону. Стало совсем темно. Через полчаса мы спустились в долину, в которой было ощутимо теплее и не так свирепствовал ветер. Зная, что скоро дойдем до палаток, мы не стали кипятить чай, отдохнули, перекурили и пошли дальше.

Мы вошли в долину реки с зарослями кустарника, который становился все гуще и гуще по мере нашего пробивания, как мы думали, к руслу реки. В абсолютной темноте мы потеряли чувство времени и расстояния, в результате чего свернули влево немного раньше и шли не к реке, а вдоль нее. Мы не унывали, зная, что скоро придем на место, потихоньку переговаривались. Я вспомнил забавный случай, происшедший с альпинистами на Кавказе. Они спускались почти по отвесной стене к лагерю, их, так же как и нас, застала ночь. Наконец, они стали уставать и потеряли ориентировку, на какой высоте они находятся. Они забили в скалу крючья, повесили гамаки и устроились на ночевку. Утром они обнаружили, что до лагеря осталось спуститься шесть метров. Свой поступок они объяснили желанием лишний раз потренироваться спать в гамаке. Мы чувствовали, что уже должны были подойти к нашим палаткам. Остановились, прислушались — не слышно ничего похожего, что поблизости есть люди. Пару раз крикнули, потом выстрелили из карабина, а в ответ — тишина. Мы были уверены, что если пойдем дальше по темноте, то можем уйти далеко и неизвестно в каком направлении, поэтому поставили полог, накрылись сукном и быстро уснули. Проснувшись рано утром, мы обнаружили в 50–60 метрах палатки. Вспомнив вечерний рассказ, нахохотавшись вдоволь, мы пошли будить наших засонь. Когда вечером мы подошли к палаткам, был час ночи. Все спали кроме Валерки Нечипоренко — он слушал радио. Ему показалось, что был выстрел, он вышел, прислушался, но ничего не услышал за шумом деревьев. Ему бы, бестолковому, ответить выстрелом, а нам, тоже бестолочам, выстрелить второй раз — и мы не дрожали бы ночью под тонким портяночным сукном. К вечеру собрались все. Через пять дней мы пришли на базу, где нас ждали кровати из лиственничных жердей, баня и электричество от походной электростанции — это была уже цивилизация для нас, бродивших по горам, долам и болотам, под палящим солнцем или проливным дождем и съедаемых комарами почти полгода. Предстоял отдых от физической нагрузки и размеренный распорядок стационарной экспедиционной жизни.

Сезон благополучно заканчивался, дооборудовали базу, поставили печки и укрепили фанерой двери, чтобы встретить предстоящие холода. Начался камеральный этап обработки собранного материала и полученных данных — в середине сентября за нами должны были прилететь вертолеты и начаться эвакуация базы. Установилась устойчивая минусовая температура, но в каждой палатке от жаркой печки растекалось благодатное тепло. Кончился сентябрь, мы уже закончили камеральную обработку, а вертолетов все не было. Октябрь, на улице минус десять, минус пятнадцать градусов. Принимаем решение — оставляем все дела, утепляем палатки, два дня все заготавливают дрова. Четвертого октября прилетели сразу два вертолета.

— Какие прекрасные дрова! Один борт вывозит дрова. Второй вас, а потом работают оба борта, — говорят вертолетчики.

— Ну, уж фиг! Сначала снаряжение и двух человек, потом все остальное, а затем хоть всю эскадрилью посылайте за дровами, — возражаем мы.

К вечеру мы все, вместе с дровами, были в сеймчанском аэропорту.

Всю зиму и половину лета мы рисовали геологическую карту, писали к ней пояснительную записку и отчет о проделанной работе. Я писал один из разделов этого отчета. После успешной защиты нашей карты на ученом совете Управления меня пригласили к его начальнику. Он похвалил за проделанную нами работу, отметил мои успехи на ниве изучения кораллов и в общем в геологии. Сказал, что мне можно было бы поручать самостоятельную работу в экспедиции, но, чтобы перевести на должность геолога, которая дает это право, необходимо иметь высшее образование. Меня решили направить учиться за счет предприятия в Новосибирский государственный университет. Мы списались с университетом, отправили туда мои документы. Вскоре пришел ответ: с учетом пройденных мною в заочном политехническом институте предметов и дисциплин я могу приехать и сдать зимнюю сессию за второй курс геологического факультета. В случае успешной сдачи экзаменов и зачетов меня могут зачислить на этот факультет.

