Суровые галсы

Глава первая

Полосатую тельняшку впервые увидел Пашка на грудке у кукушки. Это пугливая лесная птица почему-то стала наведываться в деревню, облюбовав для своего гостевания бочкаревский двор. Садилась на маковку колодезного журавля, хлопала крыльями и приплясывала, когда приходили зачерпнуть воды. Нехотя снималась над самой головой водоноса и перелетала на ближнюю вербу, чтобы погодя опять водрузиться на шест.

Говорили, что кукушка прилетает к несчастью. Но чего еще могла посулить лесная вещунья вдове Бочкарихе? И без того недолго прожил, возвратясь с войны, муж ее Михаил. Извели фронтовика нажитые в окопах болезни. А единственный сын Бочкаревых Пашка рос хромым. Еще в детстве перешибло ему голень упавшее с телеги бревно. И хотя немало тоскливых дней провел парнишка в больнице, где ему дважды делали сложные операции, правая его нога осталась короче левой.

В былые времена слыла красавицей Татьяна Бочкарева. Может, подыскался бы ей снова добрый человек, но выбила война половину малиновских мужиков. Не только вдовы — девки заневестились до морщин.

Так и осталась Татьяна вековать век возле сына. Рос ее Пашка на редкость послушным и работящим. Когда перестали вырываться из его рук черенки вил и лопат, стал помощником матери в хлопотах по двору. Трудился без устали в коровнике и на огороде, зимой колол топором березовые чурбаки, которые были ему до пояса. И несчастье-то случилось с ним, когда помогал он матери разгружать дровяной воз, а тот возьми и раскатись…

В больничной палате, дежуря по ночам возле постели сына, проливала Татьяна украдкой горькие слезы, зато днем улыбалась и как могла подбадривала его. Вскоре выяснилось, что хромота не слишком уродовала парнишку. В ортопедических ботинках она была едва заметной. Лишь когда выбегал Пашка босиком на улицу, то припадал на одну сторону, как подраненный гусенок.

В школе Бочкаренок был первым учеником, намного опережал он классную программу. В седьмом классе самостоятельно осилил логарифмы, в девятом взялся за высшую математику.

Потом внезапно охладел к наукам. Причиной тому стала первая любовь. Сидела за соседней партой дочка колхозного агронома большеглазая Маринка Селезнева. Тугая русая коса опускалась почти до самого пояса, двумя резкими клиньями ломался на ее груди школьный фартук. Не только одноклассники, но и взрослые сельские парни заглядывались на красавицу Маринку. Не на шутку увлекся ею и Пашка. В счастливых мечтах своих отплясывал с Маринкой кадриль в сельском клубе, совсем забывая, что школьная фельдшерица освободила его от уроков физкультуры.

Если бы могла красивая соседка заглянуть в Пашкину душу! Узнала бы про то, как он грезит наяву, представляя себя ее спасителем. То он кидался за нею в темное бучило Бесова омута, то прогонял за околицу пристававших к ней чужих пьяных парней. В девятом классе стихи начал сочинять и записывать в толстую тетрадь с клеенчатым переплетом:

Может, случайно, а может, разгадав тайный смысл Пашкиных взглядов, Маринка, не преуспевавшая в науках, как-то попросила:

— Помог бы ты мне, Павлуш, по математике. А то она для меня — темный лес. Чем дальше, тем страшней!

Не подымая глаз и побагровев ото лба до шеи, Пашка пробурчал:

— Ладно. Оставайся в классе после уроков. Позанимаемся…

— Не, не! — торопливо зашептала она. — Не хочу я в школе. Лучше я к тебе домой стану приходить.

И в самом деле, тем же вечером заявилась к Бочкаревым. Сидя рядом с Пашкой возле дубового струганого стола, Марина испуганно таращила на формулы свои подведенные грифелем красивые глаза и охала:

— Ума не приложу, откуда взялся этот игрек. Ой, Павлуш, мне бы хоть две твои извилины!

Татьяна давно заметила, что неладное творится с ее сыном. Она украдкой поглядывала из кухни на беседующую в горнице пару. Пашка возле Марины был как молодой дубок возле белоствольной березки: широкоплеч, с кудрявой головой, да и лицом он походил на мать в молодости. «Эх, кабы не его хромота…» — горько вздыхала Татьяна.

Больше месяца ходила Маринка к Бочкаревым, не ведая, сколько страданий приносит она Пашкиной матери. Татьяна маялась, чуя беду, но остеречь сына не решалась, боясь лишний раз растравлять его боль.

В одночасье рухнуло недолгое Пашкино счастье. Угораздило его принести в школу заветную тетрадку. А в сумке похозяйничал Степка Коняхин, первый лодырь и смутьян в классе. Хотел перекатать домашнюю работу по алгебре, а наткнулся на стихи.

— Тю-тю! — ощерившись, присвистнул он. — Хромой-то, кажись, втюрился! Тоже мне лорд Байрон!

У Степки во рту водица не удержится. Каждому встречному и поперечному раззвонил о своей подглядке. Когда дошло до Маринки, она рассерженной гусыней подлетела к Степке.

— Эх, ты… — смерив нахального парня брезгливым взглядом, сказала она. — Навозная у тебя душа, Степка! — И плюнула прямо ему под ноги.

Но и к Бочкаревым с той поры ходить перестала. Даже в школе стыдливо сторонилась Пашки.

Тот даже расхворался. Две недели в школу не ходил. Потом, будто опомнившись после долгого угара, снова взялся за учебники и, как семечки, начал щелкать интегралы. Педсовет в один голос пророчил ему золотую медаль.

— Тебе, Бочкарев, прямая дорога в Новосибирск, — говорил ему математик. — В ученики к академику Лаврентьеву.

А тут неожиданно объявился на селе Митяй Быков, сын Матрены-калашницы, бочкаревской соседки. Лет пять не видели его малиновцы. Как ушел служить в армию, с тех пор и замел ветер его следы. А теперь он удивлял земляков заграничным плащом с «молниями», всякими бляшками да морской фуражкой с широченными полями.

В Малиновке вовсю хозяйничала весна. Разделалась с последними снежными наметами, вспучила из берегов смирную речку Уклейку. Сельская молодежь вечерами не задерживалась в клубе, потянулась на вольный воздух — за околицу. Устраивала там посиделки на бревнышках. Слышны были оттуда веселый девичий смех, наигрыши гармоники и задиристое треньканье балалаек.

Митяй Быков на посиделки приходил последним. Неторопливо соскабливал щепкой глину с лакированных штиблет, подстилал на бревно носовой платок. Потом щелкал затейливой зажигалкой. Раскурив вонючую сигарету, заводил свои разговоры:

— Скучно вы живете здесь. Годами кружитесь на месте, будто кони возле глиномески. Земля для вас за Мещанской рощей кончается. А на самом деле она большущая!

И Митяй начинал нескончаемый складный рассказ. О мечетях Стамбула, которые протыкают тучи верхушками минаретов, о зеленых шапках тысячи островов Эгейского моря, о «проливе слез» — Баб-эль-Мандебе, о полуголых берберах, живущих на его берегах и обвешанных полудюжиной ножей: одними они режут мясо, другими сыр, а с третьими ходят на войну…

Девчата и ребята подростки слушали Митяя так, что деревенели шеи. Взрослые парни ревниво ерзали на бревнах, отодвигались на дальний конец и затевали там анекдоты с хихом и хахом.

— Тише вы, жеребцы! — урезонивали их Митяевы слушатели.

Неизвестно, кого вовлекал в свои сети бравый мореход, но первым попался в них Пашка, и без того зачитывавшийся Станюковичем и Джозефом Конрадом. Часами дежурил он возле Митяевой калитки, напрашивался в гости, томясь желанием взглянуть на заморские сувениры.

Только не показал ему Митяй ни засушенных летучих рыб, ни кораллов, ни диковинных берберских ножей. Зато чемоданы из блестящей заграничной кожи были набиты блоками сигарет, зажигалками и разным цветастым барахлом.

— А кораллы у тебя есть? — спрашивал Пашка.

— Стану я на ерунду валюту тратить, — усмехнулся Митяй. — На нее с хорошей головой можно добрый оборот сделать. Сколько, ты думаешь, я в последнем рейсе заколотил? Аж тыщу с хвостиком! И всего пятьсот на зарплате. Смекаешь?

Но Пашку не интересовали хитрые Митяевы расчеты, он пропускал мимо ушей все его разговоры про фунты и боны. Зато когда рассказывал Митяй про свирепый шторм возле Лабрадорского полуострова или про загадочное Саргассово море, Пашка дышал тише, чтобы не пропустить и полсловечка.

Он представлял себя капитаном на мостике крутогрудого океанского лайнера, посреди взбаламученного, словно мыльная пена в корыте, Бискайского залива, который еще со времен Колумба и Магеллана прозвали кладбищем кораблей. Летними зорями Пашка шел за околицу, забирался в хлебное поле и глядел на то, как зелеными волнами колыхались гибкие пшеничные колосья и пенными гребнями взметывались по краю поля седые гривы ковылей.

У себя во дворе Пашка «положил глаз» на старую отцову голубятню, сиротливо торчащую над крышей баньки. Задумчиво потрогав трухлявые доски, Пашка вдруг просиял и припустил в амбар за топором. Несколько вечеров подряд остругивал он уцелевшие во дворе жерди, разорил крышу опустевшего погреба.

Вскоре над банькой поднялся настоящий корабельный мостик с поручнями и высокой мачтой. Жаль только, что не было у Пашки всамделишного морского флага, который можно было бы поднять на ней. Когда же вновь наведалась к Бочкаревым лесная гостья — кукушка, то уселась не на колодезный журавель, а на Пашкину мачту. Знать, не зря она носила «морскую форму».

Про Маринку Пашка и думать перестал, вычитал он у Конрада, что настоящий марсофлот в море — дома, на берегу — в гостях, а семья для него — лишний душевный балласт. Ведь прославленные адмиралы и капитаны прошлого — и Колумб, и Кук, и Нахимов — были холостяками.

Из общей тетради Пашка выдрал все написанное раньше и сделал из нее морской словарь. Терпеливо записывал теперь мудреные слова: ахтерштевень, бизань, ватервейс, гордень, дуплень…

Учиться он стал неровно, налегая лишь на те предметы, которые, по его прикидке, нужны моряку. По-прежнему блистал в математике, физике и химии, зато по литературе, истории и всякой другой «беллетристике» съехал до четверок. Сверх программы он усиленно штудировал английский язык, который в Малиновской школе не преподавали.

Медали он, разумеется, не получил, хотя в аттестате у него были пятерки с четверками. И в Новосибирск не поехал. Направился совсем в противоположную сторону — к берегам Черного моря, куда позвал Пашку его новый дружок.

Глава вторая

Митяй встретил земляка на измятом каблуками перроне. Жаркое солнце так расплавило асфальт, что дамские шпильки вонзались в него по самую подошву. А в Малиновке после петровок уже перестали купаться.

