Суровые галсы

Глава первая

«Куда же запропастился этот шалавый плясун», — досадовал старший лейтенант Сергей Старков, ежась в легком кительке на пронизывающем утреннем ветру. Который раз выходил он из уютной и теплой рубки дежурного по причалу, но рейсового катера все не было. «Плясуном» катер прозвали за неуклюжее отыгрывание на прибойной зыби. Устоять тогда на его широкой палубе можно было лишь уцепясь за поручни. Другое свое прозвище — «шалавый» — рейсовик получил за то, что из-за капризной северной погоды частенько отстаивался на полпути в закрытой бухточке под мысом Игольным, а здесь, в губе Пойменной, маялись ожиданием те, кому выпало встречать родных и знакомых.

Вчера под вечер в кабинете Старкова раздался звонок.

— Встречай утренним рейсом гостей, начальник клуба, — веселым голосом сообщил знакомый работник политотдела.

— Каких гостей? — не понял Сергей.

— Киношников, — пояснил политотделец. — Будут что-то у нас снимать, а ты назначаешься их куратором. Между прочим, старшая у них женщина…

Старков без особого энтузиазма воспринял команду политического отдела.

А среди ночи по коридорам офицерского общежития забухали тяжелые сапоги посыльных. Был объявлен экстренный сбор, и подводные лодки одна за другой вышли в море.

Сейчас Старков поглядывал на непривычно пустынные пирсы и недоумевал, почему киногруппа все-таки выехала в Пойменную.

— Подал голос мичман Лобанов, товарищ старший лейтенант! — выглянул из рубки дежурный. — Минут через тридцать пришлепает!

В самом деле, через полчаса рейсовый катер, приплясывая, подошел к берегу, ерзанул мокрой скулой по привальному брусу деревянного причала.

Первой простучала каблучками по сходне высокая стройная женщина в ярко-оранжевой куртке с наброшенным на голову капюшоном. По ее указанию так же пестро одетые люди стали выносить с катера какие-то разнокалиберные ящики.

— Начальник матросского клуба старший лейтенант Старков, — представился Сергей. — Назначен вашим куратором.

— Ферзева Карина Яковлевна, — отбросив за спину капюшон и пригладив коротко стриженные волосы, сказала приезжая. — Я кинорежиссер, а вот он — мой помощник, — кивком указала на простоволосого седого мужчину.

— Шапкин Василий Фомич, — назвался тот.

— Я не предполагал, что у вас так много будет груза, — глянув на груду ящиков и чемоданов, растерянно пробормотал Старков. — Сейчас машину организую… — И заторопился в рубку к телефону.

— Где же эти самые ваши подлодки, Василь Фомич? — озирая пустынную бухту, спросила Ферзева.

— Этот вопрос вы задайте куратору, — ответил помреж, не отрывая взгляда от серых скал, кольцом обступивших побережье.

Последний самый увесистый ящик киношникам подсобил вынести одетый в бушлат худощавый матрос. Опустил на землю свой угол и тоже озадаченно посмотрел на сиротливо притихшие пирсы. «Вот те на!» — удивленно присвистнул он.

— Ты-то каким ветром, Славич? — спросил матроса подошедший Старков.

— Был на двухдневных сборах коков, товарищ старший лейтенант. — И, понизив голос, спросил: — Наши-то надолго ушли?

— Не знаю, — так же шепотом ответил ему Старков.

— Что же мне теперь делать?

— Переговорю о тебе с командиром береговой базы… Поехали в кэчевскую гостиницу, — скомандовал старший лейтенант шоферу. — Это совсем рядом, сразу за КПП, — пояснил он приезжим.

— Разместимся и сразу за дело, — сказала своим помощникам Ферзева. — Нам за неделю надо горы своротить…

— Гор у нас хватает, — усмехнулся Старков. — А вот снимать вам пока некого. Лодки нынче ночью ушли в море.

— Что это за порядочки? — привстала на своем сиденье Ферзева. — У нас же план, жесткие сроки! Ведь была заранее телеграмма из Госкино!

— Копию телеграммы надо было посылать в Вашингтон. Просить, чтобы американцы со своими союзниками из НАТО не затевали учения возле Скандинавии.

— Нас не касается, кто чего затеял! Это просто возмутительно, товарищ куратор! Ехали к черту на кулички, чтобы оперативно снять ролик для телевидения, и на тебе…

— Вас, может, и не касается, зато нас вот так! — провел ребром ладони по горлу Старков. — Быть всегда начеку — это наша работа.

— Все равно нашу лодку надо вернуть! — тоном, не терпящим возражений, воскликнула Ферзева. — Неужели там без нее не справятся? — Щеки женщины раскраснелись от возбуждения. — Вы это можете сделать, товарищ куратор?

— Вы меня путаете с командующим флотом, товарищ режиссер, — сыронизировал Старков. — А я всего-навсего начальник матросского клуба.

— Нам все равно, кто вы есть! Но если по вашей милости будет сорван государственный заказ, вы за это ответите!

— Зря вы шумите на старлея, Карина Яковлевна, — вмешался до того молчавший помощник режиссера Шапкин. — Он и вправду этого не решает…

— Тогда на кой ляд нам такой куратор?.. Ну хорошо, — после недолгого раздумья сказала она. — Устроимся в гостинице, и вы отведете меня к своему начальству.

— Простите за откровенность, Карина Яковлевна, но моему начальству сейчас не до вас.

— Тогда научите, молодой человек, как мне позвонить своему начальству, — язвительно прищурилась она. — Может, мое воздействует на ваше.

— В Москву? Только через штабной коммутатор. — Старков с любопытством поглядывал на сердитую киношницу. Вприкидку он дал ей лет двадцать пять. Еще на причале он оценил ее большие с зеленоватым отливом глаза и заметил, что обручального кольца у нее нет.

Скрипнув тормозами, «рафик» остановился возле пятиэтажного каменного здания с двумя колоннами у парадного входа. Ящики и чемоданы перекочевали из машины в вестибюль. Спросив разрешение, шофер уехал.

— Почему вы отпустили машину? — спросила Ферзева.

— Она нам пока не потребуется. Самые длинные концы здесь не больше километра, — ответил Старков.

Карина в первый раз окинула его внимательным оценивающим взглядом. Старков пригасил в уголках рта усмешку и спокойно выдержал этот взгляд. Он знал, что нравится женщинам. Рост — метр восемьдесят, широкие, развитые культуризмом плечи, нос не картошкой и губы не сковородником.

— Типаж почти классический, — усмехнулась она. — Ну что ж, ведите меня в штаб, товарищ куратор!

— Зовите меня лучше Сергеем Ильичом… Славич, ты побудь здесь с товарищами, — сказал он матросу. — Мы скоро вернемся.

— Понял, Сергей Ильич, — откликнулся исполнительный паренек. Присел на один из зеленых, обитых металлическими полосами ящиков, задумался. Внезапный уход подводной лодки его огорчил. Придется теперь ждать ее возвращения на береговой базе. А вдруг, на его счастье, подвернется оказия? Иначе Евсеичу, так он любовно называл старшего кока, своего начальника, доведется хлебнуть лиха…

— Чего приуныл, сынок? — возвратил его к действительности хрипловатый голос. Рядом стоял пожилой, с иссеченным морщинами лицом помощник режиссера. — Звать-то тебя как?

— Вячеславом, а короче — Славой.

— А моего сына Иваном кличут, — добро улыбнулся Шапкин, присаживаясь рядом с матросом. — Тоже служит. Попал в Воздушно-десантные войска. Боюсь за него — ведь каждый день со смертью в прятки играет…

— Почему со смертью? Войны пока нет, а техника сейчас надежная, — возразил ему Слава.

— Надежная-то она надежная, да вот люди при ней всякие. Один, к примеру, парашют не тем ладом сложил — а от другого потом костей не соберут…

— Люди теперь все грамотные, со средним образованием.

— Лицом к лицу со смертью и с высшим лазаря поют…

— Какие-то у вас странные слова, дядя, Вы случайно не из дьячков?

— Я случайно из коногонов.

— Это кто еще такие?

— Мой отец в шахте породу из штреков вывозил. На слепой коняге… Картину «Большая жизнь» не приходилось смотреть? Там еще Андреев с Алейниковым играют. И песню такую поют: «Гудок пронзительный разнесся, народ бежит густой толпой. А молодова коногона несут с разбитой головой…» — жиденьким баском пропел Шапкин.

— Нет, не видел, дядя.

— Меня Василием Фомичом зовут. Ты сам-то кем на лодке служишь?

— Коком, — с нарочитым вызовом ответил матрос.

— Стряпуном, стало быть. Недосол на столе, пересол на холке. Вкусный харч — залог здоровья, портач-кок — отец язвы желудка.

— Вы, наверно, тоже когда-то на флоте служили? — спросил Слава, заметив синенький якорек, выколотый на запястье соседа.

— Было дело, — неохотно ответил на его вопрос Шапкин, в свою очередь, исподлобья приглядываясь к матросу. Помреж еще на рейсовом катере приметил этого молодого морячка, от пытливого взгляда коричневых глаз которого ему стало как-то не по себе.

— Где же вы, если не секрет, плавали?

— Отсюда… — Киношник запнулся, но тут же продолжил: — Из этого коридора не видать.

— А мой отец здесь, на Северном флоте, воевал. На подводной лодке Героя Советского Союза Марусевича. Слышали о таком? У нас в комнате боевой славы есть большой его портрет. Настоящий морской волк: грудь в орденах, борода колечками. На войне уцелел, а погиб нелепо и обидно: пьяный шофер на самосвале врезался в его «Волгу»…

— Марусевич погиб? — Шапкин даже привстал с ящика.

— В позапрошлом году. Отец летал на его похороны. А вы разве тоже знали Марусевича?

— Его каждый моряк знал…

— Мой отец плавал с ним на «малютке» штурманом.

«Ясно уже мне, чей ты сын. Слава-Вячеслав, — с трудом оторвав взгляд от смугловатого лица матроса, подумал помощник режиссера. — И глаза те же самые, колючие, и нос такой же широкий, приплюснутый. — Он вспомнил, как раздувались в гневе закрылки такого же носа. — Вот и началось то, чего опасался, когда согласился сюда поехать…»

— Извини, корешок, устал я с дальней дороги. Старость — не радость. Пойду на койке поваляюсь, пока моя шефиня с начальством объясняется.

Поднявшись по щербатой лестнице в отведенный ему номерок, Шапкин задернул наглухо темные шторы единственного окна, прямо в чем был прилег на нерасстеленную кровать…

Воспоминания приливной волной нахлынули еще в поезде, когда за окном вагона показались лесистые склоны Хибин, такие же величественные, как и три с лишним десятилетия назад. Потом рельсы зазмеились вдоль берега причудливого озера Имандра, до того знакомого, что Шапкин невольно тронул пальцами себя за плечо, словно хотел нащупать там погон со старшинскими лычками.

Не выдержав наваждения, ушел из тамбура в свое купе, забрался на верхнюю полку и попытался заснуть. Но забытье не приходило, а перед мысленным взором одна за другой появлялись картины давно минувших дней. В туманной утренней дымке представился мурманский вокзал, невысокая худенькая девушка с заплаканными глазами, ее вздрагивающие руки он явственно ощутил у себя на шее. Эх, Аннушка, Аннушка… Где же ты теперь? Жива-здорова ли ты, с кем и куда забросила тебя переменчивая судьба? Наверное, ты и по сей день считаешь меня подлецом, но в тот прощальный час я искренне думал возвратиться к тебе, если пощадит война. А потом… потом обстоятельства оказались сильнее меня. За свою тогдашнюю слабость я достаточно наказан, не будь у меня Ванюшки, жизнь давно потеряла бы всякий смысл…

Сына Василий Фомич любил самозабвенно. Тосковал по нему в частых командировках, дважды в неделю навещал в летних пионерских лагерях. В отцовской щедрости не знал предела. Лучший велосипед во дворе — чешский, с никелированными рукоятками тормозов и динамкой к электрическому фонарю на руле — был у его Ванюшки. Хоккейное снаряжение достал для него фирменное, шведское.

«Балуешь ты парня, — пилила Шапкина жена. — Вырастишь из него эгоиста-собственника». Василий Фомич не обращал внимания на ее ворчание. Да и не было причин для беспокойства. Сын рос общительным, компанейским мальцом. Часто, выйдя на балкон, видел Василий Фомич, как на сыновом «чешике» гонял великовозрастный дружок, взгромоздясь на велосипед словно на конька-горбунка. И хотя подмывало отца согнать с седла разыгравшегося верзилу, но Василий Фомич сдерживался, берег Ванюшкин авторитет.

Как и следовало ожидать, от «чешика» вскоре остались одни никелированные обломки. Тогда Шапкин купил сыну отечественный «Орленок» — пусть не так красив, зато покрепче. Заменил нашенской и расколотую шведскую хоккейную каску.

В школе Ванюшка хоть и не блистал успехами, но учился сносно. Каждую субботу без смущения давал родителям на подпись свой дневник. К девятому классу вытянулся, стал на голову выше отца, богатырски раздался в плечах. Сказывалась, видно, дедовская кровь: Фома Евлампиевич Шапкин был известным в старые времена на Каме крючником, мог затащить на горбу по шатким мосткам баржи восьмипудовую бочку сельди.

Вдвоем с Ванюшкой мужественно перенесли обрушившееся на семью несчастье: жена получила тяжелое осложнение после гриппа и скончалась, так и не придя в сознание.

«Ты можешь жениться, отец, — сказал Иван перед призывом в армию. — Я понимаю, мужику в твоем возрасте трудно жить одному. А за меня не беспокойся, служить буду на совесть…» Василий Фомич отвернул тогда в сторону предательски запылавшее лицо. Если бы мог знать сын про то, что мучило отца вот уже четвертый десяток лет…

Теперь, ворочаясь на расшатанной деревянной кровати заполярной гостиницы, корил себя бывший старшина Шапкин за то, что согласился поехать в эти места помощником-консультантом режиссера Ферзевой. Каким-то образом на студии разнюхали о его моряцком прошлом. «Вы должны помочь Карине Яковлевне. Режиссер она способный, но морская специфика для нее — темный лес…» Поначалу он отказывался наотрез, но пристали с ножом к горлу. До самого директора киностудии дело дошло. Пришлось скрепя сердце согласиться. Да и в глубине души надеялся, что годы взяли свое и не осталось в губе Пойменной никого из бывших его военных сослуживцев. Кто осядет насовсем в этакой глухомани? Ведь исстари ходит на Севере невеселая присловица: губ у нас много, а целовать некого…

Размышления Шапкина прервал хлопок двери. В комнату влетела взъерошенная режиссерша.

— Извините, Василий Фомич, я не знала, что вы отдыхаете. Пришла посоветоваться, как нам быть дальше.

— Вы дозвонились на студию?

— Дозвонилась, а толку что? Велели действовать по своему усмотрению.

— Вот и действуйте, — оживился Шапкин. — Вечером будет обратный рейс катера. Заберем свои манатки и домой.

— Вам легко рассуждать: «домой»! — сердито глянула на него Карина. — Ваше дело советовать… А я столько надежд возлагала на эту ленту. И все прахом пойдет. Шеф не слушает никаких оправданий. Послали на съемку — привези хороший материал. Не привезла — значит, работать не умеешь…

— Вот пусть сам шеф приедет и снимет! Он только других заставлять горазд…

— Шеф спросит в первую очередь с меня, а не с вас, Василий Фомич. Будем ждать, пока лодки возвратятся.

— Наивный вы человек, Карина Яковлевна! — насмешливо присвистнул Шапкин. — Флотских порядков не знаете. Если моряки вышли в море, их обратно палкой не загонишь. Учения — это ведь азартные игры взрослых людей.

— Хороши игры! Вы же слышали, корабли НАТО слоняются в Баренцевом море! Разве это шуточки?

— Те тоже свои игры затеяли, — махнул рукой Шапкин. — Знаете, как две кошки из соседних дворов крадутся друг за другом, намереваясь пошалить с хвостом… Во всех этих боях в кавычках не хватает главного — страха смерти. Ощущения того, что каждый снаряд, каждая бомба летят по твою душу. Р-раз! И для тебя все навсегда кончилось…

— На войне я не была, и спорить мне с вами трудно, — прервала его Карина. — Мы не решили главного нашего вопроса…

«Вот он, повод побыстрее убраться отсюда, пока еще кого-нибудь не встретил, — обрадованно думал Шапкин. — По закону подлости и сам старший Шлепаков к сыну на свиданку заявится…»

— Надо ехать обратно, Карина Яковлевна. Ждать бесполезно, — сказал он вслух.

— А я считаю, что следует остаться.

— Тогда поступайте, как вам заблагорассудится. Лично я уезжаю.

— Вот как! — бросила на него сердитый взгляд Карина. — Вы, кажется, забыли, Василий Фомич, что подчинены мне? И не можете уехать без моего разрешения.

— Считайте, что я подал заявление по собственному желанию. В Москве все оформлю официально.

— Много о себе мните, Василий Фомич! Думаете, пропадем без вас? Еще как справимся! Здешние товарищи помогут!

— Желаю удачи, товарищ режиссер…

Глава вторая

— Вот это и есть мой двухпалубный крейсер, — сказал Старков, когда они подошли к высокому аляповатого вида кирпичному зданию с гранитным фундаментом. Над парадным его входом висела новенькая табличка с эмалевой надписью: «Базовый матросский клуб».

— Крейсер на могильном якоре, — блеснула морскими познаниями Карина Ферзева.

Старший лейтенант спрятал усмешку.

Тягуче заныла пружина массивной двери. Сергей пропустил гостью в просторное фойе, выстеленное цветным линолеумом. Внутри клуб выглядел гораздо уютнее и симпатичнее, чем снаружи.