Я стал обрабатывать мою коллекцию ископаемых кораллов, уточнять их определения. Я планировал взять ее с собой в Новосибирск, чтобы показать опытному специалисту в Академгородке, изучающему эту же группу кораллов, собранных в палеозойских отложениях Урала и Сибири.

Тут случились выборы в Верховный Совет, и я был назначен агитатором. К тому времени нам уже с полгода обещали квартиру, однако ее перехватил шустрый и не очень порядочный профсоюзный деятель. В знак протеста я не только не агитировал избирателей, но и сам не пошел на выборы. ЧП областного масштаба! Меня вызвали сначала на профсоюзное собрание нашего отдела, а затем — на собрание всего коллектива Управления. Песочили долго, но не зло. Часть выступающих готова была меня признать чуть не поборником империализма. Другая — напирала на мои товарищеские и профессиональные качества. Решение — вынести мне общественное порицание было принято единогласно. Почти все довольные благополучным исходом разошлись по своим кабинетам. Я сел на подоконник перекурить, соображая, что плакала моя учеба в университете. Однако собрание оказалось формальностью. Его провели для наглядности, чтобы другим было не повадно совершать подобные выходки и чтобы поставить галочку в отчетных документах профкома. На следующий день меня вызвали в местком и сообщили, что перед учебой мне надо отдохнуть, поэтому я должен срочно готовить документы для льготной поездки в Болгарию. Это было решение свыше и дело уже крутилось почти три недели. Через неделю я летел в Москву за паспортом, чтобы потом через Одессу отправиться в Болгарию — в Варну на Солнечный Берег.

* * *

Мои московские приятели давно собирались поехать к родственникам в Одессу на своем Москвиче. Они уговорили меня не ехать на поезде, а поехать с ними, заодно посмотреть страну и сэкономить кругленькую сумму денег, которая бы очень пригодилась хоть в Одессе, хоть в Болгарии. Наши десятки в то время охотно меняли на болгарские левы. Машин на трассе тогда было совсем мало, особенно после Тульской области, поэтому ехали быстро. Первую остановку мы сделали в Брянске. По Украине вдоль всей дороги продавались полные корзины и ведра с фруктами по баснословно низким ценам. В Киеве мы остановились на день. Днепр с величавыми мостами, храмы Киева и особенно Печорская лавра произвели на моих приятелей глубокое впечатление. Оставались еще более пятисот километров до Одессы, чтобы не насиловать «Москвичок» и водителя, мы решили остаток пути разделить на две части — чуть больше на первый день и меньше — на другой. Машина весело катилась по хорошей дороге. Обедали на ходу вкусным жирным молоком и горячими пампушками. После обеда прошел небольшой дождь. Слева нас стала обходить голубая «Волга», наш водитель чуть принял вправо. На мокрой дороге «Москвич» немного занесло. Вместо того чтобы, не меняя скорости, слегка довернуть руль в сторону заноса и потом, добавив газа, вывести его на прямой путь, он нажал на тормоз. Нас сильно занесло, развернуло и понесло под откос. Полотно дороги было поднято метров на шесть–восемь. Мы, набирая скорость, неслись на встречу бетонной высоковольтной опоре. Остановил нас камень, оказавшийся под двигателем «Москвича». До опоры осталось сантиметров десять. Водителя придавило к рулю, я всей массой влип в ветровое стекло. Маша, падая с сиденья, вывихнула руку. Ехавший за нами «ЗИЛ» дотащил нас до ближайшей автостанции, где была авторемонтная мастерская. Поскольку работы предстояло на два–три дня, а у меня в запасе был только один день, распрощавшись с приятелями и пожелав им удачи, я поехал в Одессу на попутных машинах. Меня с приличным кожаным чемоданом, но в измазанной глиной одежде и с окровавленной в синяках рожей все водители брали охотно, чтобы, видимо, выслушать, как я дошел до такой жизни.

В таком виде я заявился в гостиницу «Интурист» в Одессе. Перед стойкой администратора стояла симпатичная женщина в довольно коротком платье, обнажавшем стройные загорелые ноги. Ее голову украшала изящная соломенная шляпка. Она оглянулась, удивленные серые глаза, за какую–то долю секунды оценили меня с головы до ног. Меня пронзило каким–то гипнотическим током, я почувствовал, что она и я одновременно вздрогнули. Ее отвлекла администраторша, которая передавала ей загранпаспорт и ключи от номера. Я, удивленный произошедшим, молча стоял, как заторможенный.

