Своё и чужое: дневник современника

2 августа. На газетном развороте по соседству два материала. Первый о рядовом, расстрелявшем сослуживцев в упор из автомата, другой — о молодой мамаше из США, утопившей малюток — сыновей. Люди-манекены: если холодно — устроят пожар, мешает ребенок — убьют. Сегодня вся страна дрожит: десантники гуляют, устраняя с пути всё, что им не по нраву. Дальше и дальше отступает золотое правило, а вместо него расползается первобытное, мне отмщение, и аз воздам!

3 августа. Если плодятся люди-машины, то к чему этот переворот, трагедии разделения, войн, множащейся ненависти, вымирания? Чтобы увеличить массу удовольствий? Тогда уж пусть бы оставался социализм, хотя разум всё понимает и тут же подсовывает известные контрдоводы. Но и тот социализм делал ставку на дух и душу и не разжигал аппетиты нестареющим «Обогащайтесь!» Не верю я ни в новую Америку, ни в коммунистические кущи, но победы мещанства и торгашества не желаю. Унижали партбоссы, теперь унижают нувориши, разнузданный преуспевающий Хам.

4 августа. Что же, опять бунт против неизбежности? Да если бы этот бурелом произошел сам собой — черт с ним, ничего не поделаешь. Но так сильно проявляется влияние преступных и коммерческих сообществ, что не возмущаться нельзя. Ведь можно усиливать, а можно и ослаблять. Нужны новые административные тиски для всех и прежде всего — для имеющих власть и капиталы.

5 августа. Есть в каждом человеке механизм обратного хода. Если он не подавлен совестью и культурой, то способен мгновенно включаться, и обыватель превращается в чудовище. Наш век то и дело порождает эти массовые включения на социальной, религиозной, бытовой, национальной, сексуальной почве. Не могу быть просто наблюдателем и регистратором, не могу не чувствовать, что любое преодоление и каждый шаг щедро оплачены жертвами. Жизнь сама залечивает свои раны, но есть раны неизлечимые. Согласен, что спектакль ставит режиссёр, неведомый нам, а мы — послушные исполнители его воли. Жанр не поддается определению.

Могучий, животворный Бетховен. Он всегда требует участия, ответа на вызов, мобилизации сил: если и остановка, то чтобы сосредоточиться перед броском, если и мечтательная отрешённость, то чтобы накопить энергию для борьбы. А победа или поражение — это не выбирают, это эпилог, в любом случае выстраданный и заслуженный.

7 августа. Несказанное удовольствие видеть, как карабкается маленькая душа к свету, чтобы заметили, похвалили, выделили; как не без труда перенастраивает себя или извлекает из глубинных запасов ещё нетронутое. Подошёл 14-летний Володя, приласкал, так старался угодить и быть на глазах, а ещё год назад был обычным сорванцом. И вдруг на моих глазах зажегся, встрепенулся и пошёл на каждом уроке получать по четвёрке. Никогда никому не закрывал двери, не зачислял в безнадёжные, знаю: у каждого свой час пробуждения. Не одного разбудил, но ещё больше упустил.

Удивительно, что Лесков, такой проницательный в общественных вопросах, оказался слепым в собственном ремесле и расценил как пустяк поздние вещи Тургенева. Они ведут одну мелодию, только в разных тональностях, и не слышат друг друга.

10 августа. Какой ни разверну номер «Известий», картина одна и та же: в разгуле и муках корчится Русь. Почти стопроцентно повторяется сценарий первой капитализации — сумбурный, пенистый, грабительский. Как старая власть оттолкнула от себя деревню, так и нынешняя за 4 года не сделала село союзником, скорей наоборот.

18 августа. В узком переулке два полупьяных молодца пугали прохожих большими портновскими ножницами, «Что, мужик, — мне вслед, — боишься?» Нет, не боюсь, но не от твоих рук, подонок.

Приходил скупщик антиквариата, оживший Гобсек с цепким, безошибочным взглядом и нюхом. Прекрасно владеет техникой беседы и, как бы между прочим, сводит её к своему интересу — вещам. Получается, по аналогии с музыкой, рондо.

21 августа. Пожары, кровь, насилие. Как шагреневая кожа, умаляется планетная жизнь, сокращается сфера разума и культуры. По сути, человечество оказалось на острове цивилизации в одиночестве, уйдя из Космоса и перечеркнув его. По части разума род людской никогда не блистал, и все же древнее население Земли, такое слабое на первый взгляд, было жизнеспособней современников. У него был мощный фундамент — природа, религия, род. Эти опоры рухнули, и вот поклоняемся Мамоне.