— А вот и моя каюта. Не качает, не трясет…

Карина с любопытством оглядела кабинет. Убранство его было простым: однотумбовый стол с телефоном на краю, видавший виды диванчик возле стены, книжный шкаф да несколько стульев. Задержала взгляд на гитаре, висящей на гвозде, вбитом в боковину шкафа.

— Скромновато для командира крейсера, — улыбнулась она.

— Командир, как и его корабль, тоже на мертвом якоре, — глянул на нее Старков, — Хотите, организую чай? Коньяк, извините, не держим, запрещено уставом.

— Я пью только французский, — парировала Карина.

— Таким вас на всем Северном флоте не угостят.

— Потерпим до Москвы, — она присела на диван, откинулась на вытертую спинку. Поинтересовалась: — Вы закончили культпросветучилище?

— Я окончил Высшее военно-морское училище подводного плавания, — с расстановкой ответил Сергей.

— Тогда почему вы не на подводной лодке?

— Офицер служит там, где ему прикажут.

— Да, конечно. Я совсем забыла…

Наступила неловкая пауза. Чтоб ее заполнить, Старков начал выдвигать один за другим ящики стола.

— Верите, Сергей Ильич, — первой подала голос гостья. — Я так и знала, что все у меня комом выйдет…

— Каким комом? — не понял Сергей.

— Блинным, — хмыкнула Карина. — В общем, невезучая я… Потому на студии щеголяла в вечных ассистентах. Добилась наконец самостоятельной режиссерской работы, и на тебе — судьба снова подставила ножку…

— Все образуется, Карина Яковлевна, — ободряюще глянул на нее Старков. — Еще лауреатом разных фестивалей будете, премий нахватаете.

— Вашими бы устами да мед пить, — улыбнулась ему Карина. — «Красивый парень, — подумала она. — Но чем-то напоминает Вадима. Может, самоуверенностью?» — У вас вот все всегда получается? — неожиданно спросила она.

— У меня? — смущенно переспросил Сергей. — У меня служба идет как надо. Вон какой крейсерище доверили! Экипаж — семеро смелых!..

В дверь кабинета легонько постучали, вошла немолодая женщина в шерстяной кофточке-самовязке, припорошенные сединой волосы стянуты на затылке в реденький пучок.

— Ох, извините… — задержалась она на пороге, увидев гостью, — я потом…

— Входите, Анна Павловна, не стесняйтесь, — приободрил ее Старков. — Вы с заявкой на расходное имущество?

— Я все-таки после, Сергей Ильич. Не к спеху, — пробормотала женщина, скрываясь за дверью.

— Это моя правая рука — Анна Павловна Молчанова, — сказал Сергей. — За старпома, за боцмана и еще за билетера по совместительству. Двадцать лет комендантом клуба работает. Без нее я бы совсем пропал…

— Не думаю, — прищурилась Карина. — А гитара у вас, Сергей Ильич, хранится в качестве табельного имущества?

— Гитара моя собственная. Храню еще с деревенских времен.

— Вы из деревни? Это уже интересно! Из каких же краев?

— Сибиряк. После восьмилетки перебрался в город. Поступил в музыкальное училище.

— Уважаю профессионалов. Сыграйте же что-нибудь, развейте грусть-тоску!

— Играю я, правда, чуток похуже Андре Сеговии, — усмехнулся Сергей.

Гостья понимающе улыбнулась, ей приходилось слышать записи виртуозного испанского гитариста. Еще с бо́льшим любопытством поглядела на хозяина, когда тот, сняв гитару с гвоздя, стал подкручивать колки, настраивая инструмент.

— Только не судите меня слишком строго, — добавил он, взяв первый звучный аккорд, Голос у него оказался несильным, но приятным:

Взяв несколько громких аккордов, Сергей проиграл мелодию без слов, успев вопросительно взглянуть на слушательницу. Затем продолжил:

Сергей пригасил ладонью звучание струн, медленно положил гитару на колени.

— Вот такой опус.

— Собственного сочинения? — спросила Карина.

— Слова и музыка доморощенные.

— Вполне профессионально, на мой непросвещенный взгляд, — сказала гостья. — Только автором, похоже, не пережито. У вас-то тут, насколько я понимаю, кислород никогда не кончится…

— А вы все-таки язва, извините за грубое слово.

— Зачем такая щепетильность. Вы совершенно правы. Меня профессия научила ко всему относиться с недоверием. Слишком много желающих прославиться.

— Зато моя профессия основана на полном доверии.

— Значит, вам больше повезло… Простите за нескромность, вы женаты?

— Моя невеста еще в куклы играет.

— Так я и думала, — ехидно хмыкнула Карина.

— Это почему?

— Диковатый вы, как все старые холостяки…

— Я-то старый холостяк? — возмутился Старков. — Да мне всего двадцать седьмой пошел!

— По теперешним временам и нравам вы должны двоих детей иметь. Дочку и сына.

— А у вас самой они есть?

— К сожалению, тоже нет. Хотя замужем я успела побывать.

Резко взвизгнув на высокой ноте, на улице за окном где-то включилась сирена. Старший лейтенант вскочил, толчком распахнув дверцы шкафа, вытащил зеленую противогазную сумку.

— Это что, пожар? — воскликнула гостья.

— Нет, учебная тревога.

— Недостаточный повод, чтобы оставлять женщину одну.

— Сожалею, но мне надо мчаться. Служба не всегда мать, она бывает и мачехой.

— Надолго вы меня бросаете?

— Не имею понятия.

Старков выскочил за дверь. Карина хотела подняться и отправиться следом, но какая-то дремотная вялость сковала ее руки-ноги, расхотелось подниматься с диванчика, куда-то и невесть за чем идти. Она осталась на месте, сквозь полуопущенные ресницы рассматривала мерцающие блики солнечных зайчиков посреди комнаты…

Вадим увидел ее в коридоре вгиковского общежития, бесцеремонно остановил вопросом:

— Откуда ты, прелестное дитя?

Он был высок, русобород и самоуверен. Карина попыталась молча высвободить свою ладонь из его сильной руки, но это ей не удалось.

— Позвольте мне пройти, молодой человек, — нахмурилась она.

— Я не так уж молод, как вам кажется! — показал в улыбке красивые ровные зубы бородатый нахал.

— Меня не интересуют ваши анкетные данные, — ответила она тогда назойливому кавалеру.

— А почему? — картинно прищурился тот. — Другие считают за честь познакомиться со мной.

— Не хочу удостаиваться этой чести, — освободив наконец руку, твердо произнесла она.

— Ого! Козочка, оказывается, с рожками! Тогда разрешите представиться: Вольдемар Евлахов. Моя фамилия вам ничего не говорит?

— Представьте себе, нет, — ответила она и, вынудив его посторониться, пошла прочь, чувствуя спиной его внимательный взгляд. На самом деле она знала, кто он. Подруги давно уже показали ей сценариста, фильм которого, поставленный известным режиссером, получил премию на республиканском конкурсе. Евлахов был в институте знаменитостью.

В следующий раз он подкараулил ее возле выхода из учебного корпуса.

— Здравствуйте, милая незнакомка! — воскликнул он. Затем продекламировал:

— Не портите своим чтением Блока, сударь, — усмехнулась она, проходя мимо.

— Погодите, Карина! У меня есть для вас приятный сюрприз! — догнал он ее. — Удивляетесь, откуда знаю ваше имя? Вынужден был прибегнуть к агентурным источникам. Я раздобыл вам билет на демонстрацию французской моды. Женщины ночуют возле касс…

Искушение было слишком велико. Она замедлила шаг.

— А сколько стоит?

— Что вы! Что вы! Это презент.

— Даром я не возьму.

— Гоните трешку, и билет ваш, — взял ее по-хозяйски под локоток Евлахов.

— Благодарю вас, — рассчитавшись, сказала она. — А теперь извините, я спешу.

Никуда она не торопилась, просто шла к автобусной остановке, чтобы поехать в общежитие. Намеренно прошла одну остановку пешком. Дорогой сообразила, что вряд ли Евлахов коротал ночь возле билетной кассы, просто купил с рук по бешеной цене. И конечно же, два билета. Вечером в зале он наверняка окажется рядом с ней.

«Напрасные хитрости, товарищ будущий классик!» — злорадно усмехнулась она. Дома предложила билет соседке по комнате, рыженькой, веснушчатой и плоскогрудой Терезочке. Вообще-то по паспорту та значилась Зоей, но везде и всем называлась звучным чужим именем.

— Кариночка, ласточка! — обомлела Зоя-Тереза. — Неужели ты уступаешь мне французов? Я и мечтать не смела!

Она расцеловала щедрую подругу и начала рыскать по общежитию в поисках самого модного платья. Поминутно возвращаясь, мерила наряды перед зеркалом, беспощадно браковала.

Когда наконец соседка сделала выбор и упорхнула, Карина прилегла в халате на кровать с книжкой в руке. Но почему-то ее перестали волновать сцены бурной жизни певицы Эдит Пиаф. «Ну чего я ломаюсь, как медовый пряник? Какого парня вожу за нос. Ведь стоит ему захотеть, и будет возле него любая дива с актерского… Неужто и в самом деле я ему нравлюсь?»

Она встала с постели, подошла к зеркалу, перед которым целый час вертелась Тереза, стала разглядывать свое отражение. И в самом деле нет в ней ничего особенного. Обычная молодая привлекательная мордашка. Фигура, пожалуй, неплохая, но это пока сидит на студенческом рационе…

Повздыхав, она снова легла на кровать и стала нетерпеливо ждать возвращения подружки. Та пришла в одиннадцать, юлой закрутилась по комнате.

— Это умопомрачительно, Кариночка! Какие боа! Какие вечерние туалеты! А пляжные ансамбли! Черт знает на чем все держится!

— Ты, наверное, так увлеклась, что вокруг себя никого не видела, — пока та переводила дух, вставила реплику Карина.

— Было от чего обалдеть! А возле меня никого приличного не оказалось. Справа сидела старенькая бабуся, слева вообще пустое кресло.

«Ишь ты, какой гордый! — подумала Карина и слегка зарумянилась, так хорошо стало у нее на душе. — Не стал даже продавать билет».

— Ну так чем удивила вас законодательница мод? — спросил Евлахов, подловив ее как обычно у выхода из учебного корпуса института.

— Не валяйте дурака, Вольдемар, вы прекрасно знаете, что меня не было на просмотре, — ответила она.

— Зовите меня Вадимом. Вы прислали слишком неравноценную замену, — улыбнулся он.

С этого дня все у Карины полетело кувырком. Очнулась она только за свадебным столом в однокомнатной квартире, которую снял внаем Евлахов. Он получил аванс за принятый к постановке новый сценарий. Свадьба была молодежной, пригласили только подруг Карины да приятелей Вадима. Карина даже не поставила в известность родителей, потому что была во всем этом одна неловкость: они с Вадимом решили пока обойтись без загса.

Громче всех кричала «горько!» Зоя-Тереза. Она обливала пьяными слезами белую розу, пришпиленную на груди невесты, бормотала:

— Счастливая ты, Кариночка… Такого мужика отхватила… Все артистки умрут от зависти…

Вскоре после свадьбы Вадим, неловко пряча взгляд, сказал:

— Малышка, ты позволишь мне сегодня задержаться? Может, даже до утра? Мне нужно побывать в одной деловой компании…

— А разве мы… разве я… — Она запнулась. Вадим ласково взял ее за плечи, приложил губы к виску, прошептал:

— Ты прекрасна… Но туда не принято приводить жен. То святой мужской союз. Ты не думай, там не будет никаких женщин, я могу тебе поклясться…

— Разве помогут клятвы, если не будет доверия?

— Ты у меня не только самая красивая, ты самая умная! — Подхватил ее на руки и закружил по комнате.

Нет, у нее не возникло противного и пакостного чувства ревности, однако до самого утра она так и не сомкнула глаз.

Компанейские вечера и бдения у Вадима не были такими уж частыми, чтобы возникли подозрения, но однажды, далеко за полночь, он вернулся не один, а с товарищем, нестарым еще и довольно представительным мужчиной.

— Ты с ним поласковей, — украдкой шепнул муж. — Очень нужный для нас с тобой человек.

Юлий Юрьевич Берсамов оказался человеком колючего ума, внимательным и остроумным собеседником. Его задиристые шутки напрочь развеяли остатки сна. Карина даже не сразу заметила, что поднабравшийся Вадим ушел из кухни-гостиной в комнату-спальню. Гость же почти не пил, лишь для виду пригубливал свою рюмку.

— На том нелегком поприще, милая Карина Яковлевна, которое вы выбрали, трудно пробиться в одиночку, — сказал он, целуя ей руку в прихожей. — Я мог бы и над вами взять шефство, как уже несколько лет шефствую над вашим драгоценным супругом… Но только если вы будете хоть чуточку благосклонны ко мне…

Она тогда ни о чем не стала расспрашивать проспавшегося к обеду Вадима. Решила все узнать сама. Потому и приняла вскоре приглашение Берсамова провести вечер в загородном ресторане.

Юлий Юрьевич привез ее в «Иверию» — придорожный ресторан на Можайском шоссе возле тихого поселка Голицыно, опоясанного прудами и поросшими ивняком болотами.

— Подскочите за нами после десяти, — сказал он шоферу такси. — Вот вам задаток на обратный рейс.

В просторном зале с мозаичным панно на задней стене, созданном по старогрузинским мотивам, со стилизованными под антиквариат картлийскими светильниками лениво прохаживались русские официанты, обслуживая немногих посетителей.

Берсамов заказал изысканный стол. Сам же ничего не ел, крохотными глоточками отхлебывал чудесный коньяк «Сакартвело», зато говорил почти без умолку, оставляя Карине роль слушательницы. Она же, наоборот, осушила для храбрости несколько рюмок, беззаботным смехом поощряла его остроты, хотя ум держала сторожко, выбирая момент для решительного объяснения.

И когда такой момент наступил, спросила, охладив пыл Берсамова трезвым взглядом:

— Скажите, Юлий Юрьевич, мой муж вам многим обязан?

— Начистоту? — пригасив усмешку, сказал тог.

— Этого только я и хочу…

— Ну что ж, карты на стол. Если бы не я, никто и и никогда не увидел бы в титрах фамилии Вольдемара Евлахова. Никто бы не стал перекраивать и пробивать его беспомощные сценарии. Ум у него цепкий, но профессионализма, увы, очень и очень не хватает…

— Так я и думала.

— Что вас тревожит, милая Карина Яковлевна? Если он даже узнает о наших с вами, ну назовем их близкими, отношениях, он не станет конфликтовать. Это не в его интересах, поверьте мне.

Назавтра, собрав свой чемодан, Карина вернулась в студенческое общежитие-Усилием воли Карина отбросила прочь шелуху воспоминаний. Ждать дольше возвращения Старкова становилось бессмысленным. Она вышла на улицу. По-прежнему вовсю светило чуть приспустившееся к горизонту солнце, трепетали под ветерком серебристые листья березок на жиденькой аллейке. Ветер дул с моря. Карина с удовольствием вдыхала остро пахнущий водорослями и свежей рыбой воздух, не торопясь шла в сторону гостиницы. Почти возле самого КПП едва не столкнулась с Шапкиным. Увидев ее, тот в замешательстве остановился.

— Вы передумали уезжать, Василий Фомич? — обрадованно спросила Карина. — Вот и хорошо!

— Ничего хорошего, — сердито буркнул Шапкин. — Рейсовый катер отменили. Какая-то умная голова закрыла прибрежный район.

— Каким образом закрыли? — не поняла она.

— Обыкновенно, как амбар, на висячий замок.

Уловив в его словах насмешку, Карина посуровела.

— Ну что ж, сегодня закрыли, завтра откроют, — сказала она. — Только вас-то как прикажете числить, вольноопределяющимся или при исполнении?

— Как вам будет угодно. Лично мне все равно.

— Зато мне не все равно. Вас же включили в мою группу в качестве помощника-консультанта. Какой вот сейчас был сигнал?

— Отбой учебной тревоги.

— А что за пестрый флаг висит вон на той мачте?

— Там два флага. Они предупреждают, что в бухте идут водолазные работы.

— Спасибо. Для меня все это пока — китайская грамота.

— На здоровье. Я сам уже многое успел перезабыть…

Глава третья

Василий Фомич Шапкин пробудился среди ночи. Тяжело дыша, вскинулся на кровати, потом сел, опустив на пол босые ноги. Приснилось ему, будто захлебывается он в узком лазе под железной палубой кормовой надстройки. Сон был таким пронзительным, что запомнились даже звуки: рев моторов пикировщика, змеиный шип воздуха из-под кингстонов, гулкий водопад в балластных цистернах… Жуткое воспоминание далеких военных лет.

Тогда, в сорок третьем, самолеты не прилетели, пока они с трюмным старшиной Махориным меняли прокладку газовой захлопки дизеля. Но в голове его, в такт глухим ударам кувалды, горячей окалиной вспыхивали слова командира лодки Марусевича: «Я предупреждаю вас, товарищи, что добровольцы идут на смертельный риск. В случае появления вражеской авиации буду вынужден немедленно погрузиться».

Что толкнуло тогда Шапкина вызваться в помощники Махорину: шахтерский гонор либо общий порыв экипажа — теперь судить трудно. Но только, оказавшись в тесной, окатываемой ледяными волнами надстройке, он впервые почувствовал тоскливый, выворачивающий душу ужас. Машинально подавал он инструменты напарнику, а сам ждал рокового звука самолетного мотора. Наверное, именно в те минуты появились в его шевелюре седые нити.

Месяц спустя начальник политотдела вручал им с Махориным ордена Красного Знамени. Когда каперанг стал прикручивать к его форменке боевую награду, Шапкин зарделся от неловкости. Если бы знали все присутствующие, в каком состоянии совершал он свой подвиг…

Прошлепав к окну, Василий Фомич попытался зашпилить булавкой две плотные занавески, в щель между которыми снаружи пробивался прозрачный, почти дневной свет. Затем лег снова, но забыться так и не смог. В шестом часу поднялся окончательно, оделся и спустился в вестибюль гостиницы. Дежурная администраторша сердито заворочалась на раскладушке: «Кто там шастает ни свет ни заря?» Клацнув замком тяжелой входной двери, Василий Фомич выбрался на улицу.