— Молодой человек, могу ли я Вам помочь? — спросила администратор, с интересом разглядывая мой впечатляющий образ.

— Мне сказали, что здесь должна собираться группа отъезжающих в Болгарию.

— Загранпаспорт и путевку дайте, пожалуйста. Извините, я думала, что Вы случайно сюда забрели.

Я отмылся, переоделся и решил познакомиться со славным городом Одессой. В холле, к своему удивлению, встретил Валерку Петрова из Комплексного магаданского института. Он спросил, не видел ли я здесь стройную девушку в соломенной шляпке. Я, в свою очередь, сообщив, где она, поинтересовался, кто же эта девушка. Он сказал, что это Нинка Семенова из Управления Северо–востокзолото и они едут отдыхать с ней в Болгарию. Я заметил, что это здорово, будем отдыхать вместе. Он твердо подчеркнул, что они будут отдыхать вдвоем с Ниной. Мне не требовалось объяснять, что я буду третьим лишним, и я вышел на улицу. Не стану описывать Одессу и свои впечатления от нее. Лучше Бабеля этого никто не сделает.

В Варне я совершенно случайно оказался за одним столом с Валерой, Ниной и еще одной чудесной девушкой Вероникой. Я вновь ощутил какие–то магические действия или флюиды, которые проскочили между мной и Ниной в гостинице. Все её внимание переключилось на меня. Я пытался отшучиваться, но все более понимал, что с Валерой вместе они отдыхать не будут. Вероника тем временем эмоционально ворковала, не сводя глаз с Валерки. Было видно, что ему симпатизирует её настойчивость, но сейчас его больше интересовала наша с Ниной беседа. После завтрака мы вышли покурить болгарских сигарет.

— Яшка, ты не хочешь стол поменять? — спросил он полушутливо.

— Валер, ты прости меня, но я не могу сообразить, что со мной происходит. Я видел Нину в гостинице меньше минуты. Мгновенно что–то пронзило меня изнутри. Сейчас за столом это повторилось. С Ниной, я теперь вижу, произошло тоже самое. Я буду сидеть за этим столом. Тебе, как мне показалось, будет лучше с Вероникой.

Он с Вероникой, я с Ниной шли вечером купаться в теплом ночном Черном море. Так вчетвером мы провели в Болгарии чудесные три недели. Вероника оказалась такой компанейской и душевной девушкой, что мы все трое души в ней не чаяли. Нина перед обедом сказала Валерке примерно то же, что и я. Между ними, кроме небольшой симпатии друг к другу, ничего не было, а их желание отдохнуть от магаданских дел и семейного быта не изменилось. Несколько поменялись действующие лица. Через пару дней мы стали уединенно купаться ночью в разных сторонах пляжа. Теплая, флюоресцирующая голубым цветом вода разделяла наши обнаженные тела, а слегка прохладный песок соединял их в порыве страсти и уносил на небеса. Нинок было необыкновенно страстная и искушенная любовница. С ней я понял, как надо ласкать женщину, что умеючи — это долго. А не так, как считает большинство мужиков, долго ли, умеючи. С ней я узнал прелесть стройных женских ног на своих плечах, постиг и ощутил, что такое высшее наслаждение от желанной женщины. У нас было много общего, мы не пропустили ни одного джазового выступления, мотались в Софию и Балчик любоваться архитектурой старинных зданий и храмов, дегустировать прекрасные вина из монастырских погребов. Вчетвером мы чудесно проводили вечернее и ночное время в барах и тавернах, оформленных в различных стилях: под старинные погреба, крепости или пиратские корабли. Российские десятирублевки нас здорово выручали. Прошло почти полвека, а я не могу забыть это время, и некоторые картинки как живые встают у меня перед глазами.

