Суровые галсы

Глава первая ЭКИПАЖ

За дощатой стенкой теплушки рванула бомба, поезд с треском и звоном остановился. Полусонные пассажирки ошалело вскакивали с широких нар.

— Девчонки, воздух! — ворвалась в теплушку перепуганная дневальная.

— Всем под откос! — хватая одежду, скомандовала старшина второй статьи Антонина Шестопал и первой выпрыгнула наружу. Заметив неподалеку от насыпи глубокую канаву, бросилась к ней, пластом свалилась в жидкую грязь на дне. Рядом падали другие. Совсем близко ахнул-ухнул новый взрыв. Жаркая упругая волна воздуха пронеслась над канавой, пронзительная боль резанула по ушным перепонкам.

«Неужто в нашу платформу угодило? — тоскливо подумала Антонина. — Вот тебе и перебрались с Волги на Азовское море…»

Кто-то дернул ее за ногу. Дневальная Дуня Гультяева во флотском бушлате, подпоясанном широким ремнем, на котором болталась кобура пистолета, разевала рот, но слов ее Антонина не слышала.

— Чего тебе? Все наши здесь? — спросила Антонина, но теперь дневальная не расслышала ее, только смотрела, выпучив глаза, и бессмысленно трясла головой.

Слух прорезался внезапно, словно кто-то вынул пробки из ушей.

— Поезд не уйдет без нас? — повторила свой вопрос Гультяева.

— Никуда он не денется, ежели уцелел. Проверь лучше, все ли наши тут.

— Все живы-здоровы. Я последней из теплушки прыгала. Только Анька сапог посеяла, на одной ноге сюда скакала, матюкалась пуще любого мужика.

— Ну ее. Где мы находимся?

— Возле Старощербиновской на каком-то разъезде встали.

Наступившую тишину растревожил протяжный гудок паровоза.

— Все в вагон! — распорядилась Шестопал, выбираясь из канавы. За ней, отряхиваясь на ходу, потянулись остальные. Эшелон стоял целехонький, на бронеплатформе возле спаренной установки нарочито громко переговаривались зенитчики. Антонина удивленно подумала о том, что не слышала пулеметных очередей. «Неужто проспали мужики?» Только ближе к середине состава возле насыпи дымилась свежая воронка.

Дуня Гультяева первой взобралась по лесенке на открытую платформу, где под грязным латаным брезентом был раскреплен их катерный тральщик.

— В двух местах борт осколками побило… — расстроенно сообщила дневальная, словно была виновата в том, что произошло.

— Большие пробоины? — спросила Шестопал.

— Тут, в машинном, доску проломило и еще в кубрике дыра.

— Полезай в люк, машину осмотри, — приказала ей Шестопал.

От концевой теплушки к ним торопился начальник эшелона капитан-лейтенант Чернышев, придерживая полы незастегнутой шинели.

— Старшина Шестопал, у вас все в порядке? Все целы? — выкрикнул он на ходу.

— Пронесло, товарищ командир отряда! — откликнулась Антонина. — Вот только катер малость повредило осколками!

— Разбираться будем в Ейске. Сейчас трогаемся! — заключил он, пробегая мимо.

С лязгом провернулись колеса, нервная дрожь прокатилась от головы к хвосту состава.

— Машина в порядке, Тоня, — выбираясь из-под чехла, сказала Гультяева. — А подарочек Гитлера — вот он, — протянула она командиру темный с голубоватой окалиной зазубренный осколок.

— Девчатам покажи и на память оставь. Тебя кто сменяет?

— В десять часов Нюра Помешкина.

— Похоже, дождь собирается. Брезент сильно порвало?

— Я дыру толем прикрыла, — улыбнулась довольная Дуня.

— Умница. Ну я в теплушку к нашим. Смотри тут в оба.

За пять суток дороги эшелон бомбили второй раз. Впервые, когда остановились на станции Котельниково. Уставшие от вагонного скрипа и тряски катерники высыпали из теплушек, чтобы размять ноги и сполоснуться у водопроводных колонок. Но вскоре заревели разом несколько паровозов: «Чую-ю беду-у-у!»

— Воздушная тревога! — прокаркало станционное радио. — Всем укрыться в бомбоубежище!

— Товарищи! Постойте, товарищи! — кричал, мечась между путями, пожилой человек в белом халате. — Помогите вынести раненых!

Неподалеку стоял подошедший следом санитарный поезд.

Шестопал с Помешкиной взвалили на брезентовые носилки здоровенного перебинтованного мужчину, под которым затрещало прелое полотно. Шагов через двести у тащившей передней Антонины стали выламываться руки.

— Да суньте меня под вагон, сестрички, — прохрипел беспомощный богатырь. — Пупы себе надорвете…

Но все-таки они дотащили раненого бойца до сырого бетонного подвала — бывшего овощехранилища.

А наверху началась страшная катавасия. Звонко тявкали наши зенитки, трещали пулеметы, жутко ухали бомбы, душераздирающе визжали самолетные сирены.

Когда «юнкерсов» отогнали и людей выпустили из бомбоубежища, девушки побежали к своему уцелевшему эшелону. Но то, что они увидели рядом, заставило их ужаснуться: валялись на боку и горели разбитые в щепки санитарные вагоны, а из-под обломков вытаскивали тела в измызганных белых халатах. Погиб почти весь медперсонал, зато большинство раненых удалось спасти…

— Ну, подружки, досыпать будем или как? — войдя в теплушку, громко спросила Шестопал.

— Какой, к черту, сон, — басовито ответила минер Анна Помешкина, дородная, плечистая по-мужски сибирячка, самая старшая по возрасту в экипаже катерного тральщика. — В канаве выспались.

— А я бы еще вздремнула минут шестьсот! — сладко зевнула пулеметчица Вера Чернова. — Какое, кстати, нынче число? Совсем счет дням потеряла.

— Ты про запас недели на две вперед выспалась, — хохотнула ее тезка, рулевая Вера Рухлова. — Нету на тебя парнишки шустрого! Двадцать шестое июня сегодня. Тысяча девятьсот сорок третьего года. Через два месяца с небольшим у меня юбилей! Двадцатый день рождения. Бывалоча, в крепдешиновом сарафанчике, в белых туфельках на высоком каблуке! И-эх!

— Туфельки твои мать давно на толкучку снесла, — насмешливо глянула на нее сидевшая на нижних нарах Помешкина. — У вас в Горьком, говорят, за телячий хвост пианину можно выменять.

— Ничего, заведу после войны работящего миленка, он меня как куклу разоденет!

— Зато ты его в одних подштанниках оставишь!

— Хватит лясы точить, — построжела Антонина. — Идите все сюда, будем район плавания изучать.

Она подсела к дощатому столу, вынула из планшетки крупномасштабную карту Азовского моря. Остальные члены экипажа сгрудились рядом.

Все девушки были одинаково коротко подстрижены и зачесывали волосы назад. Лишь у рыженькой остроносой Рухловой топорщился надо лбом кокетливый завиток. Матросские форменки с голубыми воротниками-гюйсами делали их еще больше похожими. Одна только Анна Помешкина выделялась среди других неженственными габаритами.

— Смотрите сюда, девчата, — ткнула ногтем в карту Антонина. — Базироваться мы будем на Ейск. Он стоит на западном берегу Ейского лимана. Командир отряда капитан-лейтенант Чернышев рассказывал, что мин на подходе к порту набросано, как клецок в супе. Тральных сил мало, потому нас там ждут не дождутся. Вот тут справа Таганрогский залив. Все его северное побережье с городами Таганрог и Мариуполь — пока под немцами. Залив тоже напичкан минами, и нашими и фашистскими. В западной части моря освобождены пока Ахтарский залив с базой Ахтари. Темрюк, Таманский и Керченский полуострова заняты противником. Но скоро фрицев попрут и оттуда…

— С нашей помощью, — пробасила над ее ухом Анна.

— А что? И с нашей тоже, — с вызовом глянула на нее Шестопал. — Если воевать как следует научимся. Пусть мы — малая песчинка, но из песчинок барханы собираются, а после целые города и даже государства засыпают. Читала небось древнюю историю.

— Я по истории одни неводы получала…

— Кончили базарить! — повысила голос Антонина. — Мы не на посиделках, а на тактическом занятии.

Она чувствовала себя не совсем уверенно в роли командира, так как была хоть и ненамного, но младше большинства своих подчиненных. В феврале только третий десяток разменяла. Вот только Чернова ее «догоняет». А Помешкиной уже под тридцать, мотористке Агнии Воловик двадцать четыре, старшей рулевой Тамаре Чесалиной пошел двадцать третий. А у нее за душой что? Два курса речного техникума да полтора года плавания матросом на колесном пароходе «Стриж». Правда, какого плавания: по узеньким шнурочкам-фарватерам промеж минных банок, под непрерывными налетами фашистской авиации. Разве забудешь тот страшный день в июле сорок второго возле Быковских хуторов…

Они спускались тогда вниз к Астрахани в паре с теплоходом «Александр Невский», который вез почти три сотни пассажиров. День выдался веселый, солнечный, река искрилась, словно усыпана была стекольным крошевом. Люди выбрались на палубу, ребятишки посбрасывали рубашонки, подставив спины горячим лучам. Не верилось даже, что где-то в среднем течении Волги идут жестокие, не на жизнь, а на смерть, бои. Но война скоро напомнила о себе.

Сначала услышали донесшийся с правого берега нарастающий гул. Потом в голубом небе показались темные силуэты-кресты самолетов.

— Ероплан, ероплан, посади меня в карман! — приплясывая на палубе, заголосили мальчишки.

И тут передняя машина свалилась на крыло, с ревом стала падать вниз. От ее фюзеляжа отделились черные капли.

— Ух-ррарах! — вздыбились впереди и сбоку водяные столбы.

Ощущение было такое, будто рвали на куски белый свет.

— «Невский» горит! — крикнул кто-то из команды «Стрижа».

Антонина глянула в сторону теплохода, и морозным ветром обожгло сердце: кормовая часть судна была разворочена взрывом, откуда-то из его чрева вырвались наружу и зловеще заклубились языки багрового дыма. А на воде возле борта барахтались люди. Но самым страшным было то, что никто из тех, кто тонул, не кричал, они уходили вглубь, как вымокшие бревна…

Да разве она одна прошла через такое? Все девчата из ее экипажа плавали в то же самое время на той же Волге, кто на баркасе, кто на переправном пароме. С берега пришла лишь одна Помешкина, она работала в медсанбатовской прачечной. За неженскую могутность и определили ее в минеры: чтобы тягать железные буи и решетки-отводители да крутить вручную тральную лебедку, сила требуется немалая. Подпортила немножко Анна и саму идею комсомольского женского экипажа. В комсомоле она никогда не состояла, зато гордо именовала себя беспартийной большевичкой. «Я из батрацкой семьи, — говорила она. — Да и смычку крестьянства с рабочим классом горбом своим крепила!»

Быстро освоила Антонина Шестопал суровую флотскую истину: ни лычки на погонах, ни старшинская фуражка с козырьком сами по себе не дают командирского авторитета. К ним еще командирский характер и настойчивость нужны. Когда на учебном пункте в Замьянах девчат впервые собрали вместе, рулевая Тамара Чесалина с рыданиями бросилась Антонине на шею:

— Тонечка, милая, да ты, оказывается, живехонькая! А мне говорили, что убило тебя в прошлом году под Быковом…

Находившийся тут же капитан-лейтенант Чернышев деликатно вмешался:

— Это хорошо, когда встречаются боевые друзья… вернее, боевые подруги, — смущенно поправился он. — Только, товарищи краснофлотцы, с сегодняшнего дня старшина второй статьи Шестопал для всех вас не Тонечка, а командир-единоначальник. Вы отныне — экипаж боевого корабля Военно-Морского Флота, и на вас распространяются все требования воинских уставов… — Поймав насмешливый взгляд Анны Помешкиной, офицер понял что казенными речами этих своих подчиненных не проймешь. Чернышев постарался состроить доверительную улыбку. — По крайней мере на палубе тральщика каждое ее слово — для вас закон. А в обыденной жизни вы можете, да и должны оставаться хорошими друзьями… вернее, подругами. Помните, как в «Чапаеве»? «Я тебе где командир? Я тебе в бою командир. А в другое время я тебе друг и товарищ. Приходи ко мне в ночь-заполночь. Я сижу чай пью, и ты садись со мной пей».

— Переврали маненько чапаевские слова, капитан, — кокетливо прищурилась Вера Рухлова.

— За память свою не ручаюсь, а смысл передал точно. И между прочим, мое воинское звание товарищ капитан-лейтенант, — выделил он особенно слово «товарищ».

— Извините, мы привыкшие к капитанам…

— Придется отвыкать. А заодно и от других совторгфлотских вольностей. Военный флот — это четкая организация, железная дисциплина и уставной порядок.

— Как скучно-то… — притворно вздохнула Рухлова.

— Боюсь, что скучать вам, товарищи краснофлотцы, не придется. Фашисты не дадут соскучиться. Мины они теперь: стали бросать хитрые, со всякими коварными ловушками. А тральные минеры, как и саперы, ошибаются только один раз. Вы не подумайте, что я нарочно вас запугиваю, да и, как мне известно, все вы обстрелянные, пороху уже понюхали. Тем более что на флот добровольцами пошли. Просто вы должны сразу настроиться на большую и серьезную боевую учебу, чтобы потом любая хитрость вам была нипочем.

— А он хоть и сухарь, но мужчина симпатичный, — шепнула Рухлова сидевшей рядом Дуне Гультяевой. — Интересно, он женатый или холостой?

— Какой ни есть, да не про твою честь, — сердито цыкнула на нее мотористка. — Слушай лучше, что тебе говорят.

Когда Чернышеву стало известно, что в его отряде будет катер с женской командой, бывалый моряк оторопел. Издавна прижилась на морях-океанах невеселая примета: женщина на борту приносит несчастье. Даже ручных обезьян и попугаев брали мужского пола. А тут не одна востроглазая — целый экипаж боевого корабля. И угораздило же получить эту бабью плавединицу под свое начало! Злили дружеские подначки со всех сторон. Начпрод дивизиона просто донял пошловатой песенкой:

Курьезы начались с первых дней прибытия Чернышева в учебный пункт. В береговом женском кубрике капитан-лейтенанта встретила дневальная в лихо сдвинутом на затылок форменном берете с торчащей из-под него веточкой цветущей герани.

— Краснофлотец Рухлова! — представилась она.

— Приведите себя в порядок, товарищ краснофлотец. Вы на службе, а не на загородном пикнике.

— Не понимаю, товарищ командир…

— Цветок из волос выньте, берет наденьте как положено.

— Ах это! Извините, я сейчас…

Да и сам кубрик поверг его в смущение. И скатерка с жиденькими ниточными кистями, покрывающая стол, и тюлевые занавески на окнах, и сплетенный из ветошных ленточек круглый коврик у порога, и маленькие подушечки-думки в изголовьях коек.

«Не военная казарма, а дом отдыха в Сочи», — обескураженно подумал командир отряда. И не пошел дальше прихожей, боясь увидеть где-нибудь интимный предмет женской одежды.

Из всех семерых Чернышев сразу же выделил Антонину Шестопал. За ее флотскую подтянутость, немногословность, умение все схватывать почти с полуслова. Если бы еще не узенькие серпики темных бровей, не голубые с поволокой глаза и не улыбка, от которой на щеках появлялись чудесные ямочки, капитан-лейтенант смог бы держаться с ней, как и с другими командирами катеров.

Он самолично вывел «Волгарь» на первое учебное траление, удивив экипаж тем, что, почти не сходя с мостика, умудрялся везде и все замечать.

— Корабль по курсу вести — не кружева плести, — сказал он стоящей на руле Чесалиной. — Чего же вы за кормой узоры разводите? А если справа мель, слева мины? Дайте мне руль, я покажу, как надо держать…

И действительно, кильватерная струя за кормой сразу же вытянулась в струнку.

— Почему у вас минер без пробкового пояса? — спросил строго, обращаясь к командиру катера, Чернышев.

— На ее талии ни один пояс не сходится, — попыталась отшутиться Шестопал, но капитан-лейтенант шутки не принял.

— Приучайте людей к порядку с первых дней, старшина. Чем выше организация на корабле, тем больше шансов выжить. Поймите это сами и втолкуйте всему экипажу.

Он и здесь, на давно ему знакомом корабельном мостике, чувствовал себя неуютно. Так хотелось порой шугануть нерасторопного матроса крепким словцом, но приходилось сдерживаться, все время иметь узелок на языке, пропуская мимо ушей девичьи колкости.

«Никаких хиханек-хаханек, — мысленно определил линию своего поведения на «Волгаре» капитан-лейтенант Чернышев. — Сугубо служебные уставные отношения, чтобы не дать никакого повода для пересудов».

Антонина Шестопал отправилась на корму вразумлять своего минера.

— Отвяжись, мать-командирша, — сплюнула за борт Помешкина. — Разве удержит меня твой пояс?

— За нарушение инструкции объявляю тебе выговор, Анна!

— Ты мне лучше новую робу со склада выпиши. Видишь, у меня штаны на самом интересном месте лопнули.

Да, непростая штука командирский авторитет. Старшина второй статьи Шестопал чувствует это на собственной шкуре…

Глава вторая ТОНЯ, ТОНЕЧКА, АНТОНИНА

— Опять эта зловредная девчонка с утра носа домой не кажет, — жаловалась мужу Варвара Петровна. — Посудишка немытая, горница не подметена… Пятнадцать лет уже, пора за ум браться, а она шастает наскрозь все лето в мальчишьих трусах да в майке, из Волги не вылезает…

— Каникулы же у нее, Варя, — защищал дочь Матвей Кузьмич Шестопал, самый лучший печник в Дубовке — большом прибрежном селе, что находится чуть выше Сталинграда.

— Губишь ты ее своим зряшным потворством, Мотя. У девки сиськи уже по яблоку, а она с ребятней в реке плещется. Ишь какая царевна-лягушка выискалась! Да будь моя воля…

— Не будет твоей воли! — вскипал добродушный по характеру Матвей Кузьмич. — Егорку ты своим скрипом из дома выжила, а Тоньку я в обиду не дам! Допрежь самуё за порог выставлю!

Такие сцены в доме Шестопалов случались нередко. Соседи дивились, как уживаются вместе малограмотный печник и пышнотелая вдова купца Бармина, бывшего хозяина хлебных амбаров да нескольких барж. Правда, ее младехонькой выдали силком за сивобородого, а вскоре после революции фуркнуло все барминское добро, и самого хлеботорговца скрутил кондрашка. Где разыскал бывшую купчиху овдовевший печник — никто не знал, только в двадцать пятом году стала она хозяйкой в шестопаловском доме, а для пятилетнего Егорки и двухлетней Тоньки — мачехой.

Пасынка и падчерицу она держала в строгости, хотя рукам воли не давала даже когда подолгу оставалась хозяйкой в доме. Матвей Кузьмич по нескольку раз в году подавался в обход в окрестные деревни, ладил старые прохудившиеся печи и выкладывал новые. В неурожайный тридцатый год пышнота Варвары Петровны сошла почти на нет, оттого что последним куском делилась мачеха со своими приемышами. Но после снова раздобрела и состояла из трех поставленных друг на дружку сдобных караваев.

И все-таки сердчишками так и не приняли ее неблагодарные дети Матвея Кузьмича. Первым перестал звать ее мамой подросший Егор, а чуть погодя и шустрая, непокорная Тонька.

Сызмальства прильнуло к девчонке прозвище Царевна-лягушка. Купаться она начинала в мае сначала в прогретых солнцем бочажинах, оставшихся на берегу после разлива Волги, а недели через две перебиралась на речной плес. Ни один мальчишка в округе не смел тягаться с нею, когда она саженками выплывала на самый стрежень. Однажды едва увернулась от плиц набежавшего снизу парохода.

— Явилась наконец, — ехидно пропела мачеха, взглянув из дверей на стук калитки. — Погодь, непутевая, а где ж твои косы? — всплеснула полными руками она.

— А, отрезала, — спокойно ответила Тонька. — Нырять мешали.

— Ты погляди-ка, отец, что она над собой вытворила! — запричитала Варвара Петровна. — Обскубалась как пристаньская хулиганка!

— Зачем ты так, Тоньча? — укоризненно покачал головой Матвей Кузьмич.

— А, к школе отрастут. Гошка домой не забегал?

— Не. С прошлой недели глаз не кажет.

Старший брат Егор после семилетки подался в матросы и сейчас плавал на паровом буксире, таскал баржи от Камышина до Сталинграда.

— Разглядела я возле пристани его «Спартак», за порожняком, видать, пришел. Пап, можно я в гости к Гошке схожу?

— Ты поешь сначала да в горнице приберись… — вмешалась было мачеха, но муж не дал ей договорить.

— Дуй, Тоньча, — разрешил он. — Ежели стоять будут, ночевать Егорку приводи.

— Ладно, папа! — крутанулась на пятке дочь, тут же и след ее простыл.

— Ой не желаешь ты ей добра, Мотя, — сокрушенно выдохнула Варвара Петровна. — Мужичье одно на том буксире и молодые все…

Тоня тем временем спускалась коротким путем по елозистой тропинке, с крутого откоса к дебаркадеру, куда пришвартовался Егоров пароход. Чуть перевела дух перед дощатой сходней.

— Привет труженикам! — крикнула двум матросам, лопатившим извоженную после погрузки топлива палубу.

— Наше вам, Тонечка! — приподнял над головой затрапезную кепчонку крайний к борту.

— А брательник мой где, Ильюша? — спросила Тоня.

— Его сейчас от черта не отличишь. Уголек ровняет в яме.

На разговор выглянул из рубки капитан буксира Петр Фадеевич, мужчина высоченного роста в расстегнутой рубахе, с заросшей до самой щей темными лохмами грудью.

— Милости просим, Антонина Матвеевна, — приветливо улыбнулся он. — В самый раз поспела к обеду. Иди на камбуз, снимай пробу.

Повара в штате «Спартака» не было, матросы по очереди сами готовили еду. На этот раз возле жаркой плиты маялся молодой, чуть постарше Тони, парнишка по имени Сева.

— Выручай, Тонька, — едва не плача, забормотал он. — Котлеты прижег. Теперь Фадеич душу из меня вытряхнет.

— Не дрейфь, Севушка, чего-нибудь придумаем!

Ножом она срезала черные обуглившиеся корки, чуть смочила помельчавшие котлеты водой и снова выкатала в муке.

— Вот и все, а ты боялся, — сказала повеселевшему горе-повару, снимая подрумяненные котлеты со сковороды.

— Ну, Тонька, расцелую я тебя сейчас за это!

— Только сунься, чумичкой по башке схлопочешь!

Обедать вся команда села за раскладной стол, поставленный на вычищенной палубе. Раскладными были и обклеенные линолеумом скамьи. Тоня разлила по алюминиевым мискам наваристый борщ, который сама досолила и приправила овощной зажаркой. Вскоре дробно застучали по донышкам деревянные ложки.

— Ты, Савелий, скоро заправским коком сделаешься, — лукаво глянул на зардевшегося матроса капитан. — Будем тебя завсегда от погрузок ослобонять. Жарь себе да парь на камбузе.

— Да не я это, Тонька же. Мое варево вы в Балыклейском затоне за борт выплеснули.

— А котлетки ты, Сева, господские состряпал, махонькие, — продолжал розыгрыш кочегар Илья.

— Да ну вас! — разозленно рявкнул матрос.

— Что-то ты, Антонина Матвеевна, нынче какая-то другая стала, — критически глянул на девушку Петр Фадеевич. — Волосы отрезала али шестимесячную завивку делать собралась?

— Дурит просто, — ответил за сестру Егор.

— Мои волосы, как хочу, так и ношу, — сердито зыркнула на него сестра.

Вообще-то брата она побаивалась. Немало досталось от него пинков и затрещин. Однажды, в ту самую голодную пору, когда отец был в отходе, а исхудавшую мачеху положили в больницу, остались они вдвоем на хозяйстве. Егор собирал плавник по берегу Волги, а Тонька растапливала печку и варила кашу из подсолнечного жмыха. Расчесывая как-то утром волосы, обнаружила она у себя в голове серую живность и с перепугу сказала об этом брату. Тот сразу принял решительные меры: вымыл сестренке голову бензином, которым, добавив соли, заправляли лампу. Уже к вечеру Тонька ревмя ревела от боли и нестерпимого зуда, а назавтра ее голова покрылась струпьями, и волосенки стали вылезать клочьями. Обалдевший Егор поволок ее к врачу. Пожилой фельдшер выбранил незадачливого дезинфектора, выписал какую-то примочку, велел делать компрессы. Струпья сошли вместе с остатками Тонькиной шевелюры.

Вернувшийся домой отец впервые в жизни жестоко выпорол Егора сыромятным ремнем. Тонька все лето и осень проходила в ситцевом платочке, чуть не каждый день оплакивая загубленную свою красу. Но, к удивлению всех, волосы вдруг снова начали расти, да еще более густые и темные, чем прежние. Воистину нет худа без добра…

— Слушай, Антонина Матвеевна, — почесывая лохматую грудь, сказал капитан, — чем зря все лето лытки бить, поплавала бы у нас стряпухой. И тебе интересно, и нам благодать. А за твои хлеб да соль мы всей командой сбросимся, купим тебе к школе хорошую обновку. Ну как, согласна?

— Не пустит меня мачеха, — вздохнула Тоня.

— Я поговорю сегодня с батей, Фадеич, — вмешался Егор. — Он у нас мужик правильный.

После бурной перепалки с женой Матвей Кузьмич вынес свое решение:

— Ладно, Тоньча, плавай, коли людям нужна. А ты, Егор, головой за нее в ответе. Не приведи господь, коль что плохое услышу…

Так вот и отправилась Антонина Шестопал в первое свое плавание. На буксире жили тесно, потому пришлось ей разместиться на верхней койке в одной каюте с братом.

И сразу подтянулись все матросы, особенно кочегары, которые раньше выбирались наверх в тельняшках, похожих на грязное рядно. А Савелий Карасев стал кокетливо повязывать на шею цветастый шелковый платок.

В камбузном хозяйстве Тоня навела порядок. Отскребла до блеска закопченные кастрюли и сковородки, отбила толстый слой накипи в полуведерном чайнике. Даже сменила прогоревшие колосники: в отцовском ремесле она уже мало-мальски разбиралась. Увидев это, капитан позвал на камбуз кочегара Илью Лаптева.

— Сколько раз я тебя просил плиту починить? — сердито спросил он.

— Руки не доходили, Фадеич. Сам знаешь, сколько в машине работы, — почесал потные патлы приземистый и добродушный кочегар.

— Я для тебя не Фадеич, а товарищ капитан! Позорище, за такого бугая девчушка работу исполняет. Дожили…

— Я Антонине в Камышине кулек ирисок куплю и петушков на палочке.

— Ты лучше себе новую кепку купи. Коровью лепеху на голове носишь, — не мог успокоиться капитан.

Перестирала Тоня все братовы рубашки, потом и бельишко других матросов. Только Сева наотрез отказался от ее услуг.

— Я сам не безрукий.

И вообще она стала замечать, что Сева каким-то тоскливым телячьим взглядом смотрит иногда на нее, румянится, как те самые несчастные котлеты, когда она говорит с ним. «Неужели втюрился?» — думала Тоня. Мысль эта была ей и забавна и приятна. Если брата не было в каюте, подходила к висевшему на переборке мутному зеркалу, критически рассматривала свое отражение. Ничего особенного: облупившийся на солнце нос, махонькие мышастые глазенки, губы тюрюком. И влюбиться в нее может только такой сосунок, как этот Сева…

Однако же стала больше следить за своей внешностью. Купила в Камышине крем от загара, кругленькое ручное зеркальце и пинцет. Тайком выщипала и подровняла шнурочком брови, мазала перед сном лицо кремом. И все равно по утрам зеркальце отражало ее недовольную физиономию.

В августе «Спартак» совершил самый дальний свой рейс из Камышина во Владимировку, что находится в нижнем течении Волги, за баскунчакской солью. Нижнюю излучину проходили ночью. Тоня стояла в рубке и смотрела, как на правом берегу реки тянутся мутноватые огни Сталинграда.

— Что ж ему, конца-краю не будет, Фадеич? — удивленно спросила капитана.

— Э, Антонина Матвеевна, — выбил трубку о поручень тот. — Это самый кишковатый город. Тянется почти на полсотни верст. Земли много, испокон веку строились кто как хотел. Я ведь сам царицынский, из Бекетовки.

— А почему он раньше назывался Царицын? В честь Екатерины Второй?

— Его назвали лет за двести до ее рождения, по имени речки Царицы, она как раз тут в Волгу впадает. А откуда речка такое имя получила, то никому не ведомо. Царственного в ней ничего нет, мелкая, ленивая, илистая…

«Такая же царица, как я принцесса», — усмехнулась про себя Тоня.

Она не отрываясь смотрела на окутанные зыбким ночным маревом кварталы мирно спящего большого города.

Откуда могла Тоня знать, что через несколько лет ей доведется увидеть Сталинград после страшного фашистского воздушного налета 23 августа 1942 года, в пугающем зареве пожаров, в затянувших полнеба багровых дымных тучах, с остовами выбросившихся на мели полусгоревших судов…

Вдоль бортов «Спартака» с журчанием струилась темная волжская водица, ласково подмигивали огоньки бакенов, ограждающих фарватер, а небо над головой вышито было сверкающим бисером звезд.

К полудню были на месте. От пристани Владимировки повели вверх караван соляных барж. Когда их брали на буксир, Тоня видела, как шкипера в резиновых сапогах ходили по сыпучим барханам сероватой соли.

Зимой содержимым барж, что ведет сейчас буксирный пароход «Спартак», будут во время гололедицы посыпать улицы Энгельса и Саратова, хозяйки же понесут домой из магазинов пачки белоснежной, мгновенно тающей в кипятке первосортной соли.

А через несколько лет ее, эту серую соль, люди станут мерять спичечными коробками и щепотками…

— Окончишь, Антонина Матвеевна, семилетку, приходи к нам насовсем, — сказал капитан. — Егора на будущий год в армию проводим, заступишь на братаново место. Заработаешь деньгу, станешь богатой невестой.

— Вот возьму и в самом деле приду, Фадеич. Тогда от своих слов не отказывайтесь!

— Я слову своему хозяин.

На исходе августа Тоня простилась с командой «Спартака» и сошла на берег. Для ее проводов Петр Фадеич высвистал всех наверх и устроил маленький митинг.

— Скрасила ты нам нынешнюю навигацию, Антонина Матвеевна, — сказал капитан. — И от борщей твоих кой у кого пузо через ремень полезло, — кивнул он на кочегара Илью Лаптева. — Вот потому и порешили мы сообща малость скрасить и твою жизнь. Ну-ка, Савелий, тащи сюда наш подарок.

Сева спустился в каптерку и выволок на палубу сверкающий никелем дамский велосипед. Его заднее колесо и низ рамы были затянуты шелковой сеткой, на руле красовался большой звонок.

— Бери этого коня и пользуйся! — торжественно произнес Фадеич. — Катай в школу со звоном, чтобы знали наших!

У Тони от неожиданности зарделись щеки. «Когда же они спроворили такое дело? — удивленно думала она. — Ведь на судно и петуха тайком не пронесешь…» А вслух сказала:

— Спасибо, товарищ капитан, спасибо и вам, ребята. Я о таком велосипеде всю жизнь мечтала.

Матросы привязали к багажнику корзинку с ее вещами и выкатили велосипед по сходне на дебаркадер, а там дальше — на твердую землю. Подтолкнули устроившуюся на сиденье Тоню, она повихляла немного и уверенно покатила от причала, оглушительно треща звонком. Ребята махали ей вслед одинаковыми новыми кепками.

Мачеха с подозрением взглянула на двухколесное чудо.

— Это за какие же заслуги? — ехидно прищурясь, спросила она.

— За всякие разные, — дерзко ответила Тоня.

— Не цепляйся к девчонке, репейная твоя душа! — вступился за дочь Матвей Кузьмич. Он взял велосипед за руль, провел туда и обратно по двору. — Добрая вещь!

Раньше Антонина Шестопал особым прилежанием не отличалась. Уроки учила наспех, в тетрадях писала вкривь и вкось. А в эту последнюю школьную зиму ее словно подменили. В классном журнале против ее фамилии стояли только хорошие и отличные отметки. Учителя дивились разительной перемене в ее поведении. На занятия не опаздывала, внимательно, слушала объяснения, даже вопросы задавала. Семилетку Антонина закончила без троек. И уехала в Саратов поступать в речной техникум.

На дворе стоял август тысяча девятьсот тридцать девятого года.

Глава третья МОРЕ ШУТИТЬ НЕ ЛЮБИТ

Ейск оказался небольшим деревянным городишком, сильно разрушенным бомбардировками. Из портовой гавани видны были черные развалины рыбзавода и холодильника. Причалам тоже досталось: вдоль берега там и сям торчали обгорелые сваи и скрученные железные балки.

Катерный тральщик «Волгарь» залатали прямо на железнодорожной платформе, зашпаклевали борта, подкрасили.

— Вы, девчата, на суше едва не отдали богу души, — балагурил один из бербазовских плотников, — а на море еще не столько хлебнете горя!

— Не стращай понапрасну, — картинно подбоченясь, ответила ему Анна Помешкина. — Мы уже и пуганные и струганные!

— С тебя, молодка, ой-ё-ёй сколь надо стружки снимать, чтобы до косточек добраться!

— Ты ступай у жены своей ребра считать!

— Я-то неженатый, зато не клятый и не мятый!

— Ишь какой говорун выискался, — вступилась за подругу Вера Рухлова. — Тюкаешь топориком, а живого немца небось и в глаза не видал.

— Ошибаешься, красавица. Я на него не одними глазами лупал, но и штыком его шкуру щупал. Да и он не задолжался… — Плотник задрал полу брезентовой рубахи и показал багровый шрам на левом боку. — Малость всего фриц до сердца не достал…

— Вы извините, товарищ краснофлотец, — подошла слышавшая перепалку Шестопал. — Они просто так языки чешут. А вам что, делать нечего? — Строго глянула она на подчиненных. — Ну-ка марш по рабочим местам!

— Ты не цыкай, мать-командирша, я свою работу давно сделала, — огрызнулась Анна.

— Выполняйте приказание, краснофлотец Помешкина! — повысила голос Антонина.

— Так ее, товарищ старшина! — не унимался плотник. — Сукина сына, нижнего чина, надо в строгости держать!

Шестопал хотела одернуть и его, но вспомнила про едва затянувшуюся рану и молча отошла в сторону.

Через двое суток катер-тральщик спустили на воду и поставили к наскоро восстановленному дощатому причалу, возле которого были отшвартованы еще несколько других плавсредств, в основном переоборудованных, и рыболовных сейнеров. На палубы этих боевых единиц грузили штабеля ящиков с боеприпасами, мешки с продовольствием для снабжения сухопутных частей, действующих по берегам мелководных плавней на Темрюкском направлении. Ночью, один за другим, кораблики стали отдавать швартовы.

— Куда вы, ребята? — спросила уходящих соседей дежурная Вера Чернова.

— На Берлин, сестренка! — весело откликнулся высоченный широкоплечий моряк.

А утром следующего дня на палубу «Волгаря» поднялся командир отряда капитан-лейтенант Чернышев. Следом за ним шел невысокий смугловатый старшина первой статьи с затянутой ремнем девичьей талией. Из-под фуражки старшины выбивалась темная кудрявая прядь.

— С морской водичкой вас, товарищи волжанки! — поздравил экипаж катера-тральщика Чернышев. — А это ваш вывозной командир-наставник. Знакомьтесь.

— Яшар Наврузов, — представился его спутник.

— Простите, а как вас по отчеству? — подала голос Рухлова.

— Садых оглы.

— По-нашему выходит, Яшар Садыхович?

— Наверное. Лучше просто Яшар.

— Можно, мы будем называть вас Яшей? — спросила рулевая Тамара Чесалина.

— Меня зовут Яшар, — нахмурил черные брови старшина.

— Во-первых, он для вас старшина первой статьи Наврузов, — завершил этот небольшой спектакль Чернышев. — И во-вторых, сегодня вы должны принять топливо, а после здесь, на внутреннем рейде, опробовать машину. Вам поможет флагманский механик. Если все окажется в норме, на днях пойдете на первое боевое задание. Пулемет расконсервировали?

— Мой душка в полном порядке, товарищ капитан-лейтенант, — заявила Чернова.

— Какой еще душка? — без улыбки переспросил командир отряда, хотя прекрасно понял, что девушка обыграла сокращенный шифр оружия, ДШК. — Вам, товарищ краснофлотец, доверен зенитный пулемет системы «Дегтярев-Шпагин-крупнокалиберный», а вовсе не детская игрушка. И давайте насовсем оставим такие игры. Война слишком серьезное дело.

— Есть оставить такие игры, — выпятила худенькую грудь пулеметчица.

А Чернышев многозначительно глянул на старшину Наврузова: видишь, мол, какова обстановочка, так что делай выводы и мотай на ус…

Перед этим, когда Яшар узнал, с кем ему предстоит плавать, он даже замахал руками.

— Нет-нет, товарищ капитан-лейтенант!.. Игорь Николаевич! Не смогу я с женщинами… Пожалуйста, назначьте кого-нибудь другого! От всего сердца прошу!

— Где я возьму другого? Вы пока единственный безлошадный командир. Да не съедят они вас, не бойтесь. Просто надо держать себя с ними строго, но деликатно.

— Ой, ославите вы меня на весь дивизион, товарищ капитан-лейтенант! Да чего там дивизион, весь Кавказ смеяться будет!

— Ничего, старшина. Кавказ теперь уже далеко, а назначение ваше временное. Моряк вы опытный, кому, как не вам, девчат поднатаскать. Им же наравне с нами жизнями придется рисковать.

— Воля ваша, — обреченно вздохнул Наврузов.

Первое боевое задание «Волгаря» заключалось в том, что катер-тральщик в паре с водолазным ботом должен был обследовать акваторию порта и уточнить местонахождение затонувших судов. Водолазам поручался осмотр топляков на предмет их возможного подъема.

Настроение у девчат было праздничным, даже робы свои они накануне постирали и выгладили. Все, за исключением Анны Помешкиной.

— Мне не в театр идти, а железяки тягать, возле тральной лебедки упираться, — буркнула она в ответ на замечание Антонины Шестопал.

В два захода минер принесла набор вешек для обозначения каждого зацепа, загрузила ими ящики, поставленные на корме.

— Тральный пост к походу готов! — доложила она на мостик.

— Машинный пост к походу готов! — выглянула из люка Дуня Гультяева.

— Вы сами будете отходить или мне покомандовать? — спросил у Антонины старшина Наврузов.

— Это я, слава богу, освоила, — усмехнулась Шестопал и крикнула Помешкиной:

— Отдать кормовой!

Взбаламутив мазутную пленку и куржаки щепы на воде, «Волгарь» медленно двинулся в свое первое боевое плавание. Только далеко уйти ему не удалось. Метров за триста от стенки динамометр показал зацеп трала. Катер застопорил машину, минер выбросила за борт контрольную вешку, легли в дрейф и стали поджидать водолазный бот. Тот подскочил мигом, на его палубе уже стоял одетый в резиновую рубаху водолаз, пока еще без медного шлема.

— Привет, Яшар! — крикнул в мегафон командир бота.

— Здравствуй, Николай Ильич! — откликнулся Наврузов.

— Ты что, новый корабль на дне морском ищешь?

— Ищу. Надоело безлошадным ходить!

Антонина уже знала, что во время одного из недавних налетов фашистской авиации бомба угодила в причал, возле которого стоял мотобот Наврузова, и разнесла суденышко вребезги. Погиб моторист — большой друг Яшара.

— Ты лучше этот тральщик у командования попроси. Кудрявые все равно его загубят. Море — не бабья доля!

— Ну это мы еще посмотрим! — не выдержав насмешек, подала голос Шестопал.

— Шли бы вы, молодки, на бережок, туда, где посуше, где не качает, не трясет! — не унимался командир ВРД[1].

— Кто это такой? — спросила Антонина у Наврузова.

— Мичман Шестаков, один из лучших командиров флотилии. В сорок первом и сорок втором почти во всех десантах участвовал. Три корабля сменил, два ордена имеет. Вы не обижайтесь, он просто веселый мужик.

На водолазном боте тем временем опустили под воду первую пару водолазов, возле кормового среза двое употевших матросов крутили привод воздушной помпы.

— Нету твоей удачи, Яшар! — некоторое время спустя сообщил мичман Шестаков. — От сейнеришки, который тут лежит, одни шпангоуты остались. Двигаем дальше!

Помешкина с Черновой снова поставили трал. Анна защелкнула стопор лебедки и пристроилась поудобней возле динамометра. Но и следующий зацеп дал такой же результат. Водолазы обнаружили на дне разорванное пополам суденышко.