— Здорово, земеля! — лениво поздоровался с Пашкой Митяй. Он совсем не походил на того щеголеватого самодовольного морехода, каким был год назад в Малиновке. Щеки его были не бриты, рубашка замарана и помята, брюки пузырились на коленях. Изо рта пованивало перегаром.

— Деньжата остались у тебя, Паш? — помявшись, спросил он. — Подкинь троячок, треба похмелиться. Голова гудит после вчерашнего.

Что за торжество было у него вчера, Митяй не стал рассказывать. Пашка долго ждал его возле винного магазина, поставив на пол фанерный сундучок.

Какая-то бойкая старушка дернула его за рукав:

— Комната не нужна, сынок?

— Вали, вали, бабка, — грубовато спровадил ее вернувшийся Митяй. — Шукай себе других курортников. Порядок, Пашуня, — благодушно ухмыльнулся он. Глаза его блестели. — Ну, двинули, что ли? Поселишься пока со мной, после видно будет.

На расхлябанном, переполненном людьми городском автобусе проехали до одной из окраинных улочек. Здесь не было большущих, в целый квартал, домов, зато каждый двор походил на повитую виноградными лозами беседку. За штакетными заборчиками кудрявились плодовые деревья.

Все вокруг поражало тихим деревенским уютом. Взбрехивали разморенные жарой собаки, стайки кур копошились на обочинах.

— Частный сектор, — с усмешкой пояснил Митяй. — Только на окраинах и уцелел. Из центра его давно выжили.

Подошли к внушительному, под шиферной крышей, дому. Он не был еще оштукатурен, среди яичных кирпичей белели некрашеные оконные рамы. В полуподвальном этаже виднелись ворота гаража.

— Хозяин мой «Жигули» имеет, — с завистливыми нотками в голосе сказал Митяй. — Фартовый мужик. Бригадир в нашем рыбколхозе.

— А разве ты не плаваешь больше? — удивленно спросил Пашка.

— Почему не плаваю? Плаваю… Только корабель мой теперь пониже и море пожиже…

— Значит, не ходишь больше в загранку?

— А, надоело, — сердито махнул рукой Митяй. — Ты думаешь, сладкая жизнь — месяцами болтаться между небом и водой?

— Ты же обещал на пароход меня устроить…

— Всему свое время, Пашуня. Потерпи, будет тебе и шип, будет и валюта.

В доме было два отдельных входа — с обеих сторон просторной остекленной веранды. Митяй отворил дверь и пустил впереди себя Пашку. В небольшой комнате пахло свежими стружками. Мебели никакой, только обшарпанная тумбочка и узкая железная кровать под байковым одеялом.

— Как тебе мои хоромы? — спросил Митяй. — Не шик-модерн, конечно, зато карман не дерут. Ты попробуй в этом городишке найти квартиру. Разденут-разуют и до свидания не скажут. Летом сюда со всех сторон валом валят. Бобылям, навроде меня, на сухой паек переходить приходится. В харчевню из пушки не пробьешься. В гробу я хотел бы такой отдых видеть!

Митяй сунул в угол Пашкин сундучок, прошелся еще разок по комнате.

— Ну, ты располагайся, а я побег на работу. Вечером с Егорычем, — он кивнул на хозяйскую половину дома, — чего-нибудь сообразим. За чаем о деле потолкуем. Устроим все в полном ажуре!

Оставшись один, Пашка вдруг затосковал. Вспомнилась Малиновка, банька с капитанским мостиком. Жалко стало мать, которая до сих пор поливает слезами дорогу. Каково будет ему здесь, в незнакомом душном городе? Хорошо еще, Митяй рядом. Здесь, за тысячу верст от дома, они почти что родичи…

Пашка вышел во двор. Тут всюду чувствовалась добрая хозяйская рука. Обшита досками и засыпана опилками водяная колонка. Возле нее смотанный колесом резиновый шланг для поливки. Две большие кучи щебенки, видно, Егорыч собирается асфальтировать подворье. На небольшом пустырьке выкопаны лунки для деревьев. Аккуратно сложен и увязан проволокой штабелек досок: для чего-то припасены.

Пашка одобрительно подумал о хозяине. Он сам сызмальства любил порядок.

Возвратясь в дом, Пашка вынул книжку из сундучка, прилег с нею на Митяеву постель. И нечаянно задремал, прочитав всего несколько страниц.

Разбудил его звонкий девичий голос, доносящийся с хозяйской половины:

Соседка пела громко, думала, видно, что одна в доме.

Пашка притих, боясь спугнуть девушку, а сам пытался представить, какова из себя певунья. Решил, что рослая и большеглазая вроде Маринки. «Интересно, как дела у той, малиновской Маринки? — перекинулись Пашкины мысли. — Метила она в Москву в театральный институт. Мечтала когда-нибудь перевершить своих знаменитых тезок Марину Ладынину и Марину Влади…»

Хозяин оказался сухопарым приземистым мужиком. Лицо очень моложавое, щеки, как румянцем, покрыты ниточками красных прожилок. Жиденькие седеющие волосы зачесаны ото лба к затылку.

— Барков Исай Егорыч, — назвался он, протягивая Пашке костлявую руку. Она у него была широкая, как лист лопуха. Верно, немало перероблено на его веку. — А это Вероника, моя дочка, — кивнул он на щупленькую плоскогрудую девушку. — Ты, Верунька, пойди машину протри да замкни гараж, — распорядился он.

Дочь вышла, а Егорыч сам принялся за дело. Нарезал полную тарелку дешевой колбасы, поставил посреди стола фыркающий кипятком самовар и деревянную хлебницу с баранками.

— Сидайте чаевничать, рыбачки, — позвал гостей. — Проводим день сегодняшний, о завтрашнем посудачим.

— А покрепче у тебя чего-нибудь не найдется? — заискивающе улыбнулся Митяй. — Ну в долг хотя бы.

— Обойдешься, милок. И так второй день не просыхаешь.

— Черствая ты душа, Егорыч. Куда только деньгу деваешь?

— Не нравится, поищи мягкую… Что же делать думаешь? — обратился к Пашке, внимательно глядя на него из-под кустистых бровей. — Или просто в черноморской водичке поплескаться приехал?

— Нет, я насовсем. Митяй мне обещал…

— Про то знаю, — перебил Егорыч. — Упредить хочу: работа наша суетная, грязная, нелегкая. Заработки не ахти…

— Ничего, мы с Пашкой коммунией станем жить! — вмешался Митяй. — Холостякам много ли надо? Зажевал что-нибудь и гуляй в свое удовольствие. Бери, Егорыч, Пашку в бригаду, не ошибешься! Ты не гляди, что увечный он, жила у него крепкая.

— Только уговор: опосля не рыпаться. Мне в разгар путины человека не найти.

— Шутишь, Егорыч, — встрял Митяй, — к тебе с любой другой фелюги бегом побегут.

— Мне чужих перебежчиков не надо.

— Я тоже не сбегу, — сказал Пашка.

— Увидим, увидим…

После Егорыч убрал со стола самовар и не совсем вежливо выпроводил гостей за порог.

— Давайте по домам. Веруньке заниматься надо.

На следующий день Митяй растолкал Пашку спозаранок.

— Бери-ка метлу и шланг, — приказал он. — Подметешь и вымоешь двор.

— Я, кажется, в дворники не нанимался, — воспротивился было тот.

— Покажь хозяину, что ты парень работящий, Егорыч такое любит, а он тебя за это на рыбалке отблагодарит.

Пашка нехотя подчинился. Вымел и без того чистое подворье, потом окатил бетонную дорожку струей из шланга. Даже со стекол веранды смыл сероватый налет.

— Бог в помощь! — с крыльца окликнул его бригадир. Егорыч был в трусах и сетчатой майке, обтягивающей узкие мосластые плечи.

— Спасибо, Исай Егорович. С добрым вас утром!

— Для меня, Павел, каждое утро доброе, — щурясь на оранжевое солнце, откликнулся хозяин. — Я добро своими руками делаю. Как спалось на новом месте? — справился он.

— Спасибо, хорошо. Воздух у вас тут чистый.

— За этот воздух приезжие люди большие деньги платят… Зайди-ка через полчасика ко мне, — громко зевнув, добавил Егорыч. — Черкну записку, в управление кадровику снесешь. Митяй туда проводит. Он все дрыхнет до сих пор?

— Нет, давно встал.

— И ночевал дома?

— А где же ему еще быть?

— Блудливый пес блошиное место завсегда отыщет. Ну ладно, пойду душ приму.

Глава третья

Рыболовецкий стан весь пропитан терпким запахом водорослей и протухшей рыбы. Растянуты на кольях и прямо на земле расстелены сети. Около них копошатся люди, целиком занятые своим делом. Лишь некоторые подымают головы, кивают Митяю, провожают взглядом его низкорослого спутника.

— Вот и наш «Перун», — говорит Митяй, показывая на большую фелюгу, стоящую на деревянных брусках и с боков подпертую кольями. У самого киля ее несколько досок отодраны и виднеются темные ноздреватые ребра шпангоутов.

— Подгнил малость, — поясняет Митяй. — Но просмолим и прошпаклюем — лучше нового станет. Мотор на нем добрый стоит.

Из-под кормы выходит Егорыч с железным скребком в руке.

— Ну как, оформили? — спрашивает он.

— По всем статьям! — усмехается Митяй. — Только аванса пожалели, обмыть нового рыбака не на что. А надо бы!

— Погодишь до первого заработка, — говорит Егорыч. — Примеряй, Павел, робу и берись за дело. Ракушку скобли.

В кормовой выгородке фелюги возле дизеля копается еще один член экипажа, пожилой моторист Скубко. Ему уже за пятьдесят, но Егорыч и Митяй кличут его только по фамилии. Лишь через пару дней Пашка узнает, что моторист глуховат и зовут его Иваном Андреевичем.

Пашке нравится собственными руками строить корабль. Он с завидным упорством отдирает скребком шершавые струпья ракушек, намертво въевшиеся в дубовую обшивку корпуса.

— Ты, Павел, и плотник добрый, — хвалит его бригадир, увидев, как ловко ходит в его руках топор. — Не чета Митяю, — усмехается он.

— Моя маманя в молодости калачами торговала! — беззлобно хохочет Митяй в ответ на Егорычевы слова. — Потому у меня семейные способности по торговой части.

— За них-то тебя с настоящего флота и выперли, — усмехается Егорыч.

— Ничего, я и на тюлькином флоте пригожусь! — не унывает Митяй.

Егорыч часто куда-то посылает его, Митяй исчезает иногда на полдня, а порой до самого вечера. Зато возвращается то с узлом дефицитных медных скоб, то с бидоном водостойкой краски.

— Не имей сто рублей! — обычно отвечает любопытствующему Пашке. Похоже, что Митяева предприимчивость нравится бригадиру.

Осмотревшись на новом месте, Пашка заметил, что в колхозе мало молодежи. Таких, как они с Митяем, можно по пальцам сосчитать. И команды сейнеров, и бригады прибрежного лова состоят из пожилых мужиков и баб.