Глава 5. АКАДЕМГОРОДОК В декабре я поехал в Академгородок. С рекомендательным письмом пришел на геологический факультет к профессору Александру Михайловичу Дроботу. Он был хорошо знаком с нашим шефом, расспросил меня о магаданских делах, поинтересовался, чем я занимаюсь, и отправил в деканат. Там меня встретила очень приветливая женщина, моя соплеменница и однофамилица Фарида Ильдаровна. Посмотрев мои документы, она вспомнила, что отвечала на наш запрос из Магадана, и принесла мне программы курсов, по которым второкурсники будут сдавать экзамены и зачеты через две–три недели. У меня волосы встали дыбом, когда я ознакомился только с программами по высшей математике и кристаллографии. Если в математике я хоть половину терминов понимал, то по кристаллографии у меня были только несданные «хвосты» на заочном факультете. Я поделился своими сомнениями с Фаридой Ильдаровной: если я в эту сессию завалю хоть один экзамен, то зачислять меня с моими «хвостами» за второй и третий курс в заочном институте никто не станет. Она сразу оценила ситуацию и, ни с кем не советуясь, приняла решение: «Мы тебя сейчас принимаем на первый курс, у тебя там все сдано, и отправляем в академический отпуск. На следующий год ты приезжаешь к сентябрю и начинаешь учиться со вторым курсом». Мы пошли к декану факультета, он одобрил наше предложение. Я еще неделю пожил в общежитии с второкурсниками, с которыми не удалось в этом году поучиться, и вернулся домой.

Я сходил еще раз в очень короткое «поле», чтобы успеть в августе уехать в Новосибирск. Второй курс, девятнадцатилетние спортивного вида юноши и большей частью загорелые длинноногие девушки (я был на десять лет старше их) встретили заинтересованно–насторожено, но дружелюбно. Через неделю мужики должны были подчиняться мне по приказу — на военной кафедре я был назначен командиром нашего взвода. Через месяц на полевых учениях, по ориентировке, произнесенной внезапно полковником: «Справа на водонапорной башне два пулемета», я положил взвод на землю так, чтобы были минимально возможные потери, скомандовав: «Разойдись! Рассредоточиться! Залечь за возможными укрытиями!» Полковник, проанализировав ситуацию, объяснил им, что если бы мы легли, как шли строем, то в боевой обстановке все остались бы лежать на месте. Так я был принят мужской половиной окончательно и бесповоротно.

Постепенно входил в ритм очного обучения, в отличие от большинства моих сокурсников отчетливо понимая, что мне надо, и не пропускал ни одной лекции. Надо признаться, их редко кто пропускал: курсы читали нам не просто талантливые педагоги, но не менее талантливые и часто всемирно известные ученые. Своими знаниями и опытом с нами делились шесть академиков, среди них такие известные, как Аганбегян, Трофимук, Яншин. Нас вводили в настоящую философию ведущие прогрессивные философы страны и заставляли спорить о ее трактатах и положениях, хотя официально предмет назывался марксистко–ленинской философией. После относительной магаданской вольницы и особенно северной зарплаты жить на неполные шестьдесят рублей было туговато. Сессию я сдал успешно и поехал домой отдохнуть и собрать кое–какие вещи. Мама, увидев меня, заплакала — так я еще никогда не худел.

В феврале в Академгородок приехал защищать кандидатскую диссертацию наш магаданский шеф Евгений Николаевич. Отпросившись после второй пары, я пошел в конференц–зал института, чтобы поприветствовать его и послушать защиту. Тихонько устроился в рядах ближе к концу зала. Зал постепенно заполнялся, приходили члены специализированного совета и усаживались чинно в первых рядах, за ними заполняли ряды ученые из местного института. Гостей отличало менее уверенное поведение при выборе места в конференц–зале. Послышался стук каблучков, добрая половина зала, в том числе и я, оглянулась. Между рядами шла рыжая красавица в светло–зеленном безукоризненно сшитом из тонкой шерсти брючном костюме, который подчеркивал ее миниатюрную фигурку. Яркая под цвет волос блузка с большим отложным воротником и крупными цветами дополняла это совершенство. На мраморно белом с классически правильными чертами лице рдели слегка припухлые, четко очерченные губы, по–видимому, не ведавшие помады. Она была совсем не высокого росточка, но производила очень сильное впечатление. Чувствовалось, что она знает это, и привыкла к тому, что при ее появлении большинство представителей сильной половины если не провожают ее взглядом, то оборачивается наверняка. В моей голове пронеслась шальная мысль: «Мне бы такую женщину». Какое–то биополе или магические силы все–таки существуют. Через пару лет, при совершенно необычных обстоятельствах, она станет моей женщиной на долгие годы учебы в Академгородке.