Со взлобка хорошо было видно подернутое легкой дымкой море, над которым застыл ярко-оранжевый солнечный диск, С каким-то тревожным волнением разглядывал Шапкин синюю кромку горизонта, ожидая, что вот-вот появится на ней темное, словно кофейное зернышко, пятно. Потом станет быстро увеличиваться в размерах, вытянется в полоску, над ней вырастет бородавчатый бугорок рубки. Лодка войдет в бухту, над ее носовой надстройкой вспыхнет легкое облачко, и гулкий холостой выстрел растревожит окрестности. И мигом проснется весь маленький поселок. Пряча под косынками нечесаные волосы, выбегут из дверей дощатых бараков женщины, заполнятся дворы матросских казарм…

Шапкин тряхнул головой, отгоняя новое наваждение, повернулся спиной к морю, стал разглядывать постройки городка, оседлавшие горбатыми улицами скалистые склоны. Ныне, появись он сам на пришедшей из-за горизонта лодке, ему бы ни в жисть не узнать прежних мест. Вместо финских домиков и бараков высятся пятиэтажные каменные корпуса, возле них осветительные мачты с неоновыми лампами, Василий Фомич представил, как светло под ними в долгую полярную ночь. А когда-то он со своими корешами спотыкался о кочки в полутемных закоулках, когда пробирались к общежитию в гости к бербазовским девчатам.

Где же стоял тот замшелый почерневший барак с длиннющим холодным коридором и обшитыми мешковиной дверями по обе стороны? Нет, не вспомнить теперь, не представить и милые черты лица той, что обнимала когда-то за шею ласковыми руками. Не сохранилось фотографий, в памяти остались лишь худенькая фигурка, коротко остриженные русые волосы да простое русское имя — Анна. С приближением старости все чаще и чаще стала она приходить и в его сны, и в грустные минуты наяву, мучительно хотелось просить у нее прощения, говоря словами любимого поэта Сергея Есенина, «за все, в чем был и не был виноват».

Постояв еще немного, двинулся Шапкин вниз, наугад по одной из ближних улиц. Улыбнулся, заметив компанию мальчишек, гоняющих мяч в одном из дворов: это в половине-то шестого! Издали настороженно вглядывался в лица редких прохожих, будто опасался кого-то встретить…

В гостиницу воротился только к завтраку. Съел в буфете пригорелую яичницу, запил полуостывшим, буроватым от порошкового молока кофе. Заглянул ненадолго в свой номер и снова спустился в вестибюль. Там в глубоком кресле с ворсистой обивкой сидела Карина Ферзева. Кивнула в ответ на его сухое приветствие, спросила:

— Как отдыхалось на новом месте, Василий Фомич?

— Я в чужих углах не сплю, а маюсь, — буркнул в ответ Шапкин.

— Зато я прекрасно выспалась и еще больше уверилась, что мы сюда не зря приехали.

— Ну что ж, надейтесь…

Через входную дверь боком протиснулся Сергей Старков с противогазом на боку и сине-белой повязкой на левом рукаве кителя. Вскинул руку под козырек, представился:

— Распорядительный дежурный командного пункта старший лейтенант Старков!

— Невоеннообязанная Ферзева! — поднялась с кресла и сделала шутливый книксен Карина.

— Вольно! Можете сидеть!

— А что значит распорядительный дежурный? — поинтересовалась Карина.

— Старший кто куда пошлет, — вставил насмешливую реплику Шапкин.

— Вы, оказывается, все знаете, Василий Фомич, — глянул на него Старков.

— Все не все, а кое в чем смыслю. Вот, к примеру, что у вас в противогазной сумке? Наверное, мыльница, бритва, полотенце, губная гармошка?

— Смотрите, какой вы ясновидец! Только почему губная гармошка?

— Баян не поместится.

— Ага, сообразил, — усмехнулся Старков. — Вы намекаете на мою профессию. Представьте себе, она меня вполне устраивает.

— Еще бы! Про таких, как вы, еще в мое время частушку сложили. — Шапкин пропел, нарочито растягивая слова:

«И чего этот дед ко мне цепляется?» — подумал Старков, но заставил себя беззаботно улыбнуться:

— Ну точно про меня!

Карина осуждающе посмотрела на Шапкина.

— Не место красит человека, Василий Фомич, — сказала она, поднимаясь с кресла. — Кстати, наша с вами профессия тоже не из самых героических.

— По Сеньке и картуз, Карина Яковлевна.

— А вы напрасно так говорите, — возразил Старков. — Фронтовые кинооператоры шли вместе с атакующими цепями, выходили в море на подводных лодках. Многие сложили головы. Зато оставили для потомков живые мгновения истории.

— Вот видите, Василий Фомич? А вы — картуз… Скажите, Сергей Ильич, — обратилась она к Старкову, — район еще не открыли?

— Пока нет.

— И катера на Большую землю не будет?

— Разумеется, нет. Мичман Лобанов сейчас обеспечивает водолазов.

— Чем обеспечивает? Продуктами и водой?

— Водички у водолазов без того хватает, — насмешливо покосился в сторону Ферзевой Шапкин. — Им больше всего воздушок нужен. Да еще чтобы какая-нибудь шальная посудина ненароком не подлезла.

— Вы, Василий Фомич, не иначе как в охране водных районов служили? — спросил Старков.

— Ошибаетесь, старлей! Я-то как раз был подводником.

— Выходит, мы с вами коллеги!

— С какого такого боку? — язвительно прищурился Шапкин. — В краснофлотском клубе я только кинофильмы смотрел.

— Ах да, я же из баклушников, — дурашливо потряс головой Старков, потом обратился к режиссеру: — Карина Яковлевна, через два часа я сменюсь, тогда к вашим услугам. А пока, простите, труба зовет!

В два прыжка одолел Сергей ступеньки парадного входа гостиницы, обернулся на весело алевшие под солнцем окна. «Ну и язва этот помреж. Так и норовит за самое больное…» Но обиды на Шапкина не было в его душе. Невесть почему тот даже напомнил ему отчима Валерьяна Самойловича…

Отец умер еще до того, как научился Сергей выговаривать слово «папа». Остались после него два ордена, несколько медалей да пяток пожелтевших фотографий в семейном альбоме. Награды лежали на розовой бархатке в коробке из-под монпансье. Правда, когда мать попросила десятилетнего Сергея отыскать какую-то справку в сумке, где хранила свой архив, он обнаружил нечаянно еще одно напоминание об отце. На гербовом бланке стоял заголовок «Свидетельство о смерти». «Старков Илья Гаврилович, — было вписано корявыми буквами, — скончался 18 июня 1958 года от ран, полученных на фронтах Великой Отечественной войны». А в самом низу на белом поле стандартного бланка тем же почерком было выведено: «Вечная слава герою!» Видимо, не сдержал своих чувств секретарь Юрминского сельского Совета, когда выписывал скорбный документ.

«Кем был отец на фронте, мама?» — спрашивал Сергей.

«В артиллерии вроде бы, но точно не знаю. Мы поженились далеко после войны, да и прожили вместе всего ничего. Тебя Валерьян Самойлович выпестовал, ночей возле твоей люльки не спал. Он и есть тебе настоящий отец…»

Но если свидетелем разговора оказывался отчим, то поправлял вечно сползавшие на кончик носа очки и деликатно вставлял:

«Илья воевал в гвардейских минометных частях, Тося. Был командиром боевой установки, то есть «катюши».

Все трое: отец, мать и отчим — были земляками. Правда, мать родилась лет на десять позже обоих своих мужей, А они учились в одном классе сельской школы. В той самой деревне Юрминке, где похоронен отец. Веку отцу было отпущено всего тридцать четыре года. Отчим же на фронт не попал из-за врожденной близорукости. Без очков он становился до нелепости беспомощным, только растерянно улыбался и тер пальцами переносицу.

Обо всем этом Сергей узнал не сразу. Помнить себя стал в деревне Долгушино, что находится в трехстах километрах от Юрминки. Отчим увез их с матерью вскоре после свадьбы. Здесь одна за другой появились на свет две сестренки — Дуська и Люська.

Колхозного бухгалтера уважали. Когда Сергею доводилось шагать вместе с отчимом по сельским улицам, со всех сторон раздавались приветственные возгласы: «Доброго здоровьичка, Валерьян Самойлович! Гуляете, значится, с сыночком?» — «Приветствую, Самойлыч! А погодка-то ноне на славу!» Но Сергей быстро охладел к отчиму с той поры, как узнал о настоящем своем отце-фронтовике. Обидно было видеть Валерьяна Самойловича в праздничные дни с простеньким значочком на лацкане шевиотового пиджака. «Хоть бы папкины награды пришпилил, — злился Сергей. — Все бы перед людьми не стыдно…» Сам он в канун каждого праздника вынимал из жестянки отцовские медали, драил их до блеска зубным порошком и содой.

Однажды, это было в начале мая 1968-го, Валерьян Самойлович пришел из правления возбужденным, что редко с ним случалось.

«Два дня на сборы, — сказал он. — Поедем в Юрминку».

«Ладушки, ладушки! — запрыгали обрадовавшиеся сестренки. — Едем в гости к бабушке!»

«Я не смогу, Валерьян, — вздохнула мать. — Работы по дому уймища, да и нездоровится мне…»

«Очень жаль, Тося, — снял очки и потер пальцами переносицу отчим. — Хотелось всем вместе».

«И я не поеду», — заявил Сергей из солидарности с матерью.

«А вот ты напрасно упрямишься, — водрузил очки на место Валерьян Самойлович. — Тебе-то в первую очередь следует поехать».

Юрминка оказалась приличным, в несколько улиц селом, раскинувшимся в излучине небольшой, но шустрой речки Юрмы. Когда шли от автобусной остановки через потемневший от времени деревянный мост, Сергей перегнулся через перила, глянул на приветливо журчащие через камушки струи, и у него непривычно защемило в груди.

«Пескарей у нас в Юрме тьма-тьмущая! — рассказывал детям Валерьян Самойлович. — А гольянов — того больше. Мальчишками мы, бывалоча, рубашонками их ловили!»

Люди, попадавшиеся навстречу, останавливались, удивленно всплескивали руками:

«Никак Валерьян Стружников? А это все ваши детки? Родные места попроведать приехали? Мир вашей семье!»

Бабушка Прасковья, мать отчима, полквартала бежала к ним от своей избы, отирая лицо холщовым передником. Была она еще не очень старой женщиной, высокой и сухой. Дужки круглых очков, чтобы не сваливались, скрепила она на затылке бечевкой.

«Люсечка, Дуняша, Сереженька! — заголосила она, обнимая внучат. — Вот вы какие у меня баские стали! Чего ж так долго ты не привозил их, Янышек? — повернулась она к сыну. — Все мое сердечишко истомилось…»

Кушаний бабушка Прасковья насобирала полное застолье. Тут и вкуснящий суп с куриными потрошками, и шанежки со сметаной, и румяные пирожки с маковой начинкой, и сладкие морковные паренки.

«Ты бы переезжала к нам насовсем, бабуся, — сказала не по годам рассудительная шестилетка Дуська. — Тогда бы мы всегда так вкусно ели».

«У меня еще силенка в руках есть, внученька. Да и хозяйство пока не захудалое. Не время мне еще кусок из чужих рук выглядывать. Вот лучше бы вам на родимое подворье воротиться. Обидели люди вашего тятеньку когда-то зазря, только напраслина, как поганый гриб, долго не живет…»

«Зачем вы, мама! — попытался урезонить ее Валерьян Самойлович. — Чего еще они понимают!»

«Не разумом, так сердчишками почуют. В те поры ты жмыхом, который маслозавод отходами в овраг сваливал, не токмо колхозный, но и селянский скот от падежа уберег. А начальство городское, что с должности тебя сняло, разве оно в бедах крестьянских что-нибудь разумело? Да и ты хорош гусь, сразу шапку в охапку — и в чужие края…»

«Не надо, мама, прошу вас!» — взмолился отчим, а пасынок впервые за последнее время другими глазами посмотрел на него. Ни о чем таком он и представления не имел.

Назавтра всем гамузом пошли за околицу, в светлую березовую рощицу, в которой тихо затенилось сельское кладбище. За некрашеными тесовыми оградками больше было темных от времени крестов, лишь ближе к краю стояли высокие пирамидки со звездочками. Такую же увидел Сергей и на отцовской могиле. Она была ухоженной, добела оструган штакетник, ровно обрезаны кусты сирени, из набухших почек которой проклевывались зеленые язычки.

«Кусты-чать я снова прореживала, чтобы памятник не заглушали, — поправила черный платок бабушка Прасковья, — оградку надысь ребятишки из нашей школы поскоблили…»

«Здесь и лежит Сережин папа? — спросила присмиревшая Дуська. — Его на войне убили?»

«Да, доченька, его убила война», — ответил ей Валерьян Самойлович.

«Ты, внучек, хлебушка-то на могилку покроши, — посоветовала бабушка окаменевшему в неловкой позе Сергею. — Пташки прилетят, наклюются досыта и почирикают, все папане твоему веселее будет. И слезы-то в себе не держи, волю им дай — и на душе светлее станет…»

Только слезинки не проронил тогда Сергей, настоящее понимание горечи утраты пришло к нему гораздо позже. На скопленные за первый год офицерской службы деньги он заказал памятник из черного мрамора, привез в Юрминку и поставил на могиле отца. Первый мраморный обелиск на скромном сельском погосте…

Старков поправил сбившуюся к животу противогазную сумку, прибавил шагу. Навстречу ему шел, что-то вполголоса напевая, плечистый здоровяк мичман.

— Здравия желаю, Сергей Ильич! — улыбчиво гаркнул он, вскинув руку под козырек фуражки.

— Добрый день, Богдан Маркович. Откуда и куда путь держите?

— Знамо откуда — с-пид воды! Четыре раза булькал, дюже соскучился по дому, по ридной теще, а еще сильнее по жинке с донюшкой…

Сергей давно знал манеру мичмана Чернобая говорить в обиходе на «ридной мове» — чтобы не забывалась украинская речь, Зато на палубе водолазного бота он объяснялся и с начальниками, и с подчиненными на чистейшем русском. Видать, поэтому в украинские фразы его незаметно вкрапливались русские слова.

— Сложное задание было?

— Стажеров тренировали. Они пока возле нас, бывалых водолазов, по дну ходят, как щенки на поводках!

— Способные хлопцы среди них есть?

— Неспособных под воду не берут, Сергей Ильич! — хитро улыбнулся мичман. — Кой-кого уже взял на заметку. Один чечетку на дневальстве бацал. Отвалил ему два наряда вне очереди и на репетицию ансамбля пригласил. Другой голосище выказал, гаркнул так, что всех чаек над бухтой поднял. Укорот ему сделал и к вам в клуб заглянуть посоветовал…

Когда разошлись, Старков не утерпел, обернулся и глянул вслед ведущему солисту своего танцевального ансамбля. Трудно было поверить, что этот могутный и грузноватый с виду водолаз летал по сцене словно цирковой эквилибрист. Не замечали удивленные зрители, как постанывают под ногами лихого плясуна прочные дубовые доски. Покорял Богдан Маркович отчаянным своим темпераментом даже строгих членов жюри общефлотских смотров художественной самодеятельности.

Глава четвертая

В обеденный перерыв Анна Павловна Молчанова выкроила времечко, чтобы смахнуть пыль в квартире. Протерла зеленой бархаткой полированный секретер, любовно рассадила на нем растрепанных Светланкиных кукол. Любила внучка делать замысловатые прически из капроновых косичек своих молчаливых подружек. «Добру перукарню учинила доченька! — смеялся зять Богдан. — Быть тебе жиночьим майстером!» Как там гостится на Украине бабушкиной любимице? Трех недель не минуло с тех пор, как проводила Светланку с Татьяной к Чернобаям-старшим, а уже тоска свербит под сердцем. Неужто и вправду старость подкрадывается? Весной стукнуло пятьдесят четыре, нередко, расчесывая по утрам поредевшие волосы, находит в них скорбные серебряные паутинки. Да и памятью все чаще и чаще стала возвращаться в прошлое. Вчера вот мельком издалека увидела приехавших из Москвы киношников, и показался один из них похожим на давно сгинувшего из ее жизни, но не забытого человека… Вот уже и мерещиться стало невесть что.

Она быстро закончила уборку и поспешила на работу. Еще с той далекой поры, когда приходилось коротать одинокие дни и ночи, приноровилась она находить утешение на людях. Кто-то радостью с ней поделится, либо потешный анекдотец завернет, глядишь, и развеялось сумрачное настроение. Еще нравилось ей потихонечку и ненавязчиво порадеть о других. Об одном к случаю доброе словечко произнесет, другому в скучный казенный кабинет букетик цветов поставит либо забытую впопыхах форменную рубашку простирнет и повесит на место. Вот и теперь сумятит Анну Павловну новая забота: всем хорош ее молодой начальник, и статью взял, и умом, только мыкается на белом свете один-одинешенек. Найти бы Сереже, то бишь Сергею Ильичу, такую невесту, чтобы и оценила, и приветила, и обласкала…

Возле матросского клуба увидела Анна Павловна группу людей, то был Старков со вчерашними киношниками. Хотела прошмыгнуть мимо сторонкой, но старший лейтенант окликнул ее.

— Вот познакомьтесь, товарищи, — сказал он. — Это мой боевой заместитель Анна Павловна Молчанова.

Но она не заметила деликатных кивков и улыбок. Растерянно замерев на месте, она пристально смотрела на одного из приезжих. Затем неуверенно приблизилась к нему.

— Василий… Фомич? Шапкин? Или я ошибаюсь?

— Верно… моя фамилия Шапкин… — недоуменно пробормотал помощник режиссера.

— Значит, не обозналась. А меня не узнаете? Неужели я так сильно изменилась?

Растирая ладонью нервно дернувшуюся щеку, Шапкин умоляюще, словно ища у них защиты, глядел на своих соседей. Те тоже настороженно замолкли, чувствуя, что на их глазах происходит нечто необычное.

— Анюта, ты? — наконец сдавленным голосом произнес помреж.

— Она самая, Вася-Василек…

— Да тут, оказывается, встреча старых друзей, — первой из свидетелей спохватилась Карина Ферзева. — Давайте не будем им мешать, товарищи.

— Понятливая девушка, — глядя вслед уходящим, вздохнула Молчанова, потом снова повернулась к Шапкину: — Сколько лет, сколько зим прошло, Вася-Василек!

— Давненько нас судьба развела, Анюта…

— Подумать только, целая жизнь пролетела… Только ты вот нисколечко не постарел.

— Только шашель добра молодца побил.

— Семьей-то обзавелся?

— Не век же самому себе носки стирать, — желчно усмехнулся Шапкин.

— И наследники есть?

— Сына вырастил. Вымахал парнище на полголовы выше меня. В армии служит.

— Счастливый ты, Вася-Василек…

— Ну да, хлебанул счастья пригоршнями… Сама-то замужем?

— Осталась в старых девах, Вася, — с наигранной бодростью хохотнула Анна Павловна. — Лучше тебя никого не нашла, а хуже не захотела.

— Так я и поверил, — совсем успокаиваясь, усмехнулся Шапкин.

— Верь — не верь, теперь уже все равно. Прошлого не вернуть…

— В этом ты права, Аннушка. Того, что неладом вышло, уже не переделаешь.

— Супружницу-то там, в Севастополе, выбрал?

— В Ленинграде. После войны я еще десять лет бобылем скитался.

— Вот уж не подумала бы. Очень уж ты до нашей сестры охоч был!

— Молодо-зелено, Анна. Ценил лишь то, что под боком имел. — Василий Фомич достал сигареты, покрутив пачку в руках, снова сунул в карман. — Оттого не только чужие, но и свою собственную жизнь исковеркал. Себе-то поделом, а вот других жаль…

— Больно ты суров к себе, Вася, — вздохнула Анна Павловна. — Передо мной не смущайся, я ни на что не в обиде. Дело житейское: с глаз долой, из сердца вон! Не я первая, не я последняя.

Василий Фомич замолчал, огляделся по сторонам, заметив поодаль скамейку, предложил:

— Может, присядем, Анюта? В ногах правды нет…

— Присядем, Вася.

Над их головами, соприкасаясь кронами, шелестели мелкими листочками две темнокорые и юные заполярные березки, точь-в-точь такие, какими были они сами в ту далекую военную пору. Должно быть, мысль эта пришла к обоим пожилым людям одновременно, они посмотрели сначала на деревца, затем друг на друга и грустно улыбнулись.

— Расскажи о себе, Вася. Как все эти годы жил, чем занимался?

— Скучная эта история, Анюта. Множество краев я исколесил, подолгу нигде не задерживался, много дел переменил, но такого, чтобы по душе пришлось, так и не нашел.

— Но ты же на свою шахту собирался вернуться. Помню, ты же себя потомственным шахтером величал.

— После войны я совсем другим стал, Анюта. Шахта меня такого не приняла бы…

— Мудрено ты рассуждаешь, Вася. Мне этого не понять. Но коль охоты нет, не говори…

И может, одной только Анне Павловне, а возможно, обоим сразу припомнилась смурая и неуютная матросская столовая с подслеповатыми лампочками в проволочных плафонах, насквозь пропахшая неистребимым запахом флотских щей. У одной из стен ярусами вздыблены обеденные столы и длинные дощатые скамьи, возле двери в раздаточную пристроился со своими пюпитрами бербазовский духовой оркестр.

1 мая 1943 года… Анюта надела тогда единственное свое крепдешиновое платье, повязала на худенькую шею цветастую газовую косынку, она купила ее у английского матроса, когда была в командировке в Мурманске. На ногах форменные черные тупоносые ботинки с широким каблуком.

— Ох какая ты у меня сегодня раскрасавица, Нюрка! — всплеснула руками сердечная подружка Ольга. — С тобой и на танцы идти боязно. Только косу короной не накручивай, а по плечам распусти. Помнишь, как в песне:

— Да ну тебя, сорока! — смущенно обмахнулась Анюта.

К столовой они не шли, а летели, перепархивая через гранитные булыжники, умудрились не запылить начищенную дегтярным гуталином обувь.

В обеденном зале стоял разноголосый гомон, кое-где тянулись к потолку синеватые струйки махорочного дымка, нарушая запрет, кое-кто из краснофлотцев покуривал в рукав. Среди других заметно выделялись подводники — орденами и медалями на кителях и форменках. Зато женщин было совсем мало. Анюта с Ольгой подошли к знакомым бербазовским девчатам и не успели даже отдышаться, как грянул вальс.

Девчат мгновенно расхватали. Анюта очутилась в крепких объятиях кареглазого, скуластенького и улыбчивого старшего лейтенанта, который закружил ее так, что худо стало голове.

— Меня Костей зовут! — перекричал грохочущий оркестр ладный ее кавалер. — А вас как?

— Обыкновенно — Нюрой!

— Аннушкой, значит! Аннушка, Аннушка, Аннушка-подружка, сколько мы с тобою провели минут!.. Помните, такую песню Леонид Утесов до войны пел?

Она отрицательно покрутила головой, опустила глаза, стесняясь этого ловкого, красивого моряка. «Пригож, да не моего поля ягода, — думала с грустинкой. — Куда мне с моей семилеткой да в командирские сударки…» — К новому величанию командиров — офицеры, появившемуся совсем недавно, в заполярном гарнизоне пока еще не привыкли.

Анюта даже обрадовалась, когда на следующий танец, опередив бойкого старшего лейтенанта, ее пригласил худощавый русоволосый старшина второй статьи с орденом Красного Знамени на груди.

Этот партнер танцевал молча, плотно сомкнув тонкие губы, так что рот превратился в розоватую полоску. Несколько раз наступил ей на носки полуботинок, но не извинялся, а только отчаянно тряс головой. «Тоже мне, танцор берложный…» — потихоньку злилась Анюта.

Старшина не проводил ее к прежнему месту, а увел в противоположный угол зала и тут только заговорил:

— Не пара тебе, девка, этот хлыщ старлей… — процедил он сквозь зубы.

— А твое какое дело? — грубостью на грубость ответила Анюта. — Или я тебе чего должна?

— Мне ты ничего не должна, но и ему нужна только для того самого…

Она едва утерпела и не отвесила нахалу звонкую затрещину лишь потому, что обезоружил ее необычный, с какой-то печалинкой взгляд старшины. Как-то не по себе стало ей от этого внимательного взгляда.

— Я смотрю, куда же вы, Аннушка, запропастились! — приветливо улыбался подходивший к ним кареглазый Костя. Увидел рядом с ней старшину, осекся: — Так это ты, Василь, девушку умыкнул?

— Как видите, — неприветливо буркнул тот. В этот момент снова заиграл оркестр, и дирижер объявил дамский танец. Анюта кивком пригласила соседа.

Почувствовала, как вздрогнула его рука над ее ладонью, как благодарно ожили глаза старшины. Так и протанцевала с ним весь праздничный вечер, а старший лейтенант Шлепаков больше к ним не подошел. Впрочем, фамилию его Аннушка узнала позднее.

Вася Шапкин провожал ее домой, подруга Ольга приотстала где-то с веселым своим ухажером, кудрявым мичманом Севой. И тут Вася неожиданно разговорился, поделился своей бедой: мать с младшим братишкой остались под немцем в Донецкой области, может, уже сгинули, оставив его одного-одинешенького на этом свете.

Анюта сама рано познала сиротскую долю, воспитывалась в семье дядьки, где ее хотя и не обижали, но и не шибко холили. Хлебнула досыта всякой деревенской работенки: чуть свет коровушку подои, поросям барды налей, скотинку в стадо выпроводи и хлев после нее прибери. С той поры и поселилась близко к сердцу жалость ко всем, кого обездолила судьба. Даже мимо тощей бездомной собачонки не могла пройти равнодушно.

Вот и тогда захотелось Анюте приласкать угрюмого парня, согреть его заледеневшую до срока душу. И сама не заметила, как полюбила присушливой первой любовью.

Но быстро пришел конец их редким свиданкам. Подводная лодка ушла в боевой поход, и не у кого было справить весточку о милом дружке. А тут еще зашелестел по базе из уст в ушко темный слушок, что погубили фашистские охотники одну из наших «малюток», но какую — никто не знал. «Нет, не может быть! Жив Вася-Василек, чую, что жив!» — противилось Анютино сердечко. И верно, воротился вскоре домой старшина Василий Шапкин, исхудавший до того, что проглядывали скулы сквозь натянувшуюся кожу. Ничего не отвечал на ее расспросы, лишь досадливо хмурился. Сообразила, что несладко было ему там, в стылой пучине, между жизнью и смертью. Поняла его состояние и еще пуще пожалела…

Так минул год тоскливых ожиданий и радостных встреч. Уже покатилась назад с горы проклятущая война. Реже стали наведываться в губу Пойменную фашистские самолеты, от бомб которых синь-порохом занимались старые деревянные дома. Успела и Анютин барак спалить шальная зажигалка, оставив ее в одном ситцевом платьишке да в стеганой телогрейке. Но не горевали в ту пору о сгинувшем скарбе, только бы уцелеть, а добро — дело наживное. Радовались близкому концу военного лихолетья, который уже просвечивался первым долгожданным лучиком солнца после долгой полярной ночи.

Неизбывен в памяти и тот день, когда пришла из последнего похода Васина лодка. Анюта выбежала на утес, где уже сгрудилась горстка командирских жен, и видела, как швартовалась к санитарному пирсу «малютка» с искореженной надстройкой, оборванной напрочь антенной. С захолонувшим сердцем провожала взглядом носилки с закутанным в одеяло человеком, которые осторожно снесли по трапу на причал. После узнала, что тяжело ранило штурмана старшего лейтенанта Шлепакова, того самого кареглазого Костю, что приглашал ее на танец в праздничный вечер и ласково называл Аннушкой.

Несколько дней стояла лодка в базе, а Вася все не приходил. Потом заявился среди ночи угрюмей обычного. Не таял в жарких ее объятиях, курил одну за другой махорочные папиросы.

«Что с тобой, Васенька?» — спросила она.

«Худо мне, Анюта, ох как худо!» — ответил почти со стоном. И ничего больше не сумела она добиться.

А два месяца спустя проводила суженого на Черноморский флот. Думала, ненадолго расстаются, а оказалось, что навсегда…

— Парня моего не хочешь поглядеть, Анюта? — прервал затянувшееся молчание Шапкин. Достал из кармана бумажник, вынул из него фотографию. — Ишь, какого орла вырастил! — сказал с гордостью.

— Славный мальчишечка, — разглядывая снимок, улыбнулась Анна Павловна. — Губы тонкие, твои, Вася, брови тоже, как у тебя, вразлет, а вот глаза, верно, мамкины.

— От девок отбою нет. Сами в невесты набиваются.

— И этим в тебя пошел. Что ж, в Москве женихов не хватает? Пускай девчата к нам на Север едут, здесь не заневестишься, — говорила с усмешкой, грустно думая про себя: «А ведь могли у этого парня быть и мои глаза…» — Сам-то на ком женат, Вася? Верно, на артистке?

— На врачихе. Женился по необходимости: ленинградская прописка потребовалась. Потом обменяли квартиру на Москву.

— В народе говорят: стерпится — слюбится. Привычка, она, Вася, счастье заменяет.

— Только невкусная замена, вроде ячменного кофе. А жену я два года назад похоронил.

— Бедная женщина… Ей бы теперь только жить да радоваться. К нам-то надолго в гости?

— Нагостился уже. Уйду обратно с первым рейсовым катером.

— Чего же так?

— Всю жизнь не люблю ждать да догонять. Пусть моя начальница одна тут ума набирается, — язвительно усмехнулся Шапкин.

— Чем она тебе так насолила, Вася?

— Характером не сошлись, — поднялся со скамьи Шапкин. — А если по правде сказать, надоело мне у кого попало в шестерках бегать…

Глава пятая

Старшего матроса Вячеслава Шлепакова временно определили вестовым в кают-компанию. Но без офицеров с подводных лодок она почти пустовала, потому большую часть времени проводил Слава на камбузе. Бербазовские повара, а по-флотски — коки, готовили вчетверо меньше обычного, заполняя свободное время байками.

Занятнее всех говорил шеф-повар Савелий Лукич Белобров, ветеран части. Он был когда-то мичманом, потом, отслужив положенный срок, ушел в запас и остался работать в столовой по вольному найму.

— Вот ты, юный друг, — хитровато глянул он на Славу, — сумеешь, к примеру, приготовить хинкали?

— Мы его в учебном отряде по грузинской кухне проходили.

— Пройти одно, а состряпать совсем другое… А вот нас в войну, да и в первые мирные годы не очень-то просвещали. Тогда все месячное меню на пальцах можно было пересчитать… И довелось мне однажды жутко оконфузиться! — Чувствовалось, с удовольствием вспоминал Лукич о молодых своих годах, даже в глазах пряталась лукавая смешинка. — Помню, году, кажется, в сорок шестом, пожаловал сюда к нам сам морской нарком. Поручили, значится, мне сготовить для него эти самые хинкали, а я о таком занятном блюде слыхом не слыхивал. Выдал мне начпрод рецепт из кулинарной книги, держу его перед глазами, а самого мандраж берет: как бы чего не перепутать. И учудил-таки со страху: бухнул в мясной фарш вместо красного перца горсть томатного порошка. А попробовать не сообразил. Даже перекрестился, когда поволокли мою стряпню знатному гостю. А чуть погодя примчался на камбуз дежурный, брови на лбу. «Пошли, — говорит, — тебя начальство требует!» Захолонуло у меня все внутри, выхожу в зал сам не свой, а навстречу мне из-за стола адмирал поднимается. Высокий, моложавый, только виски чуток закуржавлены. Улыбается мне и спрашивает: «Это вы, товарищ мичман, хинкали приготовили? Только каким образом вы узнали, что мне врач все острое категорически запретил?»

— Повезло тебе, Лукич! — воскликнул, смеясь, один из коков. — А я вот недавно грибной суп пересолил, так начпрод медведем рявкнул: «За ваш счет спишу в отходы!»

В раздаточную заглянула официантка.

— Подь на место, Слава, — сказала она. — Там начальник клуба гостей кормить привел.

Шлепаков поспешил в кают-компанию. Поздоровался со старшим лейтенантом и киношниками. Подал им обеденное меню.

— Нам, Славич, борща флотского со дна погуще! — шутливо распорядился Старков. — А на второе тащи, что повкусней!

— Слышь-ка, сынок, — окликнул вестового шеф-повар, когда тот снова появился возле раздаточной. — Спроси вон у того сивого мужика, что справа сидит, не Шапкин ли его фамилия?

— Он и есть Шапкин Василий Фомич. Я еще вчера с ним познакомился. А что?

— Так он же с батькой твоим на одной «малютке» плавал! Сигнальцом у них был.

— Не может быть, Савелий Лукич! Вы чего-то ошибаетесь. Я с ним уже говорил на эту тему.

— Верно я говорю, сынок. Сигнальца этого я очинно даже хорошо знал. Приятельствовали, а жена моя, Ольга Ивановна, когда-то с его подружкой в одном бараке проживала. Сейчас я халат и колпак скину, выйду в зал с ним покалякать.

Шеф-повар появился в кают-компании, когда гости заканчивали трапезу. Остановился возле стола, кивком поприветствовал всех сидящих, потом обратился к Шапкину:

— Ну здравствуй, что ли, Василь!

Тот удивлено вскинул голову.

— Не узнаешь, стал быть, давнишних приятелей? Савелий я, Белобров.

— Неужели Сева? — приподнялся со стула Шапкин. — Куда же кудри твои подевались?

— Кудрями моими жена подушку набила, — провел рукой по лысой макушке шеф-повар. — Придется у тебя на развод позычить. Ты что же это, моряк, как сквозь землю провалился? Твои кореша уже несколько раз тут собирались. В последний раз на тридцатилетие Победы приезжали. А о тебе по-разному толковали: одни говорили, что загинул ты на рыбном промысле, другие, будто срок ты получил и загремел в края отдаленные…

— Враки все это, — поспешно ответил Шапкин. — Просто дела замордовали. — Он заметил, что стоящий неподалеку Слава Шлепаков прислушивается к разговору. — Мы с тобой, Сева, обязательно встретимся и как следует побеседуем. Вечерком. Согласен?

— Я в девятнадцать сдаю смену, Василь. Тогда и айда ко мне домой! Ольга Ивановна ужасть как обрадуется. Ты знаешь, она мне двойню родила. Сына и дочку. Взрослые уже, в Ленинграде учатся.

— Хорошо, Сева, после обо всем переговорим.

— А ты знаешь, Василь, что Аннушка тоже здесь? — не унимался Белобров.

— Знаю, Сева. Виделись уже. Ты меня извини, у нас тут дел невпроворот.

— Так мы тебя ждем, Василь! — наконец откланялся шеф-повар. — Ольга Ивановна плов по-узбекски заделает. Пальчики оближешь!

— Приду, Сева, обязательно приду.

«На какой ляд я гостевать согласился? — досадовал Шапкин у себя в гостиничном номере. — Весь вечер придется то мусолить, о чем и вспоминать не хочется». Он достал из дорожного портфеля припасенную на всякий случай бутылку армянского коньяка, завернул ее в газету. Повязал на шею пестрый галстук, презрительно глянул на свое отражение в зеркале и хлопнул дверью.

Белобровы жили в осанистом кирпичном доме, который отличался от столичного лишь тем, что в просторном подъезде Шапкин не увидел лифта. Пришлось подниматься по обшарпанным ступеням бетонной лестницы. На площадке четыре обитые разноцветным дерматином двери с кнопками электрических звонков за косяками. Невольно припомнилось Шапкину, что в двери бараков стучали что есть силы кулаками, а то и каблуками кованых сапог.

Хозяева встретили гостя в тесноватой прихожей. Располневшая тугощекая женщина — разве признаешь в ней худенькую, словно камышинка, хохотушку Оленьку? — звонко чмокнула Шапкина в губы.

— Ох, Васенька, ты ли это? Уж не думала, что придется свидеться… — Она смахнула слезу с ресниц, шепнула на ушко: — Нюра-то тоже обещала быть.

«Этого еще не хватало», — расстроенно подумал Шапкин, но пришлось молча кивнуть в знак согласия.

Савелий Лукич вырядился в праздничный пиджак с тремя рядами орденских ленточек возле левого лацкана.

— А ты почему награды свои не носишь? — спросил он гостя. — У тебя, я помню, даже боевой орден был?

Шапкин неопределенно передернул плечами.

— Я тоже не носил, только как-то услышал по радио хорошую песню, а в ней слова: «Фронтовики, наденьте ордена!» В тот же день заказал новую колодку, А из всех наград мне вот эта самая дорогая, — тронул рукой Белобров голубую ленточку с зеленой полоской посредине. — За оборону Заполярья. В этой медали молодость наша, Василь.

— Где она теперь, эта молодость? — усмехнулся Шапкин.

— Лично у меня вот здесь, — приложил ладонь к груди, там, где сердце, Савелий Лукич. — Все боевые товарищи в моей памяти рядом стоят — и живые и мертвые. О командире-то своем, Илье Ефимовиче Марусевиче, слыхал? Жаль его, отчаянной храбрости был моряк, всю войну прошел — уцелел, а тут — в автомобильной катастрофе…

Он провел гостя к накрытому столу.

— Садись, Василь, и давай с тобой вдвоем опрокинем по махонькой за то, что довелось нам пережить и чтобы не выпало такого на веку нашим детям! А ты знаешь, что тот паренек — матросик, который вас обслуживал в столовой, сынок вашего штурмана Кости Шлепакова?

— Знаю, Лукич. Еще на катере с первого взгляда узнал.

— Тогда чего ж ты ему башку дуришь, не признаешься?

— Не жаловали мы с его отцом друг дружку, потому и не хочу старое бередить.

— Это из-за Аннушки, что ли?

— И из-за нее тоже…

В прихожей раздался длинный звонок.

— А вот, кажись, и она сама, легка на помине, — всполошился хозяин.

В гостиную бочком вошла Анна Павловна, а вслед за нею могучего сложения молодой мужчина.

— Туточки и мы с любимой тещей! — пробасил он. — Здоровеньки булы, хозяева и дорогие гости!

— Познакомься, Василь, с Нептуновым племянником Богданом Марковичем Чернобаем, зятьком нашей Аннушки, — представил богатыря Савелий Лукич.

Шапкин с ядовитой усмешкой глянул на принаряженную комендантшу: вот тебе «лучше не нашла, а хуже не захотела». На душе у него даже чуточку полегчало.

А Чернобай, с шумом отодвинув стул, поднял свою рюмку.

— Я хочу сказать тост за сидящих тут двух ветеранов, которые выстояли в самое лютое время…

— Почему двоих? — перебила его хозяйка. — А разве мы с Нюрой не под теми же немецкими бомбами в щелях сидели?

— Тогда поправляюсь: за всех ветеранов, которыми мы гордимся и чьи дела продолжаем! Живите долго!.. Теща мне рассказала, что вы бывший подводник, — придвинулся он к Шапкину. — Я тоже люто хотел на лодку попасть, да не взяли. В люк, сказали, не пролезу. Послали в школу водолазов, и там самая большая резиновая рубаха маломеркой оказалась. Пришлось на заказ изготавливать! — громко рассмеялся Чернобай.

Но Шапкин почти не слушал его, занятый собственными мыслями. «Зачем я здесь? — думал он. — У каждого из них своя судьба, и нет в ней для меня даже пустячного места. И что мне самому до их радостей, их забот, их зятьев, невесток, внуков?»

Погруженный в размышления, не замечал он, как из дверей, ведущих на кухню, внимательно смотрит на него хозяйка…

А Ольга Ивановна с доброй грустинкой вспоминала, что серьезный, неразговорчивый подводник нравился ей куда больше собственного ухажера — языкатого кудрявого мичмана, только в далекой северной губе даже девчата жили по неписаному флотскому закону: поперек курса у подружки не болтаться. Да и видела: крепко любят друг друга Василь с Нюрой.

— Почто вы не распишетесь? — спрашивала подругу.

— А зачем? — улыбалась та в ответ. — Мы и без загса муж и жена.

— Какая-то несерьезная ты, Нюра, навроде моего Савелия, — серчала Ольга.

Втроем, Сева тоже увязался, провожали Василия на мурманском вокзале. Заприметила тогда, что как-то неласково простился Василий с Нюрой, какая-то отрешенность была у него в глазах. «Не к добру это», — подумалось Ольге. И словно в воду глядела: не дождалась подружка письма с Черного моря. Нашел, видать, Василий другую кралю.

Нюра поначалу все на что-то надеялась, даже на ее с Савелием свадьбе веселой была, будто сама невестилась. А потом, когда надежды рухнули, рассчиталась и уехала на родину. Переписка у подружек сама собой прекратилась, и без того забот-хлопот было вдосталь. Ольга все переживала, что не заводятся у них с Савелием дети, даже несколько раз на грязелечебный курорт ездила. Зато в тридцать лет родила ошалевшему от радости мужу двойню. Да еще, словно по заказу, дочь и сына. А тут вскоре подружка юности снова объявилась в здешних краях, и не одна, а с девочкой-трехлеткой. Правда, выяснилось вскоре, что малышка доводится Нюре племяшкой. Взяла на воспитание у рано овдовевшей многодетной сестры. Пестовала Нюра девчушку другим на зависть. Без обид вырастила, образование дала и замуж выдала за порядочного человека. Богдан Маркович ее в самом деле на руках носит. Сгребет в охапку у всего честного народа на виду и шагает через лужи в осеннюю распутицу. Танюшка же только ножками в белых туфельках подрыгивает.

И все-таки частенько брала Ольгу Ивановну за сердце обида на горемычную Нюрину бабью судьбу. Чего втемяшился ей в голову тот непутевый молчун? Так и прожила всю молодость ни вдовой, ни мужней женой, а ведь не раз приличные мужики сватались. Да и сейчас еще пригожа, с виду пятидесяти не дашь…

— Чего ты, Богдан Маркович, над пустой рюмашкой-то соловеешь? — спросил хозяин, беря в руки графинчик.

— Будя, Савелий Лукич, — прикрыл стопку ладонью Чернобай. — Я свою наркомовскую норму принял.

— Не уговаривай его, Сева, — добродушно усмехнулась Анна Павловна. — Все равно больше не станет.

— Слух о тебе, парень, идет, что вскорости к новому ордену представят. Эдак ты нас, фронтовиков, перещеголяешь!

— А вы слух не повторяйте вслух, Савелий Лукич. Слухи распускают злые духи!

Шапкину пришлось провожать Анну Павловну до самого ее дома. Хитрый зятек, улучив момент, улизнул за ближний угол.

— Чего ж ты с мужем не ужилась, Анюта? — не выдержав искушения, спросил Василий Фомич. — Или обижал он тебя?

— Я не соврала, Вася, — грустно улыбнулась она. — Замужем я действительно не была. Танюшка — моя воспитанница. Старшей сестры Арины дочка.

— Прости, что нехорошо подумал о тебе, Анюта.

— Я тоже за эти годы всякое передумала. Одного я никак не могла в толк взять, пошто ты мне все прямо перед отъездом не сказал, зачем надежду во мне оставил?

— Да не от тебя я тогда бежал, Анюта! — ожесточенно воскликнул Шапкин. — От себя самого бежал!

— Опять мудрено говоришь, Вася, понять тебя трудно. Только вижу я, надломилось в твоей душе что-то, совсем не тот ты, не прежний…

— Того, что было, не вернуть, Анюта.

— Это верно. Ты извини, в гости тебя не приглашаю. Спокойной ночи.

Глава шестая

Сергей Старков поглядывал украдкой на рассерженную собеседницу, отмечая про себя, что гнев красит ее: яркими блестками вспыхнули глаза, заалели обычно матовые щеки.

— Третьи сутки зря командировочные проедаем! И даже домой не вернешься — позакрывали все, и землю, и море, и небо!

— Ничего не поделаешь, Карина Яковлевна, — военная служба, — пряча улыбку, вздохнул Старков.

— Но мы пока не мобилизованные! Я новую телеграмму послала на студию, а в ответ снова-здорово: действуйте по своему усмотрению. Был бы смысл чего-то ждать. Вот даже вы не можете мне ответить, когда вернутся подводные лодки.

— Я вам объяснял, что пока еще флотом не командую.

— Тогда хоть дайте дельный совет, что же нам дальше делать?

— Могу. Возьмите и снимите нашу художественную самодеятельность. Правда, без ребят с кораблей у нас артистов жидковато, зато танцевальный ансамбль весь в сборе. Через полчаса начнем репетицию.

— Что мне ваш ансамбль! — досадливо отмахнулась Карина. — Меня сейчас и хор имени Пятницкого не выручит.

Дверь репетиционного зала чуть-чуть приоткрылась. В проеме мелькнуло лицо Молчановой. Увидев, что они вдвоем, Анна Павловна отпрянула назад.

— Тетя Аня! — крикнул ей вслед Старков. — Да входите же, не стесняйтесь!

— Я погожу маленько, Сергей Ильич, — откликнулась из коридора Молчанова.

— Да входите же! — раздраженно повторил Старков.

Анна Павловна придержала дверь, чтобы не хлопнула ненароком, вошла и стеснительно присела на краешек стула.

— Видать, я не ко времени, Сергей Ильич…

— В самый раз, тетя Аня. Сейчас подойдут остальные и начнем репетицию.

Карина Ферзева отвернула лицо, вынула из сумочки пудреницу, провела пуховкой по пылающим щекам.

«До чего же они похожи, — переводя взгляд с одной на другого, думала Молчанова. — Совсем как в той пословице: кому на ком жениться, тот в того и родится. Может, нашел наконец Сережа свою судьбу…»

Старков заметно нервничал, не зная, куда деть мешавшие ему руки, словно был в чем-то виноват и не находил оправдания.

«Ну чего ты маешься, сынок, — мысленно ободряла его Анна Павловна. — Знамо, дело молодое: жарче поцелуешь — быстрее полонишь».

— Ладно, товарищ куратор, — сказала гостья, будто подслушав ее мысли. — Не буду больше вам мешать. Ваши подчиненные, — с усмешкой глянула она на Молчанову, — невесть что о нас подумать могут.

— Такой пригожей невесты в наших краях давненько не бывало, — улыбнулась Анна Павловна, смотря ей вслед. — Не упустите своего счастья, Сергей Ильич.

— С чего вы взяли, что я хочу жениться? — ощетинился Старков.

— Пора, пора, Сергей Ильич! По нонешним временам вы уже перестарок, — хитровато прищурилась Молчанова.

— А ей с какой стати за меня идти?

— Пойдет, куда денется! — убежденно воскликнула Молчанова. — Такие женихи на подворье не валяются.

— Вы просто обескураживаете своей непосредственностью, тетя Аня, — развел руками Старков.

— Я же от доброго сердца, Сергей Ильич… Чай не слепая, вижу, нравится она вам…

— Ну и что? Какое вам до всего этого дело?

— Как умею, так и живу, — надула губы Анна Павловна. — Только проводить девушку все-таки следовало…

— Верно, тетя Аня! Скажите нашим, я мигом ворочусь!

«Так вот и маются люди, — оставшись одна, грустно размышляла Молчанова. — За счастьем руки не протянут. Серчают, когда душу лаской согреть требуется. Сколько судеб гордыня переиначила…»

— Будет репетиция, тетя Аня? — ворвался в зал запыхавшийся Слава Шлепаков.

— Непременно будет, Славушка, — обласкала его лучистой улыбкой Анна Павловна. — Сергей Ильич отлучился на минутку, наказал его подождать. Ты присядь, чего мечешься, как тигра полосатая!

— Не сидится мне что-то, тетя Аня. Странная история приключилась: ничего понять не могу.

— А ты поделись со мной, может, чего и присоветую.

— Да все приезжие, киношники эти. Я же с ними на одном катере сюда к нам, в Пойменную, шел. Оказывается, один из них, Шапкин его фамилия, с отцом на одной лодке служил. Его наш шеф, Савелий Лукич, признал. Только мне этот самый Шапкин сказал, что с отцом не был знаком. Ребус какой-то получается…

— Тебе Вася… Василий Фомич сам говорил? — усомнилась Анна Павловна.

— Кто же, как не он!

— Тут недоразумение какое-то, Славушка! — убежденно воскликнула Молчанова. — Я же в ту пору их обоих хорошо знала, и папу твоего, и Васю… Василия Фомича, то есть Шапкина. Я тебе фотографию могу показать, с военных лет храню…

— Тогда чем же все это объяснить, тетя Аня? Неужто мой отец этому киношнику как-то насолил? Не верю!

— Не могло такого быть, сынок. Делить-то им нечего было, кроме лихой смертушки.

— Я еще встречу этого Шапкина! Заставлю его все начистоту выложить!

— Охолони головушку, позволь сначала мне с ним поговорить. От меня он ничего не утаит.

— Ох, тетя Аня, откуда только такие типы берутся? Злобятся чуть не на весь белый свет.

— Он не всегда таким был, Славушка. Знавала я его когда-то и ласковым и веселым… Видно, жизнь его сильно пообломала.

— Нет у меня настроения репетировать, тетя Аня. Вы передайте старшему лейтенанту, что занят я на работе, или еще чего-нибудь скажите.

— Передам, сынок, конечно, передам. А ты ступай погуляй на свежем воздухе, развейся. И не бери ничего себе в голову, я уверена, что все само собой образуется…

Разговор с Анной Павловной немного успокоил Славу, притупил на время обидные мысли. Что верно, то верно: за время службы в Пойменной не слышал он об отце худого слова, хотя помнили того многие здешние старожилы. А для самого Славы тот был радостью и гордостью с той поры, как мальцом стал себя помнить. «Здравия желаю, товарищ папа!» — вечерами встречал он отца, когда тот возвращался из военно-морского училища, в котором преподавал в последние годы службы. И как самые счастливые помнились дни, когда отец брал его с собой на морские парады. Слава о гордостью смотрел на черную отцовскую тужурку с теснящимися возле лацканов орденами и медалями, трогал ручонкой красивый золоченый кортик на муаровом поясе. Его всегда удивляли львиные морды, грозно оскалившиеся с медных пряжек «Папа, разве львы водоплавающие?» — спрашивал отца. «В океане водятся морские львы, — с улыбкой объяснял тот. — Но они совсем другие. А эти, сухопутные, символизируют традиционную храбрость русских моряков». — «Может, папа, лучше посадить на пряжки крокодилов? — фантазировал сын. — Они живут в воде и тоже никого не боятся».

«Нет, Славик, крокодил очень уж неблагородное животное», — отвечал отец. «Ага, теперь я знаю, почему на флагах разных стран львы и орлы! Орел тоже благородное животное, папа?» — «Орел — гордая птица, сынок».

Так незаметно добирались к набережной Невы возле Адмиралтейства, вдоль которой от Дворцового моста до моста Лейтенанта Шмидта вытянулась колонна расцвеченных пестрыми флагами кораблей. Слава быстро научился различать их: большой, с высокими мачтами, с орудийными башнями впереди и сзади — крейсер, чуть поменьше — противолодочные корабли, еще меньше с одной трубой — тральщики. Замыкали строй худенькие, как щучки, подводные лодки. Отец приносил с собой очень сильный бинокль, в него хорошо было видно, как улыбались матросы, выстроенные на палубах. Но прежде всего отец наводил бинокль на подводные лодки, долго смотрел не отрываясь, затем давал взглянуть сыну.

«И чего папа в них нашел? — удивился Слава. — Ни башен, ни мачт, ни пушек на них нет. Замухрышки какие-то. То ли дело крейсер, смотришь на него — не насмотришься!»

«Папа, и ты на таких лодках служил?»

«Нет, сынок, это современные корабли. Наши были куда меньше и слабее. Мы только вдоль берегов плавали, а на этих можно океаны пересекать».

«Куда уж меньше!» — мысленно удивлялся Слава, но вслух ничего не говорил, боясь обидеть отца. Сам он давно решил, что если уж пойдет служить во флот, то попросится на крейсер.

Повзрослев, Слава понял боль и печаль отца. Тот был прирожденным командиром, мечтал водить по морям целые соединения, а самому не удалось даже кораблем покомандовать. В конце войны его тяжело ранило, и после выздоровления его списали на берег, назначили преподавателем военно-морского училища. Выбрал отец кафедру тактики, потому, может, что хоть на картах, но доводилось ему руководить морскими «сражениями». Горько шутил иногда, величая себя «кафедральным флотоводцем».

Зато как гордился отец своими учениками! Приходил домой веселый, будто именинник. «Ты представляешь, Соня, — говорил матери, — Ванюшка-то Черкашин, он у нас в пятидесятом выпускался, уже бригаду получил! Вот-вот адмиральские погоны наденет! А я тогда еще говорил, что этот парнишка далеко пойдет!»

Бережно хранил отец фотографии почти всех своих «крестников». «Нашему первому флагману» — прочел на обороте одной из них Слава, едва научившись складывать слоги в слова. «Папа, что такое первый флагман?» — спросил отца. «Это человек, который ведет за собой остальных, сынок», — ответил тот. «Значит, ты этих всех-всех вел за собой?» — «В какой-то степени да, только не я один, а все преподаватели училища». Отец всегда говорил со Славой серьезно, будто со взрослым, никогда не подсюсюкивал, подлаживаясь под детскую речь.

Едва ли не с пеленок стал он закаливать сына. Обтирал по утрам холодной водой, зимой — снегом, который нагребал с балкона. А в первую школьную зиму он привел сына к квадратной проруби на Неве, вокруг которой сгрудились одетые в теплые пальто, шарфы и шапки зеваки. А между ледяными кромками в окутанной сизым парком воде плавали товарищи отца — «моржи». Славе стало даже чуточку жутковато, когда отец в одних плавках шел к проруби по хрустящему насту, было пятнадцать градусов мороза с колючим свежим ветерком.

Позднее Слава узнал, как разгневалась лечащий врач отца, проведав о зимних «шалостях» своего пациента. «Вы с ума сошли, капитан первого ранга Шлепаков! С пробитым легким да в ледяную воду! Вам что, жить надоело?!» — «Жить я очень хочу, Людмила Константиновна, — улыбался отец в ответ. — Потому и полез в прорубь!» — «Это только в сказках Иваны-дураки в кипятке не свариваются и в прорубях не коченеют! Но вы-то интеллигентный человек, кандидат наук, вам-то зачем людей смешить?» — «Люди не смеются, а завидуют нам, Людмила Константиновна».

Всего-навсего через пару лет врачу пришлось подписать капитуляцию. «Ваша взяла, Константин Андреевич! — воскликнула она, просматривая свежие рентгеновские снимки. — Уплотнение возле рубца на правом легком рассосалось бесследно. Теперь вам можно давать плавсоставскую категорию годности». — «Благодарю вас, Людмила Константиновна, жаль только вот, что поздновато смилостивилась ко мне ваша медицина. Видно, прорубью и закончится мое плавание…»

Слава Шлепаков стал одним из самых юных «моржат» в оздоровительной секции зимнего плавания. Когда, уже десятиклассником, оформлял приписную карточку в районном военкомате, председатель отборочной медицинской комиссии одобрительно произнес: «Этого парня можно даже в космонавты!» — «Нет, я хочу во флот!» — возразил будущий призывник…

«И все-таки что же произошло между отцом и этим занудливым киношником?» — вернулся мыслями в сегодняшний день Слава. Он бесцельно брел вдоль березовой аллейки. Подняв голову, увидел неподалеку мужчину и женщину. Приглядевшись, узнал начальника матросского клуба старшего лейтенанта Старкова, а рядом с ним приезжую режиссершу. Чтобы не попасться им на глаза, поспешно свернул в сторону.

Еще на катере приглянулась ему начальница киношников. Все в ней было необычно броским, начиная с имени. Затаясь возле брезентового обвеса катерной надстройки, тайком любовался Слава тонкими чертами ее лица. «Интересно получается в жизни, — думал он. — Отвалит одной-единственной столько прелестей природа, что с лихвой хватило бы на десятерых…» И как было обидно Славе, когда, знакомясь, она глянула на него снисходительно-вежливым взглядом, каким взрослые смотрят на подростков. Зато совсем по-иному глядит она на Сергея Ильича.

Глава седьмая

Василий Фомич Шапкин неторопливо спускался вниз по крутой, выдолбленной в скалах тропинке, ведущей к причалу вспомогательных судов. Замечал про себя, что короткий путь остался прежним, а вот сам причал стал другим: вместо обшитых сверху тесом, вздрагивающих на волне понтонов выстроен капитальный бетонный пирс. У его основания прохаживался вахтенный.

— Вам кого, товарищ? — окликнул он Шапкина.

— Я только выяснить хочу…

— Простите, ваши документы, — вскинул руку под обрез бескозырки матрос. Шапкин протянул паспорт и командировочное удостоверение.

— Так, ясно! — повеселел вахтенный. — Кинохроника пожаловала. Может, и нас вниманием обласкаете? Мы, водолазы, люди интересной, рисковой профессии!

— Это вы нашей режиссерше скажите, — ответил Шапкин. — Моя командировка закончилась…

— Есть у нас, к примеру, старшина команды мичман Чернобай Богдан Маркович, — не обратил внимания на его реплику бойкий вахтенный. — Лучший водолаз флота! В мирное время боевым орденом награжден!

— Чем же он так отличился?

— Героизм проявил, да еще какой! Жизнью рисковал. Только вы про это про все у него самого порасспрошайте. Он сегодня здесь, дежурит по дивизиону. Возьмите у него интервью.

— Кому надо, пусть тот и берет, — криво усмехнулся Шапкин. — Лично мне недосуг, до дому надо добираться.

— Тогда освободите причал, гражданин! — набычившись, рявкнул вахтенный так, что из дежурной рубки выглянул на его голос мичман Чернобай.

— Ты на кого так орешь, Сидоркин? — строго спросил он.

— Да вот, шляются тут всякие…

— Цыц, Микола! — узнав Шапкина, приструнил матроса мичман. — Сначала разберись, а после власть употребляй. — Сам заторопился навстречу гостю. — День добрый, Василий Фомич! Каким ветром до нас?

— Да вот хотел узнать, рейсовый катер на Большую землю нынче будет или нет. А этот меня чуть не взашей.

— Ну-ка, Сидоркин, ходи сюда! — позвал мичман отошедшего подальше вахтенного и, когда тот приблизился, сгреб могучей лапищей за ворот бушлата. — Проси, байстрюк, прощения сейчас же!

— За что, товарищ мичман? — попытался вырваться матрос.

— За то, что фронтовика грубым словом обидел. Винись, тебе говорят!

В это время из рубки донеслись каркающие звуки ревуна. Чернобай расслабил руку, и Сидоркин, пользуясь моментом, попытался улизнуть.

— Ты куда это?

— Телефон же звонит, товарищ мичман! — обернулся на бегу вахтенный.

— Так про что вы пытали, Василий Фомич?

— Про рейсовый катер…

— Про то надо у самих катерников выяснить. Их дежурка вон там, впереди нашей УТП, — показал рукой Чернобай.

— Впереди чего? — посмотрел в указанном направлении Шапкин.

— Впереди учебно-тренировочного плавсредства, — пояснил мичман. — Идемте, я вас провожу.

Метров через двести они поравнялись с порыжевшим от ржавчины, ерошившимся пластами отставшей краски остовом корабля.

— Постойте же! — дернул провожатого за рукав Шапкин. — Ведь это подводная лодка!

— Допотопной постройки. Но выносливая, старушка: который год топим ее и со дна вызволяем, тренируем молодежь, а она все терпит.

— Можно на нее поближе взглянуть? — дрогнувшим голосом попросил гость.

— Дивитесь сколько надо. Техника не дюже секретна! — рассмеялся Чернобай.

Шапкин спустился к самому привальному брусу, о который терлась облезлым боком плавучка, медленно прошел вдоль нее от кормы до свороченного набок носа.

— Не может быть… — шептал он. — Наваждение какое-то…

Вытянув шею, заглянул на мостик, огражденный исковерканными ржавыми леерами, на пустые глазницы рубочных окон, на зеленый штырь, торчавший на месте пушки-сорокапятки.

— Слушайте, мичман! — окликнул Шапкин стоявшего неподалеку Чернобая. — Это же военная «малютка»! Она давно у вас? — спросил гость, когда водолаз тоже спустился к привальному брусу.

— Года четыре назад ее привели. Наш флагманский специалист в ОФИ[9] приглядел. Вторую жизнь старушке дали.

— В войну эта старушка три десятка жизней от погибели сберегла. И не простой была лодка, а гвардейской.

— Так уж и гвардейской? — усомнился водолаз, — Она сама вам про то сказала?

— Я ее по заплатам узнал. Своими руками заплаты те накладывал.

— Так вы на этой самой «малютке» воевали? А кто был ее командиром?

— Капитан-лейтенант Марусевич.

— Тот самый знаменитый Марусевич? — недоверчиво переспросил мичман.

— Другого Марусевича на подводном флоте не было.

— Коли вы не шутите, тогда мы с вами такую воспитательную работу вокруг этой гарной старушки развернем, закачаешься! — повеселел Чернобай. — А вы нам про нее все расскажите. Теперь вы для нас, Василий Фомич, просто клад! Герой-подводник!

— Вот в этом ты, мичман, мимо. В героях у нас акустики ходили да торпедисты, а я — из боцманской команды.

— Не скромничайте, батько! — с улыбкой глянул на него водолаз. — В геройских делах этой славной лодки и ваша доля была.

Долго еще стоял Василий Фомич на дощатом причале, один на один с собственной памятью. Перед его мысленным взором постепенно преображалась обшарпанная плавучка. Исчезли рваные дыры в легком корпусе, встало на место рубочное остекление, выросла на барбете маленькая длинноствольная пушка. А потом и люди появились на мостике. Одетый в потертый кожаный реглан командир, вахтенный начальник в новенькой, только что полученной от союзников канадке, и третьим он сам — вахтенный сигнальщик Шапкин, с тяжелым биноклем на груди…

…Тогда, более трех десятков лет назад, тоже был полярный день. Крутая шипучая зябь то задирала вверх кургузый форштевень «малютки», то сваливала лодку словно по полозьям вниз, так что та врезалась в воду по самую рубку. То и дело появлялось в проталинах облаков неяркое северное солнце, насмешливо поглядывая вниз.

На ходовом мостике маялись двое промокших до нитки людей: вахтенный начальник старший лейтенант Шлепаков и сигнальщик-наблюдатель старшина второй статьи Шапкин. Правда, то и дело из рубочного люка показывалась прикрытая замасленной пилоткой голова командира подлодки. Марусевич выбирался на правое крыло мостика, отряхивал от брызг густую черную бороду и озабоченно вглядывался в пустынное свинцовое море. Ему не по душе было прохлопанное синоптиками улучшение погоды. И нельзя погрузиться: заряжали аккумуляторную батарею.

— Глядеть в оба! — каждый раз повторял командир, уходя в центральный отсек.

— Есть зрить в четыре глаза! — весело откликался Шлепаков, у которого, наоборот, было прекрасное настроение. Он стоял на откидной подножке, не пряча лицо от летящих через рубку хлопьев пены, только отирался жестким рукавом штормовки и мурлыкал игривый мотивчик.

«Чего старлей распелся-рассвистелся, как у тещи на блинах», — неодобрительно думал сигнальщик, которого мучили нехорошие предчувствия. Вспоминался сон, увиденный в последнюю ночь перед выходом из базы. Будто велели ему пролопатить какое-то загаженное помещение. Задыхаясь от зловония, он гонял резиновой щеткой поганую слизь, когда в дверях вдруг появилась могучая фигура покойного отца и поманила его на выход. Шапкин внутренне сопротивлялся, только ноги сами понесли его вслед за скрывшимся за порогом отцом. Проснувшись, он сразу решил, что сон не к добру…

— Слушай, Василь, — повернулся к старшине вахтенный начальник. — У тебя с той бербазовской дивчиной, Аннушкой, всерьез?

— Вполне, — опустив бинокль, ответил Шапкин. — Кончим войну, поженимся.

— Ты надолго так свадьбу не откладывай, гвардеец! — подмигнул старший лейтенант. — Девушка она завидная и в самом соку. На нее многие зенки пялят!

— Не вам ли, старлей, она приглянулась? Помню, как вы в прошлом году на первомайском вечере вокруг нее кругами ходили.

— Мимо, Василь! Она не в моем вкусе. Я высоких брюнеток люблю. Да и она сразу на тебя глаз положила. И все-таки советую со свадьбой поторопиться!

— А я потому не спешу, что не хочу до срока ее вдовой оставить. Вдов и без нее хватает.

— Что за дурацкие мысли? Фрицы на всех фронтах драпают. Вот-вот отсюда, из Заполярья, пятки смажут!

— Все это так, только наша с вами глубинка, может, сегодня нас где-нибудь поджидает.

— Ничего, Василь, мы везучие!

— В конце войны помирать вдвойне обидно…

— Э, брат, — подошел к нему поближе Шлепаков, — да ты чего-то совсем прокис. Надо подсказать Аннушке, чтобы поласковее с тобой была.

— Бабьей лаской, старлей, от смерти не заслонишься…

— А я вот, Василь, помирать не собираюсь. После войны обязательно академию закончу. Планы у меня нахальные: хочу лодкой покомандовать, потом соединением, а коли ума хватит, то и целым флотом!

Гул мотора прервал их разговор. Из облаков, почти над их головами, внезапно вынырнул самолет. На его фюзеляже зловеще чернели кресты.

«Прозевали с разговорами, мать его так!» — обозлился Шапкин, с придыханием выкрикнув:

— «Мессер» справа! Летит прямо на нас!

— Все вниз! — скомандовал Шлепаков. — Стоп дизель! — крикнул в переговорную трубу. Потом бросился было следом за сигнальщиком к рубочному люку, но где-то совсем невысоко под облаками громыхнула пушечная очередь. В барабанные перепонки ударила волна близкого разрыва. Глухо охнув, старший лейтенант опустился на палубу.

— Меня зацепило, Василь! Помоги… — позвал скрывшегося в люке сигнальщика.

Тот задержался на середине вертикального трапа. Слышал зов, только ноги словно прикипели к железным перекладинам. Усилием воли заставил себя вернуться на мостик, но, едва голова его показалась наружу, с неба снова прогремела очередь. Полетела щепа с деревянного буртика рубки. Шапкин увидел, как Шлепаков судорожно дернулся и бессильно затих, распластавшись на решетчатом настиле.

«Все, убило старлея, — с ужасом подумал он. — Сейчас и меня…» И ринулся вниз по поручням на одних руках. Ударился подошвами сапог об веревочный мат у основания трапа в отсеке и тут же сообразил, что оставил незахлопнутой крышку рубочного люка. Заторопился обратно, но его сбило обрушившееся сверху тело вахтенного начальника.

Потирая ушибленный бок, Шапкин вскочил с палубного настила центрального отсека. Рядом двое матросов бережно поднимали на руки старшего лейтенанта Шлепакова.

— Верхний рубочный люк закрыт! — доложил инженер-механик командиру.

— Заполнить быструю! — скомандовал Марусевич.

Глухо ухнула вода, заполняя балластную цистерну быстрого погружения, лодка, клюнув носом, устремилась в спасительную глубину.

«Как же хватило сил у старлея захлопнуть люк? — кусая вздрагивающие губы, смятенно думал сигнальщик. — Значит, я оставил его наверху живого. Струсил и бросил… Что же мне теперь делать?»

Во втором отсеке, превращенном в перевязочную, лодочный фельдшер перетягивал тугой повязкой пробитую навылет осколком грудь старшего лейтенанта Шлепакова.

— Товарищи! — обратился по трансляции к экипажу командир. — Штурман потерял много крови. Требуются доноры. Желающим просьба по одному прибыть во второй отсек.

Первым на медицинский пост явился рулевой-сигнальщик Шапкин.

— К сожалению, у вас другая группа, — сказал ему фельдшер.

После переливания крови раненого поместили в крохотную, похожую на шкаф командирскую каютку. За трое суток обратного пути в базу Шлепаков так и не пришел в сознание. Только выкрикивал в горячечном бреду какие-то команды, звал кого-то на помощь. Дежуривший возле его постели санитар рассказал, как прохрипел однажды старший лейтенант: «Куда ты? Вернись! Трус! Подлец!» Кому были адресованы эти слова, никто не знал.

Сразу после швартовки раненого сняли с лодки и доставили в базовый госпиталь. «Малютку» с развороченным ограждением рубки поставили в ремонт, а часть его команды расписали по экипажам других кораблей.

Среди них оказался и старшина второй статьи Шапкин. Он попал на лодку, которую через месяц перебросили по железной дороге на Черноморский флот. Позже он узнал, что выжил-таки старший лейтенант Шлепаков, но увидеться им больше не привелось. Да и не искал той встречи уже на Черном море еще раз награжденный за храбрость старшина команды рулевых-сигнальщиков.

Демобилизовавшись в сорок седьмом году, ненадолго задержался в материнском доме, подался на Дальний Восток в «рыбкину контору». Промышлял ивасей и сайру в Охотском море, стал известным на путине рыбмастером. Но однажды получил по почте приглашение на сбор ветеранов-подводников Северного флота в честь пятой годовщины Победы. Он разорвал эту обжегшую ему ладони бумажку, взял расчет и укатил куда глаза глядят. Но упорно находили его в разных местах новые приглашения, письма боевых товарищей, и так же упорно отмалчивался главный старшина запаса Василий Шапкин, В конце концов его оставили в покое…

В дверь гостиничного номера постучали.

— Товарищ Шапкин, вас к телефону, — донесся сквозь филенку голос коридорной.

«Кого еще черт принес», — недовольно поморщился Василий Фомич, нехотя надевая домашние тапочки. На другом конце провода ликовал мичман Чернобай:

— Вы правы, Василий Фомич, это в самом деле бывшая «малютка» командира Марусевича! Мы позвонили в техническое управление и кой-какие справки навели. Оказалось, после войны эту лодку в плавучую зарядную станцию переделали, новый формулятор на нее открыли. А когда она свое отстучала, списали на слом в ОФИ. Так и затерялась за давностью лет военная ее биография. Спасибо вам огромадное! Утерли всем нам носы. Только теперь мы все по-другому повернем. Я уже с начальником политотдела переговорил. Сделаем из этой «малютки» мемориальный корабль! Восстановим корпус, трюма бетончиком подкрепим, и станет как настоящая! Только нам для этого дела знающий консультант нужен, хотя бы на первое время, пока мы рисунки и чертежи выправим. Так вы уж нам не откажите, Василий Фомич! Начальник политотдела согласен в Москву звонить, чтобы вам командировку продлили. Да вы тут у нас как сыр в масле будете кататься!

— Сожалею, мичман, но не имею времени… У меня совсем другие планы. А насчет консультанта, так разве я один из всего экипажа уцелел? Вон у вас в комнате боевой славы стены фотокарточками увешаны. Постарше чином и поумнее меня найдутся товарищи. Пригласите — желающих будет сколько хотите.

— Не отказывайтесь сразу; Василий Фомич! Подумайте хорошенько!

«Нет, дорогие однополчане, здесь меня больше никакими калачами не удержите, — кладя трубку, подумал Шапкин. — Вот пойдут в Мурманск катера — только меня тут и видели…»

Глава восьмая

Мичман Чернобай не успокоился, пока не обзвонил почти всех начальников и знакомых. Сидел на телефоне до позднего вечера.

— А верить этому Шапкину можно? — выслушав его, усомнился старший лейтенант Старков.

— Уже получили подтверждение из технического управления! Начальник политотдела постарался. Он же и подал идею сделать «малютку» филиалом комнаты боевой славы. Вы уж извините, Сергей Ильич, прежде всего вам забот-хлопот прибавится…

— С такими помощниками, как вы, Богдан Маркович, забот бояться нечего.

Старков едва дождался утра и перед завтраком был уже в гостинице.

— Вам Шапкин ничего не говорил, Карина Яковлевна? — перехватив режиссера в буфете, спросил начальник клуба.

— Я его со вчерашнего вечера не видела. Разве он не уплыл на катере?

— Никуда он теперь не уйдет! Здесь такие дела затеваются для всей вашей съемочной группы! Василий Фомич у водолазов в учебно-тренировочном плавсредстве бывшую свою «малютку» опознал.

— Что опознал? — переспросила Карина.

— Подводную лодку времен войны. Да еще прославленную, гвардейскую! Вот вам и сюжет для фильма. Подверстаете военную кинохронику из архивов, вашей ленте цены не будет!

— Разве эта лодка одна-единственная уцелела после войны?

— Есть еще одна лодка-мемориал во Владивостоке да несколько рубок на постаментах. Но те давно уже на берегу, а эта до сих пор на плаву. По сей день верой-правдой служит флоту. Вытащим ее из воды, в доке подварим что надо, подшпаклюем, покрасим — и снова как настоящая станет!

— Сколько же времени для этого понадобится? — уже заинтересованно спросила Карина.

— Кинем клич, соберем умельцев-комсомольцев, помаракуем, что к чему, и примемся за дело. Вы пока всякий там антураж снимете, а после, когда мы «малютку» восстановим, еще раз подскочите. Дорога уже будет знакомая, да и ждать вас тут будут.

— А вам хотелось бы, Сережа, чтобы я еще раз сюда к вам приехала? — понизив голос, чтобы не расслышали за соседними столиками, спросила Карина. — Я же язва, капризная женщина.

— Для меня лучше, чтобы вы совсем не уезжали…

— Заманчивая идея, — лукаво улыбнулась она. — Сегодня же позвоню на студию.

В буфет торопливо вошел Шапкин. Увидев знакомых, молча кивнул, подошел к стойке, заказал кофе.

— Василий Фомич! — окликнула его Карина. — Можно вас на минутку?

Помреж подошел к их столику, примостил на самом его краешке чашку и тарелку с бутербродами, сел на стул и вопросительно поднял взгляд на непонятно повеселевшую начальницу.

— Вот товарищи моряки подсказали нам интересный сюжет. Они берутся восстановить вашу подводную лодку, а мы сделаем ленту о преемственности поколений. Закажем в Госфильмофонде подходящие кадры военной кинохроники. Как вы на это смотрите, Василий Фомич?

— Дело ваше, Карина Яковлевна. Снимайте что хотите, — шумно отхлебнув из чашки, сказал Шапкин.

— Почему мое, Василий Фомич? Оно больше ваше кровное. Да и без вашей помощи мне одной не справиться.

— Помощники найдутся, — насмешливо глянул помреж на Старкова. — А я свои полномочия уже сложил. При первой же возможности покину эти грустные берега.

— Теперь-то по какой причине? Сами подняли бучу вокруг этой подводной лодки, а теперь хотите в кусты? Некрасиво все это, Василий Фомич, и не по отношению ко мне даже, а к вашим боевым товарищам-фронтовикам! Да за такой фильм они вам тысячу раз спасибо скажут!

— Молоды вы еще меня воспитывать, Карина Яковлевна, — резко поднялся из-за стола Шапкин. — Есть причина, нет причины — вас это не касается. Прошу извинить, — повернулся он к Старкову.

— Чем я ему не угодила? — растерянно посмотрела вслед помрежу Карина. — Убей, не понимаю.

— Может, он вас ревнует? — кисло усмехнулся Старков.

— Да я в дочери ему гожусь! — досадливо отмахнулась она.

— Среди работников искусства модно жениться на таких вот «дочерях».

— Да оставьте вы свои глупые шутки, Сергей Ильич! Не до них мне сейчас. Отзовут меня на студию как неумеху — вот и будет финита ля комедия.

— Не огорчайтесь раньше времени, Карина Яковлевна. Мы и в самом деле вам поможем. Не боги горшки обжигают.

— Черт дернул меня связаться с этим анахоретом.

— Он давно в кино работает?

— Когда я пришла после института, Шапкин уже был на студии. Только в одной съемочной группе мы впервые. Шеф посоветовал взять его помощником. Мол, в прошлом моряк, хорошо знает фактуру. Насильно его сюда не тянули, чего теперь выпендривается, ума не приложу…

Через дверной проем буфета резво продрался огромный Чернобай.

— Вот вы где! — радостно загудел он. — Здравия желаю, Сергей Ильич! Здравствуйте, товарищ режиссер! А где же наш герой Василий Фомич Шапкин? Он для нас такое дело сделал, такое дело! Мичман Лобанов «малютку» уже к доку отбуксировал. Поднимем, поставим на кильблоки — и пусть обсыхает наша ветеранка! Мои хлопцы так загорелись, днем и ночью готовы работать. Вот где только мы палубную оснастку добудем? Перископ, пушку-сорокапятку?

— На складах ОФИ поищем, в запасниках флотских музеев. А на худой случай макеты смастерим. Нам ведь не стрелять из той пушки.

— Так-то оно так, Сергей Ильич, только настоящее всегда приятнее поддельного.

— Сообразим что-нибудь, Богдан Маркович. Кстати, товарищ режиссер, советую заинтересоваться этим персонажем. В будущем фильме ему может найтись место.

— Не треба, Сергей Ильич… — совсем по-детски засмущался мичман.

— Пусть он вам расскажет, за что его орденом Красной Звезды наградили, — с улыбкой посмотрел на покрасневшего Чернобая Старков.

Все тогда началось со странного гулкого взрыва, который прогремел высоко в воздухе над каменными горбами прибрежных скал. Затем кораблям аварийно-спасательного дивизиона передали сигнал тревоги.

— Летчик катапультировался, Михалыч? — спросил Чернобай у своего приятеля, командира рейдового водолазного бота.

— Не знаю, Богдан. Нашего комдива в штаб высвистали. Вернется, тогда узнаем, что и как.

Вскоре комдив появился на причале. Увидев его озабоченное лицо, мичман Чернобай догадался, что задание на этот раз будет особым. Он не ошибся.

Прочихавшись, один за другим взревели двигатели трех водолазных ботов, и небольшие приземистые кораблики гуськом потянулись из бухты в назначенный для работы квадрат.

Собрав своих водолазов, мичман Чернобай сказал:

— Вот такое дело, хлопцы-комсомольцы. Сегодня наши соседи, береговые ракетчики, сбили разведчика беспилотного. Прокрался, стервец…

— То-то же утром бабахнуло на всю округу! — воскликнул один из молодых матросов. — А я-то думал, скалу рвут.

— Сбить-то сбили, только ухнули его концы в воду. Посты место падения засекли, теперь наш черед разшукать и выудить со дна обломки. Командованию необходимо знать, что за гость наведывался, в чьей такой хитрой державе его сварганили… Мы с вами, хлопцы, должны хоть весь ил сквозь пальцы процедить, но с пустыми руками наверх не возвращаться. Уразумели задачу? В первой паре пойду я сам со старшиной Черновым.

Глубина в районе поиска оказалась небольшой, несколько десятков метров. Погода тоже потрафила водолазам: стоял редкий в здешних местах штиль, а вытянутая полумесяцем от берега коса надежно прикрывала район поиска от зыби открытого моря.

Водолазные боты встали на якоря, на их невысоких мачтах затрепетали пестрые флаги.

Двое матросов, тяжело отдуваясь, натягивали на мичмана Чернобая резиновую рубаху, но широченные плечи никак не проходили в жесткий манжет горловины. С Богдана Марковича градом лил пот от натуги. Пришлось позвать третьего.

Головастая фигура первого водолаза скрылась под кормой бота. Чуть погодя под воду ушел и напарник. Их голоса вскоре послышались из контрольного динамика на командном пункте. Щелкнув, автоматически включились магнитофоны, записывающие хронику событий на морском дне.

— В основном галечник, илу немного, — доложил Чернобай. — Видимость хорошая. Иду вправо, потравливайте шланг-сигнал.

Под водой работали водолазы с других ботов. В разные стороны от бортов протянулись пузырчатые дорожки, а порой на поверхность воды выпрыгивали веселые бульбы — кто-то стравливал из шлема лишний воздух.

— Нашел обрывок трубопровода! — обрадованно сообщил Чернов. Но тут же его перебил властный голос Чернобая:

— Прошу поднять наверх всех водолазов. Корабли отвести на максимальное расстояние!

— В чем дело, Богдан Маркович? — вышел на связь командир дивизиона.

— Вижу большой обломок самолета, товарищ капитан третьего ранга, предполагаю взрывоопасный предмет. Буду пока обследовать его один.

— На чем основано ваше предположение?

— На интуиции, — коротко отозвался мичман.

— Понял вас. Поднимаем всех, будем сниматься с якорей. Будьте предельно осторожны, Богдан Маркович!

— Есть быть осторожным.

Чернобай опасливо обошел громадный, мохнатый от водорослей и оттого похожий на матерого медведя валун. Возле него торчком стоял продолговатый, раскрашенный в шахматную клетку кусок фюзеляжа. Рваные дюралевые закраины его угрожающе топорщились. Мичман сообщил о внешнем виде своей находки, добавив:

— Смахивает на приборный отсек. Если так, то в нем обязательно должен стоять самоликвидатор, который почему-то не сработал.

— Забуйкуйте свою находку и ждите. Сейчас опустим к вам специалиста-минера, — распорядился комдив.

— Капитан-лейтенанта Баринова?

— Его.

С Алексеем Семеновичем Бариновым мичману Чернобаю уже приходилось работать. Это был сорокалетний мужик, вышедший в офицеры из своего брата — сверхсрочника. Такие редко становились большими начальниками, и заглазно их величали «народниками». Зато дело свое они знали, как говорится, от винтика.

Вскоре оба водолаза уже стояли рядом с пестроклеточным обломком. На его видимой стороне обнаружились две горловины с крышками на шести потайных болтах каждая. Баринов передвинул на грудь сумку с инструментами. Прикинул на ощупь размер утопленных в наклонные отверстия квадратных головок болтов, показал знаком Чернобаю, чтобы тот придерживал отсек. Мичман был уверен в ювелирном мастерстве своего напарника, но все равно было немного жутковато.

Капитан-лейтенант вывернул из отверстия последний болт. Теперь верхняя из крышек держалась лишь на прихвате резиновой прокладки. Одобрительно хлопнув Чернобая ладонью по плечу, стал неторопливо вывинчивать из ножен тяжелый водолазный нож. Глянул на остро заточенное лезвие, словно хотел удостовериться: не подведет ли, затем медленно, миллиметр за миллиметром, стал поддевать его кончиком дюралевый овал. Крышка нехотя поддалась, открыв узкую щель, из которой журчащей струйкой вырвались резвые пузырьки воздуха. Придерживая крышку левой рукой, минер повел лезвие дальше.

Чернобай смотрел на его колдовские манипуляции, и ему казалось, что он слышит не только гулкие удары собственного сердца. А крышка бесшумно упала на ладонь минера. Посветил фонарем в образовавшееся отверстие, и по тому, как резко он распрямился, мичман понял, что капитан-лейтенант ничего не обнаружил.

— Как у вас дела, Алексей Семенович? — запросил по переговорному устройству командир дивизиона.

— Как сажа бела. Будем вскрывать другую горловину.

И снова Чернобай держал отсек мертвой хваткой, словно скрученного врага. Пот заливал глаза, горячей щекочущей змейкой тек между лопаток. Чтобы успокоить нервы, старался думать о другом. Вспоминал досужие байки, которые с давних пор ходили про него в дивизионе. Однажды будто бы его, в ту пору матроса-первогодка, «стриженого», как их тогда называли, решили разыграть шутники из старослужащих. Обвязали пеньковым канатом дизель в машинном отделении водолазного бота и попросили Чернобая помочь его «отцентровать», сдвинулся, мол, от качки. Надо так надо. Взялся вместе с другими за канат, поднатужился… Тут залетает в отсек механик, хватается за голову. «Что вы натворили, маслопупы! — кричит. — Этот бугай мне дизель с фундамента сорвал!» Ничего подобного вовсе не бывало, но мичману, признаться, нравилось слушать о себе такое. Вот щупленького Баринова разгибать леерные стойки вряд ли заставляли. А о мужестве капитан-лейтенанта ходят уже не байки, а настоящие легенды…

Минер заканчивал обрабатывать вторую горловину. В открывшемся отверстии на этот раз что-то увидел. Осторожно щепотью стал вытаскивать наружу тоненький жгутик проводов. Затем быстрым взмахом ножа обрубил их. Поковырялся еще внутри и выволок темный квадратный брусок.

«Так оно и есть! — догадался мичман. — Заложили толовую шашку. Хотели, чтобы остались от них с Бариновым рожки да ножки. Не вышло!»

Минер прислонился боком к валуну, держа в одной руке выуженный заряд. Чернобай тоже отпустил чуть покачнувшийся отсек.

— На грунте! Просим доложить обстановку! — послышалось в переговорных устройствах.

— Порядок, товарищ капитан третьего ранга! — весело откликнулся минер. — Можно стропить гостинец!

— Это же готовый сценарий для игрового эпизода! — выслушав рассказ Старкова, воскликнула Карина. — Такое нарочно не придумаешь. Понадобится, правда, оператор — специалист подводных съемок, но я упрошу шефа, и он поможет такого раздобыть. А ваши герои сами себя и сыграют. Я думаю, это вполне возможно!

— Про капитан-лейтенанта Баринова сказать ничего не могу, а вот мичман Чернобай у нас прирожденный артист. Посмотрели бы вы, как он на сцене «Яблочко» отплясывает! Его даже во флотский ансамбль хотели сманить, балетмейстер специально сюда приезжал уговаривать. Только наш Богдан Маркович ему от наших ворот поворот сделал: «Я, говорит, профессию давно уже выбрал и на всю жизнь. А пляшу для услады собственной души, пока молодая кровь в жилах играет». Даже заграничными поездками тот балетмейстер его не соблазнил. Парень-кремень.

— А что? Мы и для его «Яблочка» место в фильме найдем!

Глава девятая

На бетонированной площадке дока мичман Чернобай инструктировал первую группу добровольцев:

— Вы с ней ласково поводитесь, как с родной бабусей! Скребками шкуру не дерите, а тихосенько поглаживайте. Уразумели, хлопцы? Тогда геть за работу.

Матросы мигом взбежали на леса, и вскоре площадка заполнилась клекотом и стуком, словно открылся вселенский слет работящих дятлов. Корпус бывшей «малютки» настолько проржавел, что ни пневмозубилами, ни электрическими щетками работать было невозможно. Отдирать рыжую корку с ее бортов и днища приходилось вручную.

А внизу, возле самого киля, колдовал пожилой мастер механической мастерской: ставил тут и там какие-то метки цветными мелками.

— Кингстоны можно заварить, шпигаты заглушим металлическими листами, — говорил он мичману Чернобаю. — Занятную задачку вы нам задали, братцы водолазы, легче новую лодку построить, чем эту развалюху в приличный вид привести. Придется трюма опалубкой укреплять, иначе бетон изо всех щелей полезет…

— Подводный флот вас не забудет, Петр Иваныч! А эту ржавую героиню командированный киношник опознал. Василий Фомич Шапкин. Боевой мужик, только капризный стал к старости, как квасная барыня. Не можем уговорить его в консультанты.

— Значит, утер вам нос гражданский человек!

— Какой он гражданский, Иваныч! Сам знаешь, кто в молодости соленого ветерка хлебнул, на всю жизнь моряком останется.

— Это ты верно подметил, Маркович, море редко кого от себя отпускает. Мне вот уже под шесть десятков подвалило, а я все возле бережка колгочусь.

Карину Ферзеву привел в док старший лейтенант Старков. Увидев объект будущих съемок, она расстроенно воскликнула:

— Это и есть ваша знаменитая «малютка»?

— Она самая, Карина Яковлевна! — весело подтвердил встретивший гостей мичман Чернобай. — Дайте срок, мы из нее такую кралю сделаем, очам своим не поверите!

— Свежо предание… Какая-то груда ржавого железа…

— После не отличите от настоящей!

— Вы оптимист, мичман.

— Мы все тут такие, Карина Яковлевна.

— Слава Шлепаков тоже тут работает? — поинтересовался Старков.

— А как же. Вон там, на самой верхотуре, шкрябает, — указал на мостик Чернобай.

— Давайте и мы туда поднимемся, — храбро предложила Карина.

— Не ручаюсь, товарищ режиссер, что потом в химчистке примут вашу одежду, — усмехнулся Сергей.

— Она у меня не последняя. Пойдемте, была не была! — отчаянно махнула рукой она.

На мостике уже положили временный настил из сосновых горбылей, которые дробно пружинили под ногами. Из зияющего темным провалом колодца рубочного люка несло кислым запахом ржавчины и гниющих водорослей.

Карина невольно поморщилась. Заметив это, Сергей произнес с улыбкой:

— Знаете, Карина, мне сейчас вспомнились строчки одного современного флотского поэта:

— Ваши стихи, Сережа?

— Почему мои? На флоте поэтов много, — неопределенно ответил Старков, затем громко позвал: — Славич! Ты где?

— Тут я! — гулко донеслось из лодочного чрева. Чуть погодя в колодце засветился тусклый желтый огонек и наверх выбрался Шлепаков с аккумуляторным фонарем в руке. Увидев возле Старкова Карину, смущенно одернул заляпанный разноцветными пятнами комбинезон. — Здравия желаю. Я вот не утерпел, внизу полазил. Стыдно смотреть, до чего довели корабль. Отец бы узнал, не простил…

— Ну зачем так строго, Славич! Скажи спасибо, что лодка вообще уцелела. Через столько-то лет! Если бы не Василий Фомич Шапкин, переплавили бы ее завтра на сковородки.

— Странный тип этот ваш Шапкин, — сердито буркнул матрос.

Но Старков уже не слушал его, заинтересовавшись неровными сварными швами на боковине ограждения мостика.

— Смотрите, да это же пробоины заваривали! — воскликнул он, оборачиваясь к собеседникам. — Старушка, видать, побывала в переделках.

Карина тоже тронула пальцами толстый неровный шов.

— Моего отца ранило на этом мостике, — нарушил паузу Слава Шлепаков. — Их обстрелял фашистский самолет.

— Оказывается не только у людей остаются рубцы от ран, — задумчиво проговорила Карина. — Если бы эти швы получились на пленке, вышел бы потрясающий кадр.

— Они обязательно получатся! — заверил ее Старков. — И фильм выйдет замечательный, и сделает вам имя. Это уж непременно!

— С такими помощниками мне ничего не страшно, — благодарно взглянула на него Карина. — А ведь вы прирожденный подводник, Сережа, — сказала она, спустившись следом за ним на бетонную площадку дока. — Я увидела выражение вашего лица там, на мостике, и сразу это поняла. Так почему же вы на берегу в матросском клубе?

— На лодках плавают самые лучшие.

— А разве вы не такой?

— Хороших не описывают с корабля на берег.

— Это сделали по ошибке, да, Сережа? Лично я убеждена в этом.

— Нет, Карина, по справедливости. Я был слишком самоуверен, и море наказало меня.

— Море, а не люди?

— Люди только утвердили суровый приговор.

— Что же с вами случилось, Сережа?

— Все было до идиотизма просто. Раскрыл коробочку, как говорят на флоте, и волной смыло за борт…

Стояла полусумрачная заполярная осень. Уже ставили над морем белые завесы шальные снежные заряды, горбатил свинцовые волны свирепеющий северный ветер — мордотык. Когда же уносился прочь осенний шквал, утащив за собой растерзанные тучи, странно было видеть на дневном небе над рубкой тускловатые звезды.

И хотя промозглый холод находил любые щелочки в плотно стянутой шнуром альпаковой куртке, вахтенный офицер лейтенант Старков не костерил со зла капризную погоду. Север пришелся ему по нраву уже потому, что здесь быстро осознаешь себя мужчиной. Слабому духом не сдюжить в единоборстве со злющими морозами и жестокими штормами, с курослепной зимней теменью.

Щурясь от ветра, всматривался лейтенант в расступающийся перед лодкой серый полумрак, не прятал лица от секущих колючих брызг. Он любил плавания в надводном положении, нечасто выпадающие на долю «потаенного судна» — так еще в петровские времена окрестил свое невиданное детище первопроходец глубин русский мужик Ефимка Никонов. Но на этот раз лодке Старкова предстояло по заданию долгонько маячить на поверхности Баренцева моря.

Заметно холодало, и вскоре подернулась лодочная надстройка сизой в змеистых трещинках корочкой льда. Похрустывала снежная наледь и в сгибах рукавов штормовки вахтенного офицера. То и дело лейтенант оборачивался назад: каково там, наверху, в «вороньем гнезде», сигнальщикам-наблюдателям? Двое их несут вахту: бывалый помор, кряжистый и мослатый старшина первой статьи Орехов со своим дублером, молодым матросом Славой Шлепаковым. Последний по штатному расписанию занимал теплую должность младшего кока, но захотел освоить сквозняковую вторую специальность и теперь, перемыв камбузную утварь, спешил на мостик проветриться. Старкову нравился этот скромный, но настырный паренек.

— Горизонт чист! — перехватив озабоченный взгляд офицера, простуженно рявкнул Орехов. Старшина опасался, что заметит Старков его малую хитрость: он снял с креплений и приспособил под мягкие места спасательный круг, бросив поверх него войлочный потничек. После такой «рационализации» стало меньше поддувать снизу, из надстройки.

— Держать глаза на веревочках! — шутливо приободрил озябших сигнальщиков вахтенный офицер. Он знал, что уважают его в экипаже за морскую сноровку и веселый нрав. Когда, настроив гитару, Старков поднимался на бак плавбазы, вокруг него быстро собирались матросские посиделки. Особенно нравились морякам его собственные самодеятельные песни. В списках они ходили по всему флоту.

вполголоса замурлыкал было Старков, но тут же доклад по трансляции из радиолокационной рубки заставил его оборвать песню на полуслове:

— Цель справа тридцать, дистанция шестьдесят кабельтовых! Идет встречным курсом!

— Сигнальщики, наблюдать в правом секторе! — скомандовал вахтенный офицер.

Глазастый Орехов первым увидел клюющий носом на волне большой транспорт.

— Норвежский сухогруз, — доложил он. — Поворачивает влево!

«Идет на пересечку курса», — встревоженно подумал Старков, торопливо выбираясь на верхнюю площадку к репитеру гирокомпаса. Откинул стальную, похожую на солдатскую каску крышку, развернул в сторону чужого судна вертушку пеленгатора. Но белесая муть забивала оптику. Чертыхнувшись, он сдернул перчатку и попытался пальцами протереть окуляр. Все, что произошло дальше, лейтенант представлял себе смутно. Накатившийся вал вдруг резко накренил лодку, ноги Старкова потеряли опору, он ударился боком о низкое ограждение, с ходу перевалился через него и тяжело плюхнулся в волны. Жгучие струи ледяной воды полоснули по груди и спине, отяжелевшие сапоги колосниками потянули его в пучину.

Задыхаясь и отплевываясь, лейтенант с трудом выбрался на поверхность, сумел сбросить левый сапог. Судорожно хлебнув несколько глотков леденящего горло воздуха, снова скрылся под водой, начав схватку с правым. Когда вынырнул, держаться на воде стало легче. Отдышавшись, стянул с плеч разбухшую куртку, а на избавление от подбитых мехом штанов у него уже не хватило сил.

«Надо еще продержаться, хотя бы самую малость…» — билась в голове единственная мысль. На гребне волны вскинулось радужное пятно. Отчаянно шлепая руками по воде, он поплыл к спасательному кругу. Надев его на себя и ощутив спасительную опору, Старков расслабился, чувствуя, что начинает коченеть.

Пока он еще какие-то минуты был в сознании, в его мозгу калейдоскопными картинками возникали смутные видения: вспыхнул вдруг дымный и копотный от свежей листвы костер ночного, вокруг огня сгрудилась знакомая деревенская ребятня, а его зловредно вытолкнули прочь из теплого круга, сырой туман забирается под ситцевую рубашонку… Огромной свечой занялась скирда соломы на скотном дворе, багровый язык пламени, шипя, сопротивляется струям пожарных брандспойтов. Сергунька со своими дружками пляшет возле огненного займища, так что коробится от жара расстегнутый кожушок. Потом кто-то предательски пихает его в спину, и ледяная струя шлепко сбивает мальца с ног…

Очнулся лейтенант Старков в жарком липком поту. Не сразу сообразил, где он и что с ним. Потом понял, что лежит на горячей крышке дизеля, закутанный в овчинный тулуп. Во рту неприятно саднило, будто хлебнул неосторожно крутого кипятка.

— Ну что, оклемался, герой? — услышал он веселый голос лодочного врача. — Рассказывай, где и что болит.

— Жжет во рту, — просипел Сергей.

— Ты прости, дорогой, это я малость тебе навредил. Пытался влить тебе глоток спирта для жизненного тонуса, да ты его выплюнул. А вообще-то ты, старик, побил рекорд пребывания в ледяной воде. Почти двадцать минут бултыхался. Я теперь буду на твоем кувырке диссертацию защищать!

Он был неуемным весельчаком и балагуром, старший лейтенант медицинской службы Костя Володин. Старков попытался улыбнуться доктору, но кожа лица и губы не повиновались ему.

— Как я здесь оказался, Константин Мироныч?

— На дизеле? Мы тебя едва впихнули. Ох и тяжеленный ты, разъелся на автономных харчах!

— Я не о том. Как же меня из воды выволокли?

— Матрос обвязался шкертом, прыгнул в воду и прибуксировал тебя на спасательном круге к борту. А тут уже общими силами обоих на палубу подняли. Да вот и сам твой спаситель, легок на помине! — указал врач на зашедшего в отсек Славу Шлепакова. — С виду вовсе не богатырь, а десять минут в шуге бултыхался — и даже насморка не схватил!

— Я на гражданке моржом был, — засмущался матрос. — С восьми лет в секции зимнего плавания…

— Спасибо тебе, Славич! — прошептал Старков, пытаясь приподняться. — Будешь ты мне теперь на всю жизнь названым братом…

— Лежите, лежите, товарищ лейтенант! — испуганно замахал рукой Шлепаков. — Вам еще нельзя вставать.

— Верно он говорит. Рано тебе еще трепыхаться, — подтвердил Костя Володин.

Встал на ноги старший лейтенант Старков (новое звание он получил в госпитале) только через четыре долгих месяца. Скрутил его острый полиартрит. Лежал на койке с распухшими суставами, неуклюжий, как тяжелый водолаз. Две медсестры с трудом переворачивали его со спины на живот, чтобы сделать парафиновую ванну. Когда же опухоли спали и начали помаленьку сгибаться руки-ноги, Сергею пришлось заново учиться ходить.

Куда труднее было бы Сергею коротать немощные дни и бессонные ночи, если бы не было рядом товарищей. Часто навещал его веселый доктор Костя Володин, приводя с собой целые компании. Харчей приносили столько, что хватало на всю палату. А однажды, когда дело пошло на поправку, Слава Шлепаков явился с гитарой. Закостеневшими пальцами провел Сергей по сиротливо звякнувшим струнам, сказал горько:

— Кончился гитарист Старков…

— Что вы, товарищ старший лейтенант! Еще как будете наяривать! — успокоил его Слава. — А пока дайте я маленько побренчу.

Играл он неважнецки, это стало ясно по первым же аккордам, но матрос не смутился, склонив голову к грифу гитары, пропел:

— Спасибо, Славич! — растроганно положил ему руку на плечо Старков.

Потом была военно-врачебная комиссия. Он сидел перед столом, за которым переговаривались между собой несколько мужчин в белых халатах.

— Как вы себя чувствуете, старший лейтенант? — спросил один из них.

— Прекрасно, товарищ полковник! — чутьем угадав звание врача, ответил Старков.

— Прекрасно — это хорошо… — листая какие-то бумаги, ответил председатель комиссии. О его служебном положении Сергей тоже сразу догадался. — Только, дорогой мой, мы вынуждены списать вас с плавсостава.

— Почему списать? — вскочил со стула Старков, и колени его предательски хрустнули. — Я же совершенно здоров!

— Здоров — это хорошо, но у нас есть приказы…

— Приказы не стена для слепых!

— Чего вы бузите, больной? — вмешался начальник отделения, в котором лежал Сергей. — Если честно сказать, мы не надеялись, что у вас все так благополучно обойдется. И нечего переживать. Тысячи офицеров служат на берегу, и никто не считает себя обездоленным.

— Я все равно буду плавать! Вот посмотрите! — в отчаянии воскликнул Старков.

— Плавать — это хорошо, — улыбнулся ему председатель военно-врачебной комиссии. — Поднаберетесь силенок, приходите к нам снова годика через два-три. Поглядим, и чем черт не шутит, когда начальство спит…

Кадровики углядели в его личном деле диплом об окончании музыкального училища. Так он и оказался в должности начальника матросского клуба…

— Простите, Сережа, но вы ничуть не похожи на хворого!

— Вот этого, Карина, я пока не могу доказать эскулапам. Но я обязательно докажу.

— Я верю, что вы своего добьетесь, Сережа! Станете капитаном подводной лодки, самым лучшим капитаном на флоте. А я приеду вас снимать…

— Постараюсь оправдать ваши надежды, милая Карина…

Глава десятая

В прихожей квартиры мичмана Чернобая робко тенькнул электрический звонок.

— Трохи подождите! — откликнулся из ванной комнаты хозяин. Наскоро вытерся банным полотенцем, натянул пижаму и заторопился к входной двери.

На лестничной площадке стоял Шапкин.

— Заходите, будь ласка, Василий Фомич! — радушно пригласил гостя Чернобай.

— Я, собственно, к Анне Павловне…

— Вона зараз буде туточки, — улыбнулся хозяин и перешел на чистый русский язык: — Проходите в дом, раздевайтесь… Вы на стапель заглядывали?

— Нет, не был.

— Вот это зря, Василий Фомич. Работа там идет вовсю. Бетонщики ставят обрештовку, готовят трюма к бетонированию. Еще одна хорошая новость: звонили из флотского музея, обещают дать настоящую пушку-сорокапятку. А как вы? Не надумали помочь нам добрыми советами?

Шапкин замялся, потом сказал:

— Завтра ухожу в Мурманск первым рейсом катера. Район наконец открывают. Зашел вот попрощаться…

— Надеюсь, не навсегда. Вы для нас теперь в любое время желанный гость.

— Спасибо на добром слове. Только вряд ли еще когда-нибудь сюда к вам дорога выпадет. Жизни-то осталось — короче воробьиного хвоста.

— С вашей флотской закалкой вы до ста лет проживете, Василий Фомич! Все-таки хочется, чтобы именно вы подняли флаг на восстановленной «малютке»…

В прихожей хлопнула дверь. Шапкин и Чернобай разом поглядели в ту сторону. Дверь в комнату открылась, и на пороге остановилась Молчанова. Она растерянно улыбнулась и сразу засуетилась:

— Какой у нас гость дорогой! Что же ты, Богдан, стол не накрываешь? Что есть в печи, на стол мечи.

— Нет-нет, я совсем ненадолго, — тоже растерянно сказал Шапкин.

— Обижаете, Василий Фомич. Забыли совсем северные обычаи. У нас любому прохожему рады, а вы… Нет-нет, без чая не отпустим!

— Ну разве что чайку…

— С брусничным вареньем! Вы, помнится, были до него охочи. А ты куда, зятек, засобирался?

— По срочным делам, мамо. Мне надо сегодня на вечерней поверке поприсутствовать. Бывайте здоровы, Василий Фомич! Окажетесь снова в наших краях — милости просим до дому, до хаты. Всегда будем рады.

— Не мог я уехать не попрощавшись, Анюта, — заговорил Шапкин, когда Чернобай хлопнул входной дверью. — Мы же с тобой и поговорить-то как следует не поговорили. А ведь когда-то не чужими были…

Анна Павловна потупилась.

— Долгонько ты собирался с разговорами, Вася…

— Жизнь прожить — не поле пересечь, Анюта… Только такой, какую сам прожил, врагу не пожелаю… Кто с молодости уважение к самому себе потерял, тот до самой смерти чужаком среди людей обретается…

— Мудрено ты говоришь, — внимательно глянула на него Молчанова. — Хочу тебя понять и посочувствовать, да не соображу, что к чему.

— Чего тут мудреного? Просто слишком хотелось мне выжить, особенно когда война на убыль пошла. Вот тогда-то и надломилась моя судьба. От своего счастья убег, профессии по душе не выбрал, прожил четверть века с нелюбимой бабой. Если бы не Ванька, кто знает, что бы со мной теперь сталось. Давно бы в подворотне с алкашами на троих разливал…

— Я-то чем могу помочь тебе, Вася?

— Чем… — Он помолчал, глядя в пол. — Хотя бы зла не держи…

— А я и не держу. Все давно выгорело… Только не подумай, что на долю свою жалюсь. Счастье и меня стороной не обошло. Дочь вырастила, замуж за хорошего человека выдала, внученьку дождалась… Только бы войны больше не было…

— Войны не будет, Анна. Люди вдосталь нагляделись на покойников да на пепелища.

— Дай-то бог. Только я, Вася, всю жизнь среди военных, хоть и баба, но понимаю: быть или не быть войне новой, не только от недругов наших зависит, но и от нас самих. От Богдана Марковича, зятя моего, от твоего Ванюшки, от Сергея Ильича, от Славушки…

— Ну ладно… — Шапкин опять запнулся, помолчал. Хотел, видно, еще что-то сказать, но вдруг поднялся. — Засиделся я у тебя. Как говорится, не поминай лихом.

— Будь счастлив, Вася!

Пассажиров на рейсовом катере набралось под самую завязку. Уже подняли на палубу сходню, когда на причал прибежала запыхавшаяся женщина.

— Больше ни одного человека взять не могу! — на все ее мольбы сурово отвечал мичман Лобанов. — И без того перегрузился.

— Подай трап, командир, — вдруг сказал стоявший возле самого борта Шапкин. — Я сойду, а она пусть вместо меня едет.

— Учтите, товарищ, следующий рейс будет только завтра, — предупредил его мичман.

— Неважно. Я остаюсь…