23 августа. Некрасовское «Средь мира дольного» поместил бы во все хрестоматии для воспламенения «душ сильных, любвеобильных». Сжатое, вдохновенное переложение Нагорной проповеди, «тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их». Пока немногие, мы обречены. Вообще, моральные максимы Христа не для людей, они невыполнимы, в них действительно слышится голос Бога. Он предвидит, что его учение разделит людей, несёт не мир, но меч или формальное признание. Его требования и вызывающие, и издевательские для людей: «не заботьтесь и не говорите: что нам есть? что пить? во что одеться?» Большинство живущих всерьёз подобные призывы не воспринимает — слышат, да не разумеют. А протестантизм — прямая ревизия христианства, приспособление его к земным нуждам. И пышное почитание богочеловека лишь осознание своей вины, признание природного изъяна. Однако эта подлинно великая утопия имеет больше шансов на укоренение, чем коммунизм. Она уже осуществилась трудами одиночек-подвижников, но час её — впереди. Людям не остаётся ничего иного, как вступить на нечеловеческий путь Христа.

25 августа. Репортаж в советском духе о пенсионерке-общественнице, обустроившей детскую площадку на пустыре. А в ФРГ подобная же инициатива почтенного пенсионера была пресечена властями: не следует выполнять чужие обязанности. И здесь, и там прослеживается система, благосклонная к государству или к человеку.

26 августа. Покаяние Л.Богораз и С.Ковалева: «Наша вина в том, что мы поверили Ельцину». Вот он, моральный максимализм, обращённый вспять. Можно восхищаться такими людьми, но как они далеки от мирского, безумно высоки в своих требованиях и приговорах, потому и одиноки. Безусловно, Ельцин сломлен, но я не стыжусь своей веры в него. Тогда, в 91-м, были все основания для неё. И в будущем ни один самый придирчивый критик не сможет осудить его полностью и бесповоротно. Он, грешный, шёл не «поступью надвьюжной», а по грешной земле, среди грешных людей, и как политик — не худший среди них, а типичный в России: начало без продолжения.

31 августа. Прожил лето в непрерывном умственном томлении, фантасмагориях инобытия. Всё больше сознание возмещает бедность и болезненную напряжённость буден. Взираю вокруг как бы с другой планеты: вы всё ещё там и те же?

3 сентября. Начало лёгкое и ясное, полная свобода в классе, сопротивление преодолеваю без труда, ценят и раскрываются, как умеют и как им свойственно. Наконец-то, под занавес, профессия выводит меня из угрюмого леса.

Живая вода народных песен. Материн плач — быстра река, сестрин плач — горные ручьи, а плачь молодой жены — утренняя роса. Такое не придумаешь.

16 сентября. Передача о Сухаревской. Она из тех, кто запоминается сразу и навсегда. Оказывается, 16 лет была без ролей, её ломали «великие режиссеры», а она предпочла отойти в сторону. Вот расхожий взгляд: отдаться целиком любимому делу, принести себя в жертву. Это годится для мелкого услужливого работника, которого дело поглощает и обезличивает. Мастер либо подчиняет дело себе, либо уходит.

22 сентября. Вокруг подлинных, душераздирающих сюжетов /а когда они были иными?/ у Говорухина, Невзорова ложный пафос, ложное негодование, ложная ненависть. Любому факту они придают характер исключительности и делают карьеру. Вот засыпают песком труп многострадального петербургского пенсионера и ставят вместо креста табличку «Неизвестный». А что изменится, если укажут «Иванов, Петров, Сидоров»? Вся Земля — кладбище НЕИЗВЕСТНЫХ, лишь несколько тысяч уникумов и выскочек завоевали право на персональные могилы. Чем скорее мы поймем эту данность, тем спокойней кончим счёты и примиримся с неизбежным. Это было всегда, это обо мне.