* * *

Обязательная учебно–производственная практика после второго курса у всех геологов страны проходила в Крыму на специальном полигоне. Сибирские ученые нашли такой же полигон в Хакасии с горами, ручьями и озерами, обнажениями пород и скальными выходами, туда мы и поехали всем курсом. Мы должны были все делать сами, ставить палатки, заготавливать дрова и воду, готовить пищу. Начали с геодезической съемки местности. Составили карту–план, нанесли ее на топооснову и приступили к геологической съемке. Овладение всеми методами геологической съемки для последующего составления геологической карты было главной целью этой практики. Вот тут–то и пригодился практик–съемщик Рахманов. Я знал на практике, как проводится геологическая съемка и составляется геологическая карта. Теперь после прослушивания спецкурсов я был и теоретически подкован. Полигон–то был учебный: все геологические тела и особенности были, как на иллюстрациях в учебниках. Мне было достаточно трех маршрутов, чтобы понять строение района. На один из похожих на предыдущие разрезов я предложил группе не ходить, а сесть на вершину и под мою диктовку записать, что будет на этом разрезе, и в каких слоях мы найдем фауну. Сэкономленное время мы используем для купания в Шире — метрах в трехстах сверкала водная гладь озера. С одной стороны, недоверчивый и в то же время дружный восторженный вопль огласил просторы Хакасии. Какой студент откажется при любом удобном случае пропустить занятия? Я поставил условие, что после купания мы быстро проверим по разрезу наше описание — возражений не последовало. После купания я ощутил, что женская половина меня приняла так же, как и мужская. Свои кусочки геологических карт почти весь курс защитил на отлично. Главная заслуга в этом была, безусловно, замечательных преподавателей и руководителей практики. Учили ведь не только съемке, но и минералогии, петрографии, методам поиска полезных ископаемых, и для меня это тоже была великолепная школа.

Все наши заботы и радости делила с нами секретарь факультета Милана. Она была немного старше студентов, но моложе меня. Ее черные сверкающие глаза излучали доброту и приветливость, а звенящий смех раздавался в различных частях лагеря. Она почти все свободное время проводила со студенческой братией, а по вечерами часто уходила в свою палатку одна. Я постепенно сблизился с ней. Мы много разговаривали, иногда попивая сухое красное вино. Я вспоминал о своих путешествиях, про службу в армии, она в основном — свое детство и любимую бабушку. В один из вечеров мы засиделись дольше обычного и ощутили, что не можем друг без друга. После практики, вернувшись в Академгородок, мы поставили палатку на берегу Оби и наслаждались друг другом и полной свободой. Мы были, как сумасшедшие, постоянно хотели друг друга. Общежитие геологов располагалось в обычном доме. В квартирах в больших комнатах жили студенты первого и второго курсов по три человека. В комнатах поменьше — по двое обитали третье–и четверокурсники. Пятикурсники жили на кухнях по одному, и я, как «почтенно–старый» студент, жил на кухне. Через два месяца Милана, оставив мужа, перебралась ко мне на кухню. Настали полные счастья времена, каждая душевная струна внутри нас радостно звенела и была настроена на один лад, а наше обиталище было заполнено какой–то необыкновенной аурой, из заурядной кухоньки в стандартной советской пятиэтажке она превратилась в любовный чертог. Мы не расставались ни на один день: днем — в университете, вечером — в кино, театре или на прогулках на велосипедах и лыжах. Ну и, конечно, на любимой кухне с любимой музыкой — к этому времени у меня было около двухсот пластинок.

Я полностью включился в учебу. Каждый из нас имел руководителя — ученого из Института геологии. С помощью моего руководителя мне удалось довольно хорошо изучить группу моих кораллов. Профессор Дробот, поскольку рекомендательное письмо было написано на его имя, взял меня под свою опеку. Это был, как говорят, педагог божьей милостью, он свободно владел пятью иностранными языками, знал блатной жаргон, после его лекций и практических занятий не надо было никаких учебников. Он и мой руководитель ненавязчиво приобщали меня к науке. На втором курсе я выступил на студенческой конференции и получил диплом III степени, третью премию, автоматические оценки и зачеты по двум предметам. Это меня порадовало и немного смутило из–за размеров первой премии, которая почти на порядок была выше моей стипендии. Следующий доклад, как и все остальные мои выступления, до окончания аспирантуры занимали только первые места. По компьютерным тестам, появившимся в те годы, я на 97% должен был стать ученым. Так совершенно случайно и неожиданно я вошел в геологическую науку. А первый знак судьбы мне был сделан еще в шестнадцать лет, когда я нашел неизвестную мне ископаемую ракушку, о существовании которой я даже не мог подозревать.

Крупная научно–техническая библиотека находилась в центре Новосибирска, примерно раз в месяц мы уезжали туда на весь день. Я собрался посетить библиотеку и решил ехать не на автобусе, а на электричке. До платформы «Академическая» нужно было пройти минут двадцать по тропинке через лес. Я шел не торопясь, насвистывая разные мелодии. Метров сто впереди меня шагала небольшая женщина, то исчезая, то появляясь за поворотами. Вдруг сзади нее появились три коротко стриженых парня, тогда стриженными могли быть призываемые в армию или освобожденные из «мест, не столь отдаленных». Они стали ее быстро догонять и через минуту уволокли в лес. Я кинулся за ними и увидел женщину, лежащую на траве, парни наклонялись к ней с явно очевидными намерениями. Мое появление разогнуло их и повернуло в мою сторону. Выбрав одного их них со злобным взглядом, решив, что он главный, нанес ему в пах удар ногой, другому — сильно и резко ударил кулаком прямо в нос. Такой удар дезориентирует, вызывает слезы и кровотечение, давая атакующему на время некоторое преимущество. Третий парень кинулся убегать. Я вывернул за спину руку тому, кто получил в нос и взял за шкирку первого, согнувшего от боли парня, он мгновенно вывернулся из пиджака и бросился на утек. Я попросил поднявшуюся и ошарашенную женщину (оказалось, что это одна из сотрудниц нашего института) посмотреть документы в пиджаке. Как я и заподозрил, в нем была справка об освобождении, выданная всего лишь неделю назад. Пойманный парень пытался ударить меня по ноге пяткой сапога и вырваться, я был готов к этому приему самбо, сильно загнул его руку в основании кисти. Этот болевой прием сразу успокаивает самого непокорного и строптивого нарушителя. Вместо библиотеки мне с новой «компанией» пришлось идти в ближайшее отделение милиции. Мы пошли назад, навстречу уже валил народ на электричку. Мой плененный стал блажить, что его побил этот здоровенный бандюга, намекая на меня, и пытался все время вырваться. Некоторые сердобольные прохожие пытались разобраться в ситуации. Сбивчивые объяснения моей спасенной спутницы и мой решительный вид пресекали такие попытки. Мне пришлось опять согнуть его руку посильнее, чтобы он успокоился. Спустя полчаса мы добрались до милиции, дали объяснения и разошлись по домам. В течение недели задержали остальных парней, двое их них были рецидивисты. Суд был короткий, они оправились туда, откуда недавно вернулись. Меня за отчаянность и помощь для быстрого раскрытия преступления на собрании коллектива института наградили грамотой и приемником «Геолог», кратко рассказав процесс задержания. В ближайшее посещение нашей геологической бани с меня потребовали более подробные объяснения. Узнав статью, по которой осудили этих парней, один из мужиков скабрезно пошутил: «Что же ты не дал женщине получить удовольствие». Я возразил: «А если это была жена одного из вас?» Установилось неловкое молчание, он покраснел и удалился в парилку. Все знали, что это была сотрудница института, но не знали ее имени.

* * *

Академик Сергей Борисович Кречетов, глава советской школы кораллистов, руководитель стратиграфо–палеонтологических исследований Сибири, интеллигентнейший и тактичный человек (даже когда он отказывал в чем–то, его благодарили), пригласил к себе одну из сотрудниц Палеонтологического отдела, чтобы предложить ей совместную работу с якутскими коллегами.

— Добрый день, Сара Наумовна, Вы, как всегда, прекрасно выглядите.

— Спасибо, Сергей Борисович, я надеюсь, Вы не только за этим меня пригласили, — отреагировала она, не забыв при этом поправить свои шикарные золотисто–рыжие волосы.

Это была та рыжая красавица, которая поразила меня в конференц–зале Института в первый месяц моего пребывания в Академгородке.

— Якутские коллеги приглашают для совместной работы в горах хребта Сетте–Дабан вас и еще одного специалиста, знающего морскую фауну. Там очень интересные типовые разрезы и сплав по рекам по очень красивым местам.

— Сергей Борисович, вы же знаете, что я не была в столь далекой и, вероятно, не простой экспедиции, — и более уверенно добавила — к тому же я ни разу не сплавлялась.

— Мы дадим вам надежного помощника.

— Что–то я, кроме Ивана Васильевича, не знаю опытного сплавщика, а он уже почти собрался в свою экспедицию.

— У нас есть отличный полевик — Яков Рахманов.

— Вы имеете в виду студента?

— Именно, он любимый студент профессора Дробота, донимавший Вас вопросами о далекой жизни животных, которых вы изучаете. Он уже прошел много маршрутов по Колыме и Чукотке. Северо–Восточное геологическое управление направило его учиться в наш университет. И, как говорит Александр Михайлович, делает он это весьма успешно, имея богатый практический опыт геолога–съемщика. По заверениям Александра Михайловича, Яшка, так он его зовет, — палеонтолог божьей милостью.

— Да, я слышала, — сказала она, слегка улыбнувшись чему–то своему, внутреннему, и продолжила, — удивительно, он занимает только первые места на студенческих конференциях. Мне он показался занятным.

— Ну, вот и прекрасно. Будем считать, что договорились. Я уверен, что у вас с ним будет очень запоминающийся полевой сезон, и вы привезете новый интересный материал.

— Спасибо, Сергей Борисович. Когда ехать?

— Как найдете Рахманова, так и собирайтесь. Приказ о создании полевого отряда будет подготовлен сегодня. Напишите, пожалуйста, рапорт о его формировании.

Через две недели экспедиция была подготовлена, и мы купили билеты в Якутск.

Сергей Борисович даже в самых смелых предположениях не мог предугадать, на сколько сбудутся его предсказания о запоминающемся сезоне и интересном материале. Последствия этого и еще следующих пяти сезонов будут будоражить институт и геологический факультет университета долгие шесть лет, пока бывший студент, превратившись в аспиранта и затем в остепененного ученого, не уедет в другой город.

Я ехал на задней площадке автобуса из городской библиотеки в Академгородок, думая о том, куда меня занесет в скором по времени полевом сезоне. В толпе началось движение, кто–то уверенно пробивался из середины автобуса в его конец. Мелькнула рыжая копна волос: — Пропустите меня, пожалуйста, к тому молодому человеку.

В распахнутом легком пальто передо мной появилась Сара Наумовна.

— Едва пробилась к Вам.

— Да, народу много. Долго автобуса не было в Академгородок.

— Сергей Борисович сказал, что вы можете мне помочь.

— Интересно, в чем и как?

— Организовать и провести экспедицию в Якутию со сплавом.

— Это здорово. В какой район? Сколько будет человек?

— Хребет Сетте–Дабан. Вы и я. Сколько будет якутских коллег, я не знаю. Они будут добираться сами.

— Когда надо ехать? — спросил я, немного подумав.

— По мере готовности. Чем скорее, тем лучше.

— Давайте завтра встретимся в Институте и обсудим, что нам надо собрать и подготовить.

Остаток пути мы обменивались немногочисленными вопросами. Меня больше занимало, дома моя Миланка или нет. Мы жили вместе уже больше полгода, ежедневно неоднократно встречаясь днем на факультете. Каждая разлука на целый день приносила нам страдания, мы тосковали до момента вечерней встречи, а впереди намечалось настоящее расставание не меньше, чем на два месяца.

Дома я составил список необходимого снаряжения, включив в него обязательным условием кавалерийский карабин, пуховые спальные мешки, легкую печку для обогрева палатки и хотя бы самую маломощную небольшую радиостанцию. Мы все получили на складе, кое–что докупили в магазине. Через неделю нас с напутствиями оправили из института в аэропорт, куда поехали с нами Милана и Василий Вячеславович — руководитель полевой практики после второго курса и муж Сары.

В Якутске нас встретили коллеги. Мы переночевали у них, а утром, погрузившись в «Аннушку» — легкий одномоторный самолет полетели, в Хандыгу, откуда вертолетом должны забрасываться в район работ. Двое из якутян должны были полететь с нами, а двое — получить в ближайшем совхозе лошадей и через семь–десять дней привести их на нашу базу. Три дня мы ждали вертолет, поставив палатку на краю летного поля. Изучали материалы предыдущих исследований нашего района, разрабатывали планы и число дальних маршрутов, которые без лошадей были бы трудновыполнимыми.

Наконец нас забросили почти на точное место, где должны стоять платки будущей базы. Мы находились на высоте 600–800 м над уровнем моря, нас окружали высокие скалистые горы хребта Сетте–Дабан, почти целиком покрытые еще не полностью растаявшим снегом. На их склонах росли небольшие редкие лиственницы и кусты стланика. В основании гор снега уже не было, а лес был более густой. Извилистый ручей уже бурлил и позвякивал редкими льдинками среди высоких террас, покрытых ягелем, редким кустарником и еще более редкими небольшими лиственницами. Мы выгрузились, и вертолет полетел за оставшимся грузом. Поставив временно четырехместную армейскую палатку, стали перетаскивать к ней снаряжение и продукты, только сели передохнуть, как прибыл второй рейс. Видя, что у нас только два сильных носильщика, вертолетчики помогли нам перенести остальной груз. Мы напоили их чаем и проводили к вертолету. Кажется, что тут такого — улетает вертолет, привычное дело, не первый раз это наблюдаешь. Но где–то внутри что–то срабатывает — большой мир, в котором ты был всего несколько минут назад, оставляет тебя один на один с неизвестностью и дикой природой… Все теперь будет зависеть только от тебя, от твоих действия или бездействия. Все остающиеся всегда молчат, пока вертолет не скроется из вида. В душе что–то переворачивается. Каждый думает о своем, но молчаливые, чуть–чуть подавшиеся вперед фигуры говорят об одном и том же — тревожно и грустно.

Два дня ушло на устройство базы. До прихода остальных сотрудников отряда и лошадей нам необходимо было провести несколько рекогносцировочных маршрутов. 450 миллионов лет назад на этой территории колыхалось теплое море с массой кораллов и другой живностью. Такие же условия в то необозримо далекое время на этих широтах были на Урале, в Прибалтике, Англии, Канаде, а также на месте теперешней Австралии. После нескольких мощных трясений земной коры из морских отложений образовались горы с породами, в которых замурованы древние кораллы. Они хорошо изучены на Урале, в Канаде и, особенно в Англии, где описаны классические разрезы такого типа. Якутские кораллы и породы, в которых они содержатся, почти не изучены. Наша цель была описать эти породы, найти кораллы, определить их и все сопоставить с уже известными разрезами и кораллами перечисленных стран. Якутская геологиня, ее рабочий Федор, Сара Наумовна и я стали ходить в маршруты и описывать обнажения на водоразделах ближайших гор, где наиболее полно выходили на поверхность интересующие нас породы. В первый же день мы нашли хорошие остатки кораллов, мшанок и других ископаемых. Сохранность окаменелостей была настолько хорошей, что некоторые образцы удавалось определять на месте. Это позволило нам установить, что мы нашли породы и ископаемых животных позднеордовикского периода, который формировался около 470–500 миллионов лет назад. Темой наших исследований были ордовикский и следующий за ним силурийский периоды. Удача первого дня сразу сняла, стоявшую перед нами проблему разделения нашего отряда на две части, которую мы начали обсуждать еще в Хандыге в ожидании вертолета. Было принято решение — мы с Сарой Наумовной поднимемся вверх по реке и, постепенно спускаясь, опишем все разрезы. Тамара, ее техник–геолог и оба рабочие, когда приведут лошадей, пойдут с работой вниз по реке. К середине августа, когда за нами должен прилететь вертолет, мы встретимся, обсудим предварительные результаты, Тамара с группой останутся еще на семь–десять дней, а мы улетим, так как мне надо в Новосибирск на симпозиум.

Андрей (техник–геолог), рабочий–каюр и лошади пришли на шестой день. Два дня они собирали все необходимое и готовили лошадей к длительному двухмесячному маршруту. Свою лодку, снаряжение и продукты мы собрали меньше чем за день, но остались, чтобы проводить их. Им предстоял более длительный по протяженности маршрут. Кроме того, работа с лошадьми всегда сложнее, чем на сплаве, кони каждый день должны кормиться, необходимо следить за состоянием их спин и копыт. Наконец, лошади могут просто убежать, если нет опытного каюра–проводника. Я, имея за плечами опыт шести сезонов работы с лошадями под руководством опытных каюров–юкагиров и эвенков, помогал им лучше приладить артиллерийские седла и необходимую для приторачивания вьюков сбрую. В стандартном снаряжении, предназначенном и для перевозки орудий, было много лишнего железа и кожи, но не хватало некоторых ремней и веревок.