— Город под боком, — объясняет Егорыч. — Заводов много, заработки большие, а самое главное — постоянные. А мы только в путину деньгу имеем, да и то не в каждом годе. Вот и бегут ребята. Армию отслужил, и поминай как звали!

Пашка спросил у Митяя, кому сдать комсомольскую учетную карточку.

— Шут его знает, — трясет чубом Митяй. — Кажись, Игнаха Шкерин в комсоргах числится.

— А ты разве…

— Я беспартийный активист! — ухмыляется Митяй.

— Но ты же был комсомольцем в школе!

— Что было, то сплыло. А какая разница? Зато на лишний блок сигарет в кармане остается.

Игнаху Шкерина Пашка разыскал на колхозном причале. Здоровенный краснощекий парень смотрит на него хитроватыми зелеными гляделками.

— Ага, значится, ты и есть Пашка Бочкарев? В комсомоле давно? Будешь вести у нас кружок по международному положению. Это тебе мое первое поручение. Бумаги все возьмешь у Верки Барковой.

Эту Пашке разыскивать не надо. Живут в одном доме, через стенку. Вероника охотно отдала Пашке всю кружковскую бухгалтерию.

— Одно название, что кружок, — досадливо оттопырила она губы. — Пятнадцать человек по списку, а на занятие пятерых не затянуть…

Дочка Егорыча работает лаборантом в засольном цехе, а по вечерам занимается в индустриальном техникуме. Заканчивает второй курс. Видит ее Пашка редко, но успел приметить, что девушка очень следит за собой. Даже мусор по звонку к машине не станет в халатике выносить. Только к ее бы нарядам да еще Маринкину пригожесть!

Узнал Пашка, что еще ползунком осталась Вероника без матери. Но Егорыч другую жену в дом не привел, а всю любовь свою отдал дочери. Сам и за кухарку, и за судомойку, и за прачку. Машину купил — на дочерино имя перевел. С приданым невеста. Удивляется Пашка, что практичный Митяй до сих пор на нее глаз не положил. Хотя тот о будущей женитьбе говорит со смешком:

— Мою невесту еще с горшка не сняли!

Недели через три «Перун» готов к спуску на воду. Днище его прокрашено нивком, ровнехонько, без единого натека отбита белая ватерлиния. Эту круговую полосу Егорыч провел собственноручно. Выглядит теперь их фелюга как именинный торт.

Подогнали трактор, завели от него через швартовную тумбу стальной буксир, и радостно плюхнулось суденышко в ласковые теплые волны. По такому случаю бригадир пригласил домой весь свой экипаж. На этот раз посередь стола вместо самовара стояли две поллитровки «Московской».

— Следующее угощение от меня будет тогда, когда путину завершим, — предупреждает Егорыч гостей. — А ежели кого в фелюге с похмелья замечу, — он многозначительно смотрит на Митяя, — пускай пеняет на себя. Вместо денежек этикетки от бутылок получит.

— Разве ты, Егорыч, пьяным меня на путине видел? — обижается Пашкин дружок.

— А ты, Павел, молодец, что брезгуешь чертовым зельем, — хвалит бригадир нового квартиранта. — Я сам как двадцать лет назад зарок дал, с той поры даже пива в рот не беру. Потому, может, и рыба охотнее в мои невода идет. Это в шутку, а если всерьез, то завидуют моей удачливости многие. Того не понимают, что вовсе не удача, талант мой помощник. Я повадки рыбьи до тютельки изучил. Завяжи мне глаза, завези на любое место, но стоит мне на воду глянуть, сразу скажу: рыбное тут место или нет. По рыбацкой части я дока. Взять хотя бы скумбрию. Она что ласточка морская, даже сизой спинкой на эту птаху схожая. И такая же перелетная. Остынет вода в Черном море — она ходу в теплое Средиземное. Только ласточка перезимует и опять к старому месту летит, а скумбрия птица похитрее. Никому не ведомо, где она следующим летом объявится. Вот тут-то и нужен талант, чтобы новые ее пастбища найти. Кто-то глупую пословицу придумал: рыба ищет, где глубже… Враки все! Она чаще к отмелям жмется, где травки поболе, пожировать можно. И ходит рыба косяками. Так ей и пищу найти сподручнее, и от хищника уберечься.

Из сеней слышен перестук каблуков. Егорычевы глаза теплеют, голова поворачивается к двери.

— Ну вот и моя ласточка идет. Жаль мне, Павел, что ты… — он жует губами, не находя нужного слова. — Люб ты мне… только бабы — дуры! — вдруг серчает Егорыч. — Они боле вон к таким вертопрахам льнут, — кивает он на осоловевшего Митяя.

Вероника мимоходом здоровается со всеми и тут же затворяется в светелке.

— Чтой-то она, Егорыч, брезгует нашей компанией? — ухмыляется Митяй. — Пойти, что ли, кликнуть…

— Сиди уж тут, — жестом останавливает его хозяин. — Больно интересно ей пьяную твою гуньбу выслушивать. Нету у ней с нами общих делов, понятно?

Обиженный Митяй снова наливает себе и Скубко. Приятели чокаются, расплескивая водку.

— И сам-то я, Павел, характером был навроде той рыбки скумбрии, — продолжает разговор Егорыч. — Редко на одном месте задерживался. И на Каспии побывал, и на Байкал-озере. Приморье до самой Анадыри исколесил. В тех местах и добро мое нажито. Дом, машина… А ныне, под старость, решил осесть. Дочка подросла, судьбу ей надо определять… Город этот потому выбрал, что жена моя покойная, Катерина, из здешних мест родом была…

Под конец застолья Пашка почти волоком доставил на воздух обмякшего Митяя. Освежив струей из-под крана, отвел в каморку спать.

— На сухопарой своей женить меня хочет, — упираясь, бормотал Митяй. — Пусть выкусит! Чихал я на его богатство. В нем и моя доля есть. Захочу, он мне «Волгу» купит…

— Ложись спи, Митяй, — урезонивал его Пашка. — Давай раздену.

— Не замай меня, хромой! Уберись, тебе говорю! — долго еще куражился Митяй.

Глава четвертая

Выдержав фелюгу на плаву и убедившись, что днище не течет, Егорыч решил проверить движок. Для этого вышли за мол.

«Перун» ходко бежит навстречу легонькой зыби, которая ласково пошлепывает его по днищу. Сколько видно глазу, впереди серебрится под солнцем, словно рыбьей чешуей, заспанное море. Собственно, это вовсе еще не море, а залив, подковой вдающийся в берег, но Пашка нарочно не оглядывается назад: там ведь земля.

Он стоит на носу фелюги, подставив лицо сверкающим брызгам, и по привычке грезит наяву. Кажется ему, что над головой хлопают на ветру алые паруса, а по ту сторону моря его ждет Ассоль, схожая лицом с агрономовой Маринкой. Никогда еще Пашке не дышалось так легко и просторно, как теперь.

На испытание вышли втроем. Митяй остался на берегу. Бригадир и Пашку не хотел брать, да благо не нашлось ему подходящей работы на стане. А может, почуял Егорыч, как хочется пареньку в море.

Пашка ждет не дождется путины. Хотя любой наряд исполняет добросовестно. Научился чинить сети, почти сносно орудует челноком и свайкой. В межсезонье все рыбаки занимаются отхожими делами: они и плотники, и бондари, и землекопы.

С первыми радостями появились у Пашки и первые огорчения. Он долго собирал материал к изначальному занятию в кружке. Заготовил объемистый конспект. Вероника пошла вместе с ним, чтобы представить слушателям нового руководителя.

Пашка считал, что это обязан сделать комсорг.

— Ну да, дождешься Игнаху Шкерина, — усмехнулась Вероника. — Он вечерами на танцульки торопится.

В красном уголке собралось всего четыре комсомольца.

— Всегда так, — шепнула Пашке Вероника. — Да и из них кто-нибудь отпрашиваться будет…

Пашка обождал десять минут сверх назначенного времени, потом, решительно кашлянув, заявил:

— Вы извините, товарищи, но с четырьмя слушателями я заниматься не стану. Это смехота какая-то, а не кружок!

Слушатели, трое из них были девчата, с любопытством глянули на угловатого паренька. После молча, без смешка, разошлись.

— Задаст тебе завтра перцу Игнаха! — обескураженная Пашкиным поступком, сказала Вероника.

— Поглядим еще, кто кому… — буркнул в ответ Пашка.

Шкерин заявился на причал насупленный, как сарыч.

— Подь-ка сюда! — отозвал он в сторону Пашку. И стал отчитывать вполголоса, чтобы не услышали на «Перуне». — Тебе кто позволил самовольничать? — прищурился он. — Какое ты имел право занятие отменять? Твое дело отметить в списке, кто не явился, а уж моя обязанность вздрючить их за это.

— Пока все не придут, я кружка вести не буду, — спокойно ответил ему Пашка.

— Никогда ты всех не соберешь. Здесь тебе колхоз, а не средняя школа! — повысил голос комсорг.

— Комсомольский Устав везде одинаковый, — стоял на своем Пашка.

— Чего ты меня Уставу учишь? Ты еще без штанов ходил, когда мне комсомольский билет выдали. Эх, Пашка, нету в тебе нашей флотской закваски, — вздохнул Шкерин. — Тебя бы в команду к мичману Кудинову. Знаешь, как он нас после учебного отряда встретил: «Кто закон Ома не знает — шаг вперед. Неучам на боевом корабле делать нечего!» В общем, я тебе так скажу: умного человека к знаниям за уши тянуть не надо.

Пашка молча ковырял носком ботинка выбоину в бетоне.

— Вот тебе мой сказ: сколько бы ни пришло, а заниматься с ними ты будешь, — снова напустил на себя строгость Игнаха. — А коли еще раз такое отчебучишь — вызовем на бюро.

— Между прочим, — вставил словечко Пашка, — Татьяна Бондаренко, с которой ты вчера на танцульках был, тоже в кружке числится.

— Какое тебе!.. — взвился было Шкерин, но сразу осекся и миролюбиво закончил: — Ладно, Бочкарев, давай мне список, я сам займусь «нетчиками». На следующем занятии все до единого будут.

Чем дальше отходит «Перун» от берега, тем круче становится зыбь. На носу фелюги уже неуютно.

Волны разбиваются о брус и обдают Пашку щедрыми пригоршнями. На губах у него солоно. Соленая влага пьянит парня, словно вино. И качка его совсем не берет. Пашка с трепетом ожидал встречи со штормом. А вдруг свалит его с ног морская болезнь? Кому тогда нужен такой работничек! Тогда прости-прощай, мечта. Узнают земляки — стыда не оберешься. И вот он убеждается, что шарахание фелюги с волны на волну ему нипочем. Только чуточку засосало под ложечкой, хочется чего-нибудь пожевать. Но он знает, что на фелюге нет даже краюхи хлеба. Вышли всего на пару часов — к чему запасы? Правда, Пашка где-то читал про морское правило: выходишь на час, бери харчей на сутки. Но Егорычу лучше знать, что к чему.

— Пашка! — окликают его. Он оборачивается: это Скубко манит к себе в кормовую выгородку. — Чего ты зазря мокнешь? — говорит ему моторист. — Становись рядом со мной, движком управлять научу.

Пашка охотно принимает его предложение.

Дизель весь открыт, над его кожухом бойко выплясывают клапаны. На приборной доске всего четыре окошечка со шкалами. По команде Егорыча, который стоит на руле, Скубко убавляет либо прибавляет ход рукоятками дросселей.

— Вот на этом манометре — давление масла, здесь — число оборотов… — поясняет он.

К Пашкиному огорчению, «Перун» круто разворачивается и ложится на обратный курс.

Назавтра Пашке выдали первую получку. Не пересчитывая, он сунул в карман тощую пачечку трехрублевок. Вечером Пашка протянул деньги Митяю.

— Один трояк я себе оставил… Одеколону куплю, конвертов почтовых и на автобус.

— Ну вот что, Пашка, — отстранил его руку Митяй. — Казначей из меня никудышный. Не такие деньжищи проматывал. Принимай лучше ты наше домашнее хозяйство. Держи мою сороковку в общий котел.

Митяй куда-то засобирался. Побрился, чистую рубашку надел.

— К веселой кралечке на огонек загляну! — подмигнул он Пашке. — А тебе не надоело скучать, Пашуня? Хошь, я тебя с одной рыбачкой познакомлю? Для нее кто в штанах, тот и хахаль!

уже во дворе запел он. А Пашка, насупившись, полез в сундучок за книгой. С улицы заглянул в окошко Митяй.

— Читай, читай. Умным станешь, судебным заседателем выберут. Ты двери смотри не запирай. Ночевать домой приду.

С книгой в руках Пашка выбирается на свежий воздух. И видит на соседском крыльце Веронику. Она сидит, обложившись конспектами.

— Куда это он направился? — кивает она вслед Митяю. Пашка лишь передергивает плечами.

Вероника молча прислушивается к затихающему в конце улицы голосу Митяя, который кому-то что-то весело кричит, и опять поворачивается к Пашке.

— Чего тебе нынче Игнаха говорил? Выговором грозился?

— Дал слово, что в следующий раз все до единого на кружке будут.

— В самом деле? — оживляется девушка.

— На кой мне врать.

— Молодец ты, Павел, — хвалит она. — Это я трусила, галочки в тетради выставляла. Одно слово — баба!

— У нас вроде равноправие, — хмыкает Пашка.

— Ой ли, — вздыхает Вероника. — Возьми вот, например, я и пригласи куда-нибудь парня. Засмеют: сама на шею вешается…

— Ну и не вешайся…

— Я не вешаюсь…

— Что ты читаешь? — первой нарушает молчание она.

— Хемингуэя.

— Нравится?

— Ага.

— А я не люблю Хемингуэя. Засушено все у него, как в гербарии.

— С какой это стати? — заинтересованно поднимает голову Пашка.

— Читала, значит, — самолюбиво вздергивает она губами. — И вообще в книгах одна розовая водица. Вот Чехов пишет, что в человеке все прекрасно: и тело, и душа, и одежда… А взять твоего Митяя. Красивый парень, а нутро гнилое. Водку пьет, с гулящими бабенками путается.

— Чехов писал: должно быть все прекрасно, — поправляет Пашка.

— Ну да, а в жизни все по-другому, — досадливо отмахивается Вероника. — Того же Митяя никакая любовь благородным не сделает. Пустоцветом родился, пустоцветом и помрет!

— Больно ты строго судишь, — заступается за земляка Пашка.

— Очень мне нужно его судить! Просто жить рядом с таким погано! — Вероника утыкается носом в раскрытый учебник. Но через некоторое время снова подает голос: — Знал бы ты, как надоело мне в лаборатории с тузлуком возиться. Лучше бы в море пошла. Как думаешь, возьмут меня в какую-нибудь бригаду?

— Кем бы, например?

— Я бы мотористом смогла. По двигателям у меня пятерка. А вообще-то не идет мне последнее время учеба на ум. Курсовую вот по математике не зачли…

— Дай-ка посмотреть, — неожиданно предлагает Пашка.

— Ты-то что понимаешь? Тут тебе не школьные задачки.

— Может, и понимаю.

Глава пятая

Возле пролива появились рыбьи косяки. Враз ожили причалы, началась суетня на колхозном стане. Спозаранку ушли в туманную хмарь сейнеры и фелюги.

Один «Перун» сиротливо темнеет на стоянке.

— Чего без толку солярку жечь, — говорит Егорыч. — Убьешь время и нервы. Потерпите, хлопчики, — успокаивает он свою бригаду. — Как следует подготовимся, и свое втрое наверстаем!

И верно, ушедшие фелюги возвращаются почти ни с чем: днища едва прикрыты серебристым слоем рыбы.

— Где метал сети, Мироныч? — спрашивает Егорыч приятеля.

— Пробовал и возле Корабля-камня, и у Песчаного. На уху только и взял.

— Нет, говоришь, в тех местах рыбки? — смекает Егорыч. — Значит, ближе к проливу идти надо, в тамошних затонах пошарить…

Сильнее всех не повезло сейнеру, на котором плавает Игнаха Шкерин. Зацепили подводную скалу и оборвали новенький капроновый трал.

— Влетит он им в копеечку! — качает головой Егорыч. — Полпутины теперича задарма придется работать.

— Разве они виноваты? — сомневается Пашка. — Каменюку ведь на дне не углядишь.

— На кого же тогда убытки списывать? На господа бога? Забыли они мудрую пословицу: не зная броду, не суйся в воду.

Пашке искренне жаль неудачливых рыбаков. Особенно Игнаху. Сперва показался ему комсорг несерьезным трепачом, а на самом деле думающий парень.

Целых четырнадцать человек привалило в следующий раз на кружок. Игнаха перед началом занятия целую речь закатал:

— Был у меня на корабле начальник — мичман Кудинов, — прищурившись, сказал комсорг. — Так этот мичман любил говорить такие слова: «Учеба никогда не приестся, а от знаний оскомины не будет». А вы что, боитесь оскомину набить? — глянул Игнаха на молчащих слушателей. — Вот ты, Татьяна, — обратился он к полной чернявой девице. — Ну, в прошлый раз ты со мной на танцульках была. А по какой причине у тебя еще два пропуска? Молчишь? Вообще учтите все, — сурово напыжился Игнаха. — С теми, кто не хочет повышать свой политический кругозор, разговор особый будет! Валяй, Бочкарев, — кивнул он Пашке, садясь на скамейку. Комсорг не ушел до самого конца лекции.

— У тебя, Бочкарев, отец, случаем, не лектор из общества «Знание»? — шутливо пихнул он Пашку под бок, когда они остались вдвоем.

Тот смущенно улыбнулся.

— В общем, на твои занятия и без моей понужалки станут ходить. Вот увидишь, — авторитетно заявил Игнаха. — Это Верка всех своей сухомятиной распугала.

Домой они возвращались вместе.

Долго шли молча. Лишь у самого дома Игнаха раздумчиво заговорил:

— Эх, Пашуня, второй год пошел после моей демобилизации. А до сих пор я к гражданке не привык. Во сне часто корабль свой вижу, дружков и мичмана Кудинова. Он мне совсем как второй отец. Письма ему пишу. Я бы сам на сверхсрочную остался, если бы дома под боком не было. Стариков своих жаль. Одним только и тешусь, что с морем не распрощался. Но сейнер — это, увы, не эсминец. Посмотрел бы ты на мой красавец «Величавый»! Чудо-корабль! Обводы как ножи, трубы чуточку назад скошены, а скорость — что у твоего скорого поезда! А люди, какие на нем ребята служат! — Игнаха так потер ладонью грудь, что от рубахи отлетела пуговка. Шкерин чертыхнулся.

А Пашка слушал и уже видел себя на мостике Игнахиного эсминца.

Уловив его вздох, Игнаха осекся. Помолчав немножко, спросил:

— Как это с тобой приключилось?

— Бревна с воза покатились, — неохотно ответил Пашка. — Кость повредило… Давно, еще в детстве.

— Ничего страшного. Я вот не сразу заметил, что ты хромаешь. После школы никуда не поступал?

— Нет, сразу сюда приехал. Митяй позвал.

— Тогда не теряй понапрасну времени, записывайся на курсы мотористов ДОСААФ. Я когда-то сам на них учился, после на флоте, знаешь, как пригодилось!

— Не возьмут меня…

— Не бойсь! Везде свои ребята: и в ДОСААФ, и в горкоме комсомола. Я мужик настырный, стену могу лбом прошибить! Ты извини, я пришел. Вон мой дом. Видишь, окошко светится. Это мои старики полуночничают. Бывай здоров, — крепко пожал Пашкину руку. — Главное, не журись, рыбак! Быть тебе тем, кем сам захочешь!

Экипаж «Перуна» не спеша готовился к путине. Проверяли сети, подвязывали ослабнувшие грузила и поплавки, сматывали на фанерные бобины камбалиные переметы. Потом относили снасти на фелюгу, укладывали в отгороженный лючинами трюм.

Пашка примерил новую штормовку, и ему страсть как захотелось глянуть на себя со стороны. Интересно, как смотрится он в негнущихся брезентовых штанах, просторной куртке и в панаме с широченными, загнутыми наверх краями. Спецодежда ему великовата, но ничего, успокаивает себя он, штанины брюк и рукава можно подвернуть, а из большой шляпы голова не выпадет!

Неловко в таком наряде заявиться в фотографию, зато был бы снимок всей Малиновке на удивление!

Письма от матери Пашка получает почти еженедельно. Она жалуется на свои хворобы, зовет сына домой. Написала, что председатель колхоза обещал взять Пашку на стипендию, если станет он учиться на агронома либо инженера. И еще сообщила мать, что многие из Пашкиных одноклассников не сумели поступить в вузы, вернулись домой, в село. Пустые хлопоты получились и у Маринки Селезневой. Забраковала ее в театральном институте придирчивая комиссия. Работает теперь Маринка — кто бы мог подумать! — скотницей на свиноферме. А бывший балбес Степка Коняхин учится на механизатора.

Письма от матери часто приносит Вероника. Она теперь нередко заглядывает в их каморку. Особенно когда оба постояльца дома. Пашка в тот раз нашел-таки ошибку в ее курсовой работе.

— Проверь логарифмическую функцию, — подсказал он Веронике. Та удивленно глядела то в тетрадку, то на Пашку.

— Ты в самом деле только десятилетку кончал? — спросила она.

— Нет, еще Академию наук, — усмехнулся Пашка. — Был в учениках у академика Лаврентьева.

— Тебе же учиться дальше надо, Пашка! — всплеснула руками Вероника. — У тебя математические способности. В институте тебе место, а не на рыбацкой фелюге!

— Сам знаю, где мне надо быть, — не особенно приветливо буркнул Пашка. Он пока скрывал от всех, что Игнаха Шкерин записал его в школу мотористов, хотя уже дважды побывал на занятиях. Щупал руками разрезанные на учебные макеты дизели и высокооборотные моторы.

Вероника же не успокоилась, поговорила о Пашке с отцом.

— Слышь, Павел, — окликнул его как-то Егорыч. — Дочка гутарила, что в науках ты горазд. Ты почему в институт не идешь? Хотя бы в вечерний? Может, у тебя того… с деньжатами слабовато, так я могу подсобить. Когда станешь на ноги — вернешь… — испытующе глянул на него бригадир.

— Не в деньгах дело, — нахмурился Пашка. Такая забота о его персоне начала его раздражать. Он недобрым словом помянул про себя языкатую девчонку.

— Ремесло наше, рыбацкое, конечно, неплохое. Но прямо тебе скажу: достаток заимеешь, а из брезентовой робы не выберешься. Даже когда на людях костюмчик с бабочкой-галстуком наденешь, все одно рыбьим душком от тебя будет нести. Никакая парфюмерия с ним не совладает. Вот потому я Веронике своей образование даю.

— А мне рыбий дух нравится, — улыбнулся Пашка. — От моря я теперь — никуда…

— Однако упрямый ты хлопец! — добродушно щурясь, проговорил Егорыч. — Куда до тебя вертопраху Митяю. Есть в тебе морская косточка! Есть?

Глава шестая

Еще с вечера накануне первого выхода на путину у Пашки побаливала голова, немного подташнивало. А ночью открылась рвота, все нутро горело, словно наглотался жгучего перца. Пробудившийся Митяй сходил к соседям за градусником. Он показал температуру тридцать восемь с половиной.

— Что же это с тобой, Пашуня? — обеспокоенно спрашивал Митяй. — Неужто консервой, что за ужином ели, отравился? Но я ведь тоже полбанки умял, а хоть бы хны…

Пришел встревоженный Митяевым сообщением бригадир. Положил на Пашкин лоб широкую ладонь.

— Да ты весь горишь, сынок. Придется тебе остаться дома. Сейчас пошлю Веру вызвать «Скорую помощь», приедут врачи и решат, что с тобой делать. А мы выйдем на тоню без тебя. Как-нибудь обойдемся. Собирайся, Митяй.

Машина «Скорой помощи» приехала, когда рыбаки ушли на причал. Снова измерив температуру и расспросив Пашку, фельдшерица сказала:

— Похоже на острое пищевое отравление. Придется вам поехать с нами. Сделаем промывание желудка, проведем исследование.

— Я тебя навещу в больнице, Павлик, — сказала Вероника, скромно стоявшая в сторонке.

Только уже к полудню Пашкино здоровье пришло в норму. Прекратились боли в животе, унялся жар, потому оставлять его в стационаре не стали. Выписали бюллетень на три дня и отпустили домой.

Прямо из больницы Пашка махнул в колхозную гавань, но «Перуна» возле стенки не было.

— Еще чуть свет Егорыч отдал чалку, — сказал дежурный швартовщик.

От обиды заныло Пашкино сердце, но делать было нечего, пришлось возвращаться на Подгорную улицу. Остаток дня провалялся в постели, дочитал «Острова в океане» Эрнеста Хемингуэя. До чего же здорово пишет он про море, а ведь моряком стал по случаю. Хотя рыбаком он всю жизнь был непревзойденным, а рыбак, как говорится, трижды моряк.

Вечером в дверь легонько постучали. На пороге стояла запыхавшаяся Вероника.

— Я сегодня на занятия в техникум не пошла, чтобы тебя в неотложке навестить, — выпалила девушка. — Прибежала туда, а тебя уже след простыл. Ну как ты себя чувствуешь?

— Чувствую себя симулянтом и лодырем. Другие работают, я же тут бока пролеживаю.

— На твой век работы хватит, Паша. Ведь тебе взаправду плохо было. Еще хорошо, что все хорошо закончилось.

— Чего хорошего, теперь до тех пор, пока наши не вернутся с уловом, придется баклуши бить.

— А ты к новому занятию в кружке подготовься.

— Кого теперь, в путину, из комсомольцев соберешь?

— Но не все же на лове. Засольщицы на берегу, девчата из конторы. Ну я, к примеру, тоже приду.

— С вами не кружок политграмоты — курсы кройки и шитья надо проводить.

— Плохо ты, Паша, о наших девчатах думаешь! Вот соберем мы когда-нибудь женскую рыболовецкую бригаду, всем вам, мужчинам, носы утрем!

— Мне, может, и утрете, а вот до носа папани твоего и других старых бригадиров не дотянетесь.

— Цыплят по осени считают! Только не один ты, руководство колхозное наши задумки тоже всерьез не принимает.

— С вашими маникюрами только невода тягать!

— Как же во время войны женщины одни в море рыбачили? Вот мама моя пятнадцати лет в матросы на сейнер пошла.

— То в войну. Тогда все для победы делалось, ни сил, ни здоровья не жалели. Да и люди другими были, не то что теперь.

— Неправда твоя, Павел! — разгорячилась Вероника. — Те люди нам бабушками и дедушками, матерями и отцами приходятся. Разве мы с тобой из другого теста замешены? Или не наши ровесники БАМ построили, нефть на Крайнем Севере добывают?

— Сдаюсь, сдаюсь, убедила! — шутливо поднял руки Пашка. — Пожалуй, с девчоночьей бригадой ты через край хватила, а вот комсомольско-молодежную в нашем колхозе собрать бы не мешало.

— И об этом на правлении был разговор. Не поддержали, боятся: и план завалим, и снасти загубим. Да и подходящей кандидатуры в бригадиры не нашлось.

— Как так не нашлось? А Игнаха Шкерин? Он же потомственный рыбак.

— Игнаха только прошлой осенью со службы пришел, начальство к нему не успело приглядеться. Да и бригада, в которой он работает, закоренелая середняческая. С грехом пополам план дают.

— Значит, просто не повезло парню.

Пашка говорил, а сам боковым зрением поглядывал на Веронику. Никакая она не сухопарая, просто худенькая, не оформилась еще в настоящую девушку. А на лицо даже приятная, зря только веснушки запудривает, они ей очень идут. Дурак Митяй, с гулящими бабенками валандается, а счастья своего под носом не видит.

«Перун» возвратился к причалу к вечеру третьего дня. Пашка принял у Митяя чалку. Заглянул в трюм, рыбы в нем было маловато.

— На разведку мы пока ходили, — угадав его разочарование, сказал Егорыч. — Настоящие уловы еще впереди. Завтра приведем в порядок невод, послезавтра снова на тоню выйдем. Есть у меня одно заветное местечко, должна там быть хорошая рыба, самое ей время на жировку туда идти.

Домой Пашка возвращался вместе с Митяем.

— Обмыть первый улов сам бог велел, — потирая руки, улыбнулся тот. — Давай-ка завернем к монопольке.

— Откуда у тебя деньги? — удивился Пашка. До получки у них оставалась десятка на пропитание. — Взаймы у кого-то взял?

— Бригадир наш с голоду пропасть не даст. Будешь его слушать, и у тебя в кармане кой-чего заведется. На-ка держи четвертную в общий котел. Не все же нам на каше да консервах сидеть.

Больше он ничего не сказал, хотя долго еще расспрашивал его заподозривший неладное Пашка. За ужином Митяй в одиночку осушил поллитровку, пьянея с каждой рюмкой.

Заглянула было к ним в комнату Вероника, но, увидев осоловевшего Митяя, только осуждающе покачала головой:

— Опять за свое принялся… Верно говорят, что горбатого могила исправит.

— На свои собственные пью! — вызверился на нее тот, но девушка повернулась и ушла. Через тонкую стенку Пашка слышал, как она что-то громко выговаривала отцу, наверно, корила его за то, что не может совладать с непутевым членом бригады. Егорыч отвечал ей виноватым тоном, однако смысла их разговора нельзя было понять.

Покуражившись, как всегда в пьяном виде, над трезвым своим товарищем, Митяй прямо в одежде повалился на койку и захрапел. Утром Пашка с первого раза не сумел его разбудить, а потом долго лил во дворе из шланга холодную воду на Митяеву взлохмаченную голову, пока окончательно не привел земляка в чувство.

Глава седьмая

Едва лишь «Перун» вышел из портового ковша, Егорыч предупредил Пашку:

— Теперь — ша! Чтоб ни одного лишнего слова. В море говорю только я. Все вопросы после, на берегу.

Порт покинули в сумерках. Над головами постепенно густела синь неба, от горизонта к зениту проклевывались на нем робкие звезды. В школе Пашка налегал на астрономию. Понимал, что звездное небо — азбука моряков. Теперь он без труда узнавал знакомые созвездия. Вот появилась Кассиопея, чуть левее открылся Лебедь, а прямо по курсу фелюги тлеющим окурком затеплилась Полярная звезда. Пашка еще раньше заприметил, что небо здесь, на юге, темнее и выше, чем в Малиновке, а звезды крупнее и ярче.

Резкий перестук мотора распугивал ночную тишину. Море было спокойным и лениво колыхалось под килем «Перуна». Луна, холодная и величавая, вынырнула из воды и заливала все вокруг призрачным колеблющимся светом. Как застывшая кильватерная струя неведомого корабля, блестела на поверхности моря лунная дорожка. Необычная красота поразила Пашкино и без того воспаленное воображение. Чтобы увидеть это, стоило проехать за полторы тысячи верст.

Митяй, ежась и позевывая, потолкался около Пашки, потом завалился на сетях в трюмной выгородке. Скубко тоже подремывал возле своего дизелька. Но Пашке было не до сна. Разве мог он проспать такую красоту.

Ночное море жило своей, загадочной для Пашки жизнью. То раздавался глухой плеск и сопение, то вскрикивала где-то птица, то вдруг на поверхности воды всплывало яркое пятно, будто высыпали горячие угли.

Сзади Пашки стоял на руле сам Егорыч. Переминался с ноги на ногу, негромко покашливал. В блеклом свете поднятого на мачте фонаря щетинилась от инея его брезентовая куртка. Днем пока было тепло, а вот ночи становились все прохладней.

Пашка перебрался поближе к бригадиру.

— Чтой-то тебе, Павел, не спится? — спросил тот. — Укладывайся возле Митяя, теплее будет спина к спине…

— Чего-то не хочется, — сказал Пашка.

— А ты спи через не хочу. До места еще долго шлепать, — сказал Егорыч, пошевелил рулевым колесом и вновь обернулся к Пашке:

— Тоскуешь небось по дому?

— Не успел еще соскучиться.

— Смотря кого дома оставил. Иногда на другой день обратно манит.

Пашка ничего не ответил бригадиру. Лишь под сердце кольнула острая жалость к матери: как она там? Ведь осталась одна-одинешенька. «Ничего, — подумал он. — Малость обживусь, напишу — пусть ко мне переезжает…»

— На меня не равняйся, — продолжал говорить бригадир. — Мне спать по должности не полагается. Вот встанем возле бережка на дневку, тогда и высплюсь. Мне не привыкать, всю жизнь по-совиному живу.

Пашка все так же молча стоял у него за спиной. Егорыч повертел головой и предложил:

— Коли спать не тянет, бери руль. Я малость отдохну. Ноги затекли. Старею. Видно, пора в весовщики на бережок перебираться.

Трепетными руками взялся Пашка за отполированные мозолями рукоятки штурвала. Его волнение передавалось фелюге, и та прытко рыскнула в сторону.

— Ровнее перекладывай руль, Павел, — подсказал Егорыч. — Следи за курсом, держи на румбе пятнадцать градусов.

«Есть держать на румбе пятнадцать градусов!» — хотелось молодецки гаркнуть Пашке, но побоялся разбудить Митяя, сдержался и ответил вполголоса:

— Хорошо.

До рези в глазах он вглядывался в желтый пятачок компаса, стараясь уловить каждое шевеление магнитной стрелки.

— Ты нос о компас не плющь, — снова подал голос бригадир, присевший на кормовом настиле. — Ты вперед поглядывай. В море не одни мы плывем.

Пашка вскоре убедился в этом. Впереди засветились три разноцветных глаза, и мимо фелюги прошло небольшое судно, тускло блеснули под луной его иллюминаторы.

— «Богатырь» пошел, — сказал Егорыч, — Рейдовый буксир. Добрый работяга, в тихую погоду и в шторм в море выходит. — В голосе бригадира слышались уважительные нотки.

Постепенно Пашка успокоился и приноровился к неторопливому бегу суденышка. Кильватерная струя за кормой перестала змеиться, как лопнувшая струна, стала намного ровней.

Где-то вблизи снова плеснула вода, донеслось не то сопение, не то храп.

— Дельфины, — сказал Егорыч. — Знать, взаправду рыбка появилась.

С моря потянул колючий свежак. Луна выкатилась на середину неба и растворила в дрожащем мареве звезды.

— Холодает, — зябко поежился бригадир. — Давай-ка руль, — скомандовал он Пашке. — Поди сосни часок. Чтобы носом в сетях не клевать.

Пашка подчинился, но долго еще ворочался подле сладко всхрапывающего Митяя, силясь заснуть.

Он не успел разоспаться, когда его разбудили. Митяй был уже на ногах и убирал парусиновый чехол с трюма. Мотор фелюги работал на холостых оборотах. Дрейфовали неподалеку от берега, на котором серой громадой в лунном свете встала скала, отбрасывая на воду длинную колеблющуюся тень.

Егорыч что-то делал, перевесясь через борт фелюги.

— Начали благословясь! — сказал он, разгибаясь, и Пашка понял, что бригадир опустил на дно становую балластину.

— Скубко, включай самый малый! — крикнул Егорыч, берясь за крыло капроновой сети.

Пашка стал помогать ему, а Митяй выпрастывал снасть из трюма. Постукивая грузилами, она быстро скатывалась за борт.

— Не спеши, Павел, шергунцы перехлестнешь, — негромко сказал Егорыч, ловко перехватывая руками стеклянные поплавки.

Под кормой буравил воду винт, и фелюга медленно двигалась наискосок к берегу, описывая большой полукруг.

Потом Егорыч бросил за борт вторую балластину, и над ней всплыл плоский пенопластовый буек.

Отойдя с полмили, поставили вторую сеть, еще подальше — третью. Под конец у Пашки ломило спину, тупо саднили потертые веревками руки. Закончив работу, отошли в затишье под самую скалу. Митяй с Пашкой приподняли и бросили в воду увесистый якорь.

— Теперь перекур до утра, — сказал Егорыч. Митяй без лишних слов опять завалился на дно опустевшего трюма. Чего-чего, а поспать он горазд.

— Неужто тебя в армии подыматься не приучили? — удивился как-то Пашка.

— Было бы кому! — осклабился Митяй. — Я все три года шоферил. Возил самого начальника АХЧ. А старшина гаража передо мною на цыпочках ходил. Завалюсь, бывало, в кабине и полдня сдаю экзамены на пожарника. Старшина мой дверцей боится хлопнуть, чтобы меня нечаянно не разбудить…

«Врет», — решил Пашка, который совсем иначе представлял себе военную службу. Особенно после рассказов Игнахи Шкерина о ракетном корабле «Величавый». Да и малиновские ребята возвращались из армии совсем взрослыми мужиками, серьезными, работящими. Старший брат Маринкин, к примеру, и недели после демобилизации не отдыхал. Сел за штурвал комбайна и уже на второй жатве многих старых комбайнеров позади оставил. Комсомольцы всего района Федору Селезневу высокое доверие оказали — делегатом на съезд выбрали.

Правда, никто из Пашкиных земляков во флоте не служил. Может, потому, что находится их село за три тысячи верст от самого ближнего моря. Митяй стал первым, а он, стало быть, вторым в истории Малиновки мореплавателем…

Глава восьмая

Как и обещал Егорыч, бригада в три улова догнала почти всех, кто раньше начал путину. На доске показателей фамилия Егорыча стояла второй после нового капитана сейнера, на котором плавал Игнаха Шкерин, неожиданно вышедшего в передовые.

Когда «Перун», до половины груженный крупной ставридой, возвращался в порт, Пашка представлял себя чуточку героем.

На причале фелюгу встречали девчата-засольщицы, восторженно радовались удаче рыбаков. Потом они помогали экипажу разгружать свежую, пахнувшую илом и водорослями рыбу. Большие ящики с ручками ставили на весы.

— Четыре центнера! — выкрикивала приемщица. Егорыч внимательно проверял все поставленные на противовес гири, согласно кивал головой и отходил.

Другие рыбаки по нескольку килограммов оставляли себе, увязывали в обрывки сетей и несли домой, на «Перуне» же сдавали все до последней рыбины.

Возле причала оставались недолго. Наскоро починив прорехи в сетях, приняв соляр, снова уходили в море.

— На путине неделя год кормит, — любил поговаривать Егорыч. Он редко ставил сети несколько раз кряду на одном месте. «Перун» все время мотался вдоль побережья, отрываясь иногда от порта на полусуточный переход.

Бригадир очень злился, когда в намеченном месте заставал других рыбаков. Плюнув с досады, он поворачивал руль и продолжал свои скитания по морю.

Уловы бригады продолжали расти. На второй неделе путины перевалили за тонну. Но на доске показателей бригада пока все еще оставалась второй. Это заедало Пашкино самолюбие. Он не выдержал, спросил Егорыча, почему так получается.

— Свириденко… — Егорыч, назвав фамилию вновь назначенного капитана Игнахиного сейнера, сделал паузу, — добрый рыбак. Не зря он отстающую бригаду возглавил. А нынче ему еще несчастье помогает. За потопленный невод платить надо, вот и лезут из кожи. Погоди, когда расчет придет, тогда и посмотришь, кто в барыше!

Неожиданно налетевший северяк загнал рыбаков домой. Крепчая с каждым часом, ветер завывал в мачтах портальных кранов, взбесившиеся волны фонтанами окатывали мол. Даже в ковше вода была неспокойной: тягучая зыбь раздергивала швартовы судов.

— Примечай, сколько будет дуть, Павел, — сказал Егорыч. — Если за сутки не стихнет, значит, три дня прокуролесит. А ежели и после того не угомонится, значит, зарядил на всю неделю. Мордотык завсегда такую геометрию имеет.

За сутки ветер не стих. В порт пошел один Егорыч — глянуть на фелюгу, а Пашка с Митяем остались дома. Сладко спалось с устатку, проснулись близко к обеду, Пашка убрал свою раскладушку, Митяй продолжал валяться на койке.

— Давай не пойдем обедать в столовку, — предложил он. — Ты сгоняй в город, кружок колбасы купи, консервов каких-нибудь. Ну и, — он щелкнул себя пальцами по кадыку, — мне для сугрева.

В каморке действительно было прохладно. Печь выходила в нее тыльной стороной, топка была на хозяйской половине, а Егорыч не баловал квартирантов теплом.

Пашка достал кошелек и пересчитал кормовые деньги. Их опять оставалось тютелька в тютельку…

— Водку покупать не буду, — сказал решительно.

— Не жмись, казначей, — уговаривал его Митяй. — На днях мы бюджет свой пополним. Так что сегодня можно раскошелиться.

Пашка купил ему поллитровку, решив, что уступает земляку в последний раз. Так и заявил, возвратясь из магазина.

— Чего ты обо мне так печешься? — возмутился Митяй. — Вот еще мне вторая Верка! Думаете, пропадает Митька Быков? Накось, выкуси! Митька Быков цену себе знает, он еще не раз себя покажет!

Хмелея, Митяй становился шумливым и дерганым. Размахивал руками, сталкивая на пол вилки и тарелки. Потому Пашка приобрел для хозяйства металлическую посуду.

— Ну ладно, перестань, — успокоил его Пашка, подымая с пола опрокинутую миску. — Никак ты не пропадаешь. Только пора тебе прекратить пьянствовать. Ничего хорошего в этом нету, одно разоренье и вред здоровью.

— А ты знаешь, отчего я пью? Митяй вдруг замутненными хмельной слезой глазами глянул на Пашку. — А-а, не знаешь! А оттого, что жизнь у меня не получилась… А я треплюсь на ветру, как грязная тряпка! Потому и прибирают меня к рукам егорычи…

— Успокойся, Митяй. Глотни вот еще и ложись спать, — наливая ему стопку, участливо сказал Пашка.

— А я вот возьму и завяжу! Ясно? Может, мне надоело обиду свою водкой выжигать. Думаешь, клепаю я на бригадира? Ты на него как на отца родного глядишь, а того не знаешь, что он двойной, навроде камбалы. С одной стороны его дела и слова белые, а с другой — темные, да еще с шипами — голой рукой их не ухватишь! — Дрожащими пальцами Митяй взял наполненную стопку, судорожно скривясь, выпил. — Хитрюга он, каких свет не видел. Даже родной дочери в прохиндействе не открывается. В чистоте ее держит…

— Вот что я тебе скажу, Митяй, — негромко проговорил Пашка. — Вероника-то тебя любит… Переживает она за тебя…

— А ты откуда знаешь? — хмуро выпялился на него Митяй. — Сам придумал или Егорыч научил?

— Я правду тебе говорю, Митяй.

— Ай-яй-яй! — насмешливо потряс головой Митяй. — Никак ты сам от Верки сомлел? А с ревнивых-то глаз черт-те что поблазнится…

— Дурак ты!

— Дурак, это верно, — неожиданно согласился Митяй. — Дурак, какого еще поискать надо… — Он накрыл поллитровку стаканом и отодвинул в сторону.

Таким Пашка впервые видел Митяя.

— Вот, помнишь, — сказал Митяй, помолчав, — ты меня про комсомол расспрашивал? Думаешь, просто мне было комсомольский билет на стол выкладывать? Места себе не находил, будто от сердца мне кусок отколупнули. Вся жизнь наперекосяк пошла. А ведь из комсомола меня за дело поперли. Подружился я на танкере с одним егорычем, хотя и по-другому его звали. Годами меня постарше, умом поизворотливей был. Он-то и совратил меня на коммерцию… Попервости я на заграничное барахло плевать хотел. Меня больше впечатления занимали: заморские земли, новые города, люди, что в них живут… А тот егорыч все по капельке кровь мне отравлял. «Не будь дураком, — шепчет, — пользуйся, пока возможность есть…» Ну и уговорил. В пай меня взял… Сам не знаю, что меня тогда обуяло. Если бы жадность, а то денежки для меня — тьфу! Зола. Как приходили, так и уходили. Встречных и поперечных угощал. Матери за два года копейки не выслал… Деньги эти руки мне жгли. А потом накрыли нас… Вернее, одного меня. Компаньон-то в стороне оказался. Топить его я не стал. Сам виноват — сам и ответил.

— Он до сих пор на танкере? — спросил Пашка.

— Ага. Там, — кивнул Митяй.

— Так он же теперь кого-нибудь другого…

— Мне-то какое дело до других? — оборвал Пашку Митяй. — На меня наплевали, и я теперь на всех плюю.

За стеной гукнула входная дверь, в горнице послышались легкие шаги. Пашка убрал со стола бутылку. Молча и осуждающе посмотрел на земляка.

— Ага, кажись, и сударка пришла, — насторожил ухо Митяй. — Что это ты мне давеча насчет нее говорил? — ухмыльнулся он.

— Ложился бы ты спать, — неприязненно буркнул Пашка. Он уже жалел, что неосторожно обмолвился про Веронику. — Довольно уж тебе куражиться, Митяй.

— Не-ет, погоди-и, — упрямо выдирался из-за стола тот. — Я с ней объясниться желаю! Если в самом деле я ей люб, то пущай принимает такого, какой я есть…

— Угомонись, Митяй! Ты бы поглядел, на кого похож. Проспишься, тогда и объясняйся сколько тебе надо.

— А ты кто таков, чтобы мне указывать? — окрысился вдруг на Пашку Митяй. — Не смей поперек пути мне становиться, не то другую ногу перешибу! — ухватил за ножку крепкий дубовый табурет и поднял его над головой.

— Ну, бей, — стиснул зубы Пашка. — Чего не бьешь? Или опять мочи нету?

Рука Митяя медленно опускалась вниз.

— Эх, жисть наша бекова! — крикнул он и, швырнув табурет в угол, прямо в сапогах повалился вниз лицом на постель.

Глава девятая

Непогода продолжалась. По улице колобродил ветер, гоняя жухлые листья, обрывки газет и придорожную пыль. Деревья враз оголились и грозили небу растопыренными сучьями.

В затоне пучилась стоячая, покрытая мазутной пленкой вода, шлюпки и ялики пришлось вытащить на берег, а сейнеры и фелюги поставить на якоря. Теперь они разнокалиберной стаей кланялись и приплясывали неподалеку от причалов на мелкой занудливой волне. На всякий случай на них учредили дежурство. Пашка и Митяй по очереди спали на «Перуне».

Пользуясь непогодой и тем, что все были на берегу, Пашка провел занятие кружка. Народу опять было много, и снова пришел Игнаха Шкерин, уселся в первом ряду. Пашкина лекция комсоргу вновь понравилась.

— Тебе, Павел, на пропагандиста надо учиться. Талант у тебя людей убеждать. Не подумаешь, что ты из деревни приехал, — похвалил он Пашку.

— В деревне тоже умные люди есть, — задетый его словами, ответил Пашка.

— Да знаю я, что там не дураки живут, — смутился комсорг. — Я про то, что туда газеты позднее приходят…

— Зато в каждом доме радио есть, а то и телевизор…

— Ну ладно, ладно, поймал на слове! — сдался Игнаха. — Ты лучше о своем житье-бытье расскажи. Я ведь тебя больше двух недель не видел. Как с рыбацкой специальностью освоился, как рыбка ловится?

— Поменьше, чем у вас, но не обижаемся, — усмехнулся Пашка.

— Слушай, Павел, — наклонился ближе к его уху комсорг. — Я с тобой хочу на откровенность поговорить. Я знаю, ты парень честный, финтить не станешь…

— Что такое? — насторожился Пашка.

— Давно хочу тебя про бригадира спросить. Недобрые о нем разговоры ходят. Странный он какой-то, скрытный. Не то что на берегу, в море норовит с другими поменьше встречаться. С чего бы это, а?

— У всякого человека свой характер, — глянув на комсорга, ответил Пашка. — А болтают чаще всего от зависти.

— Что верно, то верно — рыбак он мировой. Но повод для пересудов сам дает. Прошлогоднюю бригаду рассчитал, набрал новую. Ты, Павел, на мои слова не обижайся, только вас инвалидной командой называют. Сам посуди: вы со Скубко… хворые, Митяй Быков — замаранный…

— Ну что ж, комсорг, — перебил его Пашка. — За правду тебе правдой отвечу. Знаешь, что те же люди про тебя говорят? Выбрали, мол, Игнаху Шкерина в народный контроль — так он родному отцу перестал верить!

— Серьезно? Это они загибают! — беззлобно хохотнул Игнаха. — Добро, Павел, — сказал он, просмеявшись. — Будем считать, что на вашей фелюге народному контролю делать нечего.

— Вам лучше знать…

— Ну ты не обижайся, Павел, — миролюбиво закончил комсорг. — Я же с тобой по-товарищески.

Он проводил Пашку до пристани, тому был черед ночевать на «Перуне».

— Всю неделю без толку простаиваем, — сокрушался Игнаха, помогая Пашке стащить на воду ялик. — А рыба дожидаться нас не станет. Да, Павел, хоть жаль мне своих стариков, но не по душе мне такое плавание. Подамся я, наверное, в Керчь, в океаническое рыболовство. Они в Атлантике и в Индийском океане промысел ведут. Морозильный траулер — это, конечно, не «Величавый», но все-таки настоящий корабль. Не чета нашим лайбам.

Поставив весла, Пашка в несколько гребков подошел к фелюге. Ялик пустил за корму на длинной чалке — чтобы не било.

В трюме он увидел Митяевы следы: пустую четвертинку и огрызок черствого пирожка. Грустные мысли закопошились в Пашкиной голове. Понимал он, что неладное творится с земляком, но чем ему помочь — не знал. Сообрази тут попробуй, когда то так, то этак…

Проспавшись после той выпивки, Митяй заявил:

— Про то, что я тебе, Пашка, вчера наболтал спьяну, — забудь. И слезам моим тоже не верь. Понял?

Опять он полдня провалялся на скомканном одеяле, а под вечер куда-то ушел. Чуть позже в каморку заглянул бригадир.

— Митяй где? — спросил он. Услышав ответ, сердито насупил брови. — Когда только этот кобель перебесится. Достанется же какой-нибудь бабе золотце…

— А вы бы запретили ему пить, — неприветливо буркнул Паника.

Егорыч остановился у порога, внимательно глянул на хмурого паренька.

— Разве он сам дитя малое, неразумное? — с усмешкой сказал он. Вернулся назад в комнату, потрепал Пашку по плечу. — Пошто это ты, рыбак, не в настроении? Или нога беспокоит — ненастье действует? У меня вот тоже суставы заскрипели. Ничего, распогодится — все как рукой снимет. А там наше от нас не уйдет, внакладе не останемся. И от шторма можно выгоду иметь. Он рыбку-то в матерые косяки собьет, в сетях ее погуще будет. Только найти их надо, косячки-то прибыльные…

Егорыч немного помешкал но, смекнув, что Пашка не расположен к разговору, приказал:

— Коли трезвым заявится Митяй, ко мне его пошли. Скажи — дело есть. — И вышел, без стука притворив дверь.

Митяй возвратился, когда Пашка укладывался спать. Был он слегка навеселе.

— Какие еще дела на ночь глядя? — сердито заворчал он. — Будто завтра дня ему не будет.

Сунув ноги в войлочные тапки, Митяй неохотно поплелся на хозяйскую половину.

Долго ли он там пробыл, Пашка не узнал, он заснул, уронив на пол книгу…

Выплеснув черпаком накопившуюся за день воду заодно с Митяевыми объедками, Пашка присел на кормовой банке «Перуна». Холодный пронизывающий ветер все еще крутился по ковшу, но в его шуме слышались перебои. Над головой колыхалось темное, сумрачное небо. Глянув на него, Пашка обрадовался: среди туч виднелись трещины и разводья. Непогодь явно шла на убыль. Не зря, выходит, бригадир велел готовить снасти. Пашка позавидовал его морскому чутью.

За дни вынужденного безделья Пашка соскучился по морю. Еще не успели зажить израненные сетями и рыбьими плавниками руки, а он уже снова тосковал по промыслу. Ему не хватало морского простора, в котором легко и радостно дышится, хотелось вновь ощутить неповторимые запахи глубин, принесенные наверх сетями.

Мать писала, что односельчане дивятся Пашкиному поступку, допытываются у нее, отчего не захотел он учиться в институте. Но что могла она ответить, если сама не понимала сына. За всю жизнь он никогда пескарей не ловил в Уклейке — и на тебе, подался в рыбаки. Она завидовала родителям его сверстников, даже тем, у которых дети никуда не поступили. Живут себе под родительской крышей, работают в колхозе.

Еще писала мать, что Маринка Селезнева часто останавливает ее на улице, справляется о Пашке.

Каждый раз, когда Пашка перечитывал письма, на душе у него теплело, неумелые материны хитрости вызывали улыбку.

Глава десятая

— Эгей-ге-гей! — неслось с берега. Пашка не сразу сообразил, что кричат ему. Вынырнув из-под брезента, он увидел, что Егорыч, Скубко и Митяй машут ему с причала.

— Ялик давай!

Было совсем безветренно и морозно. Над колышущейся, как кисель, водой клубилась туманная мгла.

— Эх, хорошая погодка! — радостно похлопал ладонями бригадир. — Самая клевная. Закоченел, поди, совсем? — спросил он у Пашки. — Видел с вечера, что буча стихает, ну и шел бы спать домой. Чего сидел?

Скубко долго возился возле остывшего движка, пока выкрутил из него первый чих.

— Теперь жми на всю железку! — крикнул ему Егорыч, когда выскочили из ковша.

Зыбь приняла фелюгу в тычки. Суденышко захлюпало носом, вздымая перед собою веер холодных брызг. Рыбаки подняли капюшоны штормовок.

— Играет, родимое! — вытер мокрое лицо Егорыч. Таким оживленным и нетерпеливым Пашка его еще не видел. Бригадир то и дело тормошил моториста, требуя увеличить ход.

— Не тянет больше, — оправдывался тот. — Зыбь-то встречная идет.

— Тоже мне зыбь! — весело ощеривался Егорыч. — Ты, видать, настоящей зыби не нюхивал! Выкинуть бы тебя в Охотское море!

Отойдя миль двадцать, стали прижиматься к берегу. Егорыч отдал руль Митяю, а сам в рост встал на носу, зорко поглядывая по сторонам. Брызги с грохотом стучали по его дождевику, вода текла за голенища сапог, но он не уходил.

Иногда он поворачивал к Пашке помолодевшее лицо с азартно горящими глазами и приговаривал:

— Чует мое сердце, будем с рыбкой!

«Врал-таки Митяй», — глядя на него, думал Пашка. Нетерпение Егорыча передалось и ему. В предчувствии чего-то необычного Пашкино сердце запрыгало в груди.

Неожиданно Егорыч почти бегом, шагая через банки, бросился на корму. Оттолкнув Митяя, круто повернул руль.

— Митяй, Пашка, выбрасывайте сеть! — запаленно крикнул он. — Скубко, включай самый малый!

Еле слышно ворча движком, «Перун» приближался к берегу. И тут Пашка увидел, что невдалеке на воде рябится большое пятно. Тысячи крохотных бурунчиков полосовали волны. А над ними с криком и гвалтом носилась туча взбесившихся чаек.

— Скубко, замыкай косяк с-под-ветру! — распорядился бригадир, становясь к борту. Булькнула балластина, и сеть пошла в воду.

— Теперь самый полный, Скубко! — крикнул Егорыч, выбросив другую балластину и снова хватаясь за руль.

Фелюга вприскочку пустилась прочь от сети.

— Теперь пошумим, братцы! Пошумим, родимые! — соловьем заливался бригадир. — Постарайся, Ваня, по-буравь водичку!

Фелюга перепахивала море, металась туда-сюда короткими галсами. Митяй с Пашкой дубасили возле бортов запасными веслами. Пятно на воде изломалось, бурунчики устремились в сторону пенопластовых буйков. Шарахнулись прочь напуганные чайки, а пятно на виду редело и гасло. Набежавшая зыбь словно утюгом разгладила воду.

— Все, — сказал Егорыч. — Айда выбирать!

Уже в первых ячейках крыла затрепыхались плотные увертливые рыбины. В шесть рук едва успевали выбирать кефаль, так густо набилась она в сеть.

— Добрый замет! Добрый замет! — как заведенный, повторял бригадир. Вскоре рыба приплясывала возле Пашкиных колен, а сети все не было конца.

Такого улова Пашка еще не знал. Под его тяжестью фелюга осела чуть не по самые кромки бортов.

— Добрый замет! — в последний раз сказал Егорыч, с усилием разгибая спину. Ступая прямо по шевелящейся груде, он перешел на корму. Вполголоса переговорил о чем-то с Митяем и скомандовал мотористу заводить.

Обратно фелюга двинулась более степенно, важно переваливаясь с боку на бок, распарывая носом зеленый коленкор волн. Верхний слой рыбы быстро замерз, схватился серебристой пленкой изморози, но снизу живая кефаль приподнимала и колебала закоченевшие рыбьи тушки.

Вдали еще не показались верхушки портальных кранов, когда Егорыч свернул с курса. Он направил «Перун» в один из пустынных затонов, в который раньше ни разу не заходили.

Когда подошли поближе, стал виден чернеющий на песчаном берегу одинокий грузовик. На стрекот мотора из кабины выглянул человек и призывно замахал руками. Потом забрался в кузов и стал сбрасывать на песок круглые плетеные корзины.

От нехорошей догадки у Пашки похолодело в груди. Но он не хотел верить самому себе. Напрягая зрение, разглядывал автомобиль, надеясь увидеть возле него колхозного шофера.

Фелюга с разгону шебаркнула днищем по галечнику. Егорыч спрыгнул прямо в мелководье и пошел на сушу, загребая накат высокими сапогами. А там его поджидал чужой человек.

После Пашка вместе с остальными подтаскивал к берегу фелюгу, помогал наполнять корзины. Шмяк! Шмяк! Шмяк! — шлепались в них мокрые рыбины, и звук этот тупо отдавался в Пашкиной голове.

Улов почти ополовинили. Подвывая мотором и выбрасывая из-под задних колес песок, грузовик двинулся в степь, а фелюга, дружным усилием столкнутая с мели, закачалась на волнах.

— Пошли! — коротко скомандовал бригадир. Когда затон остался далеко позади, к Пашке подошел Митяй, выгреб из внутреннего кармана штормовки комок червонцев.

Пашка непонимающе глядел на Митяя.

— Держи, Пашуня, свой пай, — сказал он. — Тридцать целковых тебе приходится…

— Каких целковых? За что приходится? — отстранился Пашка.

— Ваньку не валяй. Бери, они твои, заработанные.

— Заработанные в конторе дают, по ведомости… — растерянно глянул на него Пашка.

— На конторские шиши хоромов не построишь и цыплят табака не закажешь, — усмехнулся Митяй.

— Выходит, на эти, на ворованные…

— Ишь куда ты загнул! А разве рыбку мы поймали не этими самыми руками? — Он показал Пашке бугристые, потрескавшиеся ладони.

— Нет, Митяй, я этих денег не возьму, — негромко сказал Пашка.

— Митяй, стань-ка на руль, — подал голос бригадир.

— Давай, Павел, — ласково сказал он, — сядем рядком да потолкуем ладком. — Потянув Пашку за рукав, усадил на банку.

— Ты думаешь, другие так не делают? — спросил он после паузы.

— Про других я не знаю, — буркнул Пашка.

— Сам посуди: расценки у нас мелочные. А есть каждый день надо. И одеваться как следует. Ведь возле города живем. В кирзовых-то сапожищах на люди не покажешься… Вот и прихватываем иногда лишнюю десятку за счет собственного пупа. А иначе на кой ляд его рвать? За премиальные? Их бывает — кот наплакал. Лучше уж тогда: выполнил план — и полеживай себе на боку, береги здоровье…

— Все равно я этих денег не возьму, — отряхивая с брезентовой куртки рыбью чешую, сказал Пашка.

— Ну и что дальше? — крикнул от руля Митяй. — Разоблачать нас пойдешь? К Игнахе Шкерину?

— Никому я ничего не скажу. Только плавать больше с вами не буду…

Глава одиннадцатая

До самого причала шли молча. Когда сдали улов, Егорыч сказал учетчику:

— Передай председателю, завтра в море не пойдем. Нездоровится мне что-то. Да и движок барахлит, клапана надо регулировать.

И ушел домой. Митяй и Пашка остались прибирать трюм.

— Что, правда уходить надумал? — спросил Митяй.

— Сегодня же заявление напишу! — сказал Пашка.

— Зря ты против Егорыча хвост поднимаешь. Его в колхозе уважают, боюсь, что тебя никто из бригадиров к себе не возьмет. И угол тебе искать придется. Намыкаешься.

— В общежитие попрошусь.

Митяй хмыкнул:

— Оттуда всех выселять собираются! Капитальный ремонт будут делать!

— Квартиру сниму.

— На какие шиши?!

— Тебе-то какая забота!..

Митяй ушел домой. Пашка сел возле фелюги. Сгорбился. На душе было муторно. Не радовало выглянувшее солнце. Через час он поднялся и пошел в контору. Председателя на месте не оказалось. Написав заявление об уходе из бригады, Пашка оставил его секретарше и до вечера шатался по городу. Когда в окнах стали загораться огоньки, он впервые решил заглянуть в колхозный клуб. И там столкнулся с Игнахой. Тот сразу подлетел к Пашке.

— Что у вас стряслось? Почему заявление об уходе подал?

Пашка буркнул:

— Характером с бригадой не сошелся.

— Ой ли? — испытующе глянул на него комсорг. Но Пашка выдержал его взгляд.

— Да, дела-а! — врастяжку произнес Игнаха. — Ну и что теперь будешь делать? Домой подашься?

— Зачем домой? На другую фелюгу попрошусь. Небось возьмут, кой-какой опыт я уже имею.

— Погоди, есть идея! — вдруг оживился комсорг. — На днях еще один сейнер получаем. А что, если собрать на него комсомольско-молодежную бригаду? Действительно, а?

— А как же Керчь? Атлантика? — усмехнулся Пашка.

— Атлантика подождет! — махнул рукой комсорг. — Завтра правление будет. Попробую на этот раз уговорить.

Потолкавшись в клубе, Пашка направился к дому Баркова. «Ночую сегодня еще, — думал он, а завтра…» Что будет завтра, он пока не представлял.

В комнатухе его встретил хмурый Митяй. Пашка молча разделся, стал укладываться спать.

Кто-то торкнулся в дверь. За порогом стоял хозяин.

— Не спите еще? — спросил он для проформы. Оба парня промолчали.

— Я к тебе, собственно, Павел, пришел, — кашлянув, заговорил бригадир. — Сказать хочу, чтобы поступал как знаешь, препонов тебе ни в чем чинить не стану. Видно, и правду ты парень с характером…

— Вы, Исай Егорович, не бойтесь, доносить я на вас не собираюсь. И без меня вашим комбинациям конец придет…

— Темный ты, как валенок, Пашка, — подал голос Митяй. — Голодранцем родился, голодранцем и помрешь.

— Зато всю жизнь спать буду спокойно, с чистой совестью… Угол ваш я скоро освобожу, — повернулся Пашка к Егорычу. — Как только новое жилье подыщу.

— Разве тебя кто гонит? — встрепенулся тот. — Уж не ты ли, Митяй? Так ты и сам пока на птичьих правах. Живите оба здесь хоть задарма — не жалко. Только одну-единственную мою просьбу ты, Пашуня, уважь, — заискивающе понизил голос он. — Ты уж ей, — указал Егорыч взглядом на стену, — ничего про наш разлад не говори…

Назавтра Игнаха Шкерин разыскал Пашку Бочкарева сам.

— Полный порядок! — радостно заорал он. — Всех, кого надо, уломал! Дали мне право набрать бригаду. Только вот плана на молодость не скостили. Застаиваться возле причала не придется. Ты будешь у меня первым матросом и замполитом по совместительству! Давай подумаем, кого еще в бригаду позвать. Мотористом вот Верка Баркова просится. Два курса техникума закончила, движки знает. Как ты думаешь, потянет?

— Справится, девка она настырная.

— Кого еще матросом возьмем? Может, дружка твоего, Митяя Быкова?

Пашка нахмурился.

— Тогда плавайте без меня.

— Что-то я тебя не понимаю, Павел. Вы же с Митяем земляки, однодеревенцы, знаешь его как облупленного.

— Вот потому и не хочу с ним плавать. Пусть сначала человеком станет.

— Ну что ж, верю твоему комиссарскому слову. Другого подыщем. На все дела у нас с тобой неделя. В следующую среду поедем в Керчь принимать новое судно.

Пашка помолчал, потом робко попросил:

— Игнаха, помог бы ты мне квартиру найти…

Шкерин удивленно посмотрел на него.

— А в колхозное общежитие почему не хочешь?

— Так там же… — Пашка запнулся.

— Что там же? Там все в порядке и места есть! Пошли сейчас же все и оформим.

Они зашагали к конторе, оживленно переговариваясь и размахивая руками.