24 сентября. Почему никто не создал «Книгу радости», книгу торжества и ликования человеческого духа от детства до ухода9 Сколько жизнелюбивых, счастливых людей могла бы воспитать такая книга вопреки невзгодам и бедам, неотступно преследующим человека. Безрадостное существо и плодит их, превращая землю в юдоль. Я бы включил в книгу и чистые, незамутнённые радости, и радости-вспышки среди мрака и горя, как тот скворец у Твардовского, что заливается и хлопочет на пожарище. Случайно ли, что глухой Бетховен завершил жизненный путь обращением «К радости»? Вхожу в класс, вижу внимательные любящие глаза подростков — радость, разучил и спел ирландские песни Мура — радость; сделал удачную запись в дневнике — радость; придумал изящный комплимент — радость; хрупкое, тающее печенье — радость. Теперь у меня маленькие радости, и я подбираю их каждый день.

3 октября. Становлюсь суеверным. Счастья без судьбы не бывает, а вот судьба без счастья отлично складывается.

Золотая осень, золотой день среди порхающих бабочек-листьев. Посветлели и приумолкли рощи, затянуло поволокой дали, надвинулась и окрепла тишина. В душе звучит «Похвала пустыне», вижу непорочную Февронию. С природой — язычница, с человеком — христианка, и одно другому не помеха. Что есть жизнь, как не поиск опоры, и она нашла её вне и внутри себя, в природе и Боге. Вот она, явленная Гармония. С такими чудодейственными образами, с таким животворным искусством нам ли впадать в отчаяние и ставить земные тяготы выше внутреннего лада!

11 октября. Каждый день наблюдаю своих резвящихся недорослей и думаю: а ведь за 5 тысяч лет писаной истории человек так и не овладел собственным разумом. От поведения в сортире до создания законов правит бал импульс: приятие или неприятие, желание или нежелание и тому подобный подсознательный вздор. Разум включается в последнюю очередь, когда дело сделано и ущерб налицо. Наша история вся по Фрейду.

12 октября. Просмотрел западное издание для детей «Переломные моменты истории». Последний рассказик называется «Горбачев и падение Берлинской стены «. Увы, стена всё ещё заслоняет Россию и её не торопятся разрушить с той стороны. Из правителей — «ужасный, страшный» Иван Грозный и, конечно, Ленин, из полководцев скороговоркой упомянуты Кутузов и Барклай, да и то лишь в связи с Наполеоном. Ещё удостоен чести св. Сергий. России отказывают в праве «изменять мир», хотя прямо и косвенно она участвует в этом процессе со времён Киевской Руси. Слава богу, что у нас подобные выходки невозможны, и все признанные личности давно вошли в учебники. Никаких счётов, никакой ограниченности, никакого высокомерия.

Почти ежедневно общаюсь по педпрактике с чудесной старушкой Оруевой. Одинокая и дряхлая, без приторности приветливая, снисходительная к людским слабостям, нисколько не утратившая интереса к жизни. Понимает всё правильно, судит метко, убеждения твёрдые и выношенные. Это и есть обаяние разума.

29 октября. В детдоме познакомился с папашей по несчастью, возвращались вместе. Он из зоны и сразу к сыну-недоумку, весь передо мной открылся без утайки, робости и ложного стыда. И мне душу проветрил, были, как одно существо.

«И радостно вздохнут народы!» Когда же они вздохнут? Никогда! Одна из тех химер, которыми увлекают легковерных. Радостно вздыхать временами должен каждый, тогда и кончится массовый психоз одержимости всеобщим благом.

Деспотизм детского коллектива так же страшен и живуч, как и взрослого общества, агрессивный или низменный выход темных потребностей. Давят и выдавливают слабых, необычных, независимых, как в уголовной среде. Всегда поражался и пытался определить источник этой волны среди подростков. Каждый порознь — обычный и безвредный, а в стае неузнаваемо опускается, открывает второе дно. Вечный бой учителя с учеником, ни та, ни другая сторона не хочет быть побеждённой. А утомился, притих — и полезло, как бурьян, горькое, омерзительное, бесстыдное.

7 ноября. Снова наблюдал демонстрацию, всё без перемен. Сперва митинговали левые коммунисты — анпиловцы, их сменили мягкие — зюгановцы, толпа не более 3-х тысяч. Все ораторы, мужчины и женщины, с металлом в голосе, распалённые и взвинченные.

Размышляю о вековой тайне Александра I и вижу, что его двойственность в той или иной степени была родимым пятном всех отечественных политиков вплоть до Ельцина. Это сознательная позиция в разнородном, разнонаправленном обществе, когда надо всем угодить и всех примирить, иначе снесут. Нет общего интереса — нет единства и постоянства. Он боялся тормошить страну, он, европеец до мозга костей, не зерил в Россию, как будто предвидел прямо противоположный результат любых начинаний.

14 ноября. Розанов субъективен до безумия, в этом его сила, где разум немощен, и слабость, где требуется лишь анализ и прямота. А если начинается остроумная игра в метафоры, то и появляется такой шедевр, как «свобода есть пустота, простор» и что «Франция разбилась в пустоте». Как я могу согласиться, что «всё лучше свободы»? Незнание свободы, пренебрежение ею и привели к краху. Свободу нельзя вводить лошадиными дозами. Умные Розановы обрекли свой народ на холопство и вечные поиски виноватых.

16 ноября. Что же такое обломовщина? Насмешка и торжество над утробной прозой жизни: расчетливостью, добычливостью, заботами, подсиживанием, суетой... Это выход за круг ежедневной обрядности, полнота и величие олимпийского спокойствия, взгляд сверху вниз на всё, что лежит дальше дивана. Многие ли способны свой халат поставить вровень со всеми приманками мира? Только разночинец, замордованный борьбой за кусок хлеба, может возненавидеть обломовщину, но он же и отдаст должное её самоценности, как оборотной стороне отупляющей гонки за успехом. Каждый в душе более или менее Обломов, но не каждый наденет его халат, даже преодолев нужду.

23 ноября. «Почему не читал?» — «А зачем?» После такого ответа хочется закрыть все школы. Как будто не было 1000 лет и благоговения летописца: «Это ведь реки, напояющие

вселенную...» Нет, не в книги заглядывают нынче, разворачивается громкий и непристойный торг между сторонами: кто больше выпросит, кто больше посулит. Это тоже свобода — дурачить простодушных и выбирать мошенников. Фантастический 43° коктейль валит с ног даже стойких ветеранов.

Получил на руки «Литургию» Чайковского и просидел неделю за нотами. Глубинная неочевидная красота, раскрывающаяся постепенно от звука к звуку, от хора к хору. Выслушают, прослезятся, почистят душу и вернутся каждый к своему корыту. Жаль не людей — искусства, его кратковременной и бессильной власти.

7 декабря. Мой первый тихий юбилей. Странно, в 20 не чувствовал себя молодым, а в 50 — пожилым, как будто давно остановился на перевале и озираю окрестности: вначале смутно и неразличимо, потом всё яснее и отчётливее. Нет возврата, но и дальше не трогаюсь. Никуда не торопился, не искал отличий, не зажигал впереди маяк. Богом данное чутьё настойчиво удерживало в собственном гнезде, как цветок или дерево. Нипочём им холод и ураганы. В свой срок они оплодотворяют свой клочок земли. Тысячи ровесников давно сделали громкие карьеры, прописались в книге славы. А я вне гонки, слушаю себя и время, читаю книги, учу детей, собираю грибы, как 10, 20, 30 лет назад. Не устал, только ощущаю вековую тяжесть и удивляюсь: как давно я на свете! Умри я тогда или сейчас — всё равно, дежурная фраза о преждевременной смерти меня не касается. Я всегда был готов к ней, даже не готов, а ношу её в себе; она пронизывает меня, как солнечный луч.

8 декабря. Только любовь связует и роднит учителя и ученика. Любящий ученик весь — усердие, преданность, обожание; любящий учитель — мягкость, терпимость, внимание, — идёт соревнование в душевной щедрости и творении добра. Говорит: «Мой любимый предмет», а любим-то учитель. Говорю: «Какой ты старательный», а благодарю за любовь. Вот счастье моей профессии, перед которым меркнет и несчастье нелюбви.

10 декабря. Живуча некрасовская бабушка Ненила, и переводу им не предвидится. Стоило бывшему хозяину области заглянуть в глубинку, как услышал: «Вас бы, Сергей Иосифович, поставить областью управлять, вместе с вашим обкомом». Что спросить с тёмной и немощной старушки? А здесь здоровые и свободные мужики напрашиваются на барщину, без стыда выпячивают иждивенчество. «Вот она — старая-то Русь», — вспоминается Тургенев, никуда не уходила, потеснена, прижата, а снова наступает и сама теснит, слопала не одного реформатора с его реформами, включая и нынешних.

Бездарна как администратор и строит своё положение исключительно на личных связях, а потому безнаказанна и непотопляема. Это единственный у нас закон управления.

11 декабря. Никто не выступает в собственном качестве, все, за редким исключением, дымятся едким чадом нападок, обвинений, оскорблений, тем духом свинства, который пропитывает все поры политики. И подобный тон устраивает общество, мечтающее о развитом капитализме в первобытной, стране. Но и культурные французы громят университеты и поджигают автомобили. Силён бес потребительства, страшен императив самоограничения.

18 декабря. Сутки в избирательной комиссии, наплыв публики, преимущественно пожилой, они-то и вытащили коммунистов на первое место, а малограмотные подсадили жириновцев. Но серьёзных сдвигов с декабря 93-го не произошло, триумфа левых и «патриотов» не получилось. А в целом — всё ещё смотрят назад, милее полуобморочное состояние.

21 декабря. Степан, застенчивый и старательный студент — отличник, в классе неловкий и быстро теряющий самообладание: краснеет, делает язвительные замечания и окончательно рвет с классом. Маленький Дон-Кихот. Мечтает и желает добра, но не умеет пока его делать, не обладает искусством сопряжения. Каждый из нас заключён в оболочку, хрупкую или твёрдую, и успех в том, чтобы проникнуть сквозь неё поглубже и памятнее.

24 декабря. Каждое утро под окном настойчивый дятел долбит сухую древесину. Рядом выгуливают собак, торопятся прохожие, грохочут машины, а он всё своё: тук — тук — тук. Его удары, направляемые приманкой, точны и безошибочны. Почему же мы, желая блага и зная, в чём оно, проносимся век за веком мимо, в сторону? Почему земля наша всё ещё исполнена гнева, печали и стонов? Известный певец признался по радио, что всегда поступает так, как находит нужным. Какое ему дело до того, что тысячи лет назад прозвучал призыв, как поступать должно. Остаётся только повторять в минуты просветления: «Заступнице усердная, Мати Господа Вышняго! Всех нас заступи».

25 декабря. В 1815 Ростопчин сообщал, что «старики унтер-офицеры и простые солдаты остаются во Франции, а из конногвардейского полка в одну ночь дезертировало 60 человек с оружием и лошадьми». Вот наши первые невозвращенцы из народа, вместо родных шпицрутенов и барщины выбрали вольную сторонушку, хоть и чужую. Это к вопросу о патриотизме, который у нас всегда считался принадлежностью народного образа жизни. Бежали умелые, энергичные, авантюристы, а терпеливые и покладистые оставались. Я из последних.

31 декабря. Всё земное — «узы нерешимые»: ни разрубить, ни отказаться, ни уйти. Можно ослабить или затянуть потуже, только легче не будет. Что же выбрать?

1996

18 января. Расползается коммунистический реванш, уже не оппозиция, а вызов с мест, укрепление заповедных зон застоя. Каждая уступка, сговорчивость, робость в минувшие 5 лет теперь стократно аукнутся нашим реформаторам. Череда отставок, рокировок, назначений. Не судьба страны и начатого дела, а приятное сожительство с Думой, её расположение. Да нужен ли сейчас парламентаризм, который никогда не сплачивал, не успокаивал, не двигал дальше? Представляю положение Петра, если бы ему пришлось соразмерять свою политику с Боярской Думой или испрашивать разрешения у Земского собора.

25 января. «Александровский» урок-шедевр, в единстве замысел, композиция, исполнение. Лейтмотивом — раздвоение времен и личности. Хочу быть добрым, милостивым, щедрым, но есть силы выше меня, постоянно увлекающие в другую сторону. И ему, и мне это открылось на исходе.

4 февраля. Мечтаю о преодолении укоренившегося в истории эгоцентризма, культа героев. Они ненавистны мне. Именно супермены порождают запутанность, искривлённость и мучительность развития, а на другом полюсе — безличие, страх, покорность. Нет великих и ординарных, есть неизвестные. В своём пространстве каждый творец велик. Как поразила однажды провинциальная учительница рисования, которая на вопрос репортера, в чем секрет успеха её учеников, с достоинством ответила: «Я владею своей профессией не хуже Вишневской». Очевидно, что разница между ними не в масштабе дарований, а в степени известности: одну знает весь мир, другую — только глубинный русский городок. Уверен, что если бы никому не известная женщина написала о себе книгу «Лидия» или «Анна», то утвердила бы своё имя так же победоносно и неоспоримо, как сделали это другие. Истории вредно навязывать физический эффект эха: кто громче крикнет, тот и будет услышан. Можно получить паноптикум.

7 февраля. Снова усердствуют свои и чужие интеллектуалы, пытаются развести нас с Европой. Набор обвинений убогий и затверженный со времён Карамзина: дух наживы, индивидуализм, замаскированная эксплуатация и неравенство, тупик Всего этого у нас всегда было с избытком, а вот уважения к человеку, ценности любого труда, независимой личности, бытовой культуры до сих пор не нажили. Как будто забыли, что весь русский социализм вырос из неприятия Запада и стремления избежать его «пороков». Неужели этим гордецам-софистам мало одной катастрофы и не жаль сироты-родины?

16 апреля. Немцы перетекают в Германию, а мы — в их гнёзда, на свою землю. И они, и мы хотим подняться, очиститься, только им проще. Хлопочу для себя и вижу, что главным вопросом человеческим должен быть «Зачем?» Если бы все потрясатели основ задавали себе этот вопрос, они бы утихомирились.

23 апреля. Репортаж из Грозного: жизнь на обломках, среди развалин. Вся родная земля в обломках, начато и брошено, пущено на самотёк, заморожено. Извечное роковое сползание, уступки вчерашним силам. Зюганов победно шествует по стране и готовит ту самую кадровую революцию, которую проморгал Ельцин. Не хотелось бы выбирать между ними, а свежих да молодых у нас не любят. И получается, что прав растительный юнец: «Для меня есть только рэп, я живу одним днём». С младенчества хватаемся за яркие занимательные игрушки, чтобы ничего не видеть, не слышать до последней вспышки.

27 апреля. Бывают роковые совпадения. 24-го собрался на встречу с Горбачевым, а вместо этого был блокирован налётчиками в собственной квартире и час лежал на полу под прицелом юного уголовника. Утром из радиосводки узнал о нападении на Горбачева одного из местных психопатов. Толпа ликовала: поделом! Прости, Михаил Сергеевич, этот народ, они ещё долго не разогнутся. 200 лет назад было рано и на пороге XXI века всё еще рано, тебя не медали.

3 мая. Никогда не скучаю у вагонного окна, хотя в сотый раз вижу камышовые болотца, пашни, берёзовые колки, грачей... А вот стоит составу замереть, как недовольные голоса. «Почему стоим?» Остановки непереносимы и воспринимаются как призрак беды. А ведь иное движение верней ведет к гибели, чем самая длинная остановка. Одни со смехом, другие со злорадством, третьи с тревогой, но все толкают страну к 16 июня, жаждут перемен, когда по закону самосохранения следует — остановиться, очнуться.

23 мая. Бурная, неласковая весна с постоянными перепадами. Сельский житель в тревоге — что вырастет? Земля-то мёртвой не останется, а вот сельские люди — зрелище позорное и печальное, одна утроба. На воле и тишине они все, как на ладони, и ничего, что шло бы дальше назёма, картошки, сена и бутылки. А ведь 300 лет назад в таких сёлах кипели споры о вере, люди круто меняли жизни вслед за убеждениями, смело попирали плотское во имя духа. Далеко же ушли мы с тех пор.

31 мая. Яблоня в цвету под моим окном, на моей земле. Не чувство собственника взыграло, а радость ещё одного, заслуженного, обретения, к которому стремился давно. Теперь любой свободный день и час — своей земле и дому. Наверно, это возрастное.

17 июня. Ходили с урной по квартирам. Многие старички и слышать не желали о возвращении коммунистов: «При них, кроме работы, ничего не видели». Абсолютное большинство прошлое отвергли, 1/3 настроена прокоммунистически. Свое слово сказал маленький человек, который выбирает не вопреки всему, а под давлением житейских обстоятельств, и выразил твёрдую волю к централизованному порядку.

2 июля. Двойная радуга в полнеба — яркая, звонкая, победная, а под ней пылящее стадо, выстрелы кнутов, пьяные мужики на лавочке. Не нужно искать, придумывать работу, земля и дом заполняют каждый миг и подчиняют без остатка. Включился в природный круговорот и живу вместе с пчёлами, яблоней, огурцом. Как ни странно, нет других потребностей и желаний, собственно человеческая сфера не влечет и не тревожит, как будто её и вовсе нет. Так тысячи лет жили предки, и в этой переполненной односторонности — спасение.

24 июля. Погруженный в череду деревенских забот, не усвоит ни одной мысли, всецело приворожён землёй. Только ей одной стоит поклоняться, искать у неё защиты и спасения подобно язычникам. Золотистые сосняки, их буйный аромат. В молодых борах такая чистота, как в выметенной, прибранной избе. Так и у людей: благостное, неомрачённое начало, а потом гниль, вырубки, бурелом. Проглядел сочинения Мельникова о расколе. Замечательно верное определение его сути как приверженности к старине, боязни перемен. Ведь до сих пор все перемены несли обычному человеку только новые тяготы, обременения и тревоги. Тянется раскол через всю нашу историю: одним прибыльно, другим убыточно. Кого бы ни избрали 3 июля, всё равно оказался бы президентом меньшинства. Но если и через 10 лет сохранится такой расклад, то будущее безнадежно.

19 августа. Не надышусь, не нарадуюсь, не налюбуюсь. Это состояние должно быть непреходящим, но не зря древние оплакивали рождение и ликовали на погребении. Для них смерть была не уходом, а выходом. Таково же и наше русское, прозревающее «Отмучился». Как умиляться и созерцать, когда кровоточит Чечня, расползается террор, голодные забастовки — итог 5-летнего реформирования. Самый ходовой аргумент, против которого не возразишь: «Коммунисты грабили, но и нам перепадало, а демократы и собственной зарплаты лишили». Деревня держится натуральным хозяйством, а город — мелкой торговлишкой да подрядами. На этом фоне похваляются падающей инфляцией. Все стареет и уходит, но так стремительно обанкротилась нынешняя власть, что пахнет чертовщиной. Они никак не нащупают тот рычаг, который приведёт страну в движение, и только пугают возвратом прошлого. Повсюду взгромоздился и окопался чиновник — щедро оплачиваемый, защищенный и всемогущий. Он придумывает себе работу и подминает народ. Преступную чеченскую войну ведет аппарат и финансисты, это секрет полишинеля. Россия опять в западне, свершилась извечная русская триада: надежды — иллюзии — горькое похмелье. Жаль Лебедя: либо уйдёт, либо утихомирится, подножки ставят со всех сторон.

20 августа. Толкуют о XXI веке, а увязли в XVII. Истекающий величают атомным, космическим, технотронным, трагическим и т.п., а он прежде всего — преступный. Преступили всё — природу, мораль, религию, род и нацию, семью, само бытие. Только и занимались тем, что испытывали себя на растяжение и сжатие, холод и зной и удивляются: какие живучие, еще дышим и рвемся дальше. Даже животные не переносят изменения среды обитания и гибнут, а мы превзошли животных в приспособляемости к смраду, грязи, крови. Опять вспоминаются древние, они решительно отрицали золотой век в будущем. Уже тогда у них было для этого достаточно оснований. Итак, от «страшного» XVIII /Вольтер/ к преступному XX.

Грибное рандеву в моей корзине: белые, берёзовики, подосинники, свинушки, зеленушки, шампиньоны, дождевики, лисички, опёнки. В одном лесу, не мешают друг другу. В грибной охоте важны как дальний обзор, так и прицельное зрение. Давно уже охота превратилась в вывоз грибов мотоциклами и автомобилями, не осталось заповедных уголков. Но я не внакладе.

23 сентября. Страна без президента, временщики. Устроили гнусную мистификацию, выдав больного за здорового. Повсюду видны замешательство, растерянность, остановка.

30 сентября. Досадно, что два года назад не видел, какой вариант либерализации проходит. Как ни тяжело признавать — самый худший, бюрократический, и курс был взят намеренно, твердо, хладнокровно сразу после 91-го, когда партийцы и хозяйственники мгновенно перекрасились в реформаторов.

Время распалось на две неравные части — там и здесь. Здесь — дело и деньги, усталость, мусор межчеловеческого трения, бескровная война; там — погружение и растворение в эфире, полнота одиночества под сенью берёз и сосен, подлинное перевоплощение. Здесь я — пигмей, соринка; там — космическое существо, открытое во все стороны и вбирающее энергию природы. Да и натура моя монашеская, лесная, молчаливая, всегда уходил от разговоров о себе, от саморекламы, карьеры, наконец.

1 октября. Как страстно настаивает о.Сергий на религиозности, как язвительно и разнообразно бичует атеизм, захвативший русское общество в начале века. Но ведь в пользу религии столько же доводов, сколько и против неё, и то, и другое неразделимо.

Вопрос не в том, что достойнее человека, а в том, какая потребность овладевает человеком, и тогда наступают времена сплошь религиозные или убеждённо-атеистические.

7 октября. Стыдливая нагота белоствольных чащ, пронизанных последним солнцем, покоем, свежестью. И такая благость разлита в полях, что, кажется, нет в мире ни печали, ни слёз, ни тоски, ни смерти, как её понимают люди, т е. конца. Я буду листом, мохом, паутинкой — так верую, и чем резче отдаляюсь от общества, тем сильнее.

14 октября. Неужели 100 лет будем идти через ухабы и грязные канавы первичной капитализации, давно преодоленной всем миром? Отвратительная борьба за власть вокруг больного владыки, так и напрашивается диктатура.

18 октября. Отставка Лебедя за «непростительные ошибки», пиррова победа аппарата. Неужели Ельцин забыл собственную биографию? Сработал только инстинкт самосохранения и зависть к сильному, способному.

30 октября. Биография Талейрана: однотипный почерк «великих» людей, неизменные комбинации бесстыдства. Скучно и неинтересно. Не звезды влекут, а межзвёздные пространства — таинственные, завораживающие, неожиданные. А все помешаны на звёздах.

1 ноября. Роман с революцией окончательно развеян. Только бы хватило мужества не предавать анафеме настоящее, как бы худо оно ни было. Если случится обрыв, к чему усиленно ведут нынешние господа, тогда навеки восторжествуют почвенники и коммунопатриоты, спор разрешится. Вероятно, следовало осторожно разворачивать корабль в либеральном направлении, не ослабляя вожжей. Но, как всегда, понесло: сначала горбачёвцев, затем этих.

19 ноября. Очередной день траура по жертвам Каспийска. Незатруднительно стало демонстрировать сочувствие и озабоченность, ничего не предпринимая всерьез для безопасности народа. Объявил траур — и приобщился к чужой скорби.

21 декабря. Есть существа, которых поддерживает на плаву злоба и ненависть, как других — добро и любовь. Они изнемогают и впадают в растерянность, если иссякают запасы чёрной силы, и постоянно подпитывают их моральным истязанием своих жертв. Это ведьмы, ведьмаки. Увы, не мифология.

Совсем отказался от прессы и ТВ — сладкое тошнотворное пойло, фабрикуемое городскими бездельниками. Именно эта массовая эрзацпродукция возмущала позднего Толстого. Он безошибочно поставил диагноз новейшей цивилизации потребительство, и в отместку потребители всех сортов сделали из него юродивого. Ещё бы, такой бесспорный и простосердечный взгляд на человека: брать только полезное и необходимое. Откуда же в таком случае наши интеллигентные жуиры возьмут средства для удовольствий?

1997

17 января. И все же чуть не на каждом шагу старик Толстой был заложником своего беспокойного необъятного ума. Он копает там, где копать опасно или бесполезно, нет необходимости с ним спорить или возражать, он противоречит только самому себе, ибо рождает сам кажущиеся ему больными или злободневными вопросы. Так ли ужасен страх смерти, как это представлялось ему? Большинству неведомо, потому что перекрывает жизнь со своими абсолютами. Перехлесты Толстого от увлеченности и гиперболичности, в них он черпал силу и убеждённость доказательств. Но как мне близка эта крайность, где и тоска, и негодование, и страсть большой и алчущей совершенства человеческой души. В глубине я с ним, к чёрту логику, очевидность, реализм, это рыночное мировоззрение, где талант набивать требуху вытесняет все остальное и всегда на первом плане.

25 января. Будь он жив, он проклял бы современную «свободную Россию», ибо узнал бы в ней сразу ту, свою, домотканую, которая и свобод не чуралась, и на человеческое достоинство плевала залихватски. Более 25% нищих и бедняков, свыше 50% малообеспеченных, 8% нуворишей — вот итог «нового курса». 100 миллионов штрафа на газету за публикацию разоблачительного интервью — это к вопросу о свободе слова. Такого всевластия бюрократии и денег Русь, по-моему, не знала даже в приснопамятные царские времена, недаром вздыхают о парткомах. Любимое занятие президента — «работа с документами», но ведь он не Архимед, а Россия голосит от боли, стыда, нужды.

29 января. Интереснейшие письма Толстого к Арсеньевой, старшего к младшей, жениха к невