Свёкор. Исцеление страстью

Глава 9

Сознание возвращается ко мне медленно, нехотя, будто выныриваешь из глубокой, густой воды. Первое, что я чувствую — это не запах кофе или звуки за окном, а своё собственное тело. Оно... другое. Каждая мышца приятно ноет, налитая тяжестью и странной, томной расслабленностью. Память тела — она куда честнее памяти разума. И сейчас она настойчиво напоминает мне о вчерашнем вечере. О его руках — больших, шершавых, властных. О его губах, обжигающих мою кожу. О его низком, хриплом голосе, который звучал прямо у уха... О том, как он заполнял меня всю, без остатка, на бильярдном столе, в джакузи, в душе...

Боже правый.

Я сгораю от стыда, зарываюсь лицом в шелковистую наволочку, пытаясь спрятаться от самой себя. Но сквозь этот стыд, как сквозь толщу земли, пробивается упрямый, горячий росток. Росток чего-то сладкого, запретного, того, о чем нельзя думать, но от чего невозможно отказаться. Моё тело, преданное и обманутое за весь год замужества, сегодня проснулось...

«Хватит!» — отчитываю я себя мысленно и, сделав глубокий вдох, переворачиваюсь на спину.

Робко, почти несмело, протягиваю руку на его сторону огромной кровати. Простыня под ладонью — прохладная, идеально гладкая. Пустота. Открываю глаза и приподнимаюсь на локтях. Да, я одна в этой роскошной, просторной постели, в которой можно потеряться.

Именно в этот момент солнечный луч, пробивающийся сквозь щель в тяжелых шторах, падает на прикроватную тумбочку. И я замираю, не веря своим глазам.

Букет алых, почти бархатных роз. Огромный, роскошный. Он идеальный, каждый бутон — как произведение искусства. А аромат… Боже, я готова в нём утонуть. Рядом, прислонённый к хрустальной вазе лежит небольшой, плотный конверт из кремовой бумаги.

Сердце совершает в груди немыслимый кульбит — замирает, а потом срывается в бешеную, оглушительную скачку. Кровь приливает к щекам. Осторожно, будто боясь разбудить кого-то или спугнуть это хрупкое чудо, я беру конверт. Пальцы чуть дрожат. Внутри — один лист. И на нем — несколько строк, выведенных уверенным, размашистым, мужским почерком.

«Ева,

Срочно вызвали в город на переговоры. Не хотел будить — ты так сладко спала, было жаль разрушать эту картину.

Не скучай. Вернусь к вечеру. Распорядился, чтобы тебе подали завтрак, когда проснешься.

Всё будет хорошо. Помни — ты под моей защитой.

Твой Всеволод»

Я перечитываю эти строки. Раз. Два. Три. Впитываю каждое слово, каждый изгиб букв. «Твой Всеволод». Не «Всеволод Аркадьевич». Не «свёкор». А «Твой Всеволод». От этих двух слов по всему моему телу разливается волна такого интенсивного, такого греющего тепла, что я невольно прижимаю записку к груди.

Эта хрупкая, почти воздушная радость длится ровно до того момента, пока на столике не заливается трелью мой телефон. Я вздрагиваю. На экране — «Мама».

Улыбка сама по себе слетает с моего лица, уступая место тяжелому, холодному предчувствию.

— Мам, доброе утро… — стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжимается в комок.

— Доброе утро?! — её голос — не крик, а что-то худшее. Сплошная, дрожащая, надрывная истерика. — Ева! Что ты натворила?! Что ты сделала?! Артём только что звонил! Ревущий, несчастный, говорит, вы расстались! Навсегда! Как так могло случиться?! Что ты натворила?!

У меня в глазах темнеет. В ушах начинает звенеть. Эта тварь, этот подонок, он специально позвонил ей первый. Чтобы выставить себя жертвой. Чтобы посеять в ней панику.

— Мам, успокойся, пожалуйста, я тебя умоляю, — говорю я как можно спокойней, хотя сама чувствую, как начинаю трястись. — Дыши глубоко. Всё не так, как он говорит.

— Он такой хороший мальчик! — она рыдает в трубку, и каждый её всхлип отзывается в моем сердце острой болью. — Он всё для нас делал! Заботился! А ты… А сейчас… сейчас он говорит, что отменил запись в клинику! Из-за вашего расставания! Я так надеялась, доченька! Я уже настроилась… А теперь… У меня… у меня с этих новостей в груди всё сжалось, как тисками, дышать тяжело, голова кружится…

Ледяная волна чистого, животного страха накатывает на меня, смывая всё остальное. Нет. Нет, нет, нет! Только не это. Только не мама.

— Мамуль, — перебиваю я её, и мой голос звучит резко, почти по-командирски. — Слушай меня внимательно. Всё будет хорошо. Ты слышишь меня? Всё будет хорошо. Запись в клинику не отменена.

— Как не отменена? — всхлипывает она, и в её голосе сквозит слабая, испуганная надежда. — Он же сказал…

— Он выдумывает. Я записала тебя на обследование в среду, ровно в шесть к нашему врачу. Я сама всё оплачу.

Наступает короткая пауза.

— Как оплатишь? — её голос становится тише, растеряннее. — У тебя же таких денег нет… Ты же говорила…

И тут в голове проносится, яркой и соблазнительной, мысль о Всеволоде. Его спокойное, уверенное лицо. Его слова: «С матерью я помогу. Деньги выделю, найду лучшего врача». Но как, какими словами объяснить это маме? «Здравствуй, мама, я только что переспала со своим свёкром, отцом моего мужа, которого видела первый раз в жизни, и теперь он оплачивает твое лечение». Она не просто не поймет. Она не переживет такого удара. Её сердце не выдержит этого шока.

— Я… я копила, — лгу я, и мне до тошноты противен звук моего собственного голоса. Эта ложь обжигает мне губы. — Тайком откладывала с каждой зарплаты. Долгое время. Всё уже решено и оплачено. Твое обследование в среду, ты всё услышала правильно.

— Правда? — ее голос звучит чуть спокойней.

— Абсолютная правда. Я сейчас приеду, хорошо? Ложись, открой балкон, подыши свежим воздухом. И прими, пожалуйста, свои капли. Обязательно. Я уже выезжаю.

Вешаю трубку, и меня будто подменяют. Весь этот романтический, томный флер от роз и нежной записки мгновенно испаряется, словно его и не было. Остается только холодная, концентрированная, целиком захватывающая меня ярость. Ярость, которая придает мне сил.

Я пролистываю контакты и с силой нажимаю на имя «Артём». Он берет трубку почти сразу, будто только и ждал моего звонка, сидя с телефоном в руке.

— Ну что, зайка, передумала? Готова вернуться к своему законному супругу? — слышу его наглый, самодовольный, слащавый голос. Меня от него прямо-таки физически тошнит.

— Зачем ты позвонил моей маме? — шиплю я, сжимая телефон в руке так, что кажется, вот-вот треснет стекло. Мой голос низкий, злой, он даже мне самой кажется чужим. — Зачем ты впутал ее в это? Ты знаешь, в каком она состоянии! Ты хочешь, чтобы она оказалась в больнице с инфарктом? Ты сознательно подверг риску ее жизнь, мразь!

Он смеется. Этот противный, циничный смех, который теперь будет преследовать меня в кошмарах.

— Успокойся, дорогая. Всё можно исправить. Побудь примерной, послушной женушкой еще три недельки, до нашей «годовщины». Я тогда позвоню твоей мамаше, скажу, что это была мелкая, бытовая ссора, мы всё выяснили и живем душа в душу. Сыграешь свою роль как надо — и я тебя отпущу на все четыре стороны и даже полностью оплачу лечение в новой клинике для твоей маман. Поняла, дурочка?

Во рту пересыхает. Кажется, я могу его убить. Прямо сейчас, голыми руками.

— Ты просто подонок, — выдыхаю я. Больше слов нет. Они бесполезны против такой откровенной, неприкрытой подлости.

— А ты просто дура, которая не знает, где её место, — парирует он и бросает трубку.

Я стою посреди этой роскошной, чужой спальни, вся дрожа, как в лихорадке, от бессильной злости. Слезы подступают к горлу, но я их яростно сглатываю.

Надеяться на Всеволода? Сейчас, в этот момент, это кажется глупой, наивной детской фантазией. Я его почти не знаю. Мы провели вместе одну ночь. Горячую, страстную, незабываемую, но всего одну ночь. Может, я для него просто забавная игрушка на один раз? Забавная невестка, с которой можно просто переспать назло неудачливому сыну? Кто его знает, что творится в голове у этого мощного, властного мужчины. Нет, нужно действовать самой. Надеяться можно только на себя.

Быстро, на автомате, набираю номер бухгалтерии в школе, пока одеваюсь. Сбрасываю с себя следы вчерашнего «плена» — надеваю свои старые, потертые, но удобные джинсы, простой серый лонгслив, нахожу на дне чемодана белые кеды. Чувствую себя собой. Не той куклой в дурацком голубом платье, не ночной грешницей в шелках, а собой. Евой Александровной, учительницей французского.

— Алло, Марья Ивановна, здравствуйте, это Ева Александровна, — говорю я, зажимая телефон плечом и сгребая в сумку, кошелек и ключи.

— Ева Александровна, доброе утро! Что случилось?

— У меня к вам огромная, просто огромная просьба… — начинаю я, и голос чуть срывается. — Не могли бы вы выплатить мне аванс пораньше? Хотя бы часть. Прямо сегодня. У мамы… у мамы чрезвычайная ситуация, срочно нужно оплатить лечение. Очень-очень срочно.

На том конце провода — неловкое, тягостное молчание. Я представляю себе доброе, вечно озабоченное лицо Марьи Ивановны.

— Ева Александровна, милая, вы же сами знаете, у нас сейчас все средства, до копеечки, заморожены в строительстве нового спортзала. Фонд опустошен. Сами мы ничего решить не можем. Если директор лично разрешит… выдать вам из резерва… то, может быть… Но он сегодня только после обеда будет, на педсовете.

Отчаяние, тяжелое и липкое, как смола, сжимает мне горло. Перекрывает кислород.

— Поняла, — глухо говорю я. — Спасибо, что выслушали. Я… я попробую к нему обратиться.

Значит, план такой. Сначала — к маме. Успокоить, уговорить, несмотря на всю эту истерику, которую устроил Артём, лечь в клинику на обследование. Потом — прямиком в школу, караулить директора после педсовета. Упасть ему в ноги, если понадобится.

Выхожу из комнаты, пробегаю по пустому, тихому второму этажу. Внизу, в холле, меня ждет немолодая, строгая женщина в безупречной униформе.

— Ева Александровна, Всеволод Аркадьевич распорядился подать вам завтрак. В столовой или на террасе?

— Спасибо, я, к сожалению, не могу, — отвечаю я, стараясь улыбнуться. — Срочные дела.

Вызываю такси через приложение и выхожу на улицу. Свежий утренний воздух бодрит, но не проясняет мысли. Пока еду, смотрю в окно на мелькающие особняки и ухоженные газоны, но не вижу ничего. В голове — каша из обрывков фраз, образов, страхов. Мама, бледная, плачущая. Артём, с его наглой ухмылкой. Цифры в смс от врача. И он… Всеволод. Его записка, которую я судорожно засунула в карман джинсов, кажется то обжигающе горячей, то ледяной. «Ты под моей защитой». Красивые слова. Но где эта защита сейчас, когда мой манипулятивный муж терроризирует мою больную мать?

Таксист останавливается у знакомого пятиэтажного дома, панельного, серого. Мой старый мир. Расплачиваюсь, выхожу. И тут же моё сердце, которое и так колотилось как сумасшедшее, замирает, а потом проваливается куда-то глубоко, прямо в асфальт под ногами.

Возле самого подъезда, нахально заняв два парковочных места, стоит ярко-желтый, спортивный автомобиль. Машина моего мужа.

Он здесь. Он приехал к ней лично. Чтобы добить. Чтобы сыграть свою гнусную роль до конца.