— Обломки недосуг убирать, — пояснил командиру «Волгаря» Наврузов. — Вот скоро вышвырнем немчуру со своего Азовского моря, тогда вспомогательный флот расчисткой займется. Нам велено отыскать и поднять наверх все, что поцелей, чтобы восстановить побыстрее. Самый захудалый баркасишко или болиндер может пригодиться…

Антонина Шестопал сама неплохо знала ситуацию. Только накануне была на ориентировочном инструктаже у командования дивизиона.

— Подхода основных ударных сил флотилии: мониторов, канлодок, сторожевиков — с кавказских баз ждать рано. Через Керченский пролив им сейчас не прорваться, — водил указкой по оперативной карте начальник штаба. — На обоих берегах пролива, Крымском и Таманском, у противника полно артиллерии, акватория заминирована, постоянно дежурят корабельные дозоры. Выручает нас Волжская флотилия — подкинула несколько катеров, скоро прибудет большой эшелон с Каспия. Пока же наша задача: завершить разминирование порта и подходных фарватеров к нему, помогать снабжению приморского фланга сухопутных войск, следить за минными постановками немцев и немедленно принимать контрмеры…

«Значит, попал наш «Волгарь» сюда по принципу: не было бы удачи, да нужда подсобила», — вспомнив инструктаж, улыбнулась Антонина.

— Я тоже со своим мотоботом приехал в Ейск на железнодорожной платформе, — сказал Наврузов, словно прочел ее мысли. — Только повоевать нам с Мишей Широковым так и не довелось…

— Как это случилось? — осторожно спросила Антонина.

— Обыкновенно, как на войне. Движок у нас чего-то забарахлил, не могли никак отрегулировать. Вот и в тот день с рассвета ковырялись. Потом вызвали меня в штаб, а Миша на судне остался. По воздушной тревоге в укрытие не побежал, работать продолжал…

— Дисциплину нарушил, вот и поплатился, — вставила словечко слышавшая разговор мотористка Гультяева.

— Что вы в этом понимаете, девушка? — насупил густые брови старшина. — Сами хоть смерть в глаза видели?

— Представьте себе, да!

— Ступай к себе в машину, Дуня! — строго глянула на нее Антонина. — И будьте с Варей внимательнее. Мы не прогуливаемся по бухте, а боевым тралением занимаемся. Отбоя тревоги не было, а ты наверх лезешь, порядок нарушаешь… Она была под бомбами на волжских переправах под Сталинградом, — сказала Антонина обиженно молчащему Наврузову, когда мотористка ушла. — И по дороге наш эшелон дважды бомбили… А вы, Яшар, прекрасно говорите по-русски, — добавила уважительно, чтобы сгладить неловкость.

— Я же коренной бакинец, — чуть улыбнулся тот. — А Баку — интернациональный город. Каждый азер у нас русский понимает, а каждый русский знает по-азербайджански…

Антонине сразу приглянулся вывозной командир. Своей деликатной обходительностью и даже застенчивостью он разительно отличался от тех разбитных кавказцев, которых до войны ей приходилось видеть на саратовском рынке.

Она удивилась, когда выяснилось, что Яшару пошел уже двадцать шестой год. С виду ему нельзя дать и двадцати.

— Скоро семь лет, как я на флоте. В сорок первом осенью должен был демобилизоваться. Маленько не успел.

Заметила Антонина, что, разговаривая с ней, он то и дело поглядывает на стоящую за рулем Рухлову. «Ох, эта кокетка, так и норовит мозги парню запудрить! — возмутилась мысленно. — Вот отстоишь вахту, загоню вниз и подышать на палубу не выпущу».

— Срочную дослуживал я на Дунайской флотилии, боцманом на бронекатере… Гляньте, нам чего-то сигналят с водолазного бота. Опять мимо, — заключил Наврузов, увидев, что на ВРД поднимают наверх водолазов.

— Пустой номер, Яшар! — крикнул Шестаков. — Заводите мотор, тральте дальше, а я сбегаю на минутку к причалу!

«Волгарь» дал ход, оставив за кормой последнюю веху. Сделав полукруг, двинулся ближе к берегу.

— Есть зацеп! — крикнула с кормы Помешкина, затем, чуть погодя, уточнила: — Нет зацепа, сошел трал!

Шестопал не стала стопорить машину, и тут могучим шлепком под днище катер едва не выбросило из воды, которая сзади вспучилась волдырем и мутным столбом взметнулась к небу. Гулкий протяжный грохот взрыва стеганул по ушам, разом оглушив и ошеломив. Стонущее эхо разнеслось по сторонам.

Первым пришел в себя Наврузов. Глянув на корму, увидел, что минера там нет. Не сбросив даже куртки, сиганул за борт. Вынырнул далеко в стороне, отфыркался и саженками поплыл дальше. Очухалась и Антонина. Первое, что дошло до ее сознания, был заглохший мотор.

— Малый вперед! — скомандовала она, но в машинном отделении команды не выполнили.

— Не заводится! — растерянно откликнулась высунувшаяся из люка Гультяева.

— Нюру убило! — закричала Рухлова.

— Замолчи! — рявкнула на нее Антонина. От причала к остановившемуся «Волгарю» самым полным ходом мчался водолазный бот. Потом резко затормозил, крутанулся почти на одном месте, что-то подобрал на воде.

— Принимайте буксир! — распорядился в мегафон мичман Шестаков. — Пробоин нет? — уточнил он.

— Н-не знаю! — ответила Шестопал.

Рухлова уже освободила замотавшийся вокруг носового леера бросательный конец и вытягивала на нем пеньковый буксирный трос, дрожащими руками закрепила буксир на гаке. Ей помогала прибежавшая наверх Чернова. А на руль встала Тамара Чесалина, спросонья растрепанная, без форменного берета, туго соображавшая что к чему. Прошедшей ночью она несла верхнюю вахту, поэтому командир разрешила ей днем поспать в крохотном жилом кубрике катера.

— Мы подорвались? — спросила она у Антонины. — Все живые?

— Не знаю, сама ничего не знаю! — как от назойливой мухи, отмахнулась от нее Шестопал. — Девчата, проверьте, не поступает ли где вода! — крикнула она в переговорную трубу, соединяющую ходовую рубку с машиной.

— У нас сухо! — ответила мотористка Агния Воловик. — А вал заклинило, не проворачивается даже вручную.

— Поехали домой! — подал голос мичман Шестаков.

— Постойте! — спохватилась Антонина. — У меня люди за бортом!

— У меня на борту ваши люди! — ответил командир ВРД. — Одежонку свою выжимают!

На причале катер-тральщик встречал командир отряда Чернышев. Чуть в стороне сгрудилась кучка любопытных: взрыв слышали и видели на всех плавсредствах, стоящих в Ейском порту. Капитан-лейтенант с разбегу перепрыгнул на палубу «Волгаря» еще до того, как подали сходню.

— Ну что? Ну как? — засыпал он вопросами Антонину. — Жертв нет? Катер цел?

— Вышел из строя мотор, заклинило линию вала. Минера выбросило в воду. Подобрали водолазы. Что с ней, пока не знаю, — доложила Шестопал.

— А где старшина Наврузов?

— На водолазном боте. Прыгнул за борт спасать Помешкину.

— Уф! — облегченно вздохнул командир отряда. — А я боялся худшего. Видать, в рубашках вы все родились. Взорвись мина чуть ближе… Теперь хоть понимаете, что с морем шутки плохи? Спасательный пояс на минере был?

— Нет, товарищ капитан-лейтенант, — созналась Шестопал. — Мешает Анне лебедку крутить.

— Когда же я приучу вас к порядку! — закричал было Чернышев, но сразу же сбавил тон: — Хорошо, достанем ей надувной жилет.

С отшвартовавшегося рядом ВРД сошли на причал две странные фигуры. Ставший еще более тощим старшина Наврузов вел, легонько поддерживая под локоть, минера. Мокрые штаны рельефно облепляли пышные бедра и толстые икры Помешкиной.

— Нюрка! Жива-живехонька! — вихрем слетела по сходне навстречу идущим Вера Рухлова. Антонина хотела было окриком задержать ее, но капитан-лейтенант взглядом приказал: «Не надо».

Глава четвертая ХОРОША ДУША-АНЮТА, ДА НЕЛЬЗЯ ЕЕ ОБНЯТЬ

Знаменит был когда-то на всю округу круподер Афанасий Помешкин. И хотя немало было силачей в чалдонских селах возле Ишим-реки, но самый могутный из них — солома для Афони-дуролома. Правда, злую эту шутку пустили завистники из числа положенных Афанасием на речной лед в кулачных боях на масленицу. Хотя и бил жалеючи, не под дых, а посередь груди. Сотрясалась чужая грудь под его кулачищем, как наковальня под молотом, и снопом валился его противник. Но за все молодые годы никого не изувечил, выбирал всегда рослых, плечистых и рукастых.

Судачили на посиделках и о другом. Будто бы горбил он в работниках у одного злыдня — хозяина крупяной мельницы, один вместо трех, что нанимали другие мельники. А имел всего катеринку да харчи с лежанкой. С тем что злыдень грабил его самого, мирился Афанасий, — много ли надо холостому да безродному, но, когда обсеивал да обвешивал мельник сельских бедняков, работник несколько раз говорил ему про то напрямик. Хозяин лишь посмеивался в пегую бороду:

— Курочка по зернышку, хомяк по горсточке, ну а я по полмешочку!

И вот проснулся как-то мельник, глазам не верит: десятипудовый ходовой жернов лежит на самой макушке мельничной крыши. Натянул портки и давай бегать вокруг мельницы с причитаниями:

— Разорили! По миру пустили! Креста на вас нет!

— Это на тебе самом креста нет, Никандр Евсеич, — говорит ему Афоня. — У сирых да хилых кусок заедаешь! Я жернов на крышу затянул и не сниму, пока на иконе Николы-угодника не поклянешься больше никого не обмеривать!

Мельник то туда, то сюда. Сбросить ходун на землю — ненароком расколется, а для съема десятерых надо досылать — крышу провалят. Делать нечего, пришлось брать с божницы икону и при всем честном народе ее целовать. Афоню-батрака он, конечно, выгнал, а сам вскоре от душевного смятения помер.

Работу Афанасий с ходу же нашел, с его-то силенкой можно в плуг вместо коня впрягаться, не то что на крупорушке мешки таскать. И вскорости семьей обзавелся. Женился не на шибко баской, зато на работящей. Домишко срубили справный, коровенкой обзавелись, колодец в огороде вырыли. Лет пять ходила порожней Афонина жена под суды-пересуды соседей, а перед самой германской войной принесла мужу дочку. Зато уж как любил-жалел свое дитя Афанасий! Супружнице, рассказывали, к зыбке не давал подойти, сам и качал, сам и пеленки менял, сам и чистую тряпицу с хлебными жевками давал.

Когда забирали Афанасия Помешкина по мобилизации, прижал он бережно кроху дочь ко груди-печище, погладил белесые волосенки и сказал зареванной жене Пелагее:

— Всяко со мной может приключиться. Ежели не ворочусь, дом продай, хозяйство прахом пусти, только поставь на ноги Анютку. Загубишь дитя — вовек не будет тебе прощения.

Три года отбузовал солдат Помешкин в окопах, не только грязь месил да вшей кормил, но и ума набирался. Потому и не вернулся сразу в семнадцатом в свое Хомутово, как некоторые другие, а завились его следы по фронтам гражданской войны. Был коноводом в знаменитой армии Семена Буденного. Громил на Дону белоказаков, брал у барона Врангеля полуостров Крым. А в июле двадцатого года отрубил ему палашом польский драгун кисть левой руки, пришлось расстаться с боевыми друзьями-конниками. Вернулся в село.

Но и потеряв руку, не поддался тоске Афанасий. Приспособил на культю ременную петлю и захлестывал ею горловины пузатых мешков. Как и прежде, за троих работал, но уже не на хозяйской, а на общественной крупяной мельнице. Рассчитывался с крестьянским людом до последнего зернышка, до последнего гривенника.

А в доме подрастала Анютка, родная тятькина кровь. Уже в третьем классе она едва умещалась за партой, была на голову выше всех своих однолеток. Даже самые заядлые озорники не смели дернуть Нюрку за косичку. В пятом классе учительница пересадила ее на заднюю скамью, чтобы другим спиной доску не закрывала и чтобы за ней лодыри Кирьян с Пашкой в перышки на уроках не играли. Только и ей самой туго науки давались.

Зато не было во всем селе другой такой мамкиной помощницы. Придет из школы, телят обратом напоит и боровку сварит ботвинью. Горницу вымоет, словно вылижет, пылинки в углах не выищешь. Видно, не в голове, а в руках ее талант был.

В тридцатом году осилила наконец Анна семилетку. Коллективизация началась. Прислали в Хомутово ретивого уполномоченного из Омска, сельсоветчики под его началом составили список на раскулачивание. Невесть как, но попал в него и круподер Афанасий Помешкин. Когда нагрянули в его избу с описью добра, следом всем миром явились на его защиту односельчане. «Афоня за всю жисть чужой крохи не замал!» — говорили уполномоченному одни. «Хоша он безрукий, но в работе за ним пятерым похмельным мужикам не поспеть!» — доказывали другие. «Все добро Афониным да Палашкиным горбами нажито!» — твердили третьи. Настоял народ, чтобы вычеркнули мельника из того списка, однако сам Афанасий не снес напраслинной обиды. Продал за бесценок избу с подворьем и скотинешку, склал в узлы плошки, ложки, поварешки и навсегда ушел с женой и дочерью из родных мест.

На первых порах пригрел сибиряков в городе Тумаке боевой товарищ Афанасия бывший конармеец Тимофей Квасников, выделил им комнату в небольшом своем домишке, помог Помешкину устроиться на работу подручным кузнеца. Левой рукой с петлей на култышке качал Афанасий мехи, а правой держал щипцы с поковкой. Приспособился и в новом деле. Только совестно было стеснять многосемейного Тимофея, потому перебрались Помешкины в шумную Астрахань. Сняли полуподвал в доме тороватого татарина и всей семьей пошли работать в порт. Отец — вахтером на причале, мать — уборщицей в пакгаузе, а дочь — грузчицей, не было в ту пору еще в обиходе красивого словечка «докер». Анне пошел двадцатый год, ростом она вымахала едва не с папеньку, плечи кой-кому из мужиков на зависть, а блузка впереди бугрилась так, будто подложены были под нее две херсонские дыни.

Увидев девку в первый раз, бригадир грузчиков Василий Иванович Шалаев крякнул от удовольствия: «Ну теперь все премии станут наши!» Но уполномоченный местного комитета транспорта, или сокращенно местрана, возмутился: «Это уже черт знает что, товарищи! Баба грузчик! Да с меня голову снимут…» И предложил Анне работу полегче, но она упорно просилась в грузовую артель.

Упрямо отказывалась она и от легкого места на погрузке либо выгрузке. Вместе со всеми катала в трюмах бочки с керосином и машинным маслом, с соленой рыбой и овощами. Особенно трудной работой была набивка мешков прибывшей россыпью солью. Соляная пыль першила в горле, набивалась в поры лица и шеи, разъедала кожу до красноты. Но и здесь Анна Помешкина дюжила наравне с остальными грузчиками. Одной из первых получила она талоны в открывшийся магазин для портовиков-ударников.

Зарабатывала она побольше многих своих артельщиков. Потому что не прогуливала с перепоя, водку и пиво в рот не брала. А вот к табаку пристрастилась. Сначала затягивалась так просто — «для сугрева», особенно в ночных сменах, потом принялась курить всерьез.

Многие в порту пытались приударить за молодой ядреной грузчицей. Даже хлыщи, которые рядом с ней казались катеришками возле баржи. И непременно получали суровый отпор. Один такой, баловавшийся в отпусках альпинизмом, потом злословил:

— На Нюрку, как на гору, надо в связке ходить!

А конфуз с ним вышел при таких обстоятельствах. Однажды после ночной работы умаявшаяся Анна осталась досыпать на полу шкиперской рубки, подстелив себе груду пустых мешков. И не успела даже уснуть, когда в помещение на цыпочках прокрался альпинист-любитель, держа под мышкой сапоги. Запер дверь изнутри добытым где-то ключом, сбросил брезентовую робу и катышком подвалился к теплому боку грузчицы.

— Шел бы ты прочь подобру, парень, — спокойно, даже с ленивым зевком, попросила та.

— Нюсечка, радость моя! — жарко зашептал ухажер. — Да я ж тебя… да ты же мне…

— Уходи, не мешай спать, — даже не шевелясь, повторила она. Но тот трясущимися руками уже дергал бретельки ее лифчика.

— Ну, раз добром не хочешь, пеняй на себя.

Анна встала, сгребла альпиниста, словно дитятю, и выбросила в открытое квадратное оконце. С минуту постояла, послушала, как он там бултыхается в воде за бортом, и снова легла на мешки. Чуть погодя ухажер опять заскребся под запертой дверью.

— Сапоги и спецовку верни, — попросил смиренно.

О начавшейся войне Анна узнала в воскресенье на сверхурочной работе. Возвратясь вечером домой, объявила своим старикам, что будет записываться на фронт.

— Окстись, Нюрка! — взъерепенилась мать. — Парней, чоль, не хватает? Вон какие у нас в порте бугаи по причалам ходят!

— Меня саму бог силенкой не обидел, мамаша.

— Так убьют же тебя, дуралешную!

— Може, убьют, а може, нет. Да и реветь по мне, окромя вас, некому. Мужика себе не завела, детей не нарожала…

— Пущай идет, коли решила, — поставил точку в разговоре отец. — Сам бы записался добровольцем, если бы новую руку мне выдали.

В сорок первом Анну в армию не взяли, добилась она своего только весной следующего года.

— В шеренгу по одной становися! — подал команду старшина медсанбата Маркиян Маркелыч Буров, сухопарый мужчина в возрасте, одергивая пузырящуюся на спине гимнастерку. Только что прибывшие из тыла девушки стали одна возле другой.

— Справа по порядку рассчитайся!

— Первая!

— Вторая.

— Третья…

— Шестая!

— Стоп! Эти шестеро шаг вперед! Будете в прачечной работать. Старшей назначается… твоя как фамилия?

— Помешкина, Анной зовут.

— Старшей вашей группы будет вот она, товарищ Помешкина.

На правом фланге послышался недовольный ропот:

— Мы в прачки не нанимались, мы воевать приехали…

— Надо, доченьки, надо! — состроил жалобную гримасу старшина. — Раненым бойцам и командирам не только лекарство и бинты необходимы, но и чистое белье тоже. Чтобы вша не заедала, ифекция там всякая не разводилась.

— Белье так белье, — просто сказала Анна. — Показывайте, где и в чем стирать.

Медико-санитарный батальон размещался в наспех приготовленных бараках на окраине небольшого городка Батайска. Порой даже среди бела дня со стороны занятого немцами Ростова доносился рокот орудий. Там проходил передний край Южного фронта. Часто бомбили и Батайск, но медсанбату пока везло, фашистские самолеты пролетали стороной.

Под прачечную отвели саманную халабуду с вышибленными окнами. Весь ее передний угол занимала плита с двумя дырами-конфорками, на них постоянно грелись два большущих чана воды. Внутри помещения клубился пар, стояла жуткая жарища, потому корыта и стиральные доски девчата вынесли прямо во двор.

Когда Маркиян Маркелыч привез первую бестарку окровавленного, заношенного до черноты белья и обмундирования, они в испуге отшатнулись от зловонной кучи.

— Это тряпье даже в утильсырье не примут, — брезгливо поморщилась Анна. — Надо его керосином облить и сжечь.

— Голубушки мои, его выстирать надо к завтрему, — тихо и грустно сказал старшина. — Утром раненых начнут подвозить, их в чистое переодеть нужно…

Помешкина разделила кучу на шесть равных груд. Вытащила из своей запятнанные кровью кальсоны, окунула в пенную воду.

— Нюра, а эти вот зачем стирать? — показала ей соседка солдатские галифе с оторванной по колено штаниной.

— Вымой их, Кланя, кому-нибудь пригодятся, — откликнулась старшая.

К вечеру на веревках досыхало чистое белье, а одна из прачек сыпала горячие уголья в нутро тяжелого чугунного утюга.

Много хлопот доставляли использованные бинты. Их сначала протравливали в хлорном растворе, затем отмывали до белизны. Через неделю руки девушек стали похожи на гусиные лапы. Кожа на них лопалась и шелушилась. Не помогали и дырявые резиновые перчатки, которые Маркелыч добывал для них в операционной.

О своей военной профессии писать домой Анна стеснялась. Сообщила только номер полевой почты и приписала: «Служу в медсанбате, от передовой далеко, так что за меня не переживайте». Это «далеко» исчислялось двадцатью километрами. А в конце июля фронт за одну ночь примчался сюда, в Батайск. Утром 25-го числа в женскую казарму без стука и предупреждения влетел старшина Буров.

— Мигом подъем, девчата! Немецкие танки прорвались! Все к лазаретам, раненых будем выкуировать!

Возле бараков стояло несколько открытых бортовых машин и конных повозок. На них грузили тех, кто сам не мог передвигаться. Те же, кто был на ногах, получили оружие и ушли в госпитальный взвод, он занял оборону на подступах к медсанбату.

Группа Помешкиной уезжала последней в кузове пропыленного ЗИСа. Прачки стояли, придерживаясь за кабину, а на застланном сеном дне лежали несколько тяжелораненых бойцов.

— Пи-ить, пи-ить! — простонал кто-то из них.

Анна достала из вещмешка полную фляжку, склонилась над стонущим. Увидела большое родимое пятно над левой бровью, знакомые усталые складки возле губ.

— Василий Иванович! Шалаев! — осторожно потормошила за плечо, узнав бригадира, с которым несколько лет проработала в Астраханском порту. Но раненый не поднял век, вода узкими струйками вытекала из уголков его рта, глотать у него, видимо, не хватало сил.

В моторе автомашины что-то вдруг заскрежетало, она замедлила ход и встала.

— Вот мазаная коломбина! — руганулся шофер, поднимая жестяной капот. — Ремень вентилятора полетел. Опять чинить надо.

— Айда, девки, пока в ложок смотаемся! — предложила Анна.

Они отошли метров на полтораста в сторону от дороги за поросший ковылем и полынью бугор. Когда минут через пять поднялись наверх, увидели надвигающуюся с рокотом и лязгом пыльную завесу.

— Танки идут! Ой, мамочка, фашистские! — тоненько запричитала одна из прачек. Ноги у всех словно приросли к земле. Остекленевшими глазами смотрели они на то, как из серых клубов вырвалась темная громада и, опрокинув, подмяла гусеницами одиноко стоящий посреди большака грузовик.

Глава пятая ВЕК ЖИВИ — ВЕК УЧИСЬ

— Так вы поняли, что произошло? — спросил капитан-лейтенант Чернышев у сбившихся в кучку девушек. Не было среди них только Помешкиной, ее отправили в медсанчасть. — Вы зацепили тралом донную мину, которая при сбросе с самолета почему-то не привелась в боевую готовность. Так она и лежала на дне, бесчувственная, как коряга, пока вы ее не пошевелили. Схема тут же пришла в норму и сработала. Ваше счастье, что не застопорили ход… Вы знаете, сколько в этой мине взрывчатки? Триста килограммов! Хватит, чтобы эсминец разорвать пополам… Ну, как говорится, дважды судьбу одинаково не испытывают. Надеюсь, теперь вы все осознали сложность нашей профессии?

— Еще как осознали, товарищ капитан-лейтенант, — ответила Шестопал.

— Вот и ладно. Катер вытащим на слип, переберем подшипники линии вала. А в ремонте займемся образцами немецких мин и способами их траления.

На ужин в столовой сварили уху, а на второе подали жареную с хрустящей корочкой скумбрию.

— Экипажу «Волгаря» можно есть без нормы, — объявил начпрод. — Добыча, девоньки, ваша. Центнера три подобрали. Видно, хороший косячок подгадал.

Рухлова выбрала несколько самых аппетитных рыбин, положила на алюминиевую тарелку.

— Для Нюры Помешкиной, — пояснила она.

В медсанчасть пошли все, кроме дневальной Гани Воловик.

Анна была одна в четырехкоечной палате. Увидев в дверях подруг, набросила куцый ситцевый халатик.

— З-за-ход-дите, — пригласила всех.

— Как ты себя чувствуешь, Нюрочка? — обняла ее за плечи Вера Рухлова.

— Г-говор-рите г-гром-мче, я не с-сл-лышу.

— Я уже звонила врачу, — сказала Антонина Шестопал. — У Аннушки небольшая контузия. Полежит несколько дней, после слышать и говорить будет нормально.

— Мы тебе тут гостинцев принесли! — повысила голос Тамара Чесалина. — Галет пачку, баночку сгущенки, жареной скумбрии…

— Уб-берит-те р-рыбу, — вдруг вся передернулась Анна. — Я ей-йе ед-ва ж-жив-вьем н-не наг-глот-талась. См-мот-треть н-не м-мог-гу.

— Хорошо-хорошо, — успокоила ее Тамара, торопливо пряча тарелку в противогазную сумку. Наступило неловкое молчание.

— Ой, д-девочки-чки! — громко всхлипнула Анна. — Т-так-кого я б-больш-ше н-не п-перен-несу. Л-лучш-ше д-дам к-кому-н-нибудь и п-поед-ду д-дом-мой б-брю-хо р-раст-тить…

— Да ты что, Помешкина, спятила? — строго взглянула на нее Шестопал.

— Ладно, ладно, девочки, — засуетилась Вера Рухлова. — Она просто еще не отошла. Пусть полежит, успокоится. Мы к тебе, Нюра, завтра еще придем! Хорошо?

На обратном пути из санчасти крупно поспорили.

— Такие настроения — позор для нашего комсомольско-молодежного экипажа! — сказала в сердцах Антонина Шестопал.

— А все оттого, что ты, командир, много ей позволяешь, — ответила Дуня Гультяева. — Решили отказаться от табака и водки в пользу раненых, а Помешкиной на это плевать! Она и курит, и ста граммами наркомовскими не брезгует. Была бы она комсомолкой, я бы ей мозги прочистила. А так только ты, Тоня, власть над нею имеешь, но, как мы видим, не очень стараешься эту власть употребить.

— Бери себе мои лычки и наводи порядок! — обиделась на мотористку Шестопал.

— Мне не то что твоих лычек, звездочек лейтенантских не надо! Обойдусь. Но уж если меня на командирское место поставят, будьте уверены, я ни на что сквозь пальцы смотреть не стану!

— Бодливой козе бог рогов не дал! — насмешливо прыснула Вера Рухлова.

— Чья бы корова мычала, а твоя, Верка, молчала, — повернулась к ней Гультяева. — Ты возле Анны, как шавка вокруг пуделя, крутишься. Нюра, Нюрочка!..

— Зато ты из нашего катера плавучий монастырь хочешь сделать. Будь спокойна, когда будем комсорга переизбирать, я тебя первая забаллотирую!

— Тебя надо выбрать, чтобы ты «Волгарь» в веселый дом превратила!

— Что же мы делаем, девочки? — охнула вдруг Тамара Чесалина. — Нам всем вместе завтра, может, на смерть идти придется, а мы цапаемся, как базарные бабы…

— И то верно, — согласилась Антонина Шестопал. — Прекращаем бузить. А Нюру Помешкину, как выпишется из санчасти, всем экипажем в оборот возьмем. Что мы, вшестером с одной не справимся!

Пока «Волгарь» обсыхал на берегу под солнышком и на нем меняли линию вала, на флотилии произошло, как говорили все, несколько крупных событий. Бронекатера выходили на поддержку приморского фланга армии и подавили несколько вражеских батарей на косе Вербяной. А в районе косы Кривой наши самолеты и сторожевые катера перехватили и разгромили немецкий конвой, который доставлял подкрепления к Таганрогу. Корабли возвратились в главную базу без потерь.

Отличился вывозной командир Яшар Наврузов. По особому заданию он сбегал в одну из темных ночей на сторожевике через Таганрогский залив. Возле косы Белосарайской шлюпку, спущенную с борта катера, встретили партизанские связные. Они передали для нашего командования схему вражеских батарей и укрепленных пунктов на северном побережье залива, составленную с помощью местных жителей.

— Скоро ли погоните ворога с Донетчины? — спросил пожилой пегобородый партизан с натруженными ладонями.

— Точно не знаю, отец, но думаю, до осени тут фрицы не засидятся, — ответил ему Наврузов.

— Дай боже, дай боже, — покивал головой шахтер, потом, замявшись немного, попросил: — Не можно ли, сынок, мальца хворого на вашу сторону переправить? Прибился к нам недавно, через всю Украину шел, да вот занемог. Боимся, не выходить нам его здесь.

— Он с вами? Давайте его в шлюпку, только побыстрее!

Так оказался Алесик Микитенко в медсанчасти, в одной палате с Анной Помешкиной. Было ему около пятнадцати, но из-за мелкой кости и худобы казался он лет на пять моложе.

— Ой ты дитятко мое бедолажное, — причитала Анна, укрывая его по ночам поднятым с пола одеялом. Она уже перестала заикаться, хорошо слышала, но лечащий врач не выписывал пока из-за какого-то внутреннего кровоизлияния. Лекарства и хорошее питание быстро подняли парнишку на ноги. Но вел он себя не по-мальчишески. Сидел часами на застланной постели, уставив неподвижный взгляд куда-то в угол.

— Шел бы ты на улку, погулял. В саду уже черешни поспевают. Сам поклюй и мне нарви.

— Ни, тетичку Аня, не хочу я черешни.

Мало-помалу сумела разговорить его Помешкина. Не раз всплакнула тайком, слушая горькую его повесть. Отец Алеся в первые же дни ушел на войну, жив он или убит, мальчишка не знал. А мать фашисты заподозрили в связях с партизанами и замучили в полиции. Всю долгую зиму шел он к фронту с Житомирщины, ночевал где придется: в стогах соломы, в топленых баньках, в стылых амбарах. Кормился скудным подаянием жалостливых людей. Раз всего, изголодавшись до одури, протянул ручонку возле остановившегося на заснеженном шляху фашистского обоза. Весело загоготали одетые в теплые русские полушубки солдаты, один из них поковырялся около повозки и подал маленькому оборванцу завернутую в газету конскую глызу…

Алесика не было в палате, когда Анну навестили Рухлова с Чесалиной.

— Мы такую новость принесли, Нюра! Такую новость! — прямо с порога затараторила Вера. — Капитан-лейтенант Чернышев тебя к медали представил. За спасение раненых в Котельникове и за нашу мину!

— Конечно, мне медаль положена, — иронически усмехнулась Анна. — За то, что со страху в штаны все-таки не наложила…

Дверь отворилась, и в палату проскользнул бочком худенький мальчишка в длинном, почти до пят, с подвернутыми рукавами больничном халате. По полу за ним волочились длинные завязки от кальсон.

— Это что за кавалер? — прыснула Вера.

— Партизанский развидчик Алесь Микитенко, — без улыбки представился мальчуган.

— Ты пойди побудь пока в палисаднике, — сказала ему Анна. — Нам о своих бабьих делах поговорить надо.

— Добре, тетичку, — согласился он покорно и ушел.

— Разве вам старшина Наврузов ничего не говорил? Он этого парнишку с другого берега доставил. Едва живехонького. Сирота гольная… — Она коротко поведала историю Алесика. — Кое-как выходили здесь, а теперь в тыл в детдом эвакуировать хотят. Я бы его к своим в Астрахань отправила, да отец однорукий, а мама последнее время сильно болеть начала…

— Послушайте, девчата, — сказала Тамара Чесалина. — Давайте попросим разрешения оставить паренька у нас на «Волгаре» юнгой! Где семеро харчатся, там и восьмой прокормится. Я думаю, командир отряда позволит, да и не мы первые! Я на бронекатере такого шкета в морской форме видела.

— Умница ты наша! — обрадованно воскликнула Рухлова. — Конечно, возьмем! Только его самого надо спросить: захочет ли в женский экипаж. Нам бы девчоночка сподручнее была.

— Девочек в юнги не берут.

— Не надо его спрашивать, — раздумчиво произнесла Анна. — Может, и не разрешат, а ему новая обида будет. Он и без того жизнью битый-перебитый.

Вечером Анна провела тайную разведку.

— С тобой доктор разговаривал, куда тебе после выписки? — спросила она Алесика.

— Чи мени вид того размовленья? Не хочу я никуда с ридной земли. Нехай меня обратно до партизанив видправляють.

— Знаешь, какого я недавно мальца углядела? Росточком чуть поболе тебя, а на нем форменка матросская, ремень с якорем на пряжке, а на голове ладная такая бескозырочка, на ней надпись «Бронекатера Азов. флотилии». Юнга у того хлопчика звание. Смекаешь?

— Чуять-то чую, тильки кто меня в те юнги визмет? Я и до школи-то всего пьять рокив ходив.

— Это ничего. Парнишка ты смышленый. Будешь служить и учиться. Жаль только, по-русски плохо говоришь.

— Та можу я и по-российски, — мотнул головой Алесик.

— Ну коли можешь, так постарайся с нашим командиром хорошо поговорить. Тебя завтра к нему отведут.

— Добре, тетичку Аня.

Утром в санчасть пришла Вера Рухлова, критически осмотрела одетого в отглаженные штаны и постиранную рубашку парнишку.

— Постричь бы его надо, а то зарос, как капустный кочан.

— Вот и затащи его по дороге к парикмахеру. Все одно мимо будете идти.

С маленькой челочкой на лбу и стриженым затылком Алесик стал и вовсе походить на октябренка. Таким его и воспринял капитан-лейтенант Чернышев.

— Но это же совсем ребенок, — недовольно глянул он на Рухлову.

— Та мени ж чотыр… четырнадцать лет, — подал голос Алесик. — У меня в партизанском отряде автомат був.

— Четырнадцать, говоришь? А сколько прибавил? — улыбнулся капитан-лейтенант.

— Я метрику маю. Только она в котомке у партизан осталась!

— Ну допустим, ты правду говоришь. Тогда ответь мне, ты в самом деле хочешь стать юнгой?

— Але нельзя обратно до своих, то я согласный.

— Слишком легко ты соглашаешься. А известно тебе, что юнга — это кадровый служащий военного флота со всеми вытекающими последствиями? Ты должен беспрекословно подчиняться начальникам, соблюдать воинскую дисциплину и порядок… Короче, — перехватив недоуменный взгляд паренька, перестроился Чернышев, — без разрешения тебе и шагу нельзя будет ступить. А всем простым мальчишкам ты должен будешь показывать пример аккуратности и вежливости. Даже в школе тебе придется учиться только на «отлично», чтобы не подводить своих товарищей по службе…

— Слушаться я можу. Только трудно мне будет учиться. За два року… за два года все позабыл.

— Вспомнишь, Алесик, обязательно вспомнишь! — приободрила его Рухлова. — Мы тебе поможем. У нас на катере трое с десятилеткой, а Тоня Шестопал в техникуме занималась, — она говорила больше для Чернышева, чем для кандидата в юнги.

— Ну что же, такое поручительство можно принять во внимание. Только передайте старшине Шестопал мое условие: в море мальчонку не брать ни в коем случае…

— А что я тогда буду делать? — вскинулся кандидат.

— Будешь помогать прибираться на корабле, ржавчину драить, красить, боеприпасы на борт грузить, встречать и провожать свой экипаж, — начал загибать пальцы Чернышев.

— Тю, — разочарованно хмыкнул Алесь. — Я фашистов бить хочу.

— Для этого надо подрасти и подучиться, — серьезно глянул на него командир отряда. Он присел за стол, что-то написал и протянул бумаги Рухловой. — Получите для него комплект обмундирования на складе, затем отведете в швальню, там снимут мерку и перешьют по росту. Сапоги тоже придется шить на заказ. Потом получите в строевой части выписку из приказа и поставите юнгу на котловое довольствие. Только спать ему, увы, придется в мужском кубрике. Какой ни есть, а все-таки представитель другого пола.

— Спасибо, товарищ капитан-лейтенант! — обрадованно выпалила Вера. — Разрешите идти?

— Идите.

— Таким ты у нас славным морячонком станешь, Алесик, — тараторила Рухлова по дороге к вещевому складу. — Ребята, твои сверстники, языки от зависти проглотят!

— Моряки на кораблях плавают, а мне на берегу сидеть придется…

— Ну не все сразу, дорогуша мой. Потерпи пока. А там видно будет. Наступит и твой черед. А еще лучше, если на войну не поспеешь. Война, Алесик, не забава, на ней и убить могут.

— Знаю я это. Мы в партизаньском отряде четырех хлопцев схоронили.

— Вот-вот, — зябко вздрогнула девушка. — А тебе жить да жить надо. Подрастешь да выучишься, станешь морским офицером, таким, как наш капитан-лейтенант Чернышев, а может, и дальше его пойдешь. К нам вот недавно командующий флотилией приезжал. Такой молоденький с виду, а уже контр-адмирал…

— Тетиньку Вера, а мне наган или ружье выдадут?

— Зачем же тебе винтовка? — рассмеялась Рухлова. — Со штыком она больше тебя самого будет!

— Какий же краснофлотец без оружия?

— Твоим оружием будет пока сумка с учебниками да тетрадками. В сентябре запишем тебя в школу, в шестой класс пойдешь. Моряку прежде всего грамота необходима.

— Тетичку Вера, а командир Чернышев дочку или сына имеет?

— Не знаю, Алесик, нам он ничего не рассказывал. Скрытный он очень. Наверное, командиру перед подчиненными раскрывать душу уставом не разрешено…

— Сердитый он очень.

— Не сердитый, а строгий. Это две большие разницы, Алесик…

Глава шестая ЕСЛИ ЗАВТРА ВОЙНА…

В июне сорок первого поставил старший лейтенант Чернышев свой катер на заводской слип, передал на время ремонта дела помощнику и укатил в отпуск. Впервые за время командирской службы получил его в летнюю пору.

Через три дня он уже шагал по пыльным немощеным улочкам родного Ишима, перекидывая из руки в руку увесистый чемодан. Автобуса на вокзальной площади ждать не стал, старый рыдван с фанерным салоном ходил как ему заприхотится, про такси тут не слыхивали.

Казалось, остановилось здесь время, застряв под стрехами двускатных крыш одноэтажных домишек. Ничегошеньки не переменилось в старом сибирском городишке с тех пор, как отправился в Ленинград попытать счастья в морском училище выпускник десятилетки Игорь Чернышев. Так же цвели в палисадниках усыпанные тлеющими желтыми угольками акации, в тени возле ворот, свернувшись калачами, лежали разномастные собаки, ленясь даже взбрехивать на прохожих, то же голубоватое марево дрожало за дальней окраиной над озерцом Мергень. И высившийся над кронами вековых тополей обшарпанный купол церкви показался таким знакомым, словно только вчера карабкался с леденящим духом на его ребристую макушку…

Не заметил, как вышел на изрытую весенними ручьями улочку Старобольничную, скрипнули под ногами темные доски тротуара, из которых когда-то выдергивал по ночам гвозди для строительства голубятни. Екнуло сердечко перед добротным коммунальным домом из сосновых бревен на каменном фундаменте, одним из самых заметных во всем околотке. Свежей карминной краской улыбались распахнутые ставни и резные наличники окон, только невесть зачем сняли с петель половину тесовых ворот.

Таясь, заглянул в проем и увидел склоненную над зеленеющей грядкой простоволосую мать. Большое подворье жильцы с незапамятных времен разделили на паи, вскапывали и сажали что кому заблагорассудится.

Зайдя во двор, Чернышев поставил чемодан на землю, громко кашлянул. Мать встрепенулась, словно от выстрела, распрямилась и с протянутыми руками бросилась к нему.

— Сыночек мой, Горушка, — увлажняя его подбородок, шептала она. — Все-то я свои глазоньки проглядела…

— Полно тебе, мама, жив я, здоров. Чего плакать понапрасну?

— Худющий ты стал какой! Щеки даже ввалились.

— Это меня, мама, море подвытрясло. Плавать приходилось много.

— И волосы потемнели. Мальчонкой ты совсем белобрысеньким был.

— Взрослею, мама. Двадцать пять уже стукнуло.

— А я тебя до сих пор во сне малюсеньким вижу…

Она первая взбежала на высокое крыльцо с перильцами, отомкнула висячий замок первой от входа двери в длинном коридоре.

Комнату мать получила недавно от школы, в которой более двадцати лет работала уборщицей. А раньше они жили в тесной и холодной каморке, пристроенной к школьному зданию. Не помнил сын, когда взял первый раз в руки ведро и тряпку, чтобы помочь матери вымыть полы в классах. И до самого выпускного вечера поднимался чуть свет вместе с ней, одевался, засучивал рукава…

Став курсантом, посылал ей почти всю скудную стипендию, потом половину командирского жалованья. И запретил матери работать.

В комнате стояла деревянная кровать, убранная пикейным покрывалом и горкой бокастых подушек, на стене лубочный коврик с двумя рогатыми оленями. В простенке между двух окон портрет отца. С пожелтевшей глянцевой фотографии улыбался лихой пехотный унтер-офицер, кончики пышных усов закручены вверх, на груди два Георгиевских креста. Со слов матери знал, что снялся отец осенью пятнадцатого года, когда приезжал с германского фронта домой на побывку по ранению. А через несколько месяцев, в февральскую стужу, пришли на него скорбные погибельные бумаги…

В первые отпускные дни выспался как следует. Вставал с постели перед самым обедом, надевал широченные коричневые в рубчик штаны, майку с динамовской полоской, кожаные сандалии на босу ногу и отправлялся бродить по памятным с детства местам.

Особенно часто сиживал на пологом береговом откосе возле дощатого парома. Тут было пустынно, лишь изредка приходила на Ишим прополоскать белье какая-нибудь проворная бабенка. Весна сильно припозднилась, лед сошел в начале мая. Не то что в тридцать четвертом, когда в середине июня тут вовсю плескалась ребятня. Потому-то после завершения выпускного вечера, уже за полночь, кинул кто-то клич, и весь бывший десятый «А» двинулся сюда, на берег. Разделись и кто в чем, плавок и купальников тогда не водилось, бросились в быструю глубокую реку.

Игорь Чернышев плыл парочкой с русоволосой и ясноглазой Юлькой Мережкиной. Лица ее в безлунной ночной темени не различал, видел только, как посверкивали, вырываясь из воды, белые плечи.

Течением их снесло далеко вниз, а может, они намеренно поддались, чтобы отдалиться от всех остальных. Выбрались на песок рядом с этим вот, тягловым паромом, причаленным до зорьки, сели на влажный дощатый настил.

— Зябко мне, Игореша, — прижимаясь к нему, шепнула Юлька.

Игорь обнял девушку за вздрагивающую податливую спину, повернул к себе, прервав ее ласковый вздох неумелым поцелуем.

— Станешь ждать меня, Юлюшка? — спросил, уняв волнение.

— Буду, милый… Хоть всю жизнь…

Только всего на один год хватило ее ожидания. Поступив в Омский пединститут, она вышла замуж за своего преподавателя, человека намного старше…

Однажды утром Чернышева разбудил громкий стук в дверь.

— Будя дрыхнуть, товарищ морской командир! — басовито загудел дальний родич матери дядя Силантий, заросший дремучей бородой до самых глаз. Одет он был в старые солдатские галифе и посконную рубаху навыпуск. — Поехали-ка за карасишками на Бердюжские озера. Я неводишко починил, лодчонку просмолил хорошенько…

Через час они уже тряслись на передке телеги с привязанной посередке латаной плоскодонкой. Тянула повозку сивая Маруха, старая водовозная кляча, на пару с которой дядя проработал на пивзаводе полтора десятка лет.

К вечеру были на месте. Ночевать расположились в камышовом балагане, чуть поодаль развели небольшой костерок от комарья, соображали, откуда начать на зорьке первую тоню.

Но порыбачить им утром так и не удалось. Не успели еще отчалить, когда увидели подъезжающего велосипедиста. Он остановился возле балагана и кулем свалился на землю. То был внук Силантия Петька.

— Вам телеграмма, дядя Игорь, — с трудом проговорил он. — Вызывают на службу.

В поезде Чернышев узнал о начавшейся войне.

Фашисты бомбили Севастополь, точнее, хотели заблокировать корабли в его бухтах магнитными минами. Однако флот встретил вражеский налет в полной боевой готовности. Береговые зенитки и орудия кораблей открыли заградительный огонь, гитлеровские летчики дрогнули, стали разбрасывать свой груз куда попало, морские мины падали на сушу, взрывались.

И первое боевое задание экипажа старшего лейтенанта Чернышева связано было с ликвидацией последствий таких налетов. Разогнавшись до самого полного, сторожевой катер проносился над опасным местом, успевая сбросить две-три глубинные бомбы. Позади верблюжьими горбами вспучивалось море, а иногда к небу вздымался гудящий водяной смерч — это детонировал хитрый вражеский «гостинец». Такой способ разминирования придумали флагманский минер Иванов с командиром дивизиона малых охотников Глуховым.

В конце июля катер Чернышева оказался среди кораблей, передаваемых в состав только что сформированной Азовской флотилии. Старшего лейтенанта очень раздосадовал неожиданный поворот судьбы. Он мечтал попасть ближе к фронту, под Одессу например, а его отправляли в далекий тыл. Добился приема у начальника отдела политической пропаганды ОВР[2] и заявил о своем желании воевать даже в морской пехоте.

— Я понимаю вас, Игорь Николаевич, — сказал ему полковой комиссар Бобков. — Сам готов пойти в окопы. Только не в нашей это с вами власти. Надо служить там, где приказывают…

Но война ломала все и всяческие представления. Уже через неделю после прибытия сторожевиков в Мариуполь немцы прорвались к низовью Днепра, вышли к Запорожью, откуда до северного побережья Азовского моря было рукой подать. А в первых числах сентября над главной базой флотилии увидели «раму» — фашистский воздушный разведчик «фокке-вульф». Поздно вечером Чернышева вызвали в штаб дивизиона.

— Вы назначаетесь старшим группы боевого охранения. Задача: встретить возле косы Бирючий Остров два санитарных транспорта и конвоировать в Ростов-на-Дону. За их сохранность отвечаете по законам военного времени. Взять полуторную норму боезапаса.

Предупредили, что по курсу могут быть мины. По сведениям, в районе Утлюкского лимана гитлеровцы пытались поставить мины с воздуха.

К Бирючей прибыли на рассвете. И увидели затянутый дымом берег, то горел обстреливаемый вражеской артиллерией порт Геническ. Взрывы доносились и слева, со стороны Арабатской стрелки.

«Как же они под таким огнем грузят раненых?» — смотря в гулкую даль, тревожно думал командир группы.

Вскоре из дымной мглы показались идущие в кильватер суда. Катера дали ход, торопясь навстречу. Подойдя ближе, увидели, что кормовые надстройки обоих транспортов накрыты сверху брезентом с намалеванными суриком большущими крестами. Они хорошо различались даже с воды, когда санитарные суда кренились на пологой тягучей зыби. Оба были перегружены и осели выше ватерлиний.

«Будем сопровождать вас до места», — сообщил Чернышев семафором переднему.

«Поняли. Спасибо за помощь», — последовал ответ.

Старший лейтенант выстроил ордер, свой катер повел во главе конвоя, сбавив скорость до минимума. Обогнув косу, взяли курс на северо-восток.

Утро выдалось ясным и безветренным. Торжественно всплыло из волн нежаркое оранжевое солнце, пискляво заколготилась увязавшаяся за кораблями стайка чаек. Все было как в мирные времена, и лишь багровые кресты на брезентах не давали забыть о войне.

Конвой миновал траверз Кирилловки, когда послышался тревожный голос сигнальщика:

— Самолеты, левый борт сто двадцать!

Пять «юнкерсов» описывали круг над тихоходными советскими судами. С одного из «санитаров» взлетела вверх красная ракета, обращая внимание пилотов на его опознавательные знаки, ответом были черные водяные столбы, вздыбившиеся почти у самого борта. Когда они опали, крестов на брезенте, залитом грязью, почти не стало видно.

«По санитарным транспортам, сволочи!» — скрипнул зубами Чернышев. Он намеренно не стрелял по самолетам, надеясь, что фашисты не тронут конвой. Существует же ведь международная конвенция о защите раненых! Плохо еще знал он тех, на чье благородство надеялся.

— Огонь! — крикнул старший лейтенант, бросая сторожевик навстречу вражеской воздушной карусели.

«Бах-рах-бах, бах-рах-бах!» — сердито забухала сорокапятка, ее поддержали два крупнокалиберных пулемета. Заговорили и огневые средства ведомого катера. Ровная подкова «юнкерсов» беспорядочно разломилась, в воду за кормой второго транспорта ухнуло еще несколько бомб. Самолеты торопливо разворачивались и скрывались за синеющей полоской косы.

Катер Чернышева вернулся в голову конвоя. Нервное возбуждение постепенно прошло, возвратилась ясность мысли, возможность здраво оценить все происшедшее. «Отвечаете за них по законам военного времени…» — вспомнились слова командира дивизиона. И пришлось бы ответить, заминка с открытием огня позволила немцам спокойно выйти на боевой курс, едва не обернулась трагедией. Плохими бомберами, попросту мазилами, к его счастью, оказались фашистские летчики. Гораздо позже узнал старший лейтенант Чернышев о заявлениях Геббельса: русские, мол, прикрывают красными крестами морские суда и железнодорожные составы с живой силой и военными грузами.

Конвой провели дальше без происшествий. Сначала — до Мариуполя, а после дозаправки — к устью Дона. В главной базе Чернышев пережил еще несколько тягостных минут: стоял и смотрел, как с транспортов на причал выносят умерших в пути бойцов. Подумал, что такая же участь грозила по его вине и всем остальным…

Осень сорок первого надолго осталась в памяти экипажа. Не раз выходили поддерживать артиллерией прибрежные фланги войск, эскортировали суда до Осипенко и Таганрога, а после того, как в октябре было оставлено побережье Азовского моря, провожали транспорты из Ейска в Керчь. В ноябре прикрывали от ударов с воздуха переправу частей, отходивших с Керченского полуострова на Таманский. И хотя, бывало, попадали под бомбежки и обстрелы, никого из команды даже не ранило. Полушутя-полусерьезно прозвали катер Чернышева «заговоренным». Лишь в канун нового, 1942 года пришлось старшему лейтенанту временно расстаться со своим кораблем. Сторожевик повредил винт и гребной вал о всплывшую донную льдину и встал на аварийный ремонт, а его командира назначили военным комендантом на мобилизованный рыболовный сейнер.

Готовилась первая в этой войне десантная операция — Керченско-Феодосийская. Моряки поговаривали, что командование собирает крупные силы, чтобы разорвать блокаду Севастополя и, может быть, освободить Крым. Участвовала в операции и Азовская флотилия.

Настроение моряков и десантников было почти что праздничным. Советское Информбюро передавало сводки о разгроме немецко-фашистских полчищ под Москвой, о наступлении на других участках фронта.

24 декабря Чернышев прибыл в Темрюк, где стоял «Перун» — нестарое еще судно с клепаным железным корпусом и надежным дизельным двигателем. Капитанил на нем коренной азовец Иван Митрофанович Чугунов, мужчина лет шестидесяти. Рослый в молодости, теперь он сильно сутулился, оттого казался насупленным вороном. Вместе с капитаном комендант обошел судовые помещения, прикидывая, как лучше разместить стрелковую полуроту со всем вооружением и припасами.

— В носу надо устроить гнезда для ручных пулеметов и противотанковых ружей, — сказал Чернышев, — Это будут наши палубные огневые точки.

— Вот и делай, тебя для того ко мне прислали, — угрюмо пробурчал Чугунов. — Моя задача доставить вас туда, куда надо. Учтите только, придется в холодную водичку сигать. В тех местах я бывал, к берегу там не приткнуться…

В море десантный отряд застал шторм. Хлестанула через палубу крутая волна, загнав вниз бронебойщиков с пулеметчиками, соловьем-разбойником засвистал в снастях колючий ледяной ветер. Особенно доставалось идущим на буксире у сейнеров рыбацким лодкам. Их стало заливать, пришлось забирать людей на борт крупных судов. Уходило на это дорогое времечко.

Совсем рассвело, когда показалась впереди крымская земля. И тут же ударили по кораблям немецкие береговые батареи. Видать, неплохо пристреляли этот район фашистские артиллеристы, снаряды рвались совсем рядом.

— Тьфу, леший тебя возьми, кажись, зацепило… — надсадно крякнул капитан.

— Давайте я сменю вас, Иван Митрофанович! — подскочил к нему старший лейтенант.

— Не отпевай заранее, сынок, — отмахнулся тот. — Пусть готовятся хлопцы, я подведу сейнер к Загребе. Там неглубоко, всего по грудь будет, не боле…

С протяжным хряпом «Перун» врезался днищем в песок, сильно накренился.

— За мной! — крикнул командир роты своим бойцам, первым прыгая в волны. Подняв над головами оружие, обдаваемые пеной бурного наката, десантники пробирались к берегу, а изрешеченный осколками «Перун» все больше валился на бок, грозя опрокинуться.

— Всем покинуть судно! — приказал Чернышев. Сам уходил с палубы последним. Забеспокоился, не увидев среди членов экипажа Чугунова. — Где капитан? — спросил у боцмана.

— Помер Митрофаныч, царство ему небесное… — всхлипнул старый рыбак.

— Принимай взвод, — сказал Чернышеву ротный. — Меня убьют — ротой будешь командовать. Может, так и до комбата вырастешь. Вишь, как гады хлещут, боеприпаса не жалеют. А нам с тобой каждый патрон считать надо.

— Азовцы в беде нас не оставят! — успокоил Чернышев вымокшего с головы до ног пехотинца.

— На помощь надейся, да сам не плошай!

Двое суток с автоматом в руках дрался в цепи старший лейтенант. Лишь 28 декабря, когда шторм ненадолго затих, он ушел обратно в Темрюк на одном из плавсредств, доставивших на плацдарм второй эшелон десанта.

В мае сорок второго года под натиском превосходящих сил противника советские части снова были вынуждены уйти с Керченского полуострова.

«Русская Азовская флотилия заперта в бутылке, горлышко которой — Керченский пролив — мы надежно закупорили, — хвастливо заявил флагман оперативней группы «Зюйд», действующей на Эгейском и Черном морях. — Все ее корабли и боевые средства обречены на гибель. Такая же участь ждет вскоре и весь большевистский Черноморский флот!»

Но «обреченная» флотилия сражалась все лето. И не просто сражалась, а, можно сказать, хозяйничала на Азовском море. 4 августа канонерские лодки, сторожевые и торпедные катера вместе с бомбардировочной авиацией внезапно ударили по причалам и плавсредствам занятого врагом Мариуполя.

С командирского мостика Чернышев видел огромные столбы пламени, ярко осветившие порт.

— Баржу с бензином грохнули! — доложил глазастый сигнальщик. — Много фашистских птичек на земле останется, бомбить нас не полетят!

— Это наша работа, товарищ командир! — утверждали артиллеристы, выпустившие полсотни снарядов по площади порта.

Только получив приказ, корабли и суда, организованные в конвои, начали прорываться в Черное море. Последним пришел в Новороссийск монитор «Железняков», экипаж которого прославился своей отвагой еще в боях на Дунае и Дону. Над его иссеченными осколками надстройками гордо реял на мачте бело-голубой военно-морской флаг.

Из фашистской «бутылки» вырвались почти все пригодные к плаванию корабли и суда флотилии, они вывезли из оставленных баз полторы тысячи тонн военных грузов.

Но не было среди них сторожевика старшего лейтенанта Чернышева. «Заговоренный» катер остался лежать на дне временно покинутого моря.

В последних числах августа катер выводил из Таганрогского залива группу наших плавсредств. И сумеречным утром нос к носу встретился с большим отрядом немецких кораблей.

«Принимаем бой», — передал старший лейтенант ведомым и тут же скомандовал расчету орудия:

— Наводить по головному! Огонь!

Первые же снаряды попали в цель. Чадящим факелом вспыхнул один фашист, зарылся носом в волну другой, потеряв ход, вывалился из строя третий…

— Уступ вправо… Огонь! — поглощенный азартом боя, корректировал стрельбу Чернышев. Но тут палуба увернулась из-под его ног, он покатился в сторону, больно ударившись о поручень.

— Пробоина в корме! — доложили на мостик. — Машинное отделение затопляется водой!

— Выручайте людей! — крикнул старший лейтенант.

Но спасать было некого. Оба моториста погибли. Катер едва держался на воде. К борту подскочил один из ведомых, снял с тонущего сторожевика уцелевших.

Глава седьмая ОЙ, ТУМАНЫ МОИ, РАСТУМАНЫ

«Волгарь» снова был на плаву. Новую ходовую часть успели опробовать и отрегулировать.

Накануне схода катера со слипа в штабе дивизиона состоялся разговор о дальнейших делах женского экипажа.

— В боевые операции их не назначать. Использовать здесь, в порту, и в прибрежных водах, — объявил свое решение комдив.

— Но ведь это тральщик, а не разъездной катер, — возразил ему капитан-лейтенант Чернышев.

— Конечно, обидно, что по чьей-то причуде выпадает из линии боевая единица, но море — это море. Им детей рожать, а не на минах подрываться.

— Это не причуда, а приказ народного комиссара Военно-Морского Флота, — подал голос заместитель командира дивизиона по политической части.

— Знаю. Иначе в первый же день сменил бы на «Волгаре» команду. Только нарком далеко, а нам здесь виднее, как этот бабий корабль использовать.

— Вы их характеров не знаете, товарищ комдив, — сказал Чернышев. — Они с бездейственным положением не примирятся, рапорты начнут писать…

— Пусть жалуются! Пока суд да дело — война закончится. А впрочем, ладно, — смягчился командир дивизиона. — Нам приказано доставить боеприпасы и продукты на батарею, что стоит на Долгом мысу. Вот их, Чернышев, и снарядите. Выход возглавите лично…

В этот день Анну Помешкину выписали из лазарета. Возле причала она увидела обшарпанную полуторку. С нее на катер-тральщик носили какой-то груз. Из кузова машины шустро выпрыгнул Алесик.

— Тетичку Аня пришла! — завопил он, бросаясь ей навстречу.

— Ну полно, полно, — отстранила она его. — Ни к чему телячьи радости. Чего грузите-то?

— Ящики со снарядами. Тяжеленные! Вчетвером едва-едва подымаем. А еще консервы всякие… Тетичку Аня, а мне товарищ старшина, тетичку Шестопал, руль повертеть дозволяла! — торопился рассказать юнга. — На стоянке возле пирса…

Подошли Агния Воловик, Тамара Чесалина, обняли подругу.

— Кстати ты выписалась, Нюся, — сказала Тамара. — Нынче, как смеркнется, выходим на задание. Боеприпасы с продуктами повезем на батарею и сигнально-наблюдательный пост.

«Уже сегодня…» — тоскливо заныло сердце. Помешкина представила себя одну-одинешеньку на корме возле тральной лебедки и почувствовала, как похолодело внутри.

— Я-то не против, девочки… — промямлила она. — Только мне освобождение выписали… Вот оно, — торопливо сунула Анна руку в карманчик. — На трое суток. Велели еще маленько отдохнуть…

— Раз нельзя, так нельзя, — не взглянув на протянутую бумажку, сказала мотористка. — Только Антонине доложись. Она тебя ждала.

— Тогда я заместо тетички Ани в море пойду! — даже подпрыгнул Алесь. — Вона какие ящики помогал таскать, — глянул он на машину. — Я и с минами справлюсь!

— Без сопливых обойдемся, — сердито цыкнула на него Ганя и ушла на катер.

Алесик повернулся и, горбясь, уныло побрел вдоль по причалу.

Анна виновато потупилась. Стыдно было и за напрасно обиженного мальчонку, и за самое себя. Но увидела плотный куржак щепы, колыхающийся на синей мазутной волне, и опять явственно представила снулую, оглушенную рыбу, противно шевелившуюся под мышками и возле шеи…

С борта спустилась Шестопал.

— Вот прибыла… — не поднимая головы, сказала Помешкина.

— Ганя говорит, ты не совсем здорова. Оставайся тогда на берегу, поглотай еще лекарства. Выход у нас пустяковый, трал ставить не будем. Мотнемся туда да обратно.

— Может, мне все-таки с вами? — тихо проговорила Анна.

— Перебьемся без тебя. Тобой пока медицина командует.

— Ну ладно…

Провожать «Волгарь» Анна не стала, ночью долго лежала без сна с открытыми глазами, чутко прислушиваясь к уличным шумам, словно хотела услышать со стороны причалов знакомое татаканье двигателя своего катера. И еще виделся ей мужской кубрик, узкая железная койка, а на ней, укрывшись с головой жестким суконным одеялом, лежит худенький мальчик. Анна тяжело, всей грудью вздохнула…

А катер в это время шел по мелководью вблизи побережья, темная полоса которого едва просматривалась в блеклом лунном свете по курсу слева. Капитан-лейтенант Чернышев молчал. На нем был потертый на сгибах реглан, брюки заправлены в голенища сапог, ремешок фуражки опущен под подбородок. Антонина Шестопал и рулевая Тамара Чесалина тоже молчком переглядывались. Удивлялись и тому, что Чернышев пошел с ними, и его экипировке. Ночь занималась теплой, тихой и ясной, темная вода еле слышно всплескивалась возле форштевня катера и ласково шуршала вдоль бортов. Вышли из ковша и повернули на запад. Чернышев чего-то забеспокоился, потом выбрался на палубу, послюнил указательный палец и поднял правую руку над головой.

— Туман идет, — коротко сообщил он, возвратись.

Девушки опять переглянулись: слишком успокаивающим было усыпанное звездами, чуть припудренное облачками небо. Но вскоре задул откуда-то из невидимой дали промозглый ветер, замутнил влажной росью рубочные стекла, и сначала робко, а потом все смелей и смелей потянулись низко над водой языки туманной мути.

— Поставьте впередсмотрящего, старшина Шестопал, — приказал капитан-лейтенант.

На носу катера, держась обеими руками за сходящиеся клином леера, устроилась пулеметчица Вера Чернова.

— Метелку взяли, товарищ краснофлотец? — опустив лобовое стекло рубки, крикнул ей Чернышев.

— Зачем? — не поняла она.

— Как зачем? Туман разгонять! — Он громко хохотнул, Антонина благодарно взглянула на командира отряда: хорошо, что он приободрил впередсмотрящую, не очень уютно ей там, в купели соленых брызг. Антонина поежилась. Брызги залетали и в рубку.

Ход сбавили до среднего. Слышнее стало хлюпанье волн, посветлевших и порезвевших, катер проворнее заклевал носом. Оттуда, с носа, донеслись странные звуки. Чернова то и дело наклонялась, словно что-то рассматривала в воде.

— Тошнит Верку, — догадалась Антонина.

— Может, заменить ее? — сказал Чернышев. — Ослабеет и свалится за борт ненароком. — И, не дожидаясь ответа, крикнул: — Вам плохо, товарищ Чернова?

— Все в порядке, товарищ капитан-лейтенант! — хрипловатым голосом откликнулась та. — Впереди ничего нет!

— Не сознается, — довольно усмехнулась Антонина. — Она у нас настырная. Помирать станет, а на помощь не позовет.

Чернышев подошел к Чесалиной.

— Точнее держите курс. Идем на минимальных глубинах, чуть левее — и окажемся на мели. — Он помолчал. — Зато здесь нет мин. Разве только какая с якоря сорвалась да заплыла случайно…

— Впереди корабль! — раздался испуганный возглас Черновой.

— Стоп мотор! — скомандовал Чернышев. — Боевая тревога! — Он повернулся к Шестопал: — Никаких наших плавсредств здесь не должно быть. Значит, немцы. Ящик с гранатами сюда, на мостик!

— Есть, — срывающимся фальцетом ответила та. — Вера, к пулемету!

Наверх поднялись, надсадно дыша, Рухлова и Воловик, притащили тяжелый деревянный ящик, с гранатами. Опустив его в углу рубки, убежали на свои места: Воловик в машину, а Рухлова вторым номером к ДШК, который уже готовила к бою Чернова.

Катер-тральщик нелепо раскланивался волнам без хода. А впереди за грязной туманной пеленой было тихо.

— У нас всего два метра под килем, — вслух размышлял Чернышев. — Сторожевика сюда черт не занесет… Пригласите ко мне впередсмотрящую. Вы точно что-то видели? — спросил он подбежавшую Чернову. — Или вам просто поблазнилось?

— В самом деле видела корабль! Рубку, мачту!

— Будьте готовы открыть огонь. Старшина Шестопал, курс прежний. Врубайте малый ход, я пошел на нос. Слушайте оттуда мои команды.

— Есть, товарищ капитан-лейтенант!

Командир отряда встал у клина форштевня, на том самом месте, где только что маялась пулеметчица. Корпус катера-тральщика вздрогнул, это ожил двигатель внутри, забулькала, заскреблась под днищем вода. Чернышев, неловко вытянув шею, пытался до рези в глазах разглядеть что-нибудь сквозь клубящуюся волглую хмарь. Но вот впереди слева действительно забрезжил темный силуэт. «Корабль либо баржа на стопе? — лихорадочно соображал он, не зная, какую давать команду. Но силуэт был до странности неподвижным, не шевелилась даже ясно различимая скособоченная мачта. — Да это же кто-то сидит на мели!» — сразу полегчало в груди.

— Левее пять градусов по компасу! Ход не увеличивать! — скомандовал обернувшись.

«Волгарь» медленно приближался к неизвестному судну. Чернышеву стало уже ясно, что оно покинуто, но все же на всякий случай решил пройти рядом.

На песчаной заструге, накренившись, торчал полузатопленный немецкий сторожевой катер.

«Хорошо ему досталось, — подумал командир отряда, гладя на развороченную надстройку и разбитую турель пушки. — А ведь отсюда совсем недалеко до места последнего прошлогоднего боя моего «заговоренного». Может, это следы работы комендоров сторожевика? Судя по густому налету ржавчины, покойничек брошен давненько. Надо пометить место на карте, может, удастся восстановить», — решил, возвращаясь в ходовую рубку.

Девчата с верхней палубы тоже неотрывно смотрели на искореженный корабль.

— Отбой боевой тревоги, — скомандовал Чернышев.

— Товарищ капитан-лейтенант! Товарищ капитан-лейтенант! — крича на ходу, бежала от пулемета Рухлова. — Там кто-то плачет!

— Где плачет? — не понял Чернышев.

— На том судне! Честное слово, мы обе с Верой слышали!

— Кто там может быть? — удивился командир, но приказал Чесалиной: — Право руля, ложитесь на обратный курс.

— Да это кошка мяучит! — прислушавшись, рассмеялась Шестопал.

Действительно, со сторожевика донесся отчаянный кошачий вопль.

— Давайте спасем ее, товарищ капитан-лейтенант, — попросила Рухлова. — Живая тварь все-таки…

— Что это еще за фокусы, товарищи краснофлотцы? — повысил голос Чернышев. — Мы с вами на войне, а не на увеселительной прогулке. Мы не имеем права терять время из-за какого-то фашистского кота. Ложимся на прежний курс!

— Да какой он фашистский, нашенский, наверно, с Украины или с Кубани, — вздохнула Рухлова. — Пропадет теперь бедненький…

А вопль становился все безысходнее, поднимаясь почти до человеческого крика.

— Давайте вернемся, товарищ капитан-лейтенант, — со слезами в голосе взмолилась Рухлова.

— Может, и вправду… — неуверенно произнесла Шестопал.

«Тоже мне, сердобольное воинство в юбках», — разозлился Чернышев, не в силах больше выдерживать молящего тона подчиненных.

— Право руль! — скомандовал он. — Подходить будем с подветренного борта. Приготовьте кранцы. Краснофлотец Рухлова, возьмите фонарь и автомат. Пойдете со мной на топляк.

— Есть, товарищ капитан-лейтенант! — обрадован-но воскликнула девушка.

«Заодно помещения осмотрим, — успокаивал себя Чернышев. — Вдруг что-нибудь важное обнаружим».

На палубе немецкого сторожевика темными провалами зияли распахнутые люки, от рубки до самой кормы валялся почерневший мусор, а на гафеле низкой мачты болтались обрывки флага, видимо, впопыхах его забыли спустить.

В капитанской каюте стоял спертый, нежилой дух, посередке валялось грязное постельное белье. Сейфа с документами на месте не оказалось.

Кошку нашли в другом, тоже одноместном помещении — жилье помощника капитана или боцмана. За плотно притворенной дверью на куче хламья мяукало до невозможности отощавшее полосатое существо, ребра его, казалось, просвечивали сквозь кожу. На облезлой шее хомутом болтался шелковый бант.

— Бедняжечка ты моя! — схватила кошку на руки и прижала к груди Рухлова. — Чем же ты тут питалась?

— Крысами, наверное, — предположил Чернышев.

— Но ведь крысы убегают с тонущего корабля!

— Если им есть куда бежать.

Он пытался открыть запертый на замок переборочный шкафчик. После некоторых усилий дверца распахнулась. Внутри на распялках висел черный мундир.

— Унтер-офицерский, — определил командир отряда. — Ага, тут какие-то документы. Вы знаете немецкий?

— Учила в школе.

— Я тоже учил, да не впрок. Ну ладно, пошли обратно, после сообща как-нибудь разберемся.

На «Волгаре» Рухлову с кошкой на руках встречали почти всей командой во главе с командиром.

— Ее надо только напоить, — говорила Чернова, — а есть давать пока нельзя — сдохнет. Жаль, молока у нас нет.

«Девчонки, настоящие девчонки, — глядя на эту колготню, задумчиво покачивал головой командир отряда. — Кукол позабыть не успели, не наплясались вдосталь, а война вырядила их в матросскую робу, лицом к лицу со смертью поставила… Ведь не повези им так прошлый раз, лежать бы всем в братской, вернее, в сестринской могиле…»

— Вот уж не думала, что среди фашистов сентиментальные встречаются, — вернул его к действительности голос Антонины Шестопал. — Кошке шелковый бантик, а советским людям веревочную петлю на шею.

— Все, хватит о кошках, старшина. Выставляйте снова впередсмотрящего, давайте средний ход. Без того полчаса напрасно потеряли.

На подходе к мысу Долгому туманную пелену прорезал слепящий луч сильного прожектора. Чернышев вынул ракетницу и выстрелил в сторону берега зеленую ракету.

— Батарейцы нас обнаружили, — пояснил он командиру катера. — Не спят их наблюдатели, глаза держат на веревочках.

Чуть погодя смутно завиднелась береговая черта.

— Сюда, корешочки, сюда! — услышали призывный крик.

Швартовались к притопленному длинному понтону. Вера Чернова, неловко размахнувшись из-за спины, кинула бросательный, но легкость[3], не достигнув цели, булькнулась в воду.

— Эх ты, раззява в штанах! — ругнулся на берегу кто-то невидимый, добавив еще несколько соленых слов.

Растерявшаяся от такого комплимента пулеметчица запутала весь выуженный из волн тросик. Катер в это время уже коснулся скулой причала.

— Давай сюда швартов! — сказал встречающий.

Чернова протянула ему огон[4] пенькового троса, и теперь только он разглядел, что перед ним женщина.

— Прошу прощения за грубое обращение! — в рифму пропел матрос, закрепляя швартов на книце. — Никак «Волгарь» пожаловал?

— Он самый, — неприветливо буркнула пулеметчица.

— Как ваша фамилия? — спросил балагура сошедший на причал Чернышев.

— Старший краснофлотец Саломатин, — вытянулся перед офицером тот.

— Кто ваш командир?

— Вообще-то инженер-майор Струков, а здесь, на посту, мичман Павлюк.

— Передайте мичману, что капитан-лейтенант Чернышев арестовал вас на трое суток за сквернословие.

— Есть передать… Да вы сами ему скажите, вот он сюда идет…

— Начальник поста наблюдения и связи мичман Павлюк! — взяв руку под козырек фуражки, представился кряжистый, с широченными плечами человек. Он закрыл рот, а кончики его висячих чумацких усов еще продолжали вздрагивать.

— Плохо воспитываете своих людей, мичман, — строго глянул на него командир отряда. — Садят трехэтажным при женщинах.

— Это временно прикомандированный, товарищ капитан-лейтенант, — указал мичман на Саломатина. — Строит нам жилое помещение.

— Когда будете принимать груз?

— Да хоть сейчас, товарищ капитан-лейтенант, уже совсем рассвело. Покличу только артиллеристов.

— Телефон у вас работает?

— Так точно.

— Я позвоню в штаб базы, а вы с командиром катера организуйте выгрузку.

Чернышев по уторенной тропинке перевалил через взлобок, а на берег высыпал весь экипаж «Волгаря».

— Ну что, милок, угодил начальству в силок? — подначила плотника Вера Рухлова. — Может, научишься теперь язык за зубами держать.

— Да куда меня здеся посадят? — беспечно махнул рукой тот. — Разве возьмутся трое да яму для меня отроют и решеткой сверху накроют!

К причалу подвалила группа кто во что одетых моряков. Увидев женщин, они принялись поспешно зашнуровывать ботинки, заправлять форменки под ремни.

— Глянь-ка, Ванька, морские амазонки! — удивленно воскликнул один из них.

— Сам ты настоящий фармазон! — смерила его критическим взглядом Тамара Чесалина. — Штаны-то уже на последней пуговице держатся.

— Взяла бы, матанечка, да поухаживала за простым матросом флота российского. Мы робинзонами живем, без ниток, без иголок. Скоро в дельфиньи шкуры одеваться станем.

— На тебе и китовая не уцелеет, слишком шустрый. Иголку с ниткой я тебе, так уж и быть, подарю, а чинись сам в куточке за бугорочком, там, где можно штаны скинуть.

— Язычок у тебя, блондиночка, что та бритва. Дала бы напрокат, а то мы тут шилом бреемся!

— А еще чего-нибудь не хочешь?

— Тебе, Тома, делать нечего, кроме как языком чесать? — одернула рулевую Антонина Шестопал.

— На то я и Чесалина, — огрызнулась та.

— Марш на катер завтрак готовить!

С палубы Тамара еще раз глянула на парня. До чего все-таки пригожий этот неряха. Из-под околыша мятой порыжелой бескозырки выбился русый чуб, глаза синее, чем у нее самой, нос породистый, чуточку с горбинкой. Хоть на открытку хлопца снимай. Тот углядел, когда она обернулась.

— Меня Василием зовут! — крикнул вслед. — Фамилия Портнов! Сделай зарубочку на памяти, красавица!

Но девушка только насмешливо передернула плечами и скрылась в кубрике.

Камбуза на катере-тральщике не было. В закутке тесного шестиместного кубрика закреплен на тумбочке медный примус, а на полках внутри кастрюли, миски, ложки с вилками. Чесалина разожгла примус. Когда загудело ровное пламя, поставила кипяток для чая.

К ней на огонек спустилась напарница Вера Рухлова.

— Дичают мужики на войне без нас, — прислушиваясь к топоту тяжелых матросских ботинок наверху, сказала она. — Ох как дичают…

Глава восьмая НИЖЕГОРОДКИ — ДЕВКИ-ЯГОДКИ

Первый раз Верунька влюбилась пятнадцати лет. В школьного учителя географии, только что закончившего институт.

— Ну чего ты в нем нашла? — удивлялась подружка Лидуха Смагина. Она была двумя годками постарше, оттого и рассудительнее. — Худющий, как кощей, нос на двоих рос — одному достался.

Конечно, Валерию Мироновичу не тягаться с артистом Кторовым, фотографии которого собирала Лида, зато каким красивым и звонкоголосым становился он, когда рассказывал про великие географические открытия.

Рухлова на много уроков вперед проштудировала учебник, прочла в библиотеке почти все книжки о знаменитых путешественниках, карту обоих земных полушарий знала так, что могла без раздумий показать затерянные в океане Сандвичевы либо Маркизские острова. Валерий Миронович видел и ценил ее старания, часто ставил в пример другим ученикам, но делал это без особого интереса к ней самой. Выслушав ее ответ, говорил суховато: «Садись, Рухлова, отлично. Спасибо, Вера, ты нам всем очень помогла». Вот и все.

Она проколола себе иголкой уши и заявилась в класс в золотых бабушкиных серьгах. Валерий Миронович даже не заметил. Зато как на гвоздях заерзали девчонки-одноклассницы.

— Сними сейчас же! — гусыней зашипела Лидуха. — Не зли людей своими буржуйскими замашками!

Вера не захотела ссориться и покорно вынула сережки из ушей.

Первый раз попрекнула ее подружка непролетарским происхождением, случайно выведав семейную тайну.

— Кто это? — спросила Лида как-то, разглядывая в альбоме фотографию молодого мужчины в офицерском мундире с погонами.

— Мой папа… — замявшись, ответила Вера.

— Неужто он у тебя беляком был? — ахнула Смагина.

— Нет, он был русским офицером. Воевал с германцами, а потом уволился из армии по ранению. После несколько лет тяжело болел…

— А здесь кто такие? — взяла Лида в руки карточку, с которой улыбались несколько девушек в белых бальных платьях.

— Здесь мама со своими подругами по Смольному институту.

— Это какой такой Смольный? Тот самый, где был штаб революции? Откуда Ленин руководил?

— Тот самый Смольный, — подтвердила Вера. — Только мама в нем гораздо раньше училась. Еще до мировой войны.

— То-то я вижу, тебя все в другую сторону тянет, — ехидно прищурилась подружка. — Валерий-то Миронович тоже, говорят, из бывших!

Веруньке было все равно, из бывших или из настоящих происходил ее кумир, главное, что лучше него она еще никого не встречала на свете. После занятий, обманув настырную Лиду, она пряталась в укромном уголке школьного двора и ждала, когда пойдет домой учитель географии.

Тот выходил на улицу, зябко пряча нос в поднятый воротник пальто, держа под мышкой потертый портфель без ручки. Вера двигалась следом за ним, чуть поодаль, но не слишком, так как Валерий Миронович никогда не оборачивался. Ей хотелось знать, о чем думает сейчас учитель, догадывается ли он хоть чуть-чуть, как влюблена в него лучшая его ученица…

Но однажды, еще не дойдя до ворот, Валерий Миронович вдруг остановился, затем круто повернул назад, и они встретились почти нос к носу.

— Рухлова? — удивленно воскликнул он. — Ты что здесь делаешь? Уроки ведь давно закончились.

Она опустила голову и молчала, не в силах вымолвить словечка.

— Да ты закоченела совсем! А ну немедленно ко мне отогреваться!

Тесная комнатушка, которую он снимал в доме школьной сторожихи, была жарко натоплена. Хозяйка, тетя Маруся, куда-то ушла.

— Сбрасывай шубейку и поближе к грубке! — скомандовал учитель. Сам тоже снял пальтишко и облезлую рыжую собачью шапку, повесил все на вбитый в стену крюк. Присел на табурет, обождал немного и спросил: — Что у тебя случилось, Рухлова? Кто-нибудь обидел?

Она отрицательно покрутила головой.

— Значит, ты кого-то ждала. Не меня ли случайно? — вдруг догадался он.

— Вас, Валерий Миронович, — одними губами прошептала Вера.

— Зачем? — почти выкрикнул он.

— Я люблю вас…

— Ты с ума сошла! — вскочил с табурета учитель. — Не смей никому повторять этой глупости! Меня же из школы прогонят к чертовой матери!

— Я никому не скажу, Валерий Миронович. Я понимаю, сейчас я еще девчонка, но я очень прошу вас, подождите, пока я вырасту, не женитесь ни на ком… Ведь совсем недолго ждать, всего три года… Я вас умоляю, Валерий Миронович…

— Ну хорошо, хорошо… — с тревогой озираясь на дверь, согласился учитель. — Только ты дай мне честное слово, что ни одна душа о нашем разговоре не узнает.

— Клянусь маминым здоровьем, Валерий Миронович… А теперь поцелуйте меня один-единственный раз…

— Чего еще придумала… — испуганно пробормотал учитель, однако подошел к ученице и неловко ткнулся носом в ее щеку.

— Ну отогрелась? — спросил он немного погодя. — Тогда одевайся и быстро домой! И смотри мне, чтобы без глупостей! Все эти три года.

— Хорошо, Валерий Миронович, — понимающе улыбнулась она.

С этого вечера ей стало интереснее и радостнее жить. Лидуха Смагина подозрительно приглядывалась к ней, чувствуя, что подружка что-то скрывает, но тайна укрылась в Верунькиной душе, как крохотная мушка в кусочке янтаря: смутно вроде бы и видная, но никому не доступная.

Вера уступила место на первой парте близорукой Зине Егоровой, перестала тянуть руку на уроках географии. Старалась пореже смотреть на карту, возле которой объяснял новую тему учитель, но, когда случайно встречалась с ним взглядом, ее глаза заволакивала нежная поволока.

Только недолгим было ее счастье. И разбила его все та же Лидуха.

— Ты знаешь, — едва скрывая торжество, сказала она Вере, — вчера мы с Нинкой Ляминой из нашего двора, ты ее не знаешь, на танцульки в Дом водников сбегали. Скукота там была, кавалеров мало. Только угадай, кого мы там видели? Нашего Валерия Мироновича с какой-то чернявой девицей! Кажется, она учительница из сорок восьмой школы. — И, увидев, как запунцовели щеки подружки, Лидуха поняла, что попала в цель. — Ты что, до сих пор в него того? А я решила, что ты давно думать про него забыла.

— Забыла, не забыла, твое какое дело? — сердито осадила ее Вера и ушла в этот день с урока географии. Ноги сами собой принесли ее на берег Волги. Только что начался весенний ледоход, зеленые ноздреватые льдины сшибались, обломки их каруселились в водоворотах.

«Так вот и моя молодая жизнь раскололась весенней льдинкой», — грустно думала она.

Валерий Миронович вскоре женился на своей брюнетке, а Верунька отныне и во веки веков решила не верить ни единому мужскому слову…

24 июля 1941 года Вера Рухлова прочла в газете письмо-обращение женщин из экипажа парохода «Декрет», которые призывали подруг занять на речных судах места уходящих на фронт мужчин. Спустя неделю ее зачислили на курсы подготовки плавсостава Верхне-Волжского пароходства. Здесь, в Горьком, и встретилась она с будущими сослуживцами по военному кораблю Дуней Гультяевой и Ганей Воловик. Только те учились на машинистов, а ей предстояло освоить профессию штурвальной.

Главный предмет — судовождение — преподавал Василий Васильевич Зарайский, молодой мужчина среднего роста, светловолосый и синеглазый. Он постоянно носил морской китель со следами споротых нашивок возле обшлагов, а над клапаном нагрудного кармана поблескивал орден Красного Знамени. Рассказывали, что награду он получил за Испанию, откуда вернулся после тяжелого ранения и был демобилизован с военного флота. «Почти как мой папка когда-то…» — подумала Вера и сразу зауважала симпатичного орденоносца.

Говорил Зарайский звучным бархатистым голосом, четко отделяя каждую фразу, и постоянно бросал на слушателей внимательные взгляды. Многих девушек и молодых женщин взгляды эти приводили в смущение.

Само собой вышло так, что стала Рухлова первой ученицей в своей группе. Могла по памяти назвать все навигационное ограждение любого колена судового хода от Городца до Казани.

— Быть вам, Вера Юрьевна, после войны знаменитым капитаном! — похваливал ее Зарайский, который называл всех обязательно по имени-отчеству.

— Знаменитой капитаншей! — со смешком подсказали из задних рядов.

— Слово «капитан», товарищи слушатели, так же как и слова «командир» и «комиссар», женского рода не имеет, — серьезно ответил преподаватель.

И стал Вере сниться по ночам «душка Вась Васич». Только была она не из тех, кто вздыхает тайком, промокая ресницы о подушку. Достала два билета на концерт известного столичного певца, предложила один Зарайскому.

— Тронут вашим вниманием, — сказал тот. — Однако, Вера Юрьевна, я привык ходить в театр с женой. Если бы вы оказали такую любезность, уступили мне второй билет…

Она уступила и слушала московского тенора дома по радио, мысленно представляя себя в партере филармонии рядом с Зарайским.

Но однажды вместо Василия Васильевича на занятие пришел другой навигатор, сухопарый старичок с белой бородкой клинышком — из недавних пенсионеров, вернувшихся с началом войны на работу.

— Мой младший коллега, к сожалению, занемог. Мне поручено продолжить курс его лекций, — сказал он.

В этот же день Вера выяснила в канцелярии курсов, что Зарайского положили в один из военных госпиталей. Купив на пристани большой букет астр, она через час была уже возле госпитальной проходной.

— Нельзя, милая! — строго сказала ей пожилая вахтерша. — Нонче приему нету. Иди, иди!

Выдворенная из проходной, Вера стала обследовать забор больничного сада. Не найдя пролома, махнула через верх. Постовой сестры на месте не было. И вскоре Вера сидела на табурете возле постели Василия Васильевича.

— Сердечно благодарю за внимание, Вера Юрьевна, — принимая цветы, растерянно проговорил тот. — Но право же… Вы, конечно, делегированы всей группой?

— Нет, я сама от себя, — тряхнула рыжей челкой Рухлова.

— Как же вас пустили ко мне? Здесь такие строгости…

— А я по заборному пропуску!

— По какому, по какому? — поднялся со второй койки высоченный плечистый мужчина. Костыли в его руках казались сделанными из трубок камыша.

— По заборному, — повторила Вера.

— То-то влетела без халата. Совсем как моя дочура. Той хоть силков по дороге наставь — все одно прорвется! Давайте знакомиться, военфельдшер Георгий Афанасьевич Чернов.

— Вера Рухлова.

— Моя ученица, — сумрачно сказал Зарайский.

— Глянь-ка, даже тезка моей шелесперке! Значит, мужскую профессию постигаешь? Да, война все вверх тормашками перевернула. Я сам вот не думал не гадал, что военную форму надену. Самую мирную профессию имел — ветеринара. Братьев наших меньших, как назвал зверье поэт Сергей Есенин, лечил. Только вот до фронта не доехал, разбомбили наш эшелон по дороге…

Дверь палаты распахнулась, на пороге стояла постовая сестра.

— Это что еще за фокусы? Кто вам позволил явиться сюда, милочка?

— Простите, она сейчас уйдет… — засуетился Василий Васильевич.

— А вы, товарищи больные, что себе позволяете? Ведь серьезные люди, командиры. Ай-яй-яй! — сестра покачала головой и вышла.

Зарайский, пряча глаза, сказал:

— Убедительная просьба к вам, Вера Юрьевна, не навещайте меня больше. Здоровье мое на поправку пошло, долго я здесь не задержусь…

Провожал ее на выход ветеринар. Возле дверей он встал, навалившись на костыли, свернул цигарку. Щурясь, прикурил и, выдыхая дым, сказал:

— Неладное ты затеяла, девуля. Супружница у него жуть какая, к собственной тени мужика ревнует. А он ее любит… Оставь-ка ты его в покое…

Вера ушла, едва сдерживая слезы. А через два дня ее вызвали в комитет комсомола. Оказалось, жена Зарайского каким-то образом узнала о визите Веры в госпиталь и пожаловалась начальнику курсов. Рыженькую штурвальную взяли в серьезный оборот.

— Я предлагаю поставить на бюро вопрос о моральном облике комсомолки Рухловой! — возмутилась Дуня Гультяева. — Война идет, люди жизни кладут на фронте за Родину, а эта бабские шашни разводит! Строгача ей надо влепить, чтобы другим вертихвосткам неповадно было!

До персоналки, однако, не дошло, выписался из госпиталя сам Зарайский и объяснился с кем надо, замял дело, но долго еще судили-рядили в группах об этом случае.

В октябре ускоренная программа курсов завершилась, началось распределение молодых специалистов. Вера Рухлова получила назначение на буксирный пароход «Смольный» Московско-Окского пароходства. Она ехала к месту работы вместе с однокурсницей Ларисой. На одном из затерянных полустанков застряли бок о бок с санитарным эшелоном. Легкораненые бойцы прогуливались вдоль путей, держа на перевязях руки либо опираясь на суковатые палки.

— Откуда, красавицы? — подойдя к тамбуру, спросил один из них, давно не бритый мужик в прожженной на видном месте шинели.

— Из Горького.

— Слышь, Петро, землячек встретил! Наши нижегородки — девки-ягодки, слаще их на всей земле не сыщешь!

Поезда разошлись, а Рухловой пришла страшная мысль, от которой похолодело внутри. Она прошептала:

— Лариска, а ведь мы в ту сторону едем, откуда их везут…

— Кого их? — переспросила та.

— Бойцов покалеченных, тех, что давеча на разъезде встретили.

— Вот ты про что… Верно, ближе к фронту движемся. Знаешь ведь, немцы к самой Москве подошли. Без нашей помощи с ними не совладают…

— Да не о том я вовсе. Подумала: вдруг и нам с тобой руку или ногу оторвет? Кому мы тогда нужны будем, как жить станем? — Она провела ладонью от стопы до колена и, до отчаяния явственно представив себя с костылем под мышкой, закусила губу.

— Бог милостив, как моя мамка говорит, — невесело улыбнулась Лариса. — Авось мимо пронесет или в невидимое место ранит.

— У нас невидимых мест не бывает. Лучше уж пускай бьет пуля в самое сердце.

— Брось ты, Верунька! Давай-ка лучше споем что-нибудь нашенское.

затянула Лариска и оборвала пение на первом куплете. — Почему не подтягиваешь?

— Настроение не то…

Через полгода Вера узнала, что потонула Лариска на Оке вместе со своим пароходом.

Глава девятая СТРИЖЕНЫЕ РУСАЛКИ

Возле Долгой косы передневали. После завтрака капитан-лейтенант Чернышев разрешил девчатам парочками, в очередь, побродить по бережку. Первыми пошли две Веры — Рухлова с Черновой.

— Только никаких визитов. Ни к связистам, ни к артиллеристам, — предупредил командир отряда. — У них свои дела.

Природа поскупилась на красоту для здешних мест. На серой галечной плеши лишь изредка попадались островки пожухлой на солнце травы, под ногами сиротливо хрустели мелкие ракушки.

— Тут и букетика не соберешь, — вздохнула Рухлова.

— Вот у нас, в Поволжье, заливные луга летом, как расписные ковры! — сказала Чернова. — Глянешь вокруг — душа радуется, так и тянет поваляться-покататься на муравушке. Особливо когда идешь об руку с мил дружком.

— А был он у тебя? — недоверчиво спросила Рухлова.

— Был — не был, это мое дело.

— Девулька ты ничего… Только скрытная, словечка лишнего не скажешь. Не то что я…

— Верно, я сокровенным ни с кем делиться не люблю.

— Ну и напрасно. С хорошим человеком радостью поделишься, сама еще разок порадуешься. Слушай, Верунька, тебе Яша Наврузов нравится? Только честно говори, не криви душой.

— Симпатичный парнишка, но не в моем вкусе. Больно хлипковат.

— А тебе самого Ивана Поддубного подавай! Что ты с ним делать будешь?

— Мышь копны не боится.

— Господь с тобой, отбивай Нюркиных кавалеров. А вот я в Яшечке души не чаю. И скрывать этого не стану!

— Ну и женихайся с ним. Будешь после войны ноги мужу мыть. У них на Кавказе так принято.

— Скажешь тоже! Ну и вымою. Я для любимого ничем не побрезгую.

— Дело твое…

Не клеился разговор. Чернова запела что-то вполголоса, сняв берет, подставила солнцу темноволосую голову. А Рухлова ушла вперед.

Перевалили через косу, и перед глазами снова забрезжило купоросной синью рябое от солнечных бликов море.

— Вера! — вскрикнула вдруг Рухлова. — А ведь мы с тобой к настоящему морю вышли!

— К какому настоящему? — не поняла Чернова.

— К самому что ни есть настоящему! Вспомни карту: по ту сторону Долгой косы еще Таганрогский залив находится, а здесь уже открытое море. Давай-ка окунемся.

— В казенном-то исподнем?

— А кто тут нас увидит? Телешом поплаваем!

Рухлова стянула через голову форменку, бросила рядком на галечник остальной свой наряд. Взбаламутив ногами песок, с разбегу шлепнулась в волны.

— Красота-а, Верка-а!

Рухлова вскинула руки вверх, к солнцу, и крикнула:

— Скорей бы война кончалась, так хочется счастья!

— А что тебе ждать? Мужик небось под боком. Война — она все спишет, — раздраженно сказала Чернова.

— Тебя сегодня, Верунька, какая муха укусила? — удивилась Рухлова.

— Письмо от матери пришло. Дома извещение получили. Отец без вести пропал…

Девушки вышли из воды. Рухлова попыталась утешить подругу:

— Без вести — это же не совсем… Может, все обойдется…

— У нас в Тетюшах каждая третья похоронка на пропавшего. Многие с сорок первого вестей не подают.

— Когда ты папу своего в последний раз видела?

— Осенью сорок первого. Раненый он был, в горьковском госпитале лежал, так я его навещать приезжала.

— Постой, постой! Не в тот ли госпиталь, который в бывшей сормовской районной больнице?

— Может, и в тот. Город я плоховато знаю, хотя и больше года в нем прослужила.

— Твой отец высоченный такой мужчина, на костылях?

— В ногу у него ранение.

— Худощавый, с кадыком на шее? Правильно, Чернов была его фамилия! Да я же, кажется, с твоим папой знакома! Он на третьем этаже в угловой палате лежал?

— Верно, в угловой. А ты-то что там делала?

— Так, одного знакомого товарища навещала. Твой папа мудрый человек, хороший совет тогда мне дал…

— Про то, как кроликов разводить?

— При чем тут кролики? Он мне о девичьей гордости говорил.

— Неужели? Не похоже на моего батяню. Он даже со мной из такие темы толковать не осмеливался.

— Ты не переживай, Верунька. Жив твой папа, таких хороших людей сама судьба бережет.

— Судьба, может, и бережет, а вот фашистские пули никого не милуют.

Возвращались скорым шагом, озабоченные каждая своей думой. Пересекли в обратном направлении косу, опять вышли к воде, но катера не увидели.

— Неужели без нас обратно уплыли? — ахнула Рухлова.

— Сиреной бы позвали, гудков не слыхать было.

И тут девушки заметили, что исчез и понтон, куда утром пришвартовывались.

— Стой, кто идет? Стрелять буду! — раздался впереди насмешливый возглас Гани Воловик. Она вылезла им навстречу из-под маскировочной сети, на которую были набросаны клочки травы и сухие водоросли. — Мы без вас даром времечка не тратили. Связисты приволокли ворох старых неводов и спрятали наш «Волгарь» от дурного фашистского глазу. Ребята говорят, «мессеры» тут часто летают.

— А мы едва лазаря не затянули, думали, бросили вы нас одних-одинешеньких.

— Связисты с пушкарями заскучать не дали бы! — хохотнула Ганя.

— Что наши делают? — перевела разговор на другое Рухлова.

— Антонина с Дусей отдыхают. Мы с Тамарой вас ждем, тоже ноги размять на бережку хочется. Кто из вас вахту примет?

Рухлова взяла у нее ремень с пистолетной кобурой.

— Обойма вставлена, затвор на предохранителе. Командир отряда спит в рубке. Будить велел только при пожаре или бомбежке! Что рекомендуете посмотреть в увольнении на берег?

— Обломки шлюпок на песке да промытые косточки людские, — желчно усмехнулась Чернова.

— Искупаться можно, вода теплущая.

— Тома, двинули! — позвала Ганя рулевую Чесалину.

Девчата ушли. Чернова поднялась на катер варить на обед суп из свиной тушенки с горохом. Рухлова осталась одна возле чуть елозящей сходни. Неподалеку в чахлом реденьком кустарничке старательно заливалась неведомая пичуга, зарождающийся ветерок пошуршивал застрявшими в ячеях водорослями. Все это настраивало на сугубо мирный лад.

…Вспомнилось, как в первый раз обнял ее Яша Наврузов. Сбежал по трапу на низкий дощатый причал, протянул руки, чтобы поддержать ее, и на мгновение крепко прижал к груди. Губы их сблизились, Вера почувствовала его горячее дыхание. И таким крепким оказалось его объятие, так сладко заныло в груди. Поняла сразу: пропала!..

«Бум-ух!» — громыхнуло вдруг неподалеку. Маскировочная сеть подпрыгнула на кольях, трава и водоросли ворохом взметнулись вверх.

«Бум-ах!» — одна из подпорок свалилась, кусок невода накрыл Рухлову с головой.

— Что происходит? — крикнул с палубы катера капитан-лейтенант Чернышев.

— Стреляют! — выпрастываясь из сети, откликнулась Рухлова.

— Боевая тревога! — скомандовал капитан-лейтенант. — Катер к бою и походу изготовить! Все на месте?

— Ганя с Тамарой на прогулке.

— Дать им сигнал: немедленно на корабль!

«Иу-иу-у-у!» — по-ишачьи взвыла механическая сирена.

По песчаному откосу бежал к причалу человек в белой матросской робе.

— Связной от командира батареи! — чуть отдышавшись, доложил он. — В море обнаружен отряд вражеских кораблей. Движутся в нашу сторону. Намерения их пока неясны. Командир батареи велит вам действовать по обстановке.

— Ясно. Передайте комбату, мы снимаемся!

Минут через пятнадцать примчались взмыленные Воловик с Чесалиной.

— Стрельба нас в воде застала, — торопливо рассказывала Антонине Шестопал рулевая. — Снаряды чух-чух над самыми нашими головами. Мы с Ганей выскочили на песок, схватили свою одежонку и помчались в чем мама родила! Только через полверсты опомнились, оделись…

— Быстро по местам! — оборвала ее рассказ Шестопал.

Рухлова с Черновой уже сняли маскировочные сети. Гультяева прогревала мотор.

— Пойдем вдоль береговой черты, — объяснял задачу командиру «Волгаря» Чернышев. — Если обнаружат, примем бой. Но надо уйти незамеченными. Будем ползти по самой кромке отмели. Тут оставаться рискованно. Судя по всему, их корабли держат курс на Долгую косу. Возможно, затевают десант…

Снова подали голос орудия береговой батареи.

— Отдай швартовые! — скомандовал Чернышев.

Катер-тральщик задним ходом двинулся от причала. Возле пулемета ДШК, на котором чернела подвешенная железная коробка с лентой, в тревожном ожидании застыли две Веры. Чернова выглядела спокойной, разве, может быть, резче, чем всегда, выделялись скулы на смуглом лице, хотя она-то больше всех девчат понимала, что отбиваться их стрекоталкой от корабельных пушек все одно, что воробью тягаться с коршуном. И в то же время она знала: будет стрелять до последнего патрона, держаться на ногах до последнего вздоха…

«Неужто осталось жить часы, а может, и минуты?» — тоскливо думала Рухлова. Румянец с ее щек сошел, она побледнела. В тот момент, когда в Ейском порту за кормой взорвалась мина, она не успела даже испугаться, настолько быстро и неожиданно все произошло. Гулкий рык, шлепок под днище, водяной столб, обдавший тучей соленых брызг… Если чуть позже ее и сковал страх, то не за себя, а за Аню Помешкину, которая были на корме. А вот теперь она боялась за саму себя…

— Самолеты справа сто двадцать градусов! — послышался с мостика хрипловатый бас Чернышева.

Чернова прижалась к наплечникам пулемета, рывком развернула ствол в сторону кормы.

— Они со звездами! Наши! Наши! — радостно завопила Рухлова.

Над «Волгарем» низко с ревом прошла четверка штурмовиков Ил-2, направляясь в сторону моря.

А с берега взлетели в небо несколько цветных ракет.

— Приказывают нам вернуться, — сказал Антонине Шестопал командир отряда. — Командуйте право на борт, ложиться на обратный курс.

Отшвартовались на прежнем месте. Капитан-лейтенант Чернышев побежал на пост звонить, приказав девушкам восстановить разоренную маскировку. Вновь водрузили шесты, бросили поверх сетей свежей травы и вороха жухлых водорослей. Потом прямо на палубе выхлебали по миске горчащего супа. Чернова, торопясь наверх по тревоге, забыла погасить примус, и горошница черным блином приварилась ко дну кастрюли.

А на причале появился веселый и горбоносый, как грач, моряк.

— Ашот Геворкян, старшина батареи, — представился он. — Кто у вас за главную, танкагин[5]? — спросил, забавно тараща агатовые глаза.

— Командир катера старшина второй статьи Шестопал, — представилась Антонина.

— Эта па нашей просьбе вас вернули. Пражектар у нас палетел. А фрицы, сами видите, день и ночь рыщут па Таганрогскому заливу. Вся надежда на вас: сегодня атвезете в мастерскую, послезавтра абратна палучим.

— Скоро вернется со связи командир отряда, доложим ему.

Чернышев оказался легким на помине.

— Да, есть такое приказание, — сказал, выслушав артиллериста. — Сколько весит ваш прожектор?

— Савсем небальшой такой, меньше тонны.

— Для нас тонна, что вам пуд в заплечный вещмешок. Какой у него диаметр?

— Палтара метра всего, товарищ капитан-лейтенант!

Чернышев пошел на корму, что-то, видимо, прикидывая в уме. Возвратясь, велел старшине доставить груз.

Круглую тушу прожектора положили за машинным отделением, прикрепив толстой медной проволокой к кильблокам шлюпки и основанию тральной лебедки. Нос «Волгаря» заметно задрался.

— Жалко, Помешкиной нет, — усмехнулась Гультяева. — Стала бы впередсмотрящей, уравновесила катер. — Помолчала и вдруг без всякой связи с этой своей, в общем-то, не очень доброй шуткой сказала: — А крестник-то наш тю-тю, удул!

— Какой крестник?

— Да фашистский котяра с бантиком. Вы с Черновой только ушли, Антонина его на палубу выпустила, а он, задрамши хвост, сиганул по сходне на землю да и задал деру. Так в поле чесал, что пулей не догонишь. Откуда только силенки взялись у дохляка!

— Куда же вы смотрели? — На глазах Рухловой блеснули слезы. — Зачем наверх выносили? Пропадет же он теперь без присмотра.

Чернова хмыкнула:

— В море без жратвы не издох, на земле и подавно прокормится!

— Жестокая ты!

— А ты из-за кошки разнюнилась. Тут люди каждый день гибнут…

Глава десятая ЧЕРНОБРОВАЯ ДЕВИЦА НА ВСЕ РУКИ МАСТЕРИЦА

Собаки и кошки опротивели ей с детства. Кобелей, котят и щенят со слезящимися глазами отцу тащили не только в ветлечебницу, но и прямо домой. Особенно вечерами и по выходным дням. Отец даже смастерил в углу двора проволочную загородку для четвероногих пациентов.

Маленькой Веруське сначала нравилось возиться со скулящими и пищащими мохначами, пока не подцепила однажды от кого-то из них болючий стригущий лишай. Зараза обнаружилась на тыльной стороне ладони левой ручонки, ее долго выводили смесью йода с уксусной эссенцией. Каждое прижигание сопровождалось борьбой и отчаянным ревом. Мать молила судьбу, чтобы лишай не перебрался девчушке на голову, не погубил ее шелковистых и темных, словно вымытых смородинным отваром, волос. Заразу вывели, на память о ней остался на руке девочки розоватый след, как от большущей оспины.

Надолго запомнилось Веруньке это мучение, и потому, став подростком, равнодушным взглядом провожала она телегу с зеленой фанерной будкой, в которой жалобно выли и скулили обреченные псы. Да и некогда было ей размышлять о печальной судьбе пойманных бездомных тварей, все ее дни с утра до темени занимали школа и забота о трех младших сестренках. От матери, тяжело перенесшей последние роды, помощи было мало, она все больше лежала, жалуясь на недомогание.

Верунька стряпала-варила на шесть ртов, стирала и гладила бельишко, шила на старенькой машинке «Зингер» из своих обносков платьишки младшим сестрам.

Годам к четырнадцати Вера стала полновластной хозяйкой в доме. Командовала даже отцом, хотя головой и до подмышек ему не доставала, росточком и мелкой костью пошла в мать.

Вернулся как-то отец с работы и не обнаружил во дворе ржавой собачьей загородки.

— Ктой-то здесь без меня распорядился? — спросил удивленно.

— Это я, папанька, выбросила сетку на помойку! — ответила Вера.

— Интересно знать, кто здесь хозяин… — начал было отец, но дочь не дала ему договорить.

— Эти твои приработки, папаня, как мертвому припарки, а холеры всякой полным-полно! Забыл, как я лишаем маялась, хочешь, чтобы и младшие девчонки какой-нибудь паршой покрылись?

— Ну ладно, ладно, дочка… — пошел на мировую отец. И перестал лечить животину дома.

При всем этом Вера переходила из класса в класс с хорошими отметками, ее хвалили, ставили в пример другим. Десятилетку закончила с приличным табелем, мечтала о пединституте, но мать к той поре едва носила ноги, пришлось учебу оставить на потом.

Только все ее планы спутала начавшаяся война.

В первую же неделю пришла повестка отцу, его мобилизовали в армию как ветспециалиста.

— Подай ты прошение в военкомат, Георгий! — слезно просила мать. — У тебя жена больная и четверо по лавкам…

— Как же я могу, Серафима, коли я нужен на фронте, коли меня позвали, — виновато отвечал отец.

— Всех оставляю на тебя, дочь, — сказал он на прощание Вере. — Береги их, особенно маманьку. Если оформят мне командирское звание, пришлю вам аттестат. Да и недолго, думаю, продлится это…

Не успели проводить отца, как в августе пришло от него письмо со штемпелем города Горького.

— Я поеду к нему, маманя, — решительно заявила Вера. — До Горького рукой подать, всего полтыщи километров.

— Нынче пятьсот, что до войны пять тысяч, — вздохнула мать.

Дочь обернулась туда и обратно всего-навсего за четверо суток. Воротилась домой какая-то смурная, задумчивая.

— Ну как там папаня-то наш? — тормошила ее мать.

— Нормально, поправляется. Скоро, может, домой на побывку отпустят. А вот я, маманя, только теперь по-взаправдашнему распознала войну. Понаслушалась беженцев, нагляделась на калек да на раненых, стыдно стало мне, молодой и здоровой, в стороне стоять…

— Чего еще ты, непутевая, надумала? — плаксиво заголосила мать. — Забыла, что тебе отец наказывал?

— Ничего я не забыла. Наташке вон нынче шестнадцатый пошел. Пусть принимает у меня хозяйство, Я в ее годы за коренника волокла.

Не помогли ни слезы, ни уговоры.

— Какая у вас специальность? — задали Вере первый вопрос в военкомате.

— Никакой пока. Но я все могу! — боясь отказа, заторопилась она. — Мне только надо разок показать, я любое дело перейму! Честное слово!

— Хотите на курсы медсестер?

— Ой, только не это, товарищ капитан! Меня от одного вида крови мутить начинает. В любое место посылайте, только не в медицину.

— У нас осталась еще разнарядка в зенитчики? — спросил военком кого-то по телефону. — Есть? Ну хорошо…

Так оказалась красноармеец Чернова заряжающей в расчете зенитной пулеметной установки. Обидно было лишь то, что оставили ее служить за тысячу верст от фронта в корпусном районе противовоздушной обороны города Горького.

Счетверенная пулеметная установка стояла на крыше литейного цеха автозавода, взбирались наверх по приклепанной к стене пожарной лестнице. Сначала Вера больно ушибала коленки о железные перекладины, после приноровилась карабкаться немного бочком. Тревоги случались часто, и днем и ночами, но в зиму с сорок первого на сорок второй год все они были учебными.

Командиром батареи был старший лейтенант Данилов, немолодой уже мужик из запасников с коротким, сильно вздернутым мясистым носом и нагловатыми зелеными глазами. Из-под гимнастерки у него заметно выпячивался разделенный командирским ремнем надвое животик.

— Чернова, — сказал ей как-то взводный, — назначаетесь ординарцем к комбату.

Ее не удивило неожиданное приказание, надо — так надо. Да и новые обязанности были не в тягость: прибраться в тесной комнатушке, где спал Данилов, подшить ему свежий подворотничок, простирнуть иногда кой-чего по мелочам. Данилов жил в общей казарме, и это было удобно: сделала, что надо, и к себе пошла.

Все бы ничего, да смущал липучий, пристальный взгляд старшего лейтенанта, который Вера ловила на себе, когда мела или мыла пол в его присутствии. А однажды не выдержал, причмокнул губами:

— Ох и заманные у тебя ямочки под коленками, Чернова!

Она резко выпрямилась, одернула юбку.

— А вы бы, товарищ старший лейтенант, зря не пялились, лучше вышли бы вон, уборку делать не мешали!

Комбат хмыкнул, но покорно вышел из комнаты.

На следующий день она застала своего командира под хмельком.

— Брось ты, девка, суетиться, — сказал он, забирая у нее голяк и ведро. — Чисто у меня. Давай-ка выпей со мной по махонькой…

— Я не пью, товарищ старший лейтенант.

— Хочешь жить, умей с начальством ладить! — пьяно хохотнул он, пытаясь притянуть ее к себе.

Рука Веры взлетела сама собой.

— А под трибунал не желаешь? — зло скривился Данилов.

— На кой ляд я вам сдалась? — опомнившись, прошептала она. — Или мало баб в городе? Пойдите на улку — тотчас с потрохами схватят.

— Зачем мне куда-то ходить, когда вас у меня три десятка под рукой, — нехорошо усмехнулся Данилов. — Ты вот закочевряжишься, а другая сама прибежит. Небось в маршевую роту никому не хочется!

— Отпустите вы меня, товарищ старший лейтенант! Возьмите в ординарцы кого-нибудь другого…

— И для кого ты себя бережешь, девка? — не слушая ее, рассуждал Данилов. — Немец опять в наступление попер. Скоро все мы, и праведные и грешные, будем в одной яме. Так бери от жизни все, пока можешь. А то ведь умрешь и не попробуешь, — насмешливо прищурился он.

Вера уже совсем пришла в себя. Сказала зло:

— Ну вот что, товарищ старший лейтенант. Ноги моей больше у вас не будет! Хотите, на губу сажайте, хотите, отдавайте под трибунал!

Назавтра у комбата прибиралась девушка из другого огневого расчета.

Однажды ночью зенитчиц впервые разбудил пронзительный, леденящий душу вой сирен. Подгоняя друг друга на лестнице, они взлетели на крышу цеха, Небо расчертили желтые лучи прожекторов. Потом услышали зародившийся вверху тяжелый грозный гул.

Где-то на окраине Горького отрывисто затявкали пушки, прожекторные лучи растерянно заметались.

— Летят! — выдохнул кто-то из девушек. И тут же поодаль что-то ухнуло, затем еще и еще. Война, до сих пор казавшаяся далеким страшным призраком, пришла и сюда, в надежный тыл.

— Приготовились, девочки! — крикнула командир расчета, судорожно вращая ручки наводки.

— Вот он! Вот он! — завопила Вера, углядев в скрещении двух прожекторов сверкающую тушку самолета.

Пулеметная установка затряслась как в лихорадке, из всех своих четырех стволов ударив по вражеской машине. Воздух сразу прокис от удушливого запаха сгоревшего пороха.

Вера слезящимися глазами смотрела вверх, истово твердя про себя: «Господи, если ты только есть, помоги нам сбить его, проклятого! Помоги, господи!»

Но самолет не загорался и не падал, он метнулся в сторону и пропал во тьме. А к земле приближался какой-то свистящий звук. Вера еще не знала, что так свистит падающая близко авиабомба…

Совсем почти рядом, с треском разорвав темноту, вздыбился взрыв. «Ой, мамочка!» — успела тоскливо подумать Вера, ноги ее подломились, она рухнула на крышу и распласталась на холодном, влажном от росы бетоне. Все происходящее вокруг сразу стало отстраненным и безразличным…

— Что с тобой, Чернова? Тебя ранило? — затормошили ее. Она с трудом поднялась, машинально стала отряхивать мокрую гимнастерку.

— Испугалась…

— Расчет, к бою! — снова крикнула старшая.

И опять тряслись, как от злобы на неуязвимого врага, все четыре ствола «максима», заряжающие едва успевали менять коробки с лентами, грохотали близко и далеко взрывы, полосовали ночное небо лучи прожекторов…

Утром зенитчиков собрали у командира дивизиона. Стало известно, что в налете на Горький участвовало около пятидесяти фашистских самолетов, которые бомбили с высоты почти двух километров, так что пулеметные установки палили, как говорится, «в белый свет, как в копеечку» — на пределе дальности. И еще сообщили первую скорбную весть: от прямого попадания фугаски погиб весь расчет 37-миллиметрового зенитного автомата и вместе с ним командир батареи старший лейтенант Данилов. Говорили, что он заменил раненого наводчика и лично сбил один «юнкерс».

Узнав об этом, Вера сразу вспомнила свою стычку с комбатом, почувствовала, как рассеялась в душе долго угнетавшая ее гадливая неприязнь к Данилову. Может, вовсе не разгулявшейся похотью вызван был его хамский поступок, а предчувствием близкой смерти? Он и в самом деле что-то говорил об этом. И вызванное мысленно из небытия, лицо старшего лейтенанта уже не казалось ей самоуверенно-наглым. Вот ведь он не шлепнулся на крышу, не обхватил голову руками в паническом животном страхе…

Хоронили погибших зенитчиков в закрытых гробах, куда положили все, что удалось собрать. Проститься с героями приехал сам командир района ПВО генерал-майор Осипов. Он глуховатым от бессонницы голосом произнес речь, сказал, что жертвы не были напрасными: сбито несколько гитлеровских стервятников, а самое главное — удалось отстоять все важные оборонные объекты города, в том числе и автомобильный завод. Личному составу дивизиона генерал перед строем объявил благодарность.

С этой памятной ночи ввели круглосуточное боевое дежурство. Через две смены на третью заступал Верин взвод. Спали поочередно возле зенитных установок на дощатых лежаках, заворачиваясь в отсыревшие шинели. Сны были зыбкими и тревожными, пробуждались среди ночи с колотящимися сердцами. Мучило Чернову одно и то же наваждение: будто разверзается вдруг кровля литейного цеха, она падает в черный дымящийся провал, как в преисподнюю, летит с предсмертным воплем, и все никак не может достичь дна, и просыпается…

Еще шесть налетов совершила фашистская авиация на Горький, но уже на подступах к городу ее встречал массированный огонь противовоздушной обороны. Только отдельным самолетам удавалось прорваться к центру, да и эти второпях вываливали бомбы куда придется.

Глава одиннадцатая И НА ВОЙНЕ БЫВАЮТ РАДОСТИ

В базу пришли засветло. Еще издали заметили на причале две фигуры: большую и маленькую. Анна Помешкина приняла и закрепила на палах швартовы. Алесик от нетерпения подпрыгивал на одном месте, радостно кричал:

— Тетичка Тоня, почта пришла! Вам есть письмишко!

Антонина Шестопал, забыв про стоящее на палубе начальство, сбежала на берег по незакрепленной сходне и почти вырвала из рук мальчишки треугольный конверт.

«Наконец-то!» — узнав корявый почерк брата, радостно охнула она и торопливо развернула письмо.

«Вот стервец, — беззлобно подумала Антонина, — не мог продиктовать кому-нибудь. И мне крови попортил, и отцу седины добавил». Война застала брата на Северном флоте. Егор отслужил к тому времени два года матросом, собирался летом сорок первого заявиться домой в отпуск. Но так и не дождались его на побывку ни отец с мачехой, ни соседская девочка Лидка, которая давно сохла по Егору.

Полегчало у Антонины на душе. Жив-здоров Егор, хотя ничего не написал, где и когда его ранили, тяжело ли. Жуть как соскучилась она по своему увальню-братцу. Шутка ли, более четырех лет не виделись. Отец стареет, случись чего с ним, двое их с братом родных людей останется на всем белом свете…

А о «Спартаке» она, конечно, слышала, только не хотела Егора дурной вестью огорчать. В конце августа сорок второго сгорел паровой буксир на отмели чуть выше Сталинграда.

Рассказывали ей, как это случилось. Два буксира выводили вверх по течению Волги караваны барж с оборудованием демонтированного судоремонтного завода. Шли ночью мимо участка берега, занятого врагом. Фашисты обнаружили караван, стали обстреливать. Снаряды повредили «Спартак». Буксир-дублер подхватил баржи. А команда «Спартака» приняла бой, прикрывая груз. Никто не уцелел из команды «Спартака». Но не могла пока Антонина знать, что все спартаковцы были посмертно награждены. Петр Фадеевич Рыжков — капитан — орденом Ленина. Как не могла она знать и того, что после войны станет бороздить матушку-Волгу пассажирский теплоход «Капитан Рыжков»…

— Добрые вести, командир? — подошел к ней Чернышев.

— Письмо вот получила от брата. На Баренцевом море воюет. Ранен был, не писал долго.

— На другом краю земли нашей, стало быть. Передавайте ему фронтовой привет от нас, азовцев. А пока приведите механизмы в исходные и отдыхайте до самого обеда. Я позвоню в мастерские, чтобы забрали прожектор.

— Ясно, товарищ капитан-лейтенант.

Перед полуднем в кубрик команды «Волгаря» прибежал посыльный.

— В пятнадцать ноль-ноль всем быть на общедивизионном построении, — сообщил он. — Форма одежды первого срока!

Легконогая Рухлова поспешила в бытовку — добывать подругам утюг.

— А мне что делать? — ворчливо буркнула Помешкина. — У меня суконная юбка опять с прорехой. Может, не вставать в строй?..

— Ясно что, — усмехнулась Дуня Гультяева, — бери иглу в руки и за работу.

— Я и так иголками все пальцы исколола. Два лифчика из куска парашюта выкроила. Казенных-то на мой размер ни на одном складе не сыщешь.

Дивизион катеров-тральщиков построился в изломанную шеренгу, буквой П. В свободное пространство между флангами строя вошла группа комсостава. Раздалась команда «смирно!».

— Товарищ капитан первого ранга, — начал рапортовать командир дивизиона коренастому круглолицему офицеру. — Личный состав дивизиона катеров-тральщиков построен…

— Кто это? — шепотом спросила Гультяева у Антонины Шестопал.

— Начальник политотдела флотилии.

— Вольно! — скомандовал офицер, опуская руку из-под козырька фуражки. — Дорогие товарищи! — обратился он к катерникам. — Пахари моря, как любовно вас называют. Мне выпала сегодня почетная и приятная обязанность вручить наиболее отличившимся из вас правительственные награды.

Двое моряков уже принесли и установили за его спиной легкий столик на алюминиевых ножках, покрытый кумачовой скатертью. Еще один незнакомый офицер стал раскладывать на нем картонные коробочки.

— …За успешное выполнение заданий командования орденом Отечественной войны первой степени награждается командир первого отряда капитан-лейтенант Чернышев.

— Нашему Игорю Николаевичу орден! Хорошо-то как, девочки! — восторженно ойкнула Рухлова.

— Тише ты, сорока, — сердито шикнула Гультяева.

Чернышев вышел из строя, сделал несколько четких шагов, повернулся и замер возле столика.

— Поздравляю вас с боевой наградой, товарищ капитан-лейтенант, — пожал ему руку начальник политотдела. — Верю, что она не последняя. Как говорится, держите курс на Звезду Героя!

— Служу Советскому Союзу! — ответил Чернышев.

Следующими получили ордена Красной Звезды командир второго отряда и флагманский минер дивизиона, затем настал черед старшин и матросов.

— За личное мужество медалью «За отвагу» награждаются старшина первой статьи Наврузов…

— Яшеньку наградили!

— …старшина второй статьи Шестопал…

— Ой, молодчина Тоньча!

— Краснофлотец Помешкина…

— Ну чего ты стоишь, Нюра? Выходи же из строя!

Возле столика тоже произошло легкое замешательство. Капитан первого ранга, держа в руках коробочку с медалью, вопросительно смотрел на застывшую шеренгу. Но вот из нее неуклюже выдралась массивная женская фигура, одетая в слишком узкую, а потому неестественно обтянувшую бедра юбку.

— Поздравляю вас, Анна Афанасьевна, — сказал начальник политотдела, протягивая ей награду.

— Ну что вы… — растерянно пробормотала она, не поднимая руки. В строю прошелестел сдерживаемый смешок.

— Пусть ваша первая боевая медаль принесет вам удачу, — капитан первого ранга разжал Анне ладонь и положил в нее коробочку. Помешкина молча повернулась через правое плечо и возвратилась на место.

— Я все одно носить ее не стану, — заявила в ответ на поздравления подруг, когда вернулись в кубрик.

— Не смеши людей, Нюрка, — насмешливо глянула на нее Дуня Гультяева.

Позже всех вернулась на катер Антонина Шестопал. Ее задержали в штабе дивизиона.

— На, Помешкина, держи еще один подарочек.

Анна недоуменно вертела в руках листок плотной бумаги.

— Чёй-то?

— Ордер тебе на новое обмундирование. Сошьешь в мастерской по заказу. Приглянулась, видать, ты начпо флотилии. Велел тебя приодеть.

— Значит, не перевелись еще на флоте умные мужики. Не чета нашему скобарю интендантской службы, — буркнула довольная Анна.

Глава двенадцатая НЕ КОРАБЛЬ, А ЯРМАРКА НЕВЕСТ

Вечер выдался теплый. Заступившая на дневальство Помешкина заметила, как мимо прошмыгнула Вера Рухлова.

— Я на полчасика, ладно, Аня? — шепнула та на ходу.

— Беги, беги, — так же тихо ответила Анна.

Скрипнула дверь казармы. Вышла Шестопал.

— Рухлова где? — спросила она недовольно.

— Только что здесь крутилась, — виновато заморгала глазами Анна, совсем не умевшая хитрить. — По нужде, должно быть, выбежала.

«Знаем мы эту нужду», — мысленно съязвила Антонина, а вслух сказала:

— Пойди разыщи ее, она мне нужна.

— Где же я ее найду? — запротивилась было дневальная, но под укоризненным взглядом командира сдалась: — Ладно, пойду погляжу на улке.

Она ушла. Шестопал посмотрела ей вслед, досадуя на себя: «Чертова бабья натура… Опять сорвалась…»

Ее молчаливое соперничество с подчиненной в экипаже давно уже не было секретом. Антонина стыдилась своего двусмысленного положения и страдала, но ничего не могла с собою поделать. Часто мучили запоздалые сожаления о том, что в свое время не послушалась совета мотористки Гультяевой.

Когда им с Дуней поручили сформировать женский комсомольский экипаж катерного тральщика «Волгарь», то кандидаток на каждую воинскую специальность набралось хоть отбавляй. По пять заявлений на место. А на должности штурвальных и того больше.

Старшую рулевую Тамару Чесалину они взяли без колебаний. Обе знали ее раньше: девушка серьезная, немало поплававшая и хлебнувшая фронтового лиха. А вот при обсуждении кандидатуры Веры Рухловой они едва не поссорились. Антонине сразу приглянулась бойкая и смышленая горожанка, без запинки ответившая на все вопросы.

— Берем? — обратилась она к Дуне, когда рыженькая штурвальная вышла.

— Я с этой фифой на курсах плавсостава вместе училась. Знаю ее как облупленную! Избалованная, да к тому же в голове ветер, а в другом месте дым.

— Ну зачем же так грубо, — поморщилась Шестопал. — С того времени, когда вы курсы кончали, больше года прошло. А люди на войне за недели меняются. Видишь ее характеристику, черным по белому написано: дело знает, дисциплинированна, активная комсомолка…

— Бумага все стерпит…

— Перестань, Дуня! Нельзя одними подозрениями человека оскорблять. Тем более девушку. Нас и без того злые языки норовят в грязи вывалять.

Антонина настояла на своем. И вскоре убедилась, что не ошиблась. Рухлова быстро стала заводилой в экипаже. С веселым смешком делала самую тяжелую работу. Глядя на нее, улыбались и другие. На глазах менялась рядом с ней мужиковатая Анна Помешкина, которую прислали на корабль в последний момент, не согласовав назначение с командиром. Только Дуня Гультяева оставалась при своем мнении и держалась с рулевой подчеркнуто официально.

Подхваливал Рухлову и капитан-лейтенант Чернышев, ему нравилось, что девушка на ходу схватывала флотские премудрости. У нее были зоркие глаза, твердые руки и завидная реакция — все то, что необходимо хорошему рулевому. Порой он даже ставил ее в пример Чесалиной, которая по штату являлась начальницей Рухловой.

И не было у Антонины Шестопал причин для сожалений до тех пор, пока не появился на палубе «Волгаря» старшина Наврузов…

Помешкина между тем прямым ходом двинулась к скверику, где в темной гуще акаций пряталась широкая скамья — вечерний приют влюбленных парочек. Конфузливо задержалась невдалеке, услышав быстрый шепот и звук поцелуя. Громко кашлянула, позвала:

— Вер, ты, чоль, тут?

— Что еще случилось? — недовольно откликнулась Рухлова.

— Мать-командирша к себе требует. За тобой меня послала.

— Обожди меня чуток, Нюся, вместе пойдем.

Помешкина отошла подальше и остановилась, глядя на затянутое тучами темное, без единой звездочки небо. Вдруг тоскливо стало на душе, и не от зависти к счастью подруги, а от обиды за неудачливую бабью свою судьбу. В тридцать лет мужа нет, значит, одной век вековать…

Подлетела запыхавшаяся Вера:

— Яша письмо получил из дому. Старики его не против, чтобы сын русскую невесту взял, они его там ни с кем не сосватали. Фотокарточку мою посылал, пишут, что я им понравилась.

— Стал быть, на свадьбу скоро позовете.

— Это не к спеху. К тому же его отряд на днях в Ахтари переводят.

— Дура, что отпускаешь. Разинешь рот, а он другую найдет.

— Что ты, Анька, милая, городишь! Да я в Яшечке своем как в себе самой уверена!

— Мужик тогда только надежен, когда хорошо стреножен.

— Без любви, Нюрочка, никакие путы удержать не смогут.

— Не скажи! Сперва штемпель на бумаге, потом… детишки малые. Из такого невода не всякому лещу выскочить удается. Половина людей на свете без этой твоей любви живут, не бесятся и не весятся.

— Ошибаешься ты, Аннушка, потому что сама ни разу не влюблялась. Вот придет твой черед — на крыльях летать будешь.

— Кто на меня глянет? Да я и на бабу не похожа. Из грузчиковых штанов выпросталась — матросские надела.

— Подруженька моя милая, — прильнула к ней Рухлова, — тебе оттого так кажется, что цены себе настоящей до сих пор не знаешь. Вот закончится война, сделаем тебе завивку, наденем шелковое платье и туфли вот на таких каблучищах, все женихи ахнут.

— Твоими бы устами, Вера, да мед пить…

Они поднялись на крыльцо дома, в котором размещался кубрик экипажа «Волгаря».

— Вот доставила пропажу, — сказала дневальная Антонине Шестопал.

— Завтра пойдешь в наряд рабочей по камбузу, — сообщила та, не глядя на Рухлову.

— И только для этого ты за мной розыск посылала? — удивленно фыркнула Вера.

— И еще предупреждай, когда уходишь! Ясно?

Дневальной разрешалось спать от отбоя до подъема, но Анна, погасив свет, тихонечко выбралась на свежий воздух. Поднялся ветер. Где-то далеко над морем заполыхали тревожные зарницы.

Хороня в ладонях огонек спички, закурила. Разные мысли будоражили душу. Подумалось о том, что давненько не было писем из дому. Как там горе мыкают ее старики? Потом вспомнила, что собиралась залатать Алесю продранный карман. Не забыть бы утром, когда мальчишка заявится…

Опять скрипнула дверь. Анна подняла голову. И опять на крыльце появилась Антонина в накинутом на плечи бушлатике.

— Меня, чоль, проверять вышла? Думаешь, в кусты к кому-нибудь убегла? — грубовато хохотнула Анна.

— Да разбегись вы хоть все во все стороны, — отмахнулась Антонина. — Мало у меня забот, чтобы еще вас в потемках караулить.

Присела рядом с Помешкиной, почуяла табачный дым.

— Опять куришь? А ведь слово давала…

— А че мне боле сладкого-то в жизни осталось?

— Другим тоже не слаще… Слушай, Нюся, — заговорила помолчав. — Серьезно это у них?

— Куда уж серьезней, — поняв ее вопрос, ответила Анна. — Жениться он на ней собрался. Родители благословение прислали.

— Не пара она ему…

— Ну это как сказать! Путевый мужик возьмет в руки, всю дурь из башки выколотит. А он к тому же кавказец. Насмотрелась я на них в Астрахани. Женка хвостом крутанет — кинжал в бок получит.

— Глупости ты городишь… Пошли-ка лучше спать.

Утром о косяк двери девичьего кубрика несмело поскреблись.

— Никто не нагишом? — спросила Помешкина. — Ктой-то в гости жалует.

Она вышла в коридор.

— Тут один морячок тебя, Тамарка, спрашивает! — объявила возвратясь. — Парень, я вам скажу, хоть куда!

— Чего ты мелешь попусту? — рассердилась Чесалина.

— Ступай же, он ждет!

Рулевая скрылась за дверью, а к дневальной подскочила Вера Рухлова.

— Кто это, Нюра? Матрос или командир? Ишь ты, тихоня-то наша тоже, выходит, времечка зря не теряла!..

— Бросьте вы турусы разводить, — одернула их Антонина Шестопал. — Человек, может, по делу пришел.

В кубрик заглянула Чесалина.

— Это сигнальщик с поста, что на Долгой косе. И не ко мне он вовсе, ко всем нам. Заходите, Вася! — обернулась к невидимому пока гостю.

Сдернув бескозырку и сжав ее восьмеркой в кулаке, порог переступил высокий краснофлотец в чистой полотняной форменке и в таких наглаженных брюках, что об стрелки, казалось, порезаться можно.

— Здравствуйте, девушки! — кивнул чубатой головой. — Я из хозяйства мичмана Павлюка. Вы нам недавно харчишек подбрасывали. Портнов моя фамилия…

— Это тот, которому ты, Тамара, иголку с ниткой дала на память?

— Он самый! — обрадованно закивал моряк.

— Проходите в красный угол, товарищ краснофлотец, — напомнила всем о командирских правах Антонина Шестопал. — Угощать, правда, нечем. По аттестату в столовой питаемся. Табака тоже не держим.

— Насчет цигарки можем расстараться, ежели хорошо попросит, — сказала Помешкина.

— Спасибо, некурящий я.

— Что за мужик нонче пошел? — завелась вдруг Анна. — Не курит, не пьет, усов не носит. Помажь его духами, и можно одежей махнуться!

— Почему же не пью? — обиделся Портнов. — Я от своих наркомовских не отказываюсь.

— Иди к дневальной тумбочке, Помешкина! — добавила металла в голос Антонина.

— Я по служебным, делам в Ейске, — по-своему истолковав ее суровость, заторопился гость. — Так вот мне ребята наказали вас разыскать. Подарок передать велели.

— Какой подарок? Где же он? — оживилась Рухлова.

— На улице оставил. Орет во всю дурнинушку.

— Кто орет? Подарок?

— Он самый. Я сей минут!

И тотчас приволок небольшой брезентовый мешок-кису, из которого послышалось мяуканье.

— Кошка?

— Точно. Тот самый кот, который от вас на косе дезертировал. Возвращаем беглеца в целости-сохранности.

Он развязал мешок, тряхнул легонько, и на пол выпрыгнул полосатый котище с гладкой лоснящейся шерстью.

— Неужели наш, трофейный? — удивилась Рухлова.

— Он самый, не сомневайтесь. Как он у вас звался, мы не знали, потому в Тихона переиначили. Тиша-Тиш-Тиш! — позвал он. Полосатый, картинно выгнув спину, ответил снисходительным «мр-ры». Чувствовал себя кот в незнакомой обстановке превосходно, важно расхаживал по кубрику, принюхивался к углам.

— Он тогда безымянным остался. Пускай будет Тихоном. Когда только вы его так раскормить успели?

— Сам жировал. Возле поста, еще при фрицах, крыс развелось уймища, как Тихон всех подчистую порешил. Ну и от нас кой-чего перепадало.

— А ведь был шкыдла шкыдлой.

— Как дела у вас там, на косе? — спросила Антонина.

— По-разному… — заметно помрачнел Портнов. — Пропахали они нас недавно. Пятерка «юнкерсов» прилетела. Нам еще ничего, одного плотника приписного задело, легонько, а вот пушкарям досталось. Орудие им повредили, троих поранило, а старшину батареи насмерть убило.

— Это который армянин, веселый, разговорчивый такой? — ахнула Рухлова.

— Того самого, Геворкяна. Трое детишек у него в Нахичевани осталось.

— Маленькие, наверно, совсем? Он же сам еще не старый был. Бедные ребятишки!..

— Сирот война понаделала.

— Государство поможет вырасти. Раздетыми и голодными не останутся, — сказала Дуня Гультяева.

— Вырасти-то вырастут, а вот уж отцовской рукой по голове никто больше не погладит… — Он глянул на большие наручные «кировские» часы. — Катер скоро, двигать мне пора… Товарищ старшина второй статьи, — смущенно обратился к Антонине Шестопал, — вы позвольте Тамаре, то есть краснофлотцу Чесалиной, меня до причала проводить?

— У ней у самой разве языка нет? — неодобрительно покосилась Антонина на подчиненную. Та лишь как-то странно усмехнулась в ответ.

На улице продолжал задувать суховей. Беззвучными взрывами поднимались к небу пыльные вихри.

— Дождичка бы сейчас хорошего, — сказал Портнов.

— На бербазе у нас прошлой ночью деревянный сарай дотла сгорел. Полыхнул как перестоялый сноп… — Тамара запнулась и покраснела.

Некоторое время шли молча. Чувствовалось, что моряк волнуется. Уши его порозовели, на скулах играли желваки. Вдруг он сказал:

— Знаете, Тамара, с тех пор, как я вас тогда на мысу увидел, никак забыть не могу.

Тамара быстро взглянула на него, опустила голову, усмехнулась недоверчиво.

— Неужто я такая неотразимая?

— Для меня — да!

Девушка покачала головой.

— Да вы, похоже, бабский угодник…

— Не надо так, Тамара, просто вы мне очень нравитесь. В сентябре замена нам придет на Долгую. Я радист, меня должны сюда прислать, на узел связи. Будем тогда встречаться?

— Хотите раз, два и в дамки?

— Лично я готов хоть сегодня расписаться!

— Шутите, Вася? Второй раз в жизни встретились, и сразу так вот.

— На войне один раз за три считается! А ей, проклятущей, скоро каюк придет. Под Курском вон бьют фашиста в хвост и гриву. Слышали, наши Орел, Белгород освободили! Радио передавало: в Москве по такому случаю артиллерийский салют произвели. Кончим воевать, Тамарочка, отвезу я вас на Рязанщину, в деревню свою, Ольховку, на берег реки Прони. Изба у меня новая, рубленая, пятистенная, в сороковом году всего поставили. Встретят нас мама моя с младшей сеструхой Галинкой. Рады будут, так что и представить себе нельзя! Ваши-то родные где проживают?

— Мои все здесь, на «Волгаре».

— Не понял?..

— Одна я. Детдомовка.

— Нахлебалась, значит, лиха досыта. Я и сам не на пшеничных калачах рос. Отца кулачье с каменюкой на шее в омут бросило. Сельсоветчиком он был. Потому я сызмальства в работе, как в рубашке. Дай срок, Тамарочка, заживем мы многим на зависть! Отмилуемся не только за войну, но и за все горемычное наше детство.

— Верю, хороший ты парень, Вася. Только такие дела так быстро не делаются. Да и время сейчас для шуров-муров совсем неподходящее.

— Я же серьезно, Тамарочка!

— И я серьезно. Наверное, вы меня за девчонку принимаете, а я успела и замужем побывать, и овдоветь до срока.

— Какое это имеет значение!

— Имеет, Вася. Ну прощевайте, вон вам уже с причала руками машут.

— Ничего я не понял! Об одном прошу, не решайте сгоряча, подумайте хорошенько, Тамара, — торопливо проговорил Портнов и побежал на катер, с которого несся резкий звук сирены.

А Тамара Чесалина долго смотрела вслед маленькому валкому кораблику, пока он не скрылся за развалинами защитного мола.

Глава тринадцатая НЕ ДЕВИЦА, НЕ ВДОВИЦА

Жизнь ее началась туманным августовским утром двадцатого года возле лесной брянской деревушки Чесалихи. Много лет спустя узнала она, что шел тогда редким осинником старый грибник. Брел себе от дерева к дереву да разгребал легким ивовым батожком жухнущую траву возле комлей, в которой прятались сизые волнушки.

Немало отвесил он поклонов на грибных полянках к тому часу, когда тронул концом посошка застрявший в кустике странный сверток. Вроде рукав от старого ватника, чем-то плотно набитый. И прошел бы мимо: мало ли тряпья в лесу наброшено, — если бы не услышал живой писк.

Опасливо поднял тяжеленький сверток, отбросил назад свободно болтавшийся лоскут и увидел обсыпанное лесными муравьями младенческое личико.

— Оборони от злой напасти, мать пресвятая богородица! — торопливо закрестился, прижимая к груди находку левой рукой. — Никак злодейство кто-то учинил…

Посмотрел окрест зорким еще взглядом, но трупа женщины-матери найденыша не заметил.

— Как же ты тута, в чащобе лесной, очутился? — заохал, выпрастывая младенца из мокрого запачканного тряпья, дрожащей заскорузлой ладонью обметая с тельца муравьев. А дитя замерло без звука на его руках, хотя чуял грибник теплящуюся еще жизнь…

Кто подтвердит, так ли все было на самом деле — следы старого грибника затерялись с годами, — но первая приемная мать, бывшая монашка Харитина, ставила ее на колени перед иконами с приговором:

— Замаливай, раба божья Лукерья, тяжкий грех нечестивых своих родителей!

Она не изнуряла девочку непосильной работой, сама была бессребреницей:

— Сирый телом да богатый духом — обретет рай небесный.

Не морила голодом, ломали от общего куска и хлебали из одной чашки:

— Христос напитал, чем — никто не видал.

Не истязала, но и не снисходила до ласки, наставляла:

— Будешь блюсти веру — ангелы господни приласкают, отступишься — слуги сатанинские прибьют.

Детское сердечко — словно щепочка в быстром ручейке, чтобы не уплыть по течению, надобно к какому-либо берегу прибиваться. Свыклась сиротка со странностями характера тетки Харитины, привязалась и к ней самой, и к всемогущему ее богу, чей скорбный лик глядел из переднего угла с темной в жестяном окладе иконы.

— Нам с тобою, Лукерьюшка, назначила судьба стать Христовыми невестами, — засветив сумеречную лампаду перед образами, затевала ежевечерний разговор тетка. — Что есть мирская жизнь? Суета сует и вечная маета рода человеческого. Иное дело келейка монастырская: вокруг благодать и святость, душа до самой изнаночки навстречу помыслам господним распахнута…

Ей шел двенадцатый годок, когда тетку свалила в постель жестокая лихоманка.

— Это мне кара господня за то, что смотрела покорно, как храмы и монастыри святые рушили, — стеная, причитала Харитина. — За то, что ногтями глаза не выцарапала богохульникам, зубами руки им не поотгрызала…

Лекаря она вызвать к себе не позволила, угасла средь ночи тихо, как оплывшая свеча.

А в жизни девочки вышел новый поворот. Устроили ее в Клетнянский детский дом, где несладко пришлось попервости. Горько плакала, когда отняли серебряный нательный крестик, сторонилась и больших и малых, за что получила прозвище «монашкина дочь». А на имя новое Тамара, определенное ей взамен отвергнутого прежнего, долго не хотела откликаться. Заодно теткину фамилию Богоявленская переменили на Чесалину — в память той деревушки, в окрестных лесах которой нашли ее в рукаве старого ватника.

Видать, хорошими были ее новые воспитатели, коли уже следующей весной вступила Тамара в пионерскую организацию, а двумя зимами спустя стала комсомолкой.

В тридцать шестом году произошло еще одно, внешне не примечательное, событие, снова круто повернувшее ее судьбу. Приехал в Клетню недавний воспитанник детского дома Семен Пошивайлов. Одет был он в широчайшие брюки клеш, черный бушлат, а на голове красовалась морская фуражка с желтой кокардой.

Выяснилось, что закончил бывший Семка-гультяй ремесленное училище в Сталинграде и теперь плавал по Волге на речном пароходе.

— А ты откуда здесь взялась, Марья-краса — русая коса? — спросил он зардевшуюся Тамару. — Неужто монашкина дочка такой ладной стала? — обратился к толпящимся рядом мальчишкам.

— Она самая! — дружно подтвердили они.

Было лестно слушать эти слова, и она поглядывала украдкой на понравившегося ей парня. Да и сам бравый речник, похоже, не случайно обратил на нее внимание. Все оставшиеся его отпускные вечера провели вместе.

— Послушай, Сема, — спросила она как-то. — Я же в следующем году семилетку кончаю. А что, если я тоже в Сталинград приеду?

— Нет, девчонок в нашу ремеслуху не берут, — покрутил головой Семен.

— Меня возьмут! — уверенно заявила Тамара.

И в самом деле добилась чего хотела. Подсобило время, на слуху были тогда лозунги: «Женщины на трактор!», «Женщины на автомобиль!», «Женщины на самолет!»

В навигацию тридцать девятого года Тамара Чесалина вышла штурвальной старого колесного парохода «Конармеец», до революции принадлежавшего компании «Самолет». Только для Тамары волжский патриарх стал домом родным не только в переносном, но и в самом прямом смысле: на «Конармейце» она плавала вместе с мужем Семеном Марковичем Пошивайловым. И хотя по штату был он механиком, молодую жену прозвали в экипаже «матерью-боцманшей».

А получилось это так. Когда новая штурвальная приехала в Аракинский затон, где стояло судно, то при виде его сначала даже опешила. Брезгливо ступила на заляпанную чем попало склизкую сходню, поднялась на поржавевшую железную палубу с остатками букового настила.

— Братва, к нам мадам! — крикнул кому-то парень в дырявой ватной телогрейке.

— Не мадам, а товарищ штурвальная! — спокойно, с достоинством ответила девушка.

Ее проводили к капитану. В большой, но неуютной каюте, свет в которую едва проникал через растресканные стекла иллюминаторов, сидел мрачноватый мужик средних лет с рыжей клочковатой бороденкой.

— Аникеев, — хмуро буркнул он, едва дослушав ее представление. И огорошил следующими вопросами: — Куришь? Водку пьешь?

— Что вы, товарищ капитан!

— Научим, — состроил подобие улыбки он. Потом, увидев ее вытянувшееся лицо, добавил: — Без этого на нашем лапте враз ревматизм или еще какую холеру подхватишь. По всем щелям мокрит… И еще тебя попрошу, — скабрезно прищурился капитан, — придерживай подол. Смуту среди моих мужиков не заводи…

Обиженная, едва сдерживая подступающие слезы, ушла Тамара в отведенную ей тесную клетушку. Полдня отмывала ее палубу и стенки, чинила порванную проволочную койку. И долго не могла ночью уснуть, слыша неподалеку за перегородкой смачные мужские матюги. Там резались в карты. Мысленно кляла капитана Аникеева и за грязюку на пароходе, и за то, что распустил команду.

Несколько дней она присматривалась к анархистским судовым порядкам. И наконец не выдержала. Встала чуть свет, взяла метлу и шкрябку, отскоблила до чистого дерева сходню, в следующий раз принялась драить загаженную палубу. А матросы и кочегары похаживали вокруг нее, руки в брюки, и подъелдыкивали:

— Давай-давай, шуруй, мать-боцманша!

— Чего дуришь? — спросил мрачно капитан. — Иль не видишь, что нашу калошу на слом пора сдавать? Машина сипит, как чахоточная, рулевое устройство еле дышит. Лично я тут больше не ходок. Заявление подал в пароходство…

Вместо Аникеева пришел новый капитан Валерий Иванович Суслин, с виду парнишка комсомольского возраста, малого росточка, щупленький, с глубоко запрятанными в глазницы очами и острым носиком. Ему с ходу прижвачили прозвище Суслик.

Капитан походил маленько, поприглядывался и неожиданно показал коготки и зубки. Объявил взыскания и предупредил картежников, приказал матросам каждое утро выходить на приборку палубы и судовых помещений. Не дрогнув, подписал несколько заявлений об уходе. Не стал уговаривать даже механика, проплававшего на «Конармейце» больше десяти лет. Вот тогда-то и пришел на освободившееся место Сеня Пошивайлов.

Тамаре одной из немногих были по душе перемены на судне. Теперь весь экипаж дружно приводил ветерана в порядок. Скребли, красили, стеклили. Перестала надсадно хрипеть паровая машина, заменили штуртросы и штанги рулевого устройства. Новый механик, сам по локоть в масле и копоти, не давал прохлаждаться машинной команде. Похоже, он и штурвальную в упор не замечал. А у нее слезы закипали от обиды.

В конце мая подлатанный и прихорошенный пароход вышел из затона, встал под бункеровку возле угольного причала Горьковского порта.

И в первом же рейсе, из Горького в Казань, когда Тамара, отстояв смену на руле, выбралась отдохнуть на залитую солнцем палубу, ее разыскал там Семен. Он был одет не в обычный свой серо-бурый комбинезон, а в наглаженные чесучовые брюки и шелковую рубашку.

— Знаешь что, мать, — безо всяких предисловий начал он. — Ухаживать мне за тобой некогда, а люба ты мне давно, сама знаешь. В общем, давай поженимся, и дело с концом!

Будто обваренная кипятком, Тамара вытаращила глаза и не знала: реветь ей или смеяться. Свадьбу справили в одном из фанерных пристанских буфетов Казани, шафером был сам капитан Суслин.

— Поднимаю тост за тебя, Тамара Ивановна, за то, чтобы не обделила тебя жизнь человеческим счастьем! — сказал он и отхлебнул глоток шампанского. Впервые видела такое команда, был капитан принципиальным трезвенником.

Тамара перенесла свои пожитки в каюту механика, которая стала их первой семейной квартирой.

Семен берег молодую жену, нежил и баловал, разве что пылинки с нее не сдувал. А в канун навигации сорок первого года повез на Кавказ в теплый город Сочи. Сняли там каморку на улочке со славным названием Земляничная возле самого моря. В темноте слушали завистливые вздохи прибоя, вдыхали терпкий ядреный воздух, настоянный на прели и рыбьей чешуе. Вставали чуть свет, чтобы встретить восход солнца, дивились на зеленые пальмы и яркие цветы на клумбах, вспоминали про то, что дома, в Поволжье, еще хрумкает наст, метет поземка и спит под ледовым одеялом их кормилица — Волга.

22 июня застало их на переходе возле Камышина. Утром капитан Суслин, небритый, одетый кое-как, ворвался в ходовую рубку.

— Без объявления напали… зверье проклятое… — метался он из угла в угол.

— Чего стряслось, Валерий Иванович? — удивленно спросила штурвальная.

— Война, Тамара Ивановна… Германия перешла нашу границу… Внимательнее на руле! Куда на бакен претесь? — грубо прикрикнул он на нее. Снова метнулся в угол. — Ну они еще кровавыми слезами заплачут… только бы успеть… надо успеть…

Тамара не умом, а сердцем осознала смысл его слов. Что-то ужасное, как кошмар в нездоровом сне, нахлынуло вдруг, глаза перестали видеть, а руки слушаться.

— Чего вы тут колбасите? — рявкнул капитан возле ее уха. — Пустите, я сам поведу пароход!

Когда возвратились обратно в Горький, вслед за Суслиным отправились в военный комиссариат остальные молодые мужики. «Конармейца» временно поставили на прикол.

— Едем в Мозырь на Пинскую военную флотилию! — довольно потирая руки, рассказывал жене взбудораженный Семен. — Представляешь, все в одном эшелоне! И Валерий Иванович с нами!

— Чему радуешься, Сеня? Будто не на войну собрался, а в Сочи, на Земляничную улицу…

— Ну не куксись, ладушка моя! Ничего со мной не станется, мне цыганка сто лет нагадала! Слушай, у нас с тобой целые сутки в запасе, давай-ка соберись, причешись и пошли в загс. А то, почитай, два года мужем и женой живем, а до сих пор с разными фамилиями.

— Не до того теперь, милый… Давай лучше простимся как следует… Кто знает, доведется ли еще свидеться на этом свете…

Сказала, будто накаркала. В начале осени главный старшина Семен Маркович Пошивайлов пал смертью храбрых под городом Киевом. Так сообщил Тамаре на клочке бумаги, свернутом фронтовым треугольничком, младший лейтенант Валерий Иванович Суслин. А ее ответное горестное письмо бывшему капитану, долгонько проблукав где-то, воротилось назад с пометкой: «За невозможностью доставить адресату».

Многое ей пришлось вынести за две первые военные навигации. Тонула в холодной осенней реке, сначала на разбомбленном фашистскими самолетами «Конармейце», после на разорванном миной баркасе «Разинец», лечила в камышинском госпитале перебитую осколками руку. Но все это по силе душевных мук не шло в сравнение с тем, что пережила в сентябре, когда узнала о гибели мужа…

Глава четырнадцатая ВЕДЬМЫ ТОЖЕ БЫВАЮТ ХОРОШЕНЬКИМИ

Снова не спал по ночам Ейский порт. Гудели на малых оборотах моторы автомашин, прогибались под шагами множества людей жидкие доски временных причалов. Катера Азовской военной флотилии грузили на свои палубы подкрепления для частей 9-й армии, правый фланг которой находился возле Курчанского лимана.

Только «Волгарь» в этих перевозках опять не задействовали.

— Я предлагаю вынести на комсомольское собрание вопрос о нашем боевом использовании, — горячилась Дуня Гультяева. — Принять решение и передать его в штаб дивизиона! Разве вы не видите, что они нас за боевой корабль всерьез не считают? Не знаю, как кого, а меня лично это оскорбляет!

— Так они нас и послушают, — скептически улыбнулась Рухлова.

— На войне резолюций не принимают, а выполняют приказы командования, — подытожила разговор Шестопал. Но все-таки доложила о настроениях экипажа капитан-лейтенанту Чернышеву.

Назавтра «Волгарь» вышел в точку противоминного наблюдения на одном из подходных фарватеров к Ейску. ПМН — дело одинаково опасное и нудное. Опасное потому, что прилетевшие немецкие постановщики, конечно же, не позволят русскому катеру спокойно обвеховать места сброса мин, шуганут свинцовым градом. Нудное оттого, что надо запасаться терпением и ждать незваных гостей днем и ночью.

Впервые вышли в море безо всяких обеспечивающих на борту, видно, и на этом настоял в штабе командир отряда. Погода благоприятствовала, лежащий в дрейфе тральщик лениво поклевывал носом на слабенькой зыби. На мостике рядом с Антониной еще один наблюдатель, а Чернова с Рухловой поочередно дежурили возле изготовленного к бою зенитного пулемета.

Лишь на следующее утро услышали рокот самолетного мотора. Сыграли боевую тревогу, запустили машину. Но звук доносился со стороны своего берега, вскоре оттуда показался летящий на небольшой высоте тихоходный По-2. Пролетая над «Волгарем», он приветливо Качнул двойными крыльями, из кабины высунулась голова летчика в кожаном шлеме. Анна Помешкина, не выдержав, ответно помахала зажатым в руке беретом.

А чуть позже со стороны ейского ковша подскочил легкий посыльный катерок, таща за собой зеленый шлейф воды, подлетел к борту «Волгаря».

— Приказание оперативного срочно следовать в квадрат 22-08. Там упал в воду наш самолет, надо найти и подобрать летчиков! — крикнул в мегафон простоволосый вихрастый старшина.

— Поняла! Иду в квадрат 22-08! — ответила Шестопал. «Неужели это тот самый «кукурузник», который недавно пролетел?» — подумала она. Никакой стрельбы или взрывов на катере не слышали.

Но По-2 они вскоре увидели снова, пройдя несколько миль в сторону указанного квадрата. Небесный тихоход делал странные круги совсем низко над морем. Потом выстрелил зеленую ракету.

Шестопал врубила самый полный ход, торопясь к оранжевому пятну, ясно различимому среди белесых волн. Вблизи разглядели человека в надувном резиновом жилете. Антонина застопорила машину, боясь, что пловец угодит под винт.

— Гребите к нашему борту! — что есть сил закричала она, но летчик даже не пошевелился. Голова его была странно задрана вверх.

— Чесалина, Рухлова, быстро шлюпку на воду!

— Какая там шлюпка! Утонет ведь! — Тамара Чесалина сдернула сапоги, штаны и сиганула в воду. По-мужски, саженками, звонко шлепая ладонями по воде, устремилась к неподвижному пловцу. Схватив за какую-то лямку, прибуксировала его к тральщику.

— Девочки, живой он, только без сознания! — сообщила отплевываясь.

Спасенного выволокли на палубу, раздели. Анна Помешкина, нештатный боевой санитар, индивидуальным пакетом перевязала глубокую осколочную рану под левой ключицей.

— Много крови мужик потерял…

Летчик был уже немолод, виски куржавились сединой. Звания не установили, так как комбинезон его надет был прямо на нижнее белье. Раненого решили вниз не тащить, оставили на месте, только подстелили набитый морской травой матрас.

Уже на подходе к базе спасенный вдруг открыл глаза.

— Где я? — спросил шепотом у сидящей рядом Помешкиной.

— Свои мы. Из дивизиона траления. В госпиталь тебя везем.

— А где Лакманыч?

— Это еще кто такой?

— Как кто? Мой воздушный стрелок!

— Не нашли его. Все вокруг облазили. Наверно, утонул.

— А ну-ка… — раненый скрипнул зубами, судорожно шаря правой рукой по бедру. — Ворочайте обратно за ним!

— Не одни мы искали. «Кукурузник» долго крутился. Никого не увидел.

— Скажите вашему командиру: капитан Пчелинцев приказывает…

Он рванулся всем телом с матраса и опять потерял сознание.

— Ишь, грозный какой, — поправляя ему повязку, усмехнулась Анна. — За кобуру хватаешься, а зря. Пистолетик-то твой на дне морском лежит. «Страху он, верно, поболе моего хватанул, — подумала, смотря на бескровное лицо пилота. — Один-одинешенек в чистом море. А едва очухался, не о себе, а о товарище забеспокоился».

Спасенный лежал вытянувшись. На груди его заметно выделялись полушария мускулов. Да и плечи были сильными, Анна обратила на это взимание, когда перевязывала рану. «На причалах в любой бы бригаде грузчиков не оплошал», — пришла ей в голову странная мысль.

Возле пирса в ейском ковше их поджидала зеленая «санитарка». Летчика положили на брезентовые носилки, снесли по сходне и погрузили в машину.

— Куда его повезете? — спросила Анна у медиков.

— В базовый госпиталь.

— Навестить его там можно будет?

— Когда выздоравливать начнет, милости просим, приходите.

«Волгарь» вернулся в опостылевшую точку противоминного наблюдения. Катер болтался там без толку еще несколько дней, до тех пор, пока синоптики не передали штормовое предупреждение.

— Нас потому и выставили, что немцы больше к Ейску не летают, — ворчала на обратном пути Гультяева.

А через неделю Антонину Шестопал вызвали в политотдел. Вернулась она сияющей.

— Комсорг, готовься в гости, — сказала Дуне Гультяевой. — Завтра едем к летчикам на празднование Дня Воздушного флота. Девочки, — обратилась она к остальным, — посылают только троих. Чтобы не было обиды, разыграйте по жребию, кому еще из вас с нами ехать. На дежурстве останется Чернова.

Счастливую бумажку вытянула из берета Рухлова.

— Ганечка, душка, одолжи мне свои голубые сережки, — попросила она у Воловик.

— Тебе-то зачем чепуриться? — насмешливо прищурилась Дуня. — Или одного ухажера мало?

— Советую и тебе привести себя в порядок. Брови выщипай, они у тебя разрослись на половину лба, волосы плойкой завей, чтобы сосульками не висели. Все-таки мы женщины, и надо так выглядеть, чтобы мужчинам смотреть на нас было приятно.

— Тебя хлебом не корми, дай только хвостом повертеть, — огрызнулась Гультяева, однако тайком тоже прихорошилась.

На свой риск и страх Антонина взяла четвертым еще и Алесика. До полевого аэродрома их подбросили на трофейном немецком автобусе, гремевшем и коптившем так, что пришлось закрыть наглухо окна и маяться в духоте. Потом посадили в транспортный самолет Ли-2. Когда он поднялся со взлетной полосы, следом взмыли два Яка.

— Это нам почетный караул? — спросил вертевшийся возле круглого оконца Алесик.

— Ну не совсем почетный, а обычный, — улыбнулся сидевший напротив морской летчик с тремя звездочками на погонах. — Они будут нас сопровождать. Чтобы какой-нибудь шальной «мессер» нас раньше времени не приземлил.

В делегацию моряков-азовцев входили и катерники, и береговые артиллеристы, и флотские авиаторы. Конечно же, всеобщим вниманием завладел шустрый мальчишка. К нему потянулись руки с яблоками и шоколадными дольками.

— Хиба ж я замалий? — решительно отвергнув подарки, сердито насупился он.

— Конечно, ты совсем взрослый, — приободрил его старший лейтенант. — В какой класс нынче пойдешь?

— Та тильки в шостий, — еще больше набычился Алесик. — Пид фашистом я ж не учився.

— Алесь, ты хорошо говоришь по-русски, — строго взглянула на него Шестопал.

— Добре, буду по-российски.

Он машинально потрогал пальцами коросточку на щеке, заставив девушек с «Волгаря» улыбнуться. Несколько дней назад юнга заявился к ним в кубрик перепачканный в пыли и с поцарапанным лицом.

— Никак подрался? — всплеснула руками Рухлова.

Алесик молчал, опустив глаза. Врать он не любил.

— С кем же ты? Из-за чего?

— Чего они дражнются… — шмыгнул носом мальчуган.

— Кто дразнится? Почему?

— Ребята здешние. Они говорят, что я вам лифчики застибаю…

— Чего застегиваешь? Ха-ха-ха! Дураки они, твоей форме завидуют, ты их не слушай и не связывайся с ними.

— Мы раздружилися…

— Вот и правильно сделал! Ты же военный моряк! А они кто? Маменькины сынки.

— Нет, тетечка Вера, не все. У Леньки також матери нет…

Рухлова досадливо прикусила губу. Самолет вдруг начало трясти, мелко завибрировали дюралевые стенки кабины.

— Прилетели. Снижаемся, — сказал морской летчик.

Ли-2 накренился на вираже, мелькнули в иллюминаторах белые хаты какого-то селения, чуть позже колеса запрыгали по неровной земле.

— Выходите, товарищи, — пригласил пассажиров борттехник, открыв дверь и установив железную лесенку.

Девушки выбрались первыми. На земле Рухлова поправила выбившийся из-под берета рыжий завиток, глянула на встречающих, соображая, кому из них преподнести цветы, и растерянно остановилась. К самолету направлялись несколько молодых симпатичных женщин, вернее девушек, в ладно подогнанных гимнастерках, зеленых юбках, аккуратные пилоточки кокетливо сдвинуты набекрень. Офицерские погоны шалашиками коробились на покатых плечиках, поблескивали на груди ордена и медали.

— Вот тебе и кавалеры, — тихо сказала Вера стоящей рядом и не менее удивленной Дуне. Разобрав букет, она поднесла каждой из встречающих по цветочку.

— Приветствуем вас в гвардейском женском авиационном полку, дорогие азовцы! — сказала высокая белокурая летчица с погонами капитана.

— С праздником вас, боевые подруги! — обняла ее Антонина Шестопал.

Гостей провели через летное поле к штабу. Здесь их представили командиру полка, плотной плечистой женщине-майору, лет тридцати пяти на вид.

— Я не знала, что на флоте есть корабли с женскими экипажами, — сказала она.

— А мы с вами не ожидали встретиться, — ответила Шестопал.

— Ну, про наш полк немцам хорошо известно, они нас даже «ночными ведьмами» прозвали. И в самом деле, наши ночные бомбардировщики сладко спать им не дают.

Потом гости стояли в одном строю с летчицами на торжественном митинге. Вынесли алое гвардейское знамя, опушенное золотой бахромой, с портретом Ленина посредине. Стройная рыжеволосая девушка-знаменосец внешне очень походила на Рухлову. «Не сестренка ли Верина?» — даже подумала Шестопал. Было ветрено, колыхалось тяжелое полотнище, и вместе с ним покачивало худенького знаменосца.

В кузов грузовика, поставленного перед строем вместо трибуны, поднялась уже знакомая гостям командир полка.

— Разгромом фашистских полчищ завершилась битва под Курском и Орлом, — отмеряя взмахами руки четкие фразы, говорила она. — Началось изгнание врага с Украины. Освобождены Ворошиловград, Красный Лиман, Изюм, только что нашими войсками штурмом взят Харьков! И здесь, у нас, затрещала по всем швам хваленая «Голубая линия». Еще немного усилий, и весь Таманский полуостров снова станет нашим, советским! А там очередь за Крымом! И мы с вами вносим свою лепту в наступающую победу! И наши маленькие бомбочки рвут на куски гитлеровскую нечисть! Нелегким был до сегодняшнего дня наш фронтовой путь, помечен он не только радостью, но скорбью и болью. Позади осталось немало могил наших боевых подруг, но мы, живые, жестоко отомстим за их геройскую гибель! Наш девиз теперь только один: вперед, на запад, до самого Берлина!

Звонкоголосое «ура!» вскинулось и полетело над аэродромом. Потом смотрели концерт художественной самодеятельности. Сценой стала саманная сараюшка с разобранной наружной стеной и сколоченным из старых горбылей настилом. И так лихо отплясывали на шатких подмостках девчата, половина из которых была в галифе, а другая в зеленых армейских юбках, что не выдержало ретивое сердечко Веруньки Рухловой, впрыгнула она без спросу на жидкие доски и в одиночку отчебучила озорное матросское «Яблочко». Мелодию мигом подобрала чернявая востроглазая аккордеонистка.

— Тетичка Вера, — затормошил ее Алесь, когда она, разгоряченная и похорошевшая, села обратно на скамью. — Вы лучше всех танцювали!

На сцену между тем вышла совсем юная девчушка-сержант, но не успела она допеть первый куплет про синенький скромный платочек, как неожиданно прозвучал сигнал воздушной тревоги. Слушатели и артисты бросились в укрытие.

— Бегите за мной, девчата! — позвала морячек одна из летчиц, встречавших азовцев возле самолета.

В глубокой щели пахло свежей глиной, под ноги попалась забытая кем-то лопата.

— Новое убежище. Вчера только отрыли. Вот и пригодилось, — пояснила провожатая.

Совсем близко послышался гул моторов, замыли уши от пронзительного воя сирен. Оглушительный взрыв потряс землю. Сверху посыпались в щель комья сухой земли.

— Ой, тетичка Тоня, мне глаза запорошило, — проворчал Алесик, протирая обеими руками глазницы.

— Сиди тихо, не высовывайся! — шумнула на него Шестопал, стараясь прикрыть собой парнишку.

Земля ходила ходуном от взрывов новых бомб, грохотали выстрелы зениток, будто кто-то в исступлении дубасил по гнутому железному листу.

— В самый раз заявились поздравители, — летчица чертыхнулась. — Прозевали их посты воздушного наблюдения, да и немудрено — на бреющем к аэродрому подошли… — Она привстала со дна щели, вслушалась. — Ага! — закричала радостно. — Яки поднялись! Сейчас наши братцы зададут фашистам перца!

И действительно, очень скоро стрельба и взрывы прекратились.

— Пошли досматривать концерт, — отряхиваясь, сказала провожатая.

Но концерт замешкался. На месте сцены дымилась черная воронка, вокруг валялись разбитые в щепы скамьи. Снова пригнали грузовик, откинули борта кузова и продолжили праздничную программу. Пришлось только отменить танцы. Зрители слушали самодеятельных артистов стоя.

Конферансье сообщила, что большого урона вражеский налет не причинил. Сгорел лишь один самолет, чинившийся на ремонтной площадке. Зато немцы недосчитались двух своих «юнкерсов», их свалили неподалеку отсюда наши истребители.

Сержант допела-таки про синий платочек.

Дуня Гультяева слушала артистов невнимательно, она все поглядывала на соседку. Та почувствовала ее пристальный взгляд, одернула под ремнем гимнастерку, поправила пилотку.

— Товарищ лейтенант, — не выдержала наконец морячка, — вас не посылали на прошлой неделе искать в море экипаж сбитого нашего штурмовика?

— Да не навеличивай ты меня по званию, зови просто Соней, — улыбнулась ей летчица. — Нет, на то задание летала Галя Прокофьева.

— Наш катер с ней тогда работал.

— Ну и как, нашли?

— Пилота подобрали, а стрелок-радист погиб.

— Ничего не поделаешь, милая, война… Погоди, Дуня, твое лицо я, кажется, тоже где-то видела. Ты откуда родом?

— Я из Чебоксар, чувашка по национальности.

— Ой, мамочка! Я же тоже тамошняя! Правда, я русская, но десятилетку в Чебоксарах кончала, оттуда в Энгельс, в аэроклуб уехала.

— Вы в какой школе учились?

— Да не «выкай» ты мне! Мы с тобой наверняка ровесницы. Училась я там в сто тринадцатой, железнодорожной, школе.

— А я в третьей, городской.

— Но мы непременно где-то встречались! У меня безошибочная память на лица!

— Таких скуластых там полным-полно…

— Не то, не то! Ты не выступала в тридцать восьмом году на городском смотре художественной самодеятельности?

— Ага. Я читала стихи на чувашском языке.

— Вот-вот! А ты еще сомневалась! Я даже вспомнила, что ты исполняла отрывок из поэмы «Магнит-гора» Педера Хузангая! Я ведь хорошо знаю чувашский!

От удивления Дуня растерялась. После неловкой заминки спросила:

— Вы тогда тоже участвовали в смотре?

— Разумеется. В ту пору я была балериной, — она улыбнулась своим воспоминаниям. — Танцевала с мальчишкой-одноклассником па-де-де из «Щелкунчика».

— А я в танцах до сих пор не разбираюсь. Потому вашего номера не запомнила, — честно призналась Гультяева.

Глава пятнадцатая ХАРАКТЕР — КРЕМЕНЬ, ТОЛЬКО СЕРДЦЕ НЕ ЛЬДИНА

В артистки Дуняша даже втайне не стремилась. Понимала, что собой недостаточно пригожа, да и талантов особых в себе не обнаруживала. Выступление тогда на общегородском смотре было для нее просто комсомольским поручением, которое она сама себе же, считай, и дала. В программе их школьной самодеятельности недоставало национальных номеров. Вот и решила выступить.

По нескольку раз в день проговаривала текст перед зеркалом, следя за выражением лица, движением и рук и головы. Ушила и подогнала по своей фигуре женский чувашский наряд, бережно сохраненный в большом дубовом сундуке мамой. Та даже всплакнула, глядя на принаряженную дочь.

— Будто саму себя в молодости увидела, — сказала, утирая глаза косицей цветного платка.

Перед выходом на сцену Дуня поборола волнение, стихи прочитала громко, с выражением, ни разу не запнувшись. Жюри отметило ее номер грамотой.

Дел и хлопот у комсомольского секретаря школы хватало.

Прежде всего забота о росте рядов: чуваши, особенно девчата, неохотно вступали в комсомол.

— Тебе что, — говорили ей, — ты же наполовину русская. А мне отец запретил. Сказал, выгонит из дому…

Да и в самой комсомольской организации тиши да глади не было. Парни тайком пробовали самогон, девушки красили губы, бегали на танцульки.

Случались и вопиющие проступки. Заметила как-то секретарь, что от комсомолки, русской по национальности, табаком пованивает.

— Ты что, Валя, папиросничаешь?

— Нет-нет, что ты! Это папаня всю нашу избу насквозь просмолил, — испугалась та.

Но Дуню трудно было провести. Вскоре она застала курильщицу с поличным в закутке школьного двора.

И поставила вопрос о ее поведении на комсомольском бюро.

— Ты хоть соображаешь, кому уподобляешься? — презрительно глянула на провинившуюся. — Разложившейся заграничной буржуйской дочке! Сегодня папироска, завтра — вино, послезавтра — свободная любовь? Буржуйки с жиру бесятся, а ты пролетарского происхождения! Предлагаю исключить ее из комсомола! — обратилась к присутствующим.

— Ну это ты уж слишком, Гультяева… — возразил солидный десятиклассник с пробивающимися усиками.

— Ты помолчи, Говоров! Сам махорку смолишь, самогон пробуешь, потому и защищаешь. Но ты мужик мужиком, а кто она? Пигалица! Позорит моральный облик советской школьницы!

Проголосовали за выговор.

— Теперь мне понятно, почему от вас отец ушел… — сквозь слезы прошептала наказанная.

— А вот это уже тебя не касается! — вспыхнула Дуня. Курильщица задела за самое больное. Не выдержав, она закрыла лицо руками и выбежала в коридор.

Предательство родного человека было первым жестоким испытанием, которое до сих пор мучило ее. Пять лет уже жили они вдвоем с матерью, а Дуня все силилась понять, чем же не угодили они отцу, почему тот оставил семью и уехал с чужой женщиной куда-то на край света — в Хибины.

Со слов матери она узнала про то, как создавали крестьяне Тургучинки одну из первых в Чувашии коммун. Сделали общими тягло и скотину, распахали межи земельных наделов. А через год, подсчитав барыши от удачно проданных на рынке в Шумерле картофеля и махорки, купили по случаю старенький американский тракторишко «фордзон», а заодно наняли к нему машиниста.

Так объявился в чувашской деревне русский парень Федор Гультяев. Неказистым был он с виду: ростом не вышел, лицо, сильно тронутое оспой, даже прихрамывал немного — оставила мету гражданская война, зато рукам его цены не было. Вскоре «фордзон», почихивая едким синим дымом из тонкой трубы, таскал за собой сцепку конных плужков, придуманную расторопным трактористом. Умел он и ножницы заточить, и пилу направить, жестянничал, лудил, потому уважали его все — и стар и млад.

Никто не удивился, когда засватал Федор самую видную тургучинскую невесту. Родители ее не стали упрямиться, тут же согласились, выделив молодым после свадьбы большую и светлую горницу в избе. Любили и цуцкали наперебой в должный срок появившуюся на свет внучку.

Только недолгой была их радость. Годика через два начал остывать к хлеборобскому труду их завидный зять, все чаще стал ломаться и простаивать запаршивевший трактор, пылились в кладовушке шаберы, напильники и киянки.

— Заскучал я тут, — жаловался жене. — Учиться мне охота. В Казань надо ехать, на рабфак поступать. Стану днем работать, а по вечерам заниматься. Потерпишь пока без меня? С Дуняшкой не затоскуешь. Да и навещать буду вас часто. Семьей на одну зарплату не сдюжить нам в городе…

Жена погоревала, поплакала, но возражать не стала. Сама понимала, что возле тятенькиного огорода, с маманиным доглядом легче вырастить дитя. Так и прожили в Тургучинке до тех пор, пока Федор не закончил Казанский химико-технологический институт. Помощи от него не требовали, наоборот, слали частенько с оказиями то мешок картошки, то кошелку яичек, то мороженого гусака к Новому году. У самих тоже было чего во щи положить, коммуна стала сперва товариществом по совместной обработке земли, а после колхозом, дела в нем шли сносно.

Дуняша росла доброй помощницей. Едва перестали выворачиваться из ручонок тяпка и грабельки, копошилась возле картофельных рядков и морковных грядок. Совсем крошечных, зато выделенных в полную ее собственность.

Отца тем временем распределили в Чебоксары инженером холодильных машин на мясокомбинат. Дали комнату в коммунальной квартире, куда он наконец перевез заждавшуюся семью. Жену устроил разнорабочей на своем холодильнике, дочку записал в третий класс ближней средней школы.

Училась девочка и в городской школе неплохо, зато после занятий маялась от скуки в крохотной десятиметровке, тосковала по дедовской просторной избе. А выйдя в пыльный дворик с двумя чахлыми кустами сирени, с грустью вспоминала свой ухоженный огород.

Может, с досады и стала она водить дружбу с мальчишками, даже стриглась коротко, как они, не захотела возиться с косичками. Вместо кукол играла в лапту и свайку.

Ей исполнилось двенадцать, когда, поссорясь с начальством, уволился с работы и завербовался на Север отец. О чем они договаривались с матерью, Дуня не знала, только все ждала, когда позовет их отец к себе в далекий Хибиногорск. Каждый день встречала у ворот почтальоншу. Но писем все не было, а через год мать стала получать на нее алименты. Дочери сказала, что дала от у развод, потому что у него есть другая женщина.

— Мама, давай откажемся от его денег, — уговаривала не раз Дуня. — Пусть они подавятся ими!

— Не свести нам концы с концами на свей достатки, — скорбно качала головой рано поседевшая женщина.

— Давай вернемся в деревню.

— Кончишь школу, тогда и решим, как дальше жить…

За десятилетку Дуня Гультяева получила аттестат с отличием, но поступила не в институт, а на годичные курсы механиков машинно-тракторных станций.

Только поработать на колхозной пашне ей так и не удалось.

В августе сорок первого года она уже училась на других курсах — подготовки плавсостава Верхне-Волжского речного пароходства. Девушек и женщин, добровольно приехавших сюда, называли декретками — по имени парохода «Декрет», инициатора призыва женщин на суда. Так когда-то девчат, переселившихся на Дальний Восток, уважительно именовали хетагуровками.

Группа машинистов, в которую ее зачислили, с первых же дней признала авторитет Гультяевой. Она лучше всех знала технику, помогала другим разбираться в схемах паровых машин и дизельных двигателей, наводила чистоту и порядок в общежитии.

Секретарем комсомольского бюро и здесь ее избрали единодушно.

Некоторые после пожалели о своем выборе.

— Товарищи, в нашем порту затор с грузами, — сказала Дуня на одном из первых собраний. — Предлагаю организовать комсомольско-молодежные бригады и вечерами, после учебы, часа по два-три потрудиться на причалах. Часть заработанных денег — в фонд обороны! Я, например, буду отдавать все.

— У нас же по восемь часов в день предметных, а потом еще самостоятельные занятия, — возразила комсомолка Рухлова из группы штурвальных, — Лично я домой прихожу как выжатый лимон. Веника в руки не могу взять.

— Неженок мы и не приглашаем! — оборвала ее Гультяева.

Большинство девушек поддержали предложение. Неделю спустя две бригады курсанток начали работать на разгрузке барж. В будни — через вечер, до обеда — по воскресеньям, Выходили все, за исключением прихворнувших.

А строптивая штурвальная угодила-таки комсомольскому секретарю под горячую руку. На нее пожаловалась жена преподавателя, обвинив в амурничании со своим мужем. Дуня без колебания завела персональное дело. И досталось бы строптивице похлеще, чем когда-то бедной папироснице в школе, однако начальство предпочло спустить все на тормозах.

Только свое мнение Дуня с глазу на глаз Рухловой высказала:

— Я бы таких, которые чужие семьи разбивают, ссылала на Соловки и держала там до седых волос.

До окончания курсов они друг с дружкой больше не здоровались. И в головы обеим не приходило, что недалек тот день, когда сведет их война на палубе одного корабля.

Гультяеву назначили помощником механика на волжский пароход «Тюлень», пол-экипажа которого составляли женщины. Вместе с нею приехала однокурсница штурвальная Клава Сорокина, раньше их прибыли несколько девушек, кочегаров и палубных матросов.

Мужская же половина пребывала в почтенном возрасте. Капитану Евграфу Никодимовичу Чащину перевалило за шестьдесят, бороду с проседью носил старший механик Павел Архипович Лепестков.

Дед[6] с предубеждением относился к матросам в юбках. Ворчал сердито:

— Эдак кто-нибудь из них следом за лопатой в топку вскочит.

Правда, о Гультяевой Павел Архипович мнение переменил вскоре. После первого чрезвычайного происшествия, когда полетела кулиса паровой машины порядком уже облезлого «Тюленя». Двое суток провели они бок о бок в машинном отделении, пока шел ремонт.

— У тебя светлая голова и золотые руки, дочка, — похвалил ее Лепестков после того, как машину ввели в строй. — Тебе бы мужиком следовало родиться…

Не знал, не чаял старый речник, что не порадовал, а, наоборот, обидел Дуню своей похвалой. Она нередко казнилась оттого, что мало в ней женственности. А ей так хотелось научиться мелкой семенящей походке, чтобы постукивали о тротуар каблучки, покачивались бедрышки и оглядывались вслед самые лучшие парни…

Фронт был где-то далеко на западе, но военная зыбь колыхалась уже возле берегов Волги. Сюда хлынули потоки эвакуированных из Прибалтики, Ленинграда и Москвы, с Украины, из Ростовской области. Пассажирских судов не хватало, для перевозки людей переоборудовали сухогрузные баржи.

Перед самым ледоставом один такой караван из Горького в Сарапул на Каме повел «Тюлень». На буксире за ним тянулись две широкозадые баржи-«трехсоттонки» с закрепленными на палубах автомашинами, штабелями ящиков, а в полутемном трюме кутались в одеяла, накинутые поверх пальтишек и стеганок, беженцы. Наспех приспособленные печки-«буржуйки» не прогревали большого помещения с воздушными отдушинами.

Женщин с грудными и малыми детьми, а также заболевших в пути взяли на пароход. Команда отдала пассажирам почти все каюты и самые теплые помещения. Освободили свою тесную носовушку и Дуня с Клавой для трех кормящих матерей. Одна из них, совсем еще девчушка с виду, хлюпая простуженным носом, кутала в застиранное тряпье кукольного ребеночка. Гультяева разорвала ей на пеленки чистую простыню.

— Откуда ты добираешься? — спросила участливо.

— Псковские мы, — высморкавшись в тряпицу, ответила та. — Второй месяц по дорогам мыкаемся. Скорее хоть куда-нибудь приткнуться…

— Лет-то самой тебе сколько?

— С мая девятнадцатый пошел.

— Чего так рано замуж выскочила?

— Тятька с мамкой выдали.

— У самой что, головы на плечах не было?

Беженка виновато заморгала глазами.

— Муж твой где?

— Известно где — на фронте. С первых дней ушел.

— Ну ладно, — еще больше помягчела Дуня, — раздобуду вам электрическую грелку, пеленки сушить. Только смотрите мне, пароход не спалите!

Вернувшись из Сарапула, стали на зимовку в Аракчинском затоне.

Весна следующего, 1942 года выдалась вьюжной и затяжной. Волга вскрылась почти на две недели позже обычных сроков. И с первых дней чистой воды все исправные суда дружно вышли на линию, без довоенной раскачки.

Буксирный пароход «Тюлень» временно подчинили пароходству Волготанкер и вновь отправили на Каму выводить зазимовавшие там груженые нефтеналивные баржи. Сарапул миновали транзитом, однако Дуня, выкроив минутку, постояла возле борта, глядя на уплывающий за кормой маленький город.

«Как же ты приноровилась жить, девочка-мама? — думала грустно. — Сумеешь ли поднять на ноги несчастное свое дитя?..»

Из камского устья повели караван вниз по Волге к Сталинграду. За Камышином впервые увидели фашистский самолет. Он появился неожиданно со стороны солнца, в рубке «Тюленя» сперва не обратили на него внимания. Гультяева была подвахтенной и тоже отдыхала наверху.

— Гляньте, ероплан с крестами! — удивленно крикнул старик матрос Ермолаич, из бывших пенсионеров.

— Прозевали смерть свою, едрена мать! — хватаясь за рукоятки машинного телеграфа, озлился капитан Чащин.

Тень крылатого стервятника уже неслась по воде навстречу пароходу, потом, словно щебень на железную палубу, прогрохотала короткая очередь пулемета, взметнулись вверх щепки от деревянного буртика фальшборта. Самолет мелькнул, громыхнул и скрылся за горизонтом. Видно, не было у него боеприпасов или не захотел тратить их на что попало.

— Слава те, господи! — широко перекрестился Ермолаич.

Спустились из рубки на палубу поглядеть, не натворил ли беды нечаянный фашист. Но все оказалось в порядке, лишь в фальшборте, ближе к корме, зияли три рваных дыры от крупнокалиберных пуль.

— Вот, Дуняша, кончилась спокойная наша жизнь, — покачал головой Евграф Никодимович.

Глава шестнадцатая МАРТЫНЫ ЧУЮТ ДОБЫЧУ

Антонину Шестопал срочно вызвали в штаб. Вернулась она на причал не одна, а с флагманским минером. Этого веселого старшего лейтенанта, которого не безобразил даже багровый шрам через всю левую щеку, хорошо знали на «Волгаре», несколько раз он проводил теоретические и практические занятия по минно-тральному делу. Анна Помешкина дважды сдавала ему зачет, с первого захода получить допуск к самостоятельной работе ей не удалось.

— Это он снаружи улыбчатый и добрый, а нутро у него каленое, — ворчала она после своего конфуза.

— Корабль к бою и походу приготовить! — скомандовала Антонина, взбежав по трапу.

— Куда пойдем? — спросила Рухлова. — Опять в извоз?

— Идем на заработки, девчата! — игриво воскликнул старлей.

Недавно вместе с получкой экипажу катера-тральщика начислили вознаграждение за ту самую донную мину, едва их не погубившую.

— Ишь как выгодно подрываться, — усмехнулась тогда Дуня Гультяева. — Кое-кто выкупался, жареную рыбу целую неделю ели, да еще такой куш отвалили…

Сейчас же она была довольна тем, что катер наконец-то посылают на первое настоящее дело.

— Горло где у вас можно промочить, товарищи военморы? — спросил флагманский минер. — Кричать сегодня много придется.

— В кубрике стоит бачок с кипяченой водой, — подсказала Шестопал.

Старший лейтенант спустился вниз и невольно рассмеялся, увидев на крышке медного лагуна большую куклу в цветастом сарафане. «Ну и ну! Вот это боевой корабль!» — покрутил он головой.

Утолив жажду, флагмин отправился на корму, где возле своего трального заведования возилась Помешкина.

— Около Шабельского сторожевик обнаружил мелкосидящую якорную мину, — сказал он Анне. — Нам с вами поручено провести в том районе контрольное траление. Глубины там небольшие — метров восемь-десять…

«Волгарь» шустро выскочил из ковша, повернул направо к восточному берегу Ейского лимана. Дул довольно крепкий южак, гнал перед собой мелкую, но злую бортовую волну. Катер шатало на ней, словно арбу на ухабистой дороге.

Флагманский минер инструктировал тральный расчет.

— Применим старый как мир способ обнаружения подводных опасностей, — говорил он впередсмотрящей Тамаре Чесалиной. — Им пользовались еще древние греки, когда проходили через мелководье. Вы ляжете на палубе, в носу, так, чтобы голова за форштевнем оказалась, и будете разглядывать камушки на дне. Вода нынче прозрачная, рогатый шарик можно издалека обнаружить. Устанут глаза, зажмурьтесь крепко на секундочку, потом снова открывайте. Это снимает напряжение. У нас, на Азовском море, такой способ обнаружения мин себя оправдал.

— Как же я улежу на такой трясучке?

— За островами станет тихо. Они нас прикроют от ветра.

— Хорошо, попробую превратиться в древнюю гречанку.

— Помните, на зачете вы перепутали предохранительную чеку патрона с боевой? — обратился флагмин к Помешкиной. — Что же будет, если допустить сейчас такую ошибку? Просто-напросто трал станет буксируемым, патрон при зацепе не сработает, минреп не перебьется, и мы потащим мину за собой. Она либо рванет в трале, либо выскочит, освободится. Хороший минер должен чеки на ощупь определять, особенно ночью…

Анна согласно кивала головой, мысленно благодаря судьбу за такого наставника. Стоило вообразить себя одну возле тральной лебедки, и сразу становилось не по себе.

— Здесь у нас, на мелководье, очень важно точно держать заданную глубину. Чуть прозевал, и начнешь ил пахать углубителями. Потому надо проверять, правильно ли наложена марка на оттяжках…

— Подходим к месту, товарищ старший лейтенант! — доложила Антонина Шестопал.

— Добро, старшина! Сейчас поднимусь на мостик, уточним все по карте и начнем работать!

Анна посмотрела ему вслед, отметив про себя, как по-будничному назвал он смертельно опасное боевое траление работой.

В памяти возник довоенный, гудящий денно и нощно порт, первый бригадир и дотошный учитель Василий Иванович Шалаев с его задорными лозунгами: «Приналяжем, братцы-астраханцы, не на купца-толстосума горбим, на свое рабоче-крестьянское государство!» Выматывались, бывало, так, что после кулями валились на землю, но разве можно сравнивать ту работу с теперешней? Тогда уставали руки-ноги, ломило натруженные плечи, а теперь стыло ноет усталая душа. Еще лежат на палубе крашенные суриком ходовые части трала, не раскручена бухта стального троса, а тайный страх уже подгрызает какой-то хрупкий стебелек в ее груди.

— По местам стоять, трал ставить! — послышался голос Шестопал. С мостика на корму вернулся флагмин.

— Ну что же, матросочки мои, помилуемся чуток с железяками! — сказал он, берясь за тяжелый углубитель.

Тамара Чесалина с Ганей Воловик пихнули в воду похожий на дельфина буй-отводитель. Анна взялась за рукоятку тральной лебедки.

Минут через семь постановку закончили, трос надраился, стрелка динамометра пришла на рабочую отметку шкалы.

— Галсы будут короткими, — предупредил Помешкину старший лейтенант, — следите, чтобы оттяжки не перехлестнулись на поворотах. Впрочем, я позагораю здесь, рядышком с вами.

Ганя вынесла ему полотняную раскладушку, флагмин присел лицом к солнцу, спиной к корме катера.

«Специально отвернулся, чтобы меня не смущать», — благодарно подумала Анна.

Белесая кильватерная струя за катером-тральщиком, тянувшаяся узеньким ручейком, теперь, при поставленном трале, растеклась неширокой речушкой. По краям ее плыли два красно-белых дельфина. Невесть откуда взялись несколько крупных чаек-мартынов и с криком закружились над буями-отводителями, словно предчувствуя добычу. Наверное, они принимали «Волгарь» за рыбацкое суденышко.

С правого борта, у входа в лиман, показался песчаный остров. Он прикрывал от ветра большой участок моря, образовав затишную полосу. Толчея сразу прекратилась, маленький корабль пошел ровно, плавно кренясь то на одну, то на другую сторону.

Распласталась на носовой палубе впередсмотрящая, нервно вглядывался с мостика в воду командир, не спускал глаз со шкалы динамометра на корме минер. Только старший лейтенант чувствовал себя как на прогулке, сидел расслабившись, блаженно прищурив глаза. Он единственный знал, что трал поставлен заранее, до точки обнаружения мины идти еще порядком. Да и вообще он сомневался в правдивости донесения. Столько раз уже принимали впопыхах за мины притопленные бочки, корзины и просто комья водорослей. У страха глаза велики, в этом он хорошо убедился. Если что и угрожало тральщику — это самолеты, да и то прошло время, когда фашистские летчики гуртом гонялись за каждым мотоботом. Но экипаж, и это было незыблемым принципом флагмина, не должен расслабляться даже на учебном тралении.

— До точки поворота полкабельтова! — доложила Шестопал.

— Есть! — откликнулся старший лейтенант. — Ворочайте самостоятельно!

После трех галсов он встал с раскладушки, не спеша размялся и только потом поднялся на мостик.

— По местам стоять, трал выбирать! — раздалась оттуда неожиданная для всех команда.

Когда мокрые буи и решетки выволокли на палубу, флагмин сделал короткий разбор маневра:

— Действия личного состава были правильными. Тральный расчет в норматив уложился.

— Так вы нас надули? — обиженно воскликнула Чесалина. — Никаких мин не было? У меня едва глаза из орбит не выскочили, море до самого дна проглядеть старалась!

— Ты еще удивляешься, — подзадорила ее Гультяева. — С нами давно в кошки-мышки играются. Всерьез наш корабль никто не принимает. Бабы мы, чего с нас взять…

— Погодите, товарищи! — остановил их старший лейтенант. — Вы меня неправильно поняли. Как это вас всерьез не принимают? Разве мы с вами сегодня вышли не на боевое задание? И вообще на войне каждую минуту может возникнуть серьезная обстановка! Это была тренировка, — успокоил он девушек. — Как говорится, присказка, а сказка будет впереди!

Второй раз ставили трал без прежнего энтузиазма. Старший лейтенант не вернулся на раскладушку, а остался на мостике рядом с командиром катера.

— Докладывайте на мостик о всех предметах, которые заметите на воде, — еще раз предупредил он впередсмотрящую.

— О каких всех? — не поняла Чесалина.

— Даже если увидите плавающий спичечный коробок.

— Есть обо всем докладывать, — озадаченно пробормотала Тамара. Она уже приноровилась лежать удобно, подложив чуть ниже груди пробковый спасательный пояс. Когда тело начинало деревенеть, несколько раз приподнималась на локтях, подтягивала к животу колени. Хорошо еще, что выспалась накануне выхода и теперь ее не мучила дремота.

Вода была зеленовато-прозрачной. То и дело мелькали в ней кружевные зонтики медуз, удивительно ловко увертывались они от набегающего форштевня катера, ни одна не ударилась о крашеный деревянный брус. Горохом рассыпались в обе стороны стайки мелкой рыбешки. «Всякой твари жить охота…» — невольно подумалось Тамаре.

Но вот впереди что-то ослепительно заблестело под солнцем, словно на воде лежал осколок зеркала. И не один: правее первого лучился второй. С трудом разглядела плавающие кверху дном полузатопленные бутылки. «Докладывать или нет?» — засомневалась впередсмотрящая. Тут же приподнялась и повернула голову в сторону мостика:

— Впереди на воде бутылка!

— Стоп машина! — услышала команду флагманского минера.

«Волгарь» завернул небольшую циркуляцию и скоро остановился. Сверкающие блики теперь оказались с левого борта.

— Шлюпку к спуску! — распорядилась Антонина Шестопал.

Пузатенькая двойка плюхнулась в волны, первым в нее спрыгнул старший лейтенант и подал руку Помешкиной. Посадил ее на весла, сам устроился в носу лицом вперед.

— Гребите потихоньку и слушайте мои команды, — сказал Анне.

Та мощно взбурлила воду лопастями весел.

— Левее берем. Потабаньте левым! Оба на воду! Полегче! Полегче! Табаньте обоими! Шабаш!.. Так, так, хитро придумали морские гансы! Бутылочки-то драгоценные, из-под французского коньяка, за них жизнью можно заплатить. Видите, тросик от горлышка бутылки идет? — показал Анне. — К минному колпаку. Цепанись за него кораблик, бумбарах! — сразу на воздух, прямиком к марсианам! Недавно поставили, свеженькое все, обрасти, не успело. Пошли на катер, давайте я на весла сяду.

Когда шлюпка скребанула по борту, флагмин спросил у Шестопал:

— Трос пеньковый в хозяйстве имеется? На кабельтов примерно.

— Две бухточки есть, метров по восемьдесят каждая.

— Маловато, но, пожалуй, обойдемся. Срастите их в одну, да покрепче!

Трос погрузили в двойку. Старший лейтенант взял свободный конец и перебрался теперь уже на корму.

— Гребите осторожно, — сказал Помешкиной. — Совсем по тютельке. Дрыгнемся ненароком, тогда поминай как звали!

Она и сама понимала, на какое опасное дело идут. Мигом онемела спина, будто перетащила десяток семипудовых мешков, занемели пальцы и с трудом удерживали рукоятки весел.

— Теперь разворачиваемся кормой. Табаньте потихонечку, смотрите, чтобы бутылка у правого борта прошла. Я буду ее ловить. Ну чего вы совсем остановились? Гребите же помаленьку!

Анна почти не поднимала лопастей из воды. Взгляд ее намертво приковала покачивающаяся вверх дном голубоватая бутылка.

— Стоп! Если упущу, не заденьте ее веслом!

Но бутылки он не упустил. Чуть склонившись за борт, осторожно поднял ее над водой.

— Тихо! Не грести! — прошептал сквозь стиснутые зубы. Быстро просунул бутылку в огон троса, который держал в другой руке, затянул петлю и опустил все за борт.

— Теперь пошли! Так же помалу, чтоб не дернуть раньше времени…

Анна почти механически гребла, смотря на змеящуюся у ног бухточку троса, тончавшую шлаг за шлагом. Согнутая пополам спина флагмина окаменела на корме, незаметно было даже движений его рук, перебиравших веревку.

— Табань! — закричал он, внезапно разогнувшись. От бухточки на дне шлюпки осталось всего несколько колец, десяток метров, не больше. — Теперь по моей команде навалитесь что есть силы, гребаните раз пяток и рухайте на мои колени. Понятно? Меняться местами некогда!

Сам он уже полулежал, уперевшись головой в транцевую доску.

— Пошел!

Она ударила веслами по воде, вздыбив кучу брызг, занесла их вновь, отваливаясь назад всем телом. «Хряк, хряк, хряк», — застонали железные уключины. Остаток троса птицей выметнулся наружу, звякнуло медное кольцо на корме, на нем был закреплен коренной конец.

— Ложись! — крикнул флагмин.

Анна плюхнулась с банки, больно стукнувшись подбородком о что-то твердое в кармане его брюк, едва сдержала стон.

Разогнанная шлюпка резко вздрогнула, словно села на мель, дернулась снова, и громовой раскат с хрустом разорвал тишину. Анне показалось даже, что прогрохотало подряд два взрыва, второй слился с первым. Набежала крупная волна, вскинула на гребне двойку, норовя завалить ее на бок.

— Пронесло! — выдохнул флагмин, приподнимая соседку за плечи. — Погодите, у вас кровь. Я сейчас… — он выхватил носовой платок, промокнул алое пятнышко.

— Что вы в кармане держите, пистолет?

— Нет, портсигар. Именной, серебряный. Меня им еще до войны наградили. За первое место среди минных партий. Пятачок, надеюсь, у кого-нибудь найдется? Приложите к ушибу, никакой синяк не выскочит.

— Медную гайку подержу.

— Можно и гайку на худой случай.

— Чего это они? — удивленно воскликнула Анна, увидев летящие от берега с пронзительным многоголосым визгом полчища чаек. Серой тучей они застелили горизонт.

— Жировать торопятся.

Примелькавшиеся мартыны уже дружно пикировали вниз, тяжело поднимаясь с воды со снулой рыбой в ощеренных клювах.

— Теперь вы представляете, что такое мина с ловушками? — сев на весла, с обычной улыбкой спросил старший лейтенант. — Иногда они прячут поплавки под разбитыми ящиками, маскируют корягами и водорослями. Хитер враг, но и мы с вами не простаки!

Шлюпку подняли на палубу «Волгаря», все вновь заняли места по штатному расписанию. Боевое траление продолжалось.

— Запишите в вахтенный журнал, старшина, — обратился к Антонине флагмин. — Широта… долгота… Обнаружены и уничтожены две немецкие якорные мины. Вторая сдетонировала от подрыва первой… Выходит, не зря мы море пахали. Кое-что на трудодень заработали. А вы говорите, ничего серьезного не доверяют! Кстати, впередсмотрящей Чесалиной надо объявить благодарность за бдительность. Глазки у нее не только красивые, но и зоркие!

Над Ейском сгущались вечерние сумерки, когда катер-тральщик отшвартовался у своего причала. Приведя оружие и механизмы в исходное положение, девушки заторопились в казарму.

Здесь их ждал неприятный сюрприз. Куда-то исчез Алесик.

Глава семнадцатая НА ВОЙНЕ ВЗРОСЛЕЮТ РАНО

Немцы въехали в Баштанивку после полудня. Сначала заклубилось и поднялось перед околицей пыльное облако, потом донеслась пронзительная трескотня моторов. Покатили мимо крайних хат серо-зеленые мотоциклы с колясками, на которых торчали пулеметы.

На широких седлах и в колясках сидели молодые парни в исподних рубахах с закатанными выше локтей рукавами, на головах кургузые пилотки. Немецкие солдаты громко переговаривались на петушином языке, с их перепачканных пылью лиц не сходили белозубые улыбки.

Совсем по-другому выглядели наши красноармейцы, последние из них прошли через село минувшим вечером. Шагали, угрюмо, согнувшись, загребая дорожную пыль тяжелыми ботинками. Все они были в гимнастерках, в головных уборах, некоторые тащили шинельные скатки. Никто не смеялся, многие даже не глядели по по сторонам, словно стыдились стоявших на обочине баштанивцев.

Сельчане же вышли из домов не из праздного любопытства. Многих мужиков и парней успели мобилизовать в июле, надеялись, может, кто-то из них шагает в отступающих колоннах.

Сидел на плетне и Алесь Микитенко, то с угасающей, то с воскресающей надеждой встречал каждое новое подразделение, глядя на хмурые лица бойцов, все искал среди них батьку своего Василя Марковича. Раза два обознался с возликовавшим и снова упавшим сердцем.

Выбрался он на плетень и перед приходом врага, хотя мать не пускала его на улицу. Деревня выглядела в этот день покинутой жителями. Собаки и те не брехали, забившись в конуры и под крылечки.

Один из мотоциклов вдруг свернул к микитенковскому подворью так неожиданно, что Алесь не успел спрыгнуть и заховаться.

— Эй, юнге! — закричал солдат из коляски. — Яйки ист? Неси шнель-шнель!

В сельской школе не учили иностранным языкам, но мальчишка сообразил, что от него требуют. Смотался в хату и принес плетеное лукошко с двумя десятками яиц.

— О! Юнге клюг! — Немец поставил лукошко куда-то вниз, замешкался немного, глядя на Алеся, потом кинул тому под ноги что-то пестрое. — Неме шоколаде!

Мотоцикл рванул с места, обдав мальчика вонючим дымом. Только когда он укатил подальше, Алесь поднял с земли подарок. Большими яркими буквами на плитке шоколада было написано: «Домино», а ниже, помельче «Кондитерская фабрика «Красный Октябрь». Ленинград».

«Злодии клятии! Ворюги!» — крикнул мысленно вслед вражеским мотоциклистам. Хотел было зашвырнуть подачку в кусты бузины за плетнем, но опустил занесенную руку. Все-таки плитка была своя, советская, да и ел он шоколад на своем веку всего лишь несколько раз. Развернул хрустящую бумажку, разломил мягкую, подтаявшую черную дощечку напополам. Вторую половинку мамо. И если она не подглядела в окно, ни за что не скажет, где взял…

Следом за мотоциклистами через Баштанивку без остановки прошли танки с белыми крестами на запыленной броне и с открытыми люками, из которых торчали полуголые и тоже перепачканные танкисты.

Грохот и треск укатился через восточную окраину к Емильчинскому шляху, стало тихо. Где-то гавкнула осмелевшая дворняга, ей ответила другая. Заскрипели дверные петли, заторопились друг к другу соседи и родичи.

К Микитенкам прибежала тетка Горпина, молодая солдатка, мужа ее, Хому, призвали в армию еще до войны, год назад.

— Что же это делается, Марийка? — возмущалась она. — И войны никакой не было, наши спины показали. Никто ни в кого не стрелял. Неужто и мой Хома с твоим Василем так же от ворога тикают?

Алесь не меньше соседки удивлялся случившемуся. В самом деле, никаких боев вблизи их села не было, фашисты прикатили буднично, без выстрела. Но ни за что бы не поверил он, что отец испугался, бросил винтовку и побежал с фронта. Да и те, вчерашние красноармейцы, не тикали, они тоже уходили с оружием в руках, наверно, по приказу своих командиров.

Отец его работал в колхозе трактористом, как только началась война, простился с женой и сыном, собрал котомку и уехал на призывной пункт Емильчинского районного военкомата. Больше Алесь его не видел.

Тетка Горпина ушла поздно. Мать уложила Алеся спать, прикорнула возле него сама. А среди ночи их разбудил новый истошный рев моторов. Несколько больших, крытых брезентом машин с длинными радиаторами промчались через Баштанивку, только в обратном давешнему направлении — на запад. Позади одной из них прыгала на ухабах небольшая пушка.

Вскоре где-то неподалеку, похоже, в Уборотьской роще, загремели выстрелы, донеслись взрывы гранат, несколько раз рявкнуло, видно, то самое немецкое орудие.

Бой длился недолго. Постепенно заглохла стрельба, а часа через два мордатые машины с длинноствольной пушчонкой на прицепе снова проследовали на восток.

Назавтра пошли разговоры, что немцы окружили в роще какое-то прорывавшееся к своим наше подразделение и перебили всех до единого. По велению души несколько пожилых мужиков, взяв лопаты, запрягли лошадь и поехали к месту побоища. На берегу речки вырыли большую яму, положили в нее всех погибших красноармейцев. Рассказывали после про развороченные затылки от выстрелов в упор — фашисты добили раненых. Найденные документы старики увязали в общий узелок, решив припрятать до поры до времени. Баб утешили тем, что никого из убитых не опознали.

Денька через два Алесь с дружком своим Миколкой тоже смотались в рощу. Постояли молча возле свежего, не успевшего еще усохнуть холма, на котором лежали в ряд несколько пилоток со звездочками и командирская фуражка с расколотым козырьком.

Потом долго бродили между меченных пулями и осколками берез. Возле их комлей валялись стреляные гильзы, обрывки одежды. Нашли пробитую фляжку, расшнурованный солдатский ботинок, еще две пилотки — их положили на могилу. А в густом терновом кусте вдруг увидели торчащий наружу приклад.

— Дивись, Микола, це ж автомат! Наш, радяньский!

Автомат был новенький, приклад поблескивал свежим лаком. Ребята отсоединили круглый диск, в нем еще оставалось несколько желтых патронов. Помешкав в роще до сумерек, завернули свой трофей в рубашонки и огородами приволокли домой. Спрятали под стрехой соломенной крыши микитенковской коморы.

Почти неделю продержалось в Баштанивке безвластие, пока не прикатила из Емильчина какая-то странная вооруженная команда. Возглавлял ее высокий и узкоплечий немецкий офицер, возле него крутился толстый мужичонка в зеленом френче без погон. А в строю, рядом с солдатами, стояли несколько молодых парней в сатиновых разноцветных рубахах и с русскими винтовками на ремнях через плечо. Их послали по дворам собирать сельчан на сходку.

Офицер забрался в кузов открытой машины, чуть сбоку примостился толстяк, оказавшийся переводчиком.

— С вами будет говорить волостной комендант господин обер-лейтенант Вейцлер! — тенором пропел он, приподнимаясь на носках.

Голос немца оказался, наоборот, густым и хриплым, словно от простуды. Толстяк едва успевал переводить его отрывистые фразы. Комендант потребовал беспрекословного повиновения новым властям в лице его самого, а также волостного бургомистра и начальника полиции. Всякий, кто станет саботировать их приказы, будет расстрелян. Он еще несколько раз повторил с нажимом змеиное слово «эршиссен», и смысл его без переводчика понял почти каждый в нестройной толпе крестьян. Еще сказал обер-лейтенант, что село должно внести контрибуцию на нужды победоносной германской армии в виде зерна, мяса, масла и яиц. Размер поставок с каждой семьи определит сельский староста. И указал перстом на вышедшего из-за спин солдат и полицаев бородатого мужика.

По толпе прошелестел говорок, все узнали бывшего колхозного конюха Тимофея Воронца. Прошлым летом осудили его на три года тюрьмы за падеж племенного жеребца. Повздыхали тогда многие, жалеющие его самого, а больше жинку, оставшуюся с двумя малыми ребятами на руках. Видать, в заключении отрастил бородищу раньше гладко бритый, молодой еще Тимоха.

Сход распустили. Поймав на улице и отрубив тесаками головы нескольким курам, немецко-полицейское войско уехало.

Вскоре новоявленный староста наведался в хату к Микитенкам.

— Так вот что, Мария Остаповна, — сказал он по-русски. — Велено с тех, у кого мужья и сыны в Красной Армии, брать повышенной оброк. Готовь-ка пудиков пять пшенички да телушку отдай.

— Как мне с хлопчиком зиму зимовати? — заплакала мать.

— Не я беру, новая власть… — опустив глаза, пробормотал Тимофей.

Собранный хлеб и небольшое стадо молодняка конвоировали в волость разухабисто галдящие полицаи. Прежде чем передать им контрибуцию, Тимоха организовал застолье с самогоном.

Пали первые снега, вместе с ними будто с неба тоже свалилось в народ волнующее и пугающее слово «партизаны». Они взорвали водокачку и мост через Убороть, бросили гранату в машину какого-то важного фашистского чина. Взбешенные оккупанты обзывали их бандитами.

Перед новым, 1942 годом староста опять прошелся по дворам. Теперь он собирал «варме клайдер» — теплые вещи. Микитенкам пришлось отдать почти новые отцовские валенки и овчинный полушубок.

А спустя месяц… Округлившимися от ужаса глазами смотрел Алесь на сколоченную из бревен буквой Г виселицу. Под ней на истоптанном снегу босиком, в одних подштанниках, с взлохмаченной, обмерзшей кровавыми сгустками бородой, стоял Воронец.

Распоряжался казнью все тот же похожий на жердину волостной комендант, а его пузырь-переводчик зачитал приговор:

— За утаивание от властей части контрибуции и передачу ее бандитской шайке бывшего старосту села Баштанивка крестьянина Тимофея Воронца публично повесить…

— Не бойтесь палачей! Идите к партизанам! — уже с петлей на шее выкрикнул Тимофей.

В ближнем овраге за околицей расстреляли его жену и малолетних сыновей.

Еще больше поразился бы Алесь, когда б узнал, что партизанским отрядом, который тайком снабжал казненный староста, командовал тот самый судья, определивший когда-то суровое наказание колхозному конюху Воронцу.

Новым старостой поставили пришлого человека, угрюмого молчуна с глубоко посаженными маленькими медвежьими глазками. Кем он раньше был и откуда взялся — сельчане не ведали. Учредили в селе полицейский пост из семи человек под началом низкорослого рябоватого полицая, немного прихрамывавшего на левую ногу. Фамилия у него была какая-то нерусская — Тургучинов.

Вскоре по селу заговорили об угоне молодежи в Германию. Будто в Емильчине уже собрали и отправили на запад первую партию невольников. И тогда несколько баштанивских семей снялись ночью и ушли в зареченские леса к партизанам. А утром запылали покинутые хаты. Ничего не подозревавшие люди прибежали с ведрами тушить пожарище, но полицаи не подпустили их к огню.

Несколько дней спустя Тургучинов руководил отправкой в волость мобилизованных на трудовую повинность сельских парней и молодых женщин. Среди них была и микитенковская соседка Горпина.

— Я им наработаю в той неметчине! — усмехнулась на прощанье солдатка. И Алесь поверил, что работать на врагов она не станет.

Подступила вторая лихолетняя осень. Холодная и голодная. Спасала только картошка. Мать сумела припрятать несколько мешков. Раздобыла где-то глечик соли, заквасила в одном бочонке огурчики с зелеными баклажанами.

Их мало-мальское благополучие рухнуло в одночасье. На рассвете в ближнем огороде занялась стрельба. «Трах-трах!» — трещали ружейные выстрелы. Потом во дворе заскрипел снег под многими сапогами, в дверь требовательно заколотили.

Испуганная мать, прикрыв исподницу шалью, побежала открывать, и в избу гурьбой ввалились угрюмый староста Мефодий, следом полицай Тургучинов со своей командой. Голова одного из парней в мышастых немецких шинелях была перевязана, из-под шапки торчал свежий бинт.

— Не к тебе ли, жинка, партизанский кавалер наведывался? — пойдя в передний угол, с нехорошей улыбкой спросил Тургучинов.

— Не понимаю, что такое вы говорите, пан начальник… — растерянно произнесла мать.

— Не понимаешь? Вот и мы сообразить не можем, почему весь твой садок его следами исполосован. И твои чоботки навстречу ему от крыльца наследили.

— Бегала до витру…

— Твой ветер вон ему, — кивнул на забинтованного полицая, — едва чердак не продырявил… Грицко, обыщите с Панкратом избу, а ты, Павло, пошарь с остальными на подворье.

Подняв крышку старого, обитого железными полосками сундука, двое стали выбрасывать на пол его содержимое: старые платья, облезлую свитку, плетенные из разноцветных лоскутков коврики.

— Нашли! Нашли! — послышался вдруг из сеней ликующий вопль. Порог перепрыгнул Павло, держа в руках советский автомат. — В сараюшке под крышей был спрятан!

— Вот, значит, какие дела! — удивленно крякнул староста Мефодий.

— Самое бандитское гнездо разворошили, — довольно потер ладони Тургучинов. — Ну, что теперь скажешь, вражья жинка?

— Не знаю, ничего не знаю… — залилась слезами мать.

— Це моя зброя! — выбежал вперед Алесь. — Я його торик у гаю знайшов!

— В прошлом году, в роще… — насмешливо повторил его слова по-русски Тургучинов, осматривая оружие. — Да он только что с завода, блестит! Совсем недавно на парашюте в ту рощу спустился.

— Нет же, дядько полицай, я правду говорю! — в отчаянии хватал его за полу мальчишка.

— Уберите пащенка! — отшвырнул его Тургучинов. — Ну что ж, одевайся, пани большевичка, — сказал совсем растерявшейся матери. — Слишком важная ты птица, не по нашим зубам, пусть волостные тобой занимаются.

В тот же день мать увезли в Емильчино, не позволив даже проститься с Алесем. А назавтра, положив в котомку несколько вареных картофелин, подался в ту же сторону и он сам.

— Тетичку, не знаете, где тут полиция? — спросил мальчик закутанную в платок бабенку.

— Тю тебе! — испуганно отшатнулась прохожая и припустила от него бегом.

Все-таки он нашел это страшное учреждение, разместившееся в каменном здании бывшего государственного банка, подвалы которого с обитыми железом дверями служили теперь вовсе не для хранения денег.

— Прочь отсюдова, цуцик! — заорал на него дежуривший возле крыльца часовой. — Уходи побыстрей, — добавил, понизив голос, — если не хочешь, чтоб тебя вместе с маткой к стенке поставили.

Отирая рукавом мокрые щеки, мальчик поплелся куда глаза глядят. Когда обмякли и не пошли дальше ноги, сел на лавку возле чьих-то ворот. Долго маячила там его застывшая в одной позе маленькая фигурка. Думал Алесь о том, что не простит ему батько мамкиной погибели, да и самому на всю жизнь будут укором ее расширившиеся от ужаса, ничего не понимающие глаза. Почти окоченев, решил не возвращаться обратно в Баштанивку, в опустевшую хату, слишком жутко будет там ему одному. Пойдет он лучше туда, на восток, куда отступили красноармейцы, дойдет до самого фронта, отыщет батьку и честно повинится перед ним…

Глава восемнадцатая ЧУЖОГО ГОРЯ НЕ БЫВАЕТ

Такого разлада давно не случалось в экипаже «Волгаря». Дулись друг на дружку, выясняя, кто же так обидел юнгу, что не стерпел мальчишка и убежал.

— Это ты его затюкала, — упрекала Дуню Гультяеву Анна Помешкина. — Ботинки почисти! Руки вымой! Ложку держи так, а не эдак! Не ковыряй в носу! Что он, барчонок какой-нибудь?!

— Зато вы с Рухловой затютькали хлопца, в пеленки готовы были его заворачивать. Своих пора иметь.

— И заимею, когда захочу. Тебя не спрошусь.

— Может, здешние его приятели что-то знают? — сказала Ганя Воловик, во всех конфликтах неизменно державшая нейтралитет.

Разыскали лопоухого веснушчатого Кешку, мальчугана лет четырнадцати, сына бербазовской поварихи.

— Мы с Леськой давно раздружились, — опустив плутоватые глаза и ковыряя землю большим пальцем ноги, заявил тот.

— Поссорились, значит? А кто же ему сухари с камбуза таскал? — застала его вопросом врасплох сметливая Рухлова.

— Так он сам просил… — растерянно промямлил Кешка.

— Давай выкладывай все начистоту, а то отведем тебя к матери. У нее, мы знаем, рука тяжелая, она с тобой и за сухари краденые, и за беглого дружка рассчитается! — пригрозила Дуня.

— К партизанам своим обратно он ушел. Меня с собой звал, только мне мамку стало жалко.

— На чем же он через залив переплывать собрался?

— Не, по земле подался. Хочет до Ростова доехать, а там пешком до фронта дойти. Он воевать хочет, а не в школе учиться. У него в партизанском отряде автомат был.

— Давно он в бега ударился?

— Вчерась утром. Как только вы в море отчалили…

Антонина кинулась к командиру отряда.

— Нажили себе хлопот, — сердито сказал Чернышев. — Разжалобили вы меня тогда своими ахами и охами, теперь вот возись с этим сопливым дезертиром.

— Так он же не с фронта убежал, товарищ капитан-лейтенант, а, наоборот, к фронту!

— Откуда вы знаете? Что он у вас на берегу делал?

— К школе готовился. Рухлова его по математике и русскому натаскивала. Во время приборок он с нами работал, без нас на камбузе помогал…

— Заняться путным ему было нечем, кроме как метелкой махать и картошку чистить, вот и задурил мальчишка от скуки.

— Мы его еще флажному семафору учили. Я ему даже на руле постоять разрешала, когда от причала к причалу переходили.

— Ладно, позвоним железнодорожным комендантам на линии, передадим на береговые посты, если увидят — завернут обратно. Он не переоделся?

— Дружок его, Кешка, говорит, что в матросском пошел.

— Тем лучше, приметнее будет. С механизмами у вас все в порядке? — перешел он на дела. — Взрывы ничего не повредили?

— Флагманский механик вместе с Гультяевой проверяли, повреждений не нашли. Мы от мин далеко стояли, кабельтовых в четырех-пяти.

— Не забудьте нарисовать на рубке кружок с тройкой внутри. Три мины — почин хороший.

— Нарисуем, товарищ капитан-лейтенант!

В кубрике Антонина рассказала девчатам о разговоре с командиром отряда.

— Неужто он нашего Алесика дезертиром обозвал? — воскликнула Вера Рухлова.

— А ты как думала? — усмехнулась Гультяева. — Его зачислили в списки нашего экипажа как военнослужащего. Поймают и разжалуют из юнг.

— И чего ему взбрело в голову, непутевому? — вздохнула Анна Помешкина. Мысленно она пожелала беглецу удачи, пускай уж лучше проберется обратно через линию фронта, чем переживать позорище, когда станут снимать с него морскую форму.

— Тонча… то есть, товарищ старшина второй статьи, — обратилась она к Шестопал. — Позволь нам с Верой в госпиталь сходить, нашего летчика попроведать.

— Он вам что, сват или брат?

— Ну, не брат, дак што… Я его, бездыханного, на своих руках держала…

— Хорошо, идите. Только чтобы к ужину были на месте.

Режим в здешнем госпитале был много проще, чем тот, с которым приходилось бороться Рухловой в Горьком. Забор сада в нескольких местах продырявлен, по аллеям гуляли и сидели на скамейках выздоравливающие.

— Здравствуйте, сударочки, красавицы волгарочки! — услышали они чей-то медовый голос. Навстречу им, запахивая линялый халат, торопился старый знакомый — плотник Саломатин.

— Здравствуй, коли не шутишь, — грубовато ответила ему Анна, которой не хотелось задерживаться.

— Какие уж тут шутки, когда осколок в желудке! К кому вы в гости, ежели не секрет? Что-то на туточных харчах я ваших сестер не примечал.

— К тебе, кавалер, к кому же еще!

— Давайте буксы не заливайте! Девки меня не любят и поделом — в детстве у меня кой-что теленок сжевал. Сказывайте, зачем пришли, я помочь могу и никому ни гугу.

— Нам капитана Пчелинцева надо разыскать.

— Павла? Летчика? Он в девятой, офицерской, палате лежит. Руку ему совсем оттяпали. Антонов огонь пошел, гангрена, значит. Сейчас ему получше, но из палаты почти не выходит. Переживает шибко.

— Может, не станем беспокоить? — повернулась к Анне Рухлова. — Не до нас ему теперь.

— Ты как знаешь, а я все равно пойду.

— Тогда я тебя, Нюра, здесь, на лавочке, обожду.

Дверь в палату была приоткрыта. Заглянув в щель, Анна увидела лежащего на высоко взбитых подушках раненого. От левого плеча наискось его обнаженный торс пересекала толстая марлевая повязка. Вторая кровать у противоположной стены была пуста.

— К вам можно, товарищ капитан? — с порога негромко произнесла гостья.

— Кто там? Зачем еще? — судорожно встрепенулся он, правой рукой натягивая простыню до самого горла.

— Я с катера «Волгарь», того, что вас в море подобрал.

— Входите, — хмуро глянул на нее. — Был капитан, да теперь половина от него осталась. Как вас зовут?

— Анна… Афанасьевна…

— Зря вы меня, Анна Афанасьевна, из воды выволакивали. Кому я такой нужен? Калека, лишняя обуза государству на шею…

— Зачем вы такое говорите, товарищ капитан! Семья ваша рада-радехонька будет, что живым вернетесь.

— Нету у меня семьи. Раньше была, да на третий день войны бомба прямо в дом… Жену и двух дочек даже откопать не сумели. Самое обидное, не успел с гадами полный расчет произвести…

— Другие за вас разочтутся. Товарищи ваши боевые.

— Мне-то что в этой жизни прикажете делать?

— Найдется и для вас работа. Обязательно найдется. У меня вот отец весь свой век без руки живет, еще на гражданской потерял, а до сих пор трудится.

— Зачем вы меня как ребенка успокаиваете? Разве можете вы понять, что для меня теперь все кончилось? Я почти каждую ночь во сне летаю, штурвал самолета обеими руками держу!.. Знаете что, Анна Афанасьевна, — немного успокоясь, сказал он. — Стрельните мне у кого-нибудь закурить. Врачи запрещают, а у меня уже уши пухнуть начали.

— Папиросы махорочные курите?

— Да мне сейчас хоть мху щепотку.

— Берите, — протянула начатую пачку, потом спохватилась, вынула одну штуку, прикурила и поднесла ему ко рту.

— Вы покараульте возле двери, чтобы дежурная сестра не застукала, — держа мундштук папиросы в зубах, шепеляво попросил он. Затянулся жадно, синеватое облачко табачного дыма понесло сквознячком к открытому окну. Анна отошла к двери и поглядывала то в коридор, то на летчика. Он затягивался, вынимал папиросу изо рта и рассматривал ее, как бы жалея, что она так быстро убывает. Глаза у Анны повлажнели.

«Имечко-то у него какое ласковое: Павел, Павлуша…» — вдруг подумала она. И покраснела. Летчик закашлялся, и Анна даже подалась вперед от жалости: так этот судорожный кашель расшевелил боль в плече и так эта боль отразилась на лице капитана. Он полежал немного, прикрыв глаза, и сказал:

— Вы меня, Анна Афанасьевна, извините, не на вас я злюсь, а на судьбу свою злокозненную. Да разве у одного меня она такая? Вот вы — разве не противоестественное явление на войне?

— Чего мы? — не поняла она.

— Женщина на войне — это абсурд. Ведь женщина — прародительница жизни, а война — повитуха смерти. Будь моя воля, я бы запретил брать вас на фронт.

— Меня никто не мобилизовывал, я добровольно пошла.

— Какая разница? Все равно с каждой из вас убивают кусочек будущего, губят не появившихся на свет ученых, писателей, авиаторов, конструкторов, артистов…

— Так-так, — в палату зашла и подозрительно повела носом старушка медсестра. — Нарушаете режим, Павел Филиппович. Это не с вашей ли помощью, милочка? — спросила Анну. Та не нашлась с ответом. — Я вас попрошу закругляться, больному надо делать уколы.

— Ладно, я сейчас ухожу, — сказала Анна. Дождалась, когда медсестра выйдет из палаты, сунула под подушку летчика папиросы со спичками.

— Нет-нет, заберите обратно, у меня все равно конфискуют. Будет невтерпеж, стрельну у кого-нибудь… Вы меня еще раз простите, Анна Афанасьевна, за неласковый прием, не под то настроение попали. Но если захотите, приходите еще. Я буду рад вас видеть.

Она сдала кастелянше белый халат, вернулась в сад. Там, сидя рядышком на скамье, о чем-то беседовали Вера и веселый говорун Саломатин.

— Ты уже, Аннушка? Так скоро? — спросила Рухлова, поднимаясь. — Ну как там наш спасенный?

— Худо ему, — сказала Анна. — Духом упал, пуще чем я сама, когда на мине подорвались. И приободрить его некому, один как перст на всей земле…

— А мы с тобой на что? — возразила Вера и тут же нетерпеливо переключилась совсем на другое: — Ты знаешь, Анюта, мне сейчас Андрей Иванович, ну плотник этот, про Тамаркиного воздыхателя рассказывал. Про того самого, который нам кота Тихона возвратил. Парень этот до войны в художественном училище занимался, хорошо рисует. Представь себе, он ее портрет по памяти написал! Такой красавицей изобразил — не хуже «Незнакомки» Крамского!

— Послушай, Вер, он меня просил еще приходить. Сказал, что будет рад меня видеть. Неужто я ему и вправду понравилась?..

— Нюрка! — рассмеялась Рухлова. — Да ты никак втюрилась?! Но ведь он уже пожилой!

— А я разве молодица? Цветочки мои давно осыпались…

Рухлова с улыбкой глянула на нее, хмыкнула, но вслух сказала:

— Хотя все верно, муж старше жены должен быть. И характером строже. Нам, женщинам, твердая рука нужна, чтобы не разбаловались! Яшка у меня тоже на шесть лет старше. Но… — Она засмеялась. — Мы еще посмотрим, кто над кем верх возьмет!

Яшара Наврузова недавно назначили командиром катера-дымзавесчика. Моряков, которые плавали на этих крохотных корабликах, с уважением звали отчаянными ребятами. Прикрывая других от вражеских прицелов, они весь огонь принимали на себя. Мрачноватые юмористы выражались еще определеннее: семь метров палубы — неделя жизни.

Но старшина Наврузов был так рад, будто сторожевик под свое начало получил. Ласково обнял расстроенную Веру:

— Слышала такую хорошую песню, роза моя: «Смелого пуля боится, смелого штык не берет!»

В двадцатых числах августа его отряд перешел из Ейска в маневренную базу флотилии Приморско-Ахтарск, или в обиходе просто Ахтари. На проводах Вера, прямо на причале, без стеснения обвила руками шею Яшара и долго не отпускала, целуя в глаза и губы, шепча ему на ухо ласковые слова.

Сцена прощания вызвала живой интерес на палубах стоящих вблизи кораблей.

— Ты, рыжая, верный курс взяла! — громко подначивал какой-то доморощенный остряк. — Кровь у него восточная, горячая, как коньяк, он тебя, краля, быстро демобилизует!

На скулах Яшара взыграли желваки, он дернулся было из цепких ее объятий, но Вера нежно провела ладонью по его щеке:

— Не обращай внимания, Яшенька, пусть дурень позавидует. И очень прошу, береги себя, любимый. И для меня, и для того, кто у нас когда-нибудь будет…

Из госпиталя девушки возвращались молча, размышляя каждая о своем. А в кубрике услышали интересную новость: приказом по соединению Антонине Шестопал присвоили звание старшины первой, а Дуне Гультяевой второй статьи.

Поздравить их пришел Чернышев. Был капитан-лейтенант, как всегда, хорошо выбрит, на кителе ни единой морщинки, ботинки начищены до блеска. Махнув рукой, отставил команду «смирно», которую собиралась гаркнуть дневальная, не велел строить экипаж.

Шестопал не без удивления выполнила его приказ, а Рухлова подумала удовлетворенно: «Дошло-таки до нашего сухаря, что мы хоть и его подчиненные, но все-таки женщины…»

Когда все расселись на самодельных некрашеных табуретках, Чернышев вынул из кармана два маленьких сверточка.

— Позвольте мне от имени командования поздравить вас, Антонина Матвеевна, с очередным воинским званием, — протянул он зардевшейся девушке погончики с тремя золотистыми лычками.

— Ну тепереча к нашей Тоньче и на хромой козе не подъедешь, — шепнула Анна Помешкина Рухловой. — Выше мачты нос задерет…

— Поздравляю и вас, Евдокия Федоровна, со вступлением в славную когорту младших командиров флота, — протянул капитан-лейтенант другой сверточек Гультяевой.

— Антонина-то не зазнается, — так же шепотом ответила подруге Вера, — а вот Дуньке власть в руки давать было нельзя. Затиранит теперь всех. Станет Аракчеевым в юбке…

— Кем-кем?

— Был такой генерал в царское время. Солдат до смерти палками забивал…

— Пусть попробует!

А за их спинами сидела Ганя Воловик и смотрела не на отмеченных в приказе подруг, а невесть куда в сторону, боясь встретиться взглядом с Чернышевым. Даже с закрытыми глазами она могла до мельчайших подробностей представить его лицо: и сросшиеся над переносицей широкие темные брови, и немного вздернутый со вздрагивающими крыльями нос, и строго сжатый рот с припухлой нижней губой, и даже крохотную родинку на шее чуть ниже подбородка…

Еще весной, там, на Волге, в Замьянах, увидев первый раз этого высокого стройного командира с непривычными тогда погонами на широких плечах, девушка поняла, что пропала… И с той поры главным в ее жизни стало стремление не выдать себя ни ему самому, ни подругам. Выручала ее должность мотористки. Во время плаваний капитан-лейтенант безотлучно находится в рубке «Волгаря», а она сидела, словно Золушка, в машинном отделении перед приборным щитком мерно гудящего двигателя и думала о своем чувстве, как о чем-то прекрасном и несбыточном.

— Сходи наверх свежим воздухом подыши, — говорила ей иногда Гультяева, но Ганя отрицательно мотала головой. Зато охотно провожала на палубу свою старшую. Дуне нравилось потолкаться возле начальства.

Ганя так искусно и бережно таила сердечную свою боль, что на катере и по сей день никто о ней не догадывался.

Глава девятнадцатая ПЕРЕПРАВА, ПЕРЕПРАВА…

В конце августа сорок второго года баркас «Селенга» поставили на переправу от причала речного вокзала к затону Сталинградского судоремонтного завода. И Агния Воловик, больше месяца исполнявшая обязанности механика, совсем потеряла покой. В машине их оставалось только двое, вахту несли через раз, едва держась на ногах.

Зато притупился навалившийся поначалу страх. Изредка выбираясь наверх, она смотрела на кружащихся над Волгой «лаптежников» — немецких пикировщиков, на вздымающиеся кверху растрепанные мутные водяные столбы, а думала лишь об одном: выспаться бы как следует, чтобы прекратился этот мучительный звон в очугуневшей голове.

Жителей города переправляли на левый берег по ночам, днем укрывались на рейде возле островов, но и тогда прилечь не удавалось, без конца меняли места стоянок, чтобы не дать пристреляться фашистским артиллеристам и минометчикам.

Но самым тяжким испытанием были вовсе не бомбежки и обстрелы, а каждая новая погрузка. Сидя в машинном, Ганя прислушивалась к топоту и шарканью множества ног, надсадным крикам, рыданиям, и какая-то неведомая сила влекла ее на люди.

По трапу, в свете тусклых пятен фонарей, карабкались растрепанные женщины, таща на руках малышей и волоча за собой тех, кто постарше, на спинах у них горбами топорщились разноцветные узлы. Ворча и спотыкаясь, санитары поднимали на палубу носилки с больными и ранеными горожанами.

— Не хочу-у-у! — раздавался вдруг истошный вопль. — Пустите меня назад! Пу-устите-е-е!

Кричали женщины, чьи дети оставались под дымящимися развалинами родного дома. Обезумевших, их находили подле огненной могилы и насильно приводили сюда, на переправу.

Стыдно было на виду у чужого горя думать о другом, но Ганя радовалась за своих, живущих далеко в тылу, не знающих, не ведающих этих ужасов. Она была убеждена, что не может, не должна прийти война в их Рыбинск, коли поклялись сталинградцы: «За Волгой для нас земли нет!»

А однажды она видела, как автоматчики выволакивали из толпы упирающегося бородатого мужика. В перевязи из двух туго набитых холщовых сумок уносил он из горящего Сталинграда не личные пожитки, а банковские пачки кроваво-красных в свете фонаря тридцаток. Не верилось, что в это страшное время возможно и такое…

— Кончай посадку, едрень-плетень! — подавал голос из рубки капитан «Селенги» Алексей Иванович Швырев. В самом деле, судно огрузало до основания фальшборта, глубоко оседал в воду и стоящий рядом паром.

Наконец отдавались чалки. Сильно кренясь и натягивая буксир, баркас разворачивал перегруженный паром. Не успевали пройти и трети разделяющих берега полутора километров, как над ними с визгом пролетала мина, с огненным всполохом лопалась впереди либо сбоку, в темноте свистели осколки, женщины на палубах гнулись в три погибели, укрывая собою детей.

Всего этого Агния Воловик уже не видела. Она возвращалась к себе в пропахший затхлой сыростью и ржавчиной машинный трюм, в котором надсадно стучал разболтанный двигатель.

Иногда в борт ударяло будто железным ломом, в пробитый осколком свищ врывалась струя воды.

— Шурка, давай кувалду и чоп! — командовала она своему пятнадцатилетнему помощнику. Вдвоем они забивали рваную дыру деревянной пробкой. Потом вычерпывали ведерком из-под паел противную маслянистую жижу.

В одном из беспокойных рейсов заглянул в машинное какой-то донельзя измотанный человек, с отекшими подглазницами и многодневной щетиной на подбородке.

— Ну как, друзья, остались еще лошадиные и человеческие силы? — спросил он, пытаясь улыбнуться. Но на изможденном, посеревшем лице прорезалась лишь неопределенная гримаса.

— У нас-то сил хватит, лишь бы у бойцов в окопах пороху хватило, — ответила Ганя, догадываясь о высокой должности гостя.

— Извините, я недоглядел, что вы женщина. Но вроде крепким словцом не обмолвился… Вы правы, нелегко нам сейчас приходится. Бои идут под Латошинкой и Спартановкой. Только отстояли мы наш город в восемнадцатом, отстоим и теперь! Вы член партии?

— Нет, комсомолка пока.

— Комсомол тоже будет гордиться сталинградцами. А вы? — обратился он к перепачканному до ушей Шурке.

— Я не-е… До войны маленьким был, а нонче некогда.

— Обязательно зайдите в комсомольский комитет. Скажите, Галышев послал, секретарь партбюро Сталинградского порта. Он и рекомендует.

За бортом гулко лопнули несколько мин, из свищей под самым подволоком брызнуло холодным душем. Вместе с мотористами кинулся заделывать пробоины и парторг.

— Теперь до утра мокрым ходить, — огорченно сказал он, выжимая рукава потрепанного кителя. — Дай на солнышке не дадут фашисты просушиться.

«Селенга» отделывалась пробоинами, а рядом уже сгорели пароход «Иосиф Сталин» и буксир «Спартак», потоплен паром и несколько барж, в затоне гитлеровцы разбомбили стоявшие в ремонте суда.

14 сентября баркас вместе со многими другими плавсредствами пароходства передали в распоряжение начальника инженерных войск Юго-Восточного фронта.

— С этого дня нас мобилизовали для нужд армии, — сказал своей ополовиненной команде Алексей Иванович Швырев. — И хотя одежда наша цивильная, присягу мы должны выполнять воинскую!

Главные рейсы пошли в обратном направлении с левого берега на правый. Перевозили личный состав и боевую технику: автомашины со снарядами, орудия на конной и механической тяге, минометы.

— Угодит в паром бомбочка, эх и высоко взлетим, едрень-плетень, — невесело шутил капитан «Селенги», — к самому Христову престолу…

Обратно из города вывозили такую же технику, только искалеченную в боях, раненых бойцов и командиров, мирных жителей.

Вовек не забыть Агнии Воловик последней ходки между островами Зайцевский и Спорный к разбитому причалу поселка Рынок. Это было 25 сентября, на рассвете, когда над Волгой только-только начинали тянуться жиденькие лохмы утреннего тумана. День обещал быть ведреным, настоящим бабьелетним, по корме, где-то за Красной Слободой, заалела кромка неба. Очумев после ночи в смрадном машинном трюме, Ганя стояла впереди рубки, подставив голову влажному стылому ветерку.

На палубе баркаса теснились морские пехотинцы в расстегнутых ватных телогрейках, из-под которых проглядывали черно-белые полоски тельняшек. На головах у некоторых вместо касок были нахлобучены помятые бескозырки.

— Чего ты такая замасленная, сестренка? — игриво спросил ее стоявший рядом моряк. — Или в обнимку с дизелем спишь?

Она ничего не ответила, не было сил говорить. Хотелось наглотаться побольше свежего воздуха прежде, чем опять спуститься в машину, подменить на вахте Шурку.

Пара «юнкерсов» вывернулась от берега внезапно, не слышно было даже звука моторов. Каменным обвалом громыхнули бомбы, палуба ушла из-под ног; Ганя шлепнулась, ей показалось, что баркас выбросило из воды и они летят по воздуху. Потом «Селенга» стала быстро оседать на корму, нос же наоборот вырывался из воды, словно молил о помощи.

«Шурка, он же в трюме…» — билась в гудящей голове девушки одна-единственная мысль. Ползла на карачках вдоль клонящегося вниз борта к люку машинного отделения, и чудился ей рвущий сердце мальчишеский стон: «Мама! Мамочка моя родная!»

Судно вдруг кувыркнулось набок и провалилось вниз, увлекая за собой в бурлящую воронку и Ганю…

Очнулась она на какой-то мокрой доске, толчками движущейся вперед. С трудом сообразила, что под ней деревянная сходня. Рядом, держась одной рукой, другой огребаясь, плыл тот самый морской пехотинец, который недавно подначивал ее.

— Жива, сестренка? — заметив ее трепыхание, прохрипел он. — Когда тебя выловил, думал, хоронить на берег тащу.

— Баркас где?

— Угробил его фашист.

— А люди?

— Похоже, только нам и повезло…

Такое никак не укладывалось в сознании. Только что жили на свете, дышали и говорили капитан Швырев, вечно чумазый Шурка, матросы на палубе, и вмиг все они исчезли, как льдинки в крутом кипятке. Хотелось побольней куснуть себя за палец, пробудиться, стряхнуть кошмарное наваждение…

— Сейчас к берегу доплывем, сестренка, отнесу тебя в санчасть, там подштопают, — откуда-то издалека донесся голос ее спасителя.

Когда сходня ткнулась в берег, несколько рук протянулось к ней, кто-то вытащил доску на сухое. Девушку переложили на брезентовые носилки, перенесли в глубокий полутемный подвал, где располагалась медсанчасть.

Ганя пробыла здесь меньше суток. У нее оказалась всего лишь небольшая контузия, быстро шедшая на убыль. Лишь чуточку дрожали руки да подергивалась щека. От предложения переправиться назад, на левый берег, отказалась наотрез: «Чего мне там делать?» Все образовалось, когда выяснилось, что весной она проходила краткий курс боевого санитара.

— Пойдете санинструктором к морякам, в роту старшего лейтенанта Горшкова? — спросил пожилой врач в побуревшем от кровяных пятен халате. Она тут же согласилась. Получила сумку с запасом перевязочного материала, йода и нашатыря. Вдвоем с легко раненным бойцом двинулись к передовой.

Ее провожатый, молодой парень с трофейным немецким автоматом на груди и забинтованной головой, разговорился, не обращая внимания на близкие разрывы мин. Оттого, может, что давненько не общался с женским полом.

— Чиркнуло малость осколком, — тронув пальцами бинт, пояснил он. — Сукровицы вышло много, потому и направили к медикам. Теперь вот обратно выпросился, к своим. Мы тут уже целый месяц фрица держим. Рвется он к Волге как оголтелый. Морячки ваши из Ахтубы огоньком нам крепко помогают, а со вчерашнего дня рядом с нами морская пехота стала. Командир наш, полковник Горохов, может, слышали, отчаянной храбрости мужик! Говорят, его лично сам товарищ Сталин знает…

Они пробирались вдоль развалин и пепелищ, обходя глубокие бомбовые воронки. Ганя невольно вздрагивала при каждом взрыве, инстинктивно хотелось ей держаться поближе к остаткам стен.

— Нельзя туда, — брал ее за локоть спутник. — Обвалится — и каюк. Хуже всякой мины.

Тут, на берегу, война воспринималась совсем по-другому, чем на реке. Казалось, каждый снаряд, каждый осколок летит в нее. А с приближением к окраине поселка начали знобко посвистывать шальные пули, тоже вроде возле самых ушей. Она едва сдерживала желание спрыгнуть в любую яму, затаиться в ней, вдавившись всем телом в спасительную землю.

— Нонче тихо у нас, — не умолкал боец. — Всего лишь для острастки постреливают. А вот когда вздумают на штурм подыматься, тогда наперед настоящий концерт устраивают: с неба гвоздят, с земли со всех сторон, оглохнуть можно. Хотят, чтобы кишка у нас со страху лопнула. Не выходит, после каждой атаки их мертвяков столь перед нашими позициями валяется, хоть граблями сгребай.

— А наших? — робко спросила Ганя.

— Достается и нам. От первых-то рот, что здешнюю оборону приняли, и по взводу, считай, не осталось… Ну вот и пришли. Мне теперь налево, вам направо. Вон там, за разбитой водокачкой, моряцкое капе находится. Я туда намедни провод тянул. Связисты мы…

Первый встреченный моряк в драном ватнике и заправленных в сапоги флотских брюках провел ее к начальству.

— Так, нашего полку прибыло, — приветливо улыбнулся среднего роста коренастый человек, одетый в черный матросский бушлат, но в командирской фуражке. — Давайте знакомиться, Горшков Анатолий Васильевич, командир роты морских пехотинцев.

Ганя тоже назвала имя и фамилию.

— Вы откуда к нам? С курсов медсестер?

— Нет, с баркаса «Селенга», механиком на нем плавала. Потопили нас вчера…

— Значит, тоже водяного племени. Тем лучше. Стрелять из чего умеете?

— Учили из винтовки и пистолета тэтэ.

— Винтовку вам таскать не с руки, хватит одной сумки. «Тульского-Токаревского», к сожалению, лишнего нет, зато найдется трофейный «вальтер». Обращаться с ним несложно, почти так же, как с тэтэ. Я вам сейчас покажу…

С немецким пистолетом на боку и двумя запасными обоймами в кармане Ганя отправилась на правый фланг обороны во взвод лейтенанта Трынькова. Дорогой ей рассказали, что взводный и поплавать-то на флотилии не успел, нынешним летом ускоренно выпустился из морского училища. И в самом деле, был он юн, тощ и долговяз.

Три дня на новом месте прошли относительно спокойно. Гитлеровцы методично швыряли мины, иногда затевали беспорядочную пулеметную стрельбу, но урона их огонь не приносил, моряки хорошо укрывались в подвалах и лисьих норах траншей. Раз всего довелось Гане перевязать одного краснофлотца, ему ободрало плечо упавшей балкой. Удалось даже наконец выспаться в кирпичной пещере на груде какого-то тряпья.

А на четвертый день начался тот самый концерт, о котором говорил ей раненый связист. Прилетела и закружила большая стая самолетов, начала колошматить северную окраину Рынка, подымая вверх землю, бревна, тучи каменной пыли. Затем подключилась вражеская артиллерия. Все вокруг корчилось в жарком пламени, стонало и ныло.

— Сестра! Сюда! — позвали из другого конца траншеи. Она побежала, прижимая к боку сумку. Прислонясь спиной к земляной стенке, на дне сидел боец, зажимая лицо ладонями. Из-под его пальцев сочилась кровь.

— Сейчас, миленький, сейчас! — приговаривала она, пытаясь убрать его руки. И содрогнулась, увидев глубокую рану на месте правого глаза.

— Ослепил, мать его… — скрежетал зубами моряк. — Я же бронебойщик. Как стрелять теперь буду?

— Другие пока управятся. Сейчас перевяжу, после быстрехонько в медсанчасть доставим. Подлечат и снова станешь воевать…

А у самой плясали пальцы, когда обрабатывала перекисью разбитую глазницу, даже не заметила, как обмяк раненый, потеряв сознание.

— Сестра! Сестричка! — окликнули ее снова. Неподалеку корчился молодой красноармеец.

— Куда тебя? — склонилась над ним Ганя.

— Помоги штаны снять… — простонал раненый.

— Зачем? — оторопело спросила она.

— Туда мне угодило… Дашь пакет, я сам перевяжусь…

Полыхая от стыда, она стянула с него брюки и окровавленные кальсоны, наугад ткнула в промежность ватную подушечку, кое-как перебинтовала вокруг бедра уже затихшего паренька.

Через час у нее встала коробом на груди покрытая бурыми пятнами гимнастерка, чуть не до локтей обсохли коростой руки. А раненых все прибавлялось.

— Сестра! — слышалось то там, то здесь.

— Иду! Иду! — откликалась Ганя. Иной раз помощи ее уже не требовалось. Вот и теперь, перевернув на спину лежавшего ничком бойца, она невольно всплеснула руками и ахнула — это был тот самый краснофлотец, который спас ее несколько дней назад из речной пучины. Смерть уже выбелила красивое его лицо, заострила нос и обескровила губы, лишь густые светло-русые кудри трепетали на сквозняке. Не отирая слез со щек, думала с горькой обидой, что не знает даже его имени и фамилии…

На смену отбомбившимся со зловещим гулом шла новая стая «юнкерсов». Вдруг невесть откуда в небе появились два краснозвездных «ястребка», кружась и петляя, бросились в гущу вражеских машин.

Задрав вверх голову, Ганя следила за неравным этим воздушным боем.

— Ага! Так ему! Так его! — с восторженным злорадством завопила, увидев, как смрадно зачадил фашистский бомбардировщик. Описав крутую дугу, он врезался в ближние развалины, на месте его падения так рвануло, что задрожала земля под Ганиными ногами. Она была почему-то уверена: это тот самый стервятник, который погубил ее «Селенгу».

— Танки идут! — послышался из траншеи чей-то испуганный крик.

Теперь уже никто не задирал подбородков, все смотрели вперед, там разворачивались веером несколько окутанных пылью приземистых стальных коробок.

— Раз, два… четыре, пять, — вслух считал их прибежавший откуда-то лейтенант Трыньков. Поднял со дна траншеи и вскинул на бруствер противотанковое ружье с длинным, покрытым налетом ржавчины стволом.

— Сестра, подайте мне патрон! — повернул к Гане испачканное кирпичной пылью лицо с лихорадочно блестевшими глазами. — Из сумки, там, у вас возле ног!

Патрон оказался большим, тяжелым и замасленным. Она протерла желтый цилиндр куском бинта, подала взводному.

— Вот зараза, затвор заклинило! — раздраженно ворчал тот, дрыгаясь всем телом.

Танки накатывались неширокой лавиной, видно было, как вспыхивали серые дымки над дулами их пушек, то впереди, то сзади траншеи хлестко вздымались разрывы, с жужжанием летели над головами осколки.

Близко, так что зазвенело в ушах у девушки, бабахнул выстрел.

— Промазал, твою мать! — выругался в сердцах лейтенант. — Сестра, давайте еще патрон! Да подтащите же сумку поближе! Эх, Большакова нету, лучший бронебойщик во всей роте… — не то ей, не то себе самому говорил Трыньков, опять с дерганьем возясь с непослушным затвором. Вспоминал, видно, того сержанта с выбитым глазом, которого унесли недавно в эвакопункт.

Ружье громыхнуло снова.

— Зря только патроны жгу! Передать по цепи: кто умеет обращаться с пэтээром, пускай быстро идет сюда!

— Сестра! — послышался привычный зов. Пригибаясь, она побежала на другой конец траншеи. Там сидел на корточках раненный в живот моряк.

— Я целый день не евши… — с надеждой смотря на нее, шептал он. — Кишки совсем пустые… Должен же я выжить, а, сестрица?

— Обязательно, родной, будешь жить долго! — убеждала она умирающего, поправляя набухающую кровью повязку. Не было уже сил думать даже о том, уцелеет ли в этом аду она сама…

Вытерла окровавленные ладони и опасливо глянула через бруствер. Увидела стоящий неподалеку боком танк с задранной пушкой и прямым белым крестом на башне. Задняя часть подбитой машины окутывалась клубами бурого дыма. Остальные четыре повернули назад и быстро удалялись.

Вечером атака повторилась, но опять была отбита. Потеряв второй танк, фашисты снова убрались восвояси.

Следующим утром на линии обороны морских пехотинцев осталось меньше пятидесяти человек. Все уже знали, что немцы прорвались на флангах и отрезали их от главных сил бригады полковника Горохова. Разрывная пуля угодила в плечо старшему лейтенанту Горшкову, командование остатками роты принял лейтенант Трыньков.

Еще двое суток моряки оборонялись в полном окружении. Берегли патроны, а еще пуще последние гранаты.

— Помните песню, братцы? Десять гранат не пустяк! — одобрял подчиненных лейтенант Трыньков. — Будем прорываться к своим.

Но возглавить решительную контратаку ему не довелось, был он смертельно ранен.

Он лежал на земле, вытянувшись во весь свой немалый рост, а до этого привыкла Ганя видеть его постоянно пригнувшимся, вровень с краями траншеи. Она забинтовала его задетую осколком голову, подсунула под нее противогаз.

— Сестричка, — произнес вдруг громко и внятно бывший до этого в беспамятстве лейтенант, — пожалуйста, поцелуй меня в губы… Меня еще ни одна девушка не целовала…

Сдерживая рыдания, Ганя опустилась на колени, прильнула к его губам… И долго еще потом чувствовала на своих губах солоноватый привкус пузырившейся в уголках его рта розовой пены.

Из окружения с боем вышли всего несколько краснофлотцев. Все они были награждены орденами и медалями. Кроме самозваной медсестры Агнии Воловик, которую не успели занести в штатные списки роты.

Глава двадцатая ПЕСТРЫЕ БУДНИ

В береговом кубрике «Волгаря» с утра радостная суета. У Веры Рухловой нынче день рождения. Двадцать лет — первый в жизни юбилей. По такому случаю девчатам разрешено собрать вечеринку. Прижимистый начпрод расщедрился на целую бутылку спирта и несколько банок «второго фронта» — так прозвали консервированную американскую колбасу. При условии, что самого его тоже пригласят. В городе раздобыли свежих овощей, фруктов и десятилитровую бадейку маджары — молодого вина.

Кроме начпрода, в гостях у волгарок командир отряда, флагманский минер и веселый плотник Саломатин, оказавшийся не только балагуром, но и умелым гармонистом. Старенькая трехрядка в его заскорузлых лапищах заливается на разные голоса.

Праздновать начали с подарков юбилярше. Начпрод торжественно преподнес (и где только сумел достать?) флакон духов «Кавказская Ривьера», Чернышев (тоже удивил) — отделанную перламутром гребенку, флагмин — самодельный красивый медальон на мелкой алюминиевой цепочке.

Не остались в долгу и подруги. Антонина Шестопал подарила Вере расшитую красивым цветным узором батистовую кофточку.

— Это вы сами вышивали? — с интересом поглядел на обновку капитан-лейтенант Чернышев.

— В свободное от службы время, — пряча усмешку, ответила Антонина.

Чернышев улыбнулся, мелко покивал головой. «Интересно, какими рукоделиями занимаются остальные?» — подумал он.

Саломатин трижды сыграл туш. Рухлова пригласила всех к столу. На главное место, у торца, посадили капитан-лейтенанта Чернышева.

В убранстве стола тоже чувствовались женские руки. Зеленым лучком и петрушкой украшены миски с вареной картошкой, розочками из моркови и свеклы селедка, даже огурцы нарезаны особыми, зубчатыми, как шестеренки, пластинками.

— Первый тост я предлагаю поднять за виновницу нашего торжества, — сказал командир отряда. — Не в добрый час встречает она расцвет своей молодости, но, я верю, придет тот день, когда уже в мирное время соберемся мы на свадебный пир и крикнем «горько!» нашей сегодняшней юбилярше и ее избраннику!

Не успели отхлебнуть из стаканов, как в дверь постучали. «Войдите!» — воскликнули дружным хором, и в комнату — легок на помине — влетел запыхавшийся старшина Наврузов с огромным букетом пионов в руках.

— Яшенька-а! — задохнулась от радости Вера. Уронив табурет, вылетела ему навстречу, обвила руками шею.

— Ни стыда ни совести… — сердито шепнула Дуня Гультяева сидящей рядом Гане Воловик.

— А букет-то, гляди, прямо царский! — толкнула Чернова Анну Помешкину. — Где он только его раздобыл?

— Когда мужик любит, он чего угодно хоть из-под земли достанет, — ответила та.

— Здравствуйте, товарищи! — легонько отстранив Рухлову, старшина снял с головы мичманку. — Простите, что без приглашения, но я не знал, что у вас тут торжество.

— Вам здесь всегда рады, Яша, — сказала Шестопал.

Ему освободили место рядом с разрумянившейся Верой, пододвинули стакан.

— А вот этого мне нельзя, — смущенно глянув на Чернышева, сказал новый гость. — Мы только на часок всего отшвартовались и нынче же уходим в море…

Капитан-лейтенант одобрительно кивнул. Он тоже знал, что катер Наврузова обеспечивает высадку тактического десанта возле села Ялта под Мариуполем в помощь сухопутным войскам, штурмующим этот крупный промышленный центр Приазовья.

Вмиг погрустневшая Рухлова, прикусив нижнюю губку, растерянно посмотрела на гостей.

— Давай, Верунька, проводи своего Яшеньку, а мы тут без тебя пока попляшем, — поднялась из-за стола Помешкина. — Ну-ка, Андрюша, наярь «Барыню»! — обратилась к Саломатину. Тот послушно растянул мехи гармони. — Ух, ах! Ух, ах! Ух, ах! — со звучным притопом пошла Анна по кругу. Уморившись, рухнула на табурет и снова приказала гармонисту: — А теперь играй дамское танго!

Трехрядка вывела протяжную и томную мелодию про то, как утомленное солнце нежно прощалось с морем… После небольшой паузы Ганя Воловик, удивляясь собственной смелости, подошла к командиру отряда.

— Вас можно пригласить, товарищ капитан-лейтенант?

Чернышев встал и с улыбкой обнял ее за талию, и от этого его легкого прикосновения горячая волна подкатила к Ганиному сердцу. Он умел танцевать. Вел девушку красиво и свободно. А ее ноги отказывались повиноваться, словно налитые свинцом.

Вышли на круг еще две пары: Помешкина с флагманским минером и Чесалина с начпродом. Но Ганя никого не замечала, щеки ее разрумянились, она старалась не смотреть на Чернышева, и только при очередном плавном движении коротко взглянула на него, будто просила прощения.

— Благодарю вас, — церемонно поклонился ей капитан-лейтенант, когда Саломатин сдвинул мехи гармони.

— Что вы, не за что… я совсем разучилась танцевать.

Вернулась расстроенная Вера с припухшими от слез веками, спросила у Чернышева:

— Скажите, они в бой уходят?

— Этого я не знаю… — отводя взгляд, замялся тот. — Но ведь война идет…

— Зато я знаю! На смерть их послали! Я по его глазам угадала! — вытирая слезы, выкрикнула Вера.

— Перестань его раньше времени хоронить! — грубовато взяла ее за плечи Помешкина. — Приглашай лучше всех за стол. Выпить жуть как охота!

Но веселье расстроилось. Молча попили и поели. Потом мужчины и Анна с ними за компанию вышли на улицу перекурить. В кубрике с девушками остался лишь захмелевший Саломатин. Перебирая пуговки гармони ставшими непослушными пальцами, он тихо наигрывал и грустно напевал:

Не выдержав, Рухлова убежала к своей кровати, уткнулась в подушку и разрыдалась…

Корабли с десантом на борту уже один за другим убирали швартовы. Вот-вот должна была подойти очередь дымзавесчика Наврузова.

«…Целую тебя, ясноглазая моя роза, тысячу раз. Твой Яшар», — торопливо закончил он письмо. Заклеил конверт, отдал стоявшему на причале среди провожающих знакомому работнику политотдела.

— Очень прошу, товарищ капитан третьего ранга, передайте по адресу… если я не вернусь. А возвращусь благополучно — сам у вас обратно заберу.

— Все понял, главстаршина. Сделаю, как велишь. Счастливого пути!

Боевой приказ был уже зачитан. Все знали, что идут в Урзуфский залив к маленькому селению Ялта, юго-западнее Мариуполя, на подступах к которому наши армейские части завязали решительные бои. Настроение десантников было приподнятым, неделю назад освобожден Таганрог, скоро все северное побережье Азовского моря станет советским.

— Возьмем здешнюю Ялту, а потом дойдет очередь и до крымской настоящей Ялты, — шутили морские пехотинцы.

Заметно свежело. Маленький дымзавесчик кенгуренком подпрыгивал на крепчавших волнах.

«Если шторм разыграется, нелегко будет высаживать людей», — думал Яшар. Он неплохо знал побережье за косой Белосарайской, еще в июле ходил туда на встречу с партизанскими связными. Оттуда как раз и привезли больного мальчишку Алеся, будущего юнгу «Волгаря». Но не было пока известно старшине, что немцы укрепили пустынные раньше места.

В три часа ночи, развернувшись строем фронта, стали подходить к берегу, удерживаясь машинами на крутом накате.

Корабли ткнулись форштевнями в песок. Плюхнулись в пенную кипень широкие трапы, по ним, держа оружие над головами, сбегали десантники. Все было как на учении: четко, быстро, сноровисто. До тех пор, пока не взметнулись в небо чужие ракеты и не ударили из темноты пушки и пулеметы.

Вспыхнул, ослепив на миг Наврузова, желтый язык прожектора. Он не успел дать заднего хода, как снаряд разворотил всю носовую часть катера.

— На берег, ребята! — крикнул старшина маленькому своему экипажу, подхватив автомат, сам прыгнул в воду.

Высадившиеся на песчаном откосе морские пехотинцы временно залегли. Вдоль уреза воды бежал худощавый офицер без фуражки с задорно торчащим ежиком волос.

— По моему сигналу в атаку! — говорил он на бегу. — В первую очередь уничтожать огневые точки!

— Кто это? — спросил Яшар у окапывающегося рядом краснофлотца.

— Наш командир отряда лейтенант Ольшанский, — ответил тот.

— Вперед! — послышалась вскоре команда.

Наврузов тоже вскочил, стреляя из своего ППШ по огненным вспышкам на позиции врага.

«Эх, все было недосуг автомат пристрелять», — думал он.

Здесь и там раздавались взрывы гранат. Впереди Яшар увидел какую-то темную груду. Вдруг она изрыгнула сноп огня, по ушам хлестнул пушечный выстрел.

«Закопанный в землю танк!» — догадался старшина. Опустился было на траву, чтобы подобраться к стальному доту, но кто-то из десантников опередил: возле дота ухнуло два всполоха.

Чавкающие сапоги мешали бежать, шаркали друг о дружку намокшие штанины. Едва-едва поспевал за другими без привычки.

Вражеский заслон вскоре смяли. Затихла стрельба. Десантники могли перевести дух.

Ольшанский разделил отряд на две группы. Большую часть повел сам к селу Мангуш, чтобы перерезать дорогу на Мариуполь. Меньшую подчинил командиру взвода разведки младшему лейтенанту Петру Криулину, поставив задачу пробиться к селу Мелкино и обеспечить высадку возле него второго эшелона десанта, идущего следом за первым. Наврузов пошел с разведчиками.

Пройдя несколько километров, услышали со стороны проселка скрип телег, фырканье лошадей. К фронту тянулся фашистский обоз.

— В атаку, за мной! — принял решение Криулин. В несколько минут охрана была перебита, а ездовые подняли руки. На возах оказались артиллерийские снаряды, мины, ящики с пулеметными лентами и патронами. Многие моряки обзавелись немецкими «шмайсерами», так как у своих автоматов кончился боезапас.

На звуки перестрелки прибежали несколько мужиков из ближнего поселка. Они попросились в группу, их тоже вооружили.

К полудню разведчики были неподалеку от намеченного планом места высадки. Только не знали они, что из-за разыгравшегося шторма и сильного вражеского противодействия десантный отряд вынужден был возвратиться обратно.

Разорвав тишину, со стороны Мариуполя послышался гул автомобильных моторов. Гитлеровцы сняли с передовой и бросили против горстки десантников Криулина целый батальон. Грузовики развернулись веером невдалеке от залегших морских пехотинцев, солдаты попрыгали из кузовов и сразу же пошли в атаку. Их встретили очереди ручного пулемета, шквал автоматных пуль.

Несколько часов подряд обороняющиеся поворачивали вспять наступающих. Серая равнина испятналась вражескими трупами. Но постепенно слабел огонь моряков, в живых их оставалось все меньше и меньше, кончались патроны.

Пуля прошила наискось мякоть щеки Наврузова. Рот наполнялся теплой кровью, он едва успевал ее выплевывать. Пустел последний диск, на бруствере мелкой ячейки лежала одна-единственная «лимонка».

— Рус матрозен, сдавайс! — кричали совсем рядом.

Цокнул впустую затвор автомата. Яшар отшвырнул в сторону бесполезное теперь оружие. Сдернув кольцо гранаты, крепко стиснул ее скобу в ладони. «Нет, не водить мне за руки своих детишек по улицам родного Баку…» — кольнула сердце тоскливая мысль.

— Ауфштейн! Вставайт! — послышалось сверху. Он поднял голову: четыре вороненых дула были направлены на него. Крикнув что-то по-азербайджански, Наврузов разжал руку…

Назавтра ходившая утром в штаб на планерку Антонина Шестопал вернулась обратно повеселевшей и возбужденной.

— Нашелся! — без предисловия выпалила она. — Жив-здоров!

— Кто нашелся? — переспросила Помешкина.

— Да наш Алесь! Задержали его в Батайске, недалеко от Ростова.

— Ну и что с ним сделали?

— Устроили пока в детский дом. Но замполит дивизиона обещал похлопотать, чтоб его к нам сюда привезли.

— Значит, его простят?

— Да что с него взять-то? Мальчишка еще, сирота к тому же.

— Ежели не простят, я из детдома его заберу, отправлю к своим старикам в Астрахань. После войны усыновлю как положено, — сказала Анна и подумала: согласится ли на такое Паша? Частенько теперь советовалась она с ним мысленно, словно с близким человеком. И были к тому основания: видела, ждал и рад был капитан каждому ее приходу в госпиталь.

— Где же он скитался и чего еще натворил? — спросила Дуня Гультяева.

— Вот скоро вернется и сам все расскажет.

О чем бы мог рассказать им неудачливый беглец? Про то, как тяготился он своим положением дитяти малого у семи нянек? Как вырывался из рук Тамары Чесалиной, стыдливо отворачивался и вытирал рукавом следы поцелуев Рухловой? Злило его даже, когда Шестопал или Помешкина ласково гладили по головке. В отряде дядьки Силая на него меньше обращали внимания, зато все относились как к равному. Вот потому возникло у него и день ото дня крепло решение вернуться обратно на тот берег Азовского моря. Да и отца он перестал искать, застряв по глупости своей на этом женском корабле.

Еще в Ейске он снял и упрятал в котомку матросскую форменку с бескозыркой, надел припасенную сатиновую рубашонку и снова стал обыкновенным мальцом, которых немало блукало на прифронтовых дорогах. На попутной армейской машине добрался без особых хлопот до станции Кущевской, а там попросился в воинский эшелон, следовавший из Краснодара в Ростов-на-Дону.

В теплушке, куда его пустили, ехали пожилые дядьки — коноводы артиллерийского дивизиона, скобари, как шутливо прозвали их за бережливость бойцы артрасчетов. На остановках слышно было буханье конских копыт о деревянный настил в соседнем вагоне.

Дядьки даже ели каждый в своем углу, развязав потертые вещевые мешки. Только один солдат, багроволицый, с отвисшими чумацкими усами, пригласил паренька отведать его харчей. Коновод так сильно походил на знакомого баштанивца, что не выдержал Алесь и спросил:

— Послухайте, дядя коняр, вы не из Свириденковского куреня?

— Нет, брат, я не хохол. Тутошний казак из Егорлыкской станицы, фамиль моя Амельянов, зовут Сидором.

— Очень вы на одного моего земляка похожий. Давно воюете?

— Та с какого боку счет весть. На нонешней войне третий годок распочал, а ежели гражданскую прибавить, должно, поболе пятка наберется. Я во Второй Конной армии товарища Миронова деникинцев да врангелевцев рубал.

— Мой батько тоже с первых дней на фронте. Микитенко Василь Маркович, высокий такой, светловолосый, как я. Вы его не встречали, дядько Сидор?

— Микитенко, говоришь? Нет, такого не припомню. Ну а сам-то куда путь держишь?

— В Ростов, там у меня тетка проживает, — на всякий случай соврал Алесь, покраснев до самых ушей.

— Хватит вам балачки разводить, — недовольно проворчал другой коновод, низкорослый сержант с темным, чуть рябоватым лицом, старший всей команды. — Ложитесь на боковую. Завтра чуть свет коней поить.

— И то верно, — согласился Амельянов, широко, во весь рот зевая. Подсадил хлопца на верхние, застеленные пахучим свежим сеном нары. Под колыхание старенькой теплушки Алесь быстро задремал. Вдруг внизу закричали:

— Слазь оттель, возгря сушеная!

Оторопевший спросонья мальчишка ржаным снопом бухнулся с нар и лупал глазенками, ничего не понимая.

— Ты у какого энто флотского одежу слямзил? — щипком беря его за ухо, недобро приглушил голос низенький коновод.

— Якой одяг? — ойкнул Алесь, пытаясь выкрутиться из болючей руки озлившегося сержанта, который вдруг показался ему похожим на рябого полицая Тургучинова.

— Пусти его, Савелий, дай в себя прийти, — вступился за мальца Сидор Амельянов.

— Ничего, переживет. Мы его замест родного сына обласкали, а он ворюгой оказался. А еще заливал, отец у него на фронте! У нас тоже кое-чего облюбовал?

— Не розумию, за що вы меня дерете! Не злодий я!

— Не жулик? А чья у тебя в котомке форма? На базаре купил?

— То мои бескозырка да галанка! — сообразив наконец, про что речь, выкрикнул Алесь.

— Твои? — недоверчиво усмехнулся сержант. — А идей-то тебе их выдали? На каком таком корабле?

— На дивизионе катерных тральщиков в Ейске.

— Пущай он оденет, Савелий, — подсказал старшему Амельянов.

Форма сидела на мальчишке как влитая.

— Вишь, не соврал он тебе, Савелий, — обрадовался дядька Сидор. — На побывку к родным едет.

— Не к родным я, а до партизанов, — опустив голову, сознался юнга.

— Вот и пойми его! Связник, что ли? А может, ты дезертир? Документ у тебя какой ни есть имеется?

— Какой там из него дезертир, — усомнился Амельянов. — Малец совсем, не военнообязанный…

— Обязанный аль нет, в том не нам разбираться, — рассудил, как отрезал, сержант Савелий. — На первой станции сдадим в комендатуру, пущай выясняют его личность.

Эшелон остановился в Батайске. Здешний военный комендант уже получил телефонограмму из Ейска о побеге воспитанника Александра Микитенко…

Всего этого на «Волгаре» пока не знали. Но весть о его поимке взбодрила даже измученную дурными предчувствиями Веру Рухлову.

— Скоро вернется второй наш дурачок, — говорила она, гладя по бархатистой шерсти сладко мурлыкающего кота Тихона. — Ты вот тоже когда-то от нас удирал.

Полосатый котище избрал себе в хозяйки рыженькую рулевую. Верно, подкупила она его лаской. Во всяком случае, когда ночевал дома, он спал у нее в ногах, а по утрам, как верная собачонка, провожал до кромки причала, возле которого был пришвартован катер. Однажды, перепугав Рухлову, приволок ей в подарок большущую усатую, с длинным хвостом задушенную крысу.

Проведал о таких необычайных способностях Тихона начпрод и предложил волгаркам обменять его на несколько банок американской тушенки либо сгущенного молока — на выбор. Девушки наотрез отказались.

Не знали они, что неутомимый крысолов уже очищал бербазовские склады от прожорливых тварей добросовестно и безвозмездно.

Глава двадцать первая БЕДЫ НЕ ХОДЯТ В ОДИНОЧКУ

«Волгарь» стоял в профилактическом ремонте. Антонина Шестопал нервничала: бербазовские наладчики никак не могли установить, отчего греются опорные подшипники линии вала.

— Тоже мне спецы по мягкому металлу, по хлебу да по салу, — подначивала мастеровых Анна Помешкина.

— А ты лезь, в воду, приподыми корму да подержи, пока мы винт снимем, — не остался в долгу старшой ремонтников.

— Сами-то вы только бабьи подолы подымать умеете…

— Вы-то нонче все больше в штанах шастаете! — добродушно рассмеялся молодой наладчик.

— Анна, я к начальству! — крикнула сверху Шестопал. — Пока Гультяева не подойдет, будешь за меня!

— Ладно!

— Ну берегись теперь, Петрович, посадит тебя новая командирша на губу!

— Тебя, сынок, надо еще в угол ставить!..

Антонина тем временем соображала на ходу, зачем же ее вызвали в особый отдел базы. Может, из-за Алесика?

Ее принял моложавый офицер с погонами старшего лейтенанта.

— Уполномоченный Губарев, — ответил на ее представление он, пригласив сесть напротив. — Как настроение в вашем экипаже? — издалека начал разговор.

— Настроение боевое. Девчата даже обижаются, что нас в настоящие опасные дела не посылают.

— А разве три вытраленные мины не опасное дело?

— На других тральщиках по десятку есть… Я так думаю, — после паузы сказала Шестопал, — вы меня из-за юнги пригласили?

— Нет, старшина, не угадали. Совсем по другому поводу. Скажите, вы давно знаете Евдокию Гультяеву?

— Дусю? С лета сорок второго года. Она тогда плавала помощником механика на «Тюлене».

— О ее родителях вам что-нибудь известно?

— Знаю, что отец их давно бросил. А мама живет в деревне, где-то в Чувашии.

— Как себя ведет на корабле Гультяева?

— Она самая принципиальная комсомолка среди нас. Трусости, подлости терпеть не может.

— Мне очень жаль, только с вашего катера Гультяеву придется списать.

— Как списать? Почему? — оторопела Шестопал.

— Ее отец оказался изменником Родины. В начале войны он добровольно вступил в ленинградское ополчение, в первых же боях попал в плен и переметнулся к фашистам. Под чужой фамилией служил в полиции. Недавно схвачен украинскими партизанами, опознан, осужден трибуналом и расстрелян.

— Это ужасно… Но ведь она столько лет с ним не общалась! И еще товарищ Сталин говорил, что дети за родителей не отвечают!

— Товарищ Сталин говорил это в мирное время, а сейчас идет война. Мы должны утроить политическую бдительность, — строго нахмурил брови уполномоченный.

— Но ведь здесь особый случай! Дуся два года уже под бомбами, среди мин! Разве нельзя сделать исключение!

— К сожалению, лично я этого сделать не могу, — совершенно искренне развел он руками.

— Тогда я пойду к начальнику политотдела флотилии! А вас, товарищ старший лейтенант, очень прошу: не говорите пока ей ничего.

— У меня только что, перед встречей с вами, состоялась беседа со старшиной второй статьи Гультяевой. В отличие от вас она все восприняла правильно.

— Я вам еще нужна? Простите, но мне необходимо идти…

Едва миновав крыльцо, Антонина кинулась к причалу.

— Дуся здесь? — спросила Помешкину.

— Не, пока не объявлялась… Ремонтники кран ждут, винт будут снимать.

— Побудь еще маленько за меня! — Шестопал заглянула в кубрик, но и там Гультяевой не оказалось. Дневальная Тамара Чесалина ее тоже не видела. Нашла она мотористку в пустынном конце разрушенного мола. Та сидела на вывороченном взрывом бетонном кубе, легко одетая, простоволосая, порывистый северный ветер растрепал на все стороны короткие жесткие пряди.

— Ты чего здесь делаешь, Дуня? — тихонько подсела к ней Антонина.

— Как же мне теперь жить? — повернула она к подруге искаженное мучительной гримасой лицо.

— Обыкновенно, Дусенька, как все живут! — нарочито бодрясь, обняла ее Шестопал.

— Взять пистолет, пулю в висок, и все…

— Ты что, Евдокия, спятила? Прекрати даже думать об этом!

— Меня гонят с корабля, как последнюю погань…

— Кто тебя гонит? С чего ты это взяла?

— Оперуполномоченный сказал…

— На нем Советская власть не кончается, Дуся! Мы тебя отстоим. До самого командующего флотилией дойдем!

— Зачем он меня только родил… Какая гадина… Своими бы руками его… Испаскудил, опозорил фамилию…

— Фамилию сменить можно. Возьмешь себе мамину девичью.

— Из комсгрупоргов вы меня сегодня же переизберите…

— Все, Евдокия. Хватит истерик. Поднимайся и пошли на катер. Там сейчас корму будут краном поднимать, винт менять. Ты должна проследить, чтобы все было в порядке.

Начальник политического отдела принял Антонину Шестопал на следующий же день. Кабинет у него был гораздо меньше, чем комната старшего лейтенанта Губарева. Убранство его составляли однотумбовый стол, тумбочка с теснящимися телефонами и два десятка стульев вдоль стен.

— Здравствуйте, Антонина… кажется, Михайловна? — поднялся ей навстречу знакомый по недавнему награждению коренастый широкоскулый офицер.

— Так точно, Матвеевна! — приложила руку к берету она.

— Запамятовал ваше отчество. А почему медаль свою не носите? — внимательно оглядев ее, спросил он.

— На другой блузке… то есть форменке, товарищ капитан первого ранга.

— Боевыми наградами гордиться надо, товарищ командир корабля. Какая надобность вас ко мне привела?

— Старшую мотористку нашу списывают, комсорга Дуню Гультяеву…

— По какой причине? Доложите, пожалуйста, мне все по порядку. И не волнуйтесь так, разберемся во всем спокойно.

Поминутно сбиваясь, Шестопал рассказала о своем разговоре с сотрудником особого отдела, о самой Евдокии, о ее вчерашнем отчаянии.

— Отец их самих давным-давно предал! При чем же теперь Дуня? Да она лучше любой из нас!

— Да… Это дело серьезное, — выслушав ее до конца, сказал начальник политотдела. — Хорошо, я поговорю с товарищами из компетентных органов. Пока, до окончательного решения вопроса, пусть старшина Гультяева остается на тральщике полноправным членом экипажа.

— Вот спасибо, товарищ капитан первого ранга! — вскочила со стула Антонина. — Прошу разрешения идти?

— Одну минуту, товарищ старшина. Коли уж вы сами пришли… — Он снял телефонную трубку. — Кондратюк, принесите мне то самое письмо.

Тут же явился моложавый капитан третьего ранга, кивком поздоровался с девушкой. Положив на стол начальнику какой-то конверт, так же быстро удалился.

— Я хотел послать к вам на катер работника политотдела. Но, пожалуй, так будет лучше… Это письмо, уходя в десант, оставил главный старшина Наврузов. На имя вашего краснофлотца товарища Рухловой. Она, если не ошибаюсь, была его невестой?

— Почему была? — вздрогнула Антонина.

— Товарищ Наврузов геройски погиб… Когда его, раненого, окружили и попытались взять в плен фашисты, старшина подорвал себя вместе с ними последней гранатой. Посмертно он представлен к ордену Красного Знамени.

Антонина невольно покачнулась, словно стояла на палубе своего катера.

— Вы тоже его знали? — заметил ее смятение начпо. — Хотя верно, он же был вашим вывозным командиром. Я попрошу вас, Антонина Матвеевна, отдайте письмо вашей подруге и как-нибудь поделикатнее…

— Поняла, товарищ капитан первого ранга, — еле слышно ответила Антонина.

— Успехов вам, и пусть хранит вас судьба. Воюете вы не хуже мужчин. Передайте мою благодарность за службу всему экипажу.

Ссутулясь, шаркая подошвами, словно сразу втрое постарев, Шестопал вышла из политотдела. И только на улице глянула на зажатый в руке конверт. На нем знакомым по записям в бортовом журнале почерком было выведено: «Рулевой катера-тральщика «Волгарь» Рухловой В. Ю.». Надпись эта прежней затаенной болью кольнула было сердце, но, тут же опомнясь, она устыдилась нелепой сейчас ревности. Разве что-нибудь изменилось, если бы на конверте значилось: «Командиру тральщика «Волгарь» Шестопал А. М.»? Нет, все-таки изменилось бы. Другими бы остались воспоминания о первой девичьей любви…

Еще большею мукой стало для нее объяснение с Рухловой. Слезы помешали начать этот тягостный разговор.

— Что с тобой, Тоня? — забеспокоилась рулевая.

— Яшар погиб…

— Кто-о? Кто тебе сказал?! — гневно воскликнула Вера.

— В политотделе флотилии…

— Я это знала! Я чувствовала, что он не вернется! — выдохнула Рухлова, нелепо взмахнув руками. Антонина подхватила ее, безвольно обмякшую, не дала упасть. Так они стояли некоторое время, обнявшись, уткнув мокрые лица в плечо одна другой.

— Он тебе письмо оставил…

— Как же теперь жить? Ведь его ребенок во мне! Еще не родился, а уже сирота!

— Ничего не поделаешь, Вера, война есть война…

— Но не всех же убивают! Почему именно его? Скажи мне, Тонька, почему?

— Тебе от него письмо, — повторила Антонина, протягивая ей конверт. — Прочти, когда успокоишься. И сбереги его для вашего дитя…

Письмо Рухлова читала одна, сидя на их заветной скамье в гущине отцветшей акации, больно прикусив нижнюю губу, чтобы не заголосить на всю округу.

Глава двадцать вторая НОСЯТСЯ ЧАЙКИ НАД МОРЕМ

Одиннадцатого сентября части сорок четвертой армии, взаимодействуя с десантными отрядами и кораблями Азовской флотилии, освободили Мариуполь. Гитлеровцы откатились по побережью на запад, до рубежа реки Берды, и закрепились возле города Осипенко, бывшего Бердянска.

Для взятия этого рубежа — одного из последних вражеских опорных пунктов в северном Приазовье — командующий Южным фронтом поручил флотилии высадить крупный, более восьмисот человек, тактический десант в район Лиски — Луначарское, а часть сил — непосредственно в Бердянском порту.

— Вам необходимо, — сказали командиру «Волгаря» в штабе дивизиона, — в паре со сто девятым тральщиком доставить на берег маневренно-гидрографическую партию и саперов для обследования и подготовки мест высадки. К берегу пойдете вместе со штурмовым отрядом сразу после переноса огня корабельной артиллерии в глубь обороны противника. Детали перехода уточните у командира сто девятого, он назначается старшим.

— А кто-то обижался, что вам ничего серьезного не доверяют, — хитро улыбнувшись, сказал Антонине Шестопал после инструктажа командир отряда Чернышев.

— Было такое, товарищ капитан-лейтенант, чего греха таить, — ответила она.

— Тщательно готовьте корабль и экипаж. Задание у вас рискованное и опасное. Кстати, старшина, можете сообщить Гультяевой, что есть бумага из особого отдела флотилии. Никаких претензий к ней нет, она остается на корабле.

— Правда, товарищ капитан-лейтенант? — обрадовалась Антонина, — Я же ее убеждала, что все так и будет!

Утром, погрузив на борт гидрографов с их оборудованием, «Волгарь» отвалил от стенки и развернулся, чтобы пристроиться в кильватер сто девятому. Курс был известен — северный берег.

Все больше ширилась полоса воды, отделявшая катер от портовых причалов Ейска. Тамара Чесалина вдруг схватила Антонину за локоть и закричала:

— Смотри, смотри, кто там стоит! Это же наш Алесик объявился!

На берегу маячила знакомая фигурка. Юнга отчаянно махал вслед катеру руками.

— Вот вернемся с задания, не позволю его больше баловать, сама займусь воспитанием, — притворно строго сказала Шестопал, пряча завлажневшие глаза.

Уже за молом, заглянув в кубрик, Вера Рухлова обнаружила там Тихона. Кот свернулся на ее койке.

— Ты зачем тут? — удивленно всплеснула руками девушка. — Мы же не на рыбалку, а в бой идем, под пули и снаряды!

За полдень в солнечном мареве увидели на высоком берегу бездымные трубы и черные обгорелые руины заводов, пустоглазые коробки жилых домов Мариуполя.

— Эх ты! — громко вздохнул один из десантников. — Что с ним гады сотворили. А ведь какой был до войны красивый городище!

Невольно подумала Антонина о маленькой деревянной своей Дубовке. Писали родители, что прошлой осенью разбомбили ее, выжгли половину улиц. От домов остались только сложенные отцом печи.

В растерзанном Мариупольском порту пробыли недолго. Дозаправившись топливом, двинулись в назначенный район.

Пока было светло, Вера Рухлова, стоя у руля, старалась реже глядеть на темнеющий справа берег. Слезы застилали глаза, именно в этих местах принял последний бой ее Яша…

Далеко за полночь десантный отряд подошел к Бердянскому заливу, миновав ятаганом вытянутую в море косу, стал перестраиваться для высадки. Пушки бронекатеров и малых охотников молчали. Поступили сведения от разведчиков, что вражеских войск на этом участке не обнаружено.

Со сто девятого помигали ратьером[8].

— Двинулись! — сказала Шестопал, давая команду в машину.

Все получилось до обидного мирно и прозаично. Уперлись в отмель, подали сходню, подсобили гидрографам снести вниз створные знаки, карбидные баллоны. И все это в полной тишине, лишь где-то севернее подсвечивали небо блеклые вспышки и слышалась сильная стрельба.

— Повоевали! — сплюнула за борт поднявшаяся наверх Гультяева.

— Тоня, нам семафор с флагмана! — доложила Рухлова. — Велят к борту подойти.

— Пошли! — снова однозначно распорядилась Антонина.

— На «Волгаре»! — окликнули их в мегафон с мостика малого охотника.

— Слушает командир старшина первой статьи Шестопал!

— Вам следовать в квадрат ноль семь двадцать один! Вечером там видели плавающие мины! После работы возвращаться в базу!

— Есть, поняла! Проверить квадрат ноль семь двадцать один!

«Какие там, к черту, мины! — поморщилась скептически. — Просто выдумали предлог, чтобы побыстрее от нас избавиться». Но приказ есть приказ, и она стала прикидывать на ходовой карте курс в назначенное место. Это получалось на правой кромке Таганрогского залива неподалеку от знакомой Долгой косы.

— Желаем счастливого плавания! — донеслось вдогонку.

Совсем рассвело, когда катер-тральщик вышел на траверз Долгой. Антонина сбавила ход и выставила наблюдателей. В нос пошла Тамара Чесалина, на корму Анна Помешкина.

Тамара устроилась на привычном пятачке возле самого форштевня. Мысленно улыбалась, думая о том, что на должанском посту их, видимо, уже засекли. А с овровского КП сигнальщикам наверняка сообщили о «Волгаре». Может, смотрит сейчас сюда в бинокль скорый на решения русоволосый радист Вася. Хоть и нет пока в ее сердце ответного чувства, но все равно приятно сознавать, что ты кому-то нравишься…

Утро выдалось безветренным и ясным. Море искрилось, словно расшвыряны были по нему тысячи зеркальных осколков. Но вот что-то забелело впереди. Стайка чаек. Но как странно они сидят на воде: одна выше другой ровным полукругом. На чем они расселись? Да это же…

— Мина, справа полтора кабельтова!

— Стоп машина! Боевая тревога!

Птицы взлетели, потревоженные шумом мотора и выкриками, влажная поблескивающая верхушка шара стала отчетливо видна на белесой поверхности. Новая мина, видать, поставлена недавно.

— Чернова, приготовиться расстрелять!

Отошли на положенную дистанцию. Пулеметчица медленно опускала ствол, ловя страшную мишень в перекрестие прицела.

— Бум-бум-бум! — прозвучала короткая очередь.

Темная макушка вздрогнула, колыхнулась на волне и неторопливо затонула, оставив после себя горку пляшущих пузырей.

— Не взорвалась, стерва! — ругнулась Помешкина.

Чернова сбросила наплечники, жалобно глядела на подруг: чем я виновата?

Вторую мину они обнаружили минут через сорок. Эта торчала наружу сильнее, наклонившись на один бок так, что с другого были видны в бинокль два рога-взрывателя.

— Будем ее подрывать! — сказала Анна командиру. — Спускай шлюпку!

Та согласно кивнула головой.

Пока выводили за борт шлюпбалки и вытравливали тали, Помешкина приготовила толовые шашки, моток бикфордова шнура.

Рухлова следом за минером направилась к трапу.

— Ты куда? — остановила ее Шестопал.

— На весла, согласно боевому расписанию.

— Нельзя тебе! Останься, пусть Чесалина тебя заменит.

— Ты чего это, Тоня? А-а… Да наврала я тебе тогда все с горя!

Поблизости раздалось жалобное «мяу». На палубу выбежал Тихон и стал тереться головой о щиколотку своей хозяйки. Кот глядел на нее совсем по-человечьи, будто тоже хотел сказать: «Останься, не уходи, пожалуйста!»

— Ну чего ты, иди в кубрик, дурашка, — почесала ему за ухом Вера.

Двойка медленно удалялась от катера.

— Полегче, Вер, не торопись, — подсказывала Анна, вспоминая уроки флагманского минера. — Вот когда обратно удирать будем, наляжешь что есть мочи.

Пока Рухлова сидела спиной к мине, она была спокойна. Но потом, когда развернулись и двинулись вперед кормой, сжалась в комок и уже не могла отвести завороженного взгляда от рогатого шара. Ей казалось, что он плотоядно смотрит в их сторону и беззвучно подманивает: «Идите, идите, голубушки!»

— Стоп! Не греби! — шепеляво воскликнула Помешкина, вытягивая вперед руки. В зубах у нее торчала раскуренная самокрутка. У Рухловой слышно екнула селезенка, когда Анна толкнулась настороженными ладонями о скользкий вертлявый шар. Вера даже зажмурилась, покрываясь липким горячим потом. Вздрогнув от какого-то железного звяка, открыла глаза. Анна, перегнувшись через кормовой транец, уже держала одной рукой мину внизу за рым, другой накидывала на свинцовый колпак петлю с привязанным подрывным патроном.

«Чего они так долго возятся?» — смотря в бинокль на остановившуюся шлюпку, нервничала Шестопал, начиная ругать себя за то, что согласилась на эту рискованную затею. Ведь у флагмина пальцы гибкие, как у пианиста, а у Помешкиной руки-крюки. Надо было и эту рогатую ехидну расстрелять, пусть бы тонула, по дну здесь никто не лазит…

Помешкина между тем подпалила от цигарки конец огнепроводного шнура, тот зашипел по-змеиному, выпустив струю желтого дыма и разбросав мельчайшие искринки.

— Пошли, Вера! Навались! — крикнула, выплюнув самокрутку.

Брызги из-под лопастей обдали обеих фонтаном. Вальки весел надсадно громыхали в уключинах, но Рухлова чувствовала, что шлюпка едва двинулась с места. Мина была все еще очень близко, но девушка уже не видела ее, глаза застлало дурманящим туманом, расслаблялась спина, а гладкие рукоятки вырывались из дрябнущих рук.

— Не лови щук! Опускай глубже весла! Ну чего же ты, Верка?!

— Не могу, Нюра… Сил моих нет…

— Пусти, я на весла сяду!

Рухлова машинально посунулась к борту и во весь рост поднялась со скамьи, бесчувственная ко всему, как сомнамбула. Разогнанная легкая шлюпка дрыгнулась под ее ногами, потеряв равновесие и хряснувшись головой о планширь, девушка бревном бултыхнулась за борт.

— Вера-а-а! — закричала Помешкина, резко тормозя лопастями предательскую двойку.

Но на поверхности воды было пусто, лишь чуть в отдалении чернела верхняя половина мины.

Тогда, не раздумывая ни секунды, Анна тоже сиганула в море. Заметила позади в воде уходящее в глубину расплывчатое темное пятно, судорожно хватанув ртом воздуха, нырнула вдогонку.

С лежащего в дрейфе «Волгаря» все это отчетливо видели. Шестопал в бессильном отчаянии оборвала ремешок висевшего на шее бинокля.

— Чего рассусоливаешь, Тонька? — подскочила к ней растрепанная, с перекошенным лицом Гультяева. — Ход давай! Спасать их надо! Они же пропадут!

Истошный ее крик помог Шестопал сосредоточиться.

— Марш вниз, Евдокия! Не суйся не в свое дело! — резко осадила она мотористку.

— Ты чего это творишь, стерва?

— Приказываю идти в машину!

Она сама с трудом останавливала свою тянущуюся к рукоятке машинного телеграфа руку, чтобы дать ход и помчаться на помощь тонущим. Но ведь она ясно видела, как Помешкина подожгла бикфордов шнур, и огонь наверняка прошел половину своего пути к детонатору. Сколько еще осталось ему гореть, минуту, две? Пойти на сближение с миной — значило погубить катер.

В стороне от замершей на воде двойки показались на поверхности голова и плечи вынырнувшей Помешкиной. Перевернувшись на спину, та загребала одной рукой, второй, наверное, держала невидимую отсюда Рухлову.

«Может, шнур погас? — возникла в мозгу Антонины последняя желанная надежда. — Подмок или был с браком. Такое ведь случалось не раз. Жду еще немного и полный вперед!»

Помешкина уже подплыла и скрылась за противоположным от катера бортом двойки. Видимый борт сильно задрался вверх, похоже, Анна вталкивала вовнутрь тело подруги. И в этот самый момент над морем вспучился огромный мутно-зеленый желвак.

Когда, прогремев над мачтой катера-тральщика, унеслось дальше гулкое эхо взрыва, перестали валять кораблик прихлынувшие злобные валы, Антонина Шестопал с трудом разглядела на кромке широко растекающегося грязного пятна перевернутую шлюпку…

А от замершего в растерянности берега, со стороны вызолоченного солнцем Долгого мыса, с радостными воплями летели сюда несметные чаячьи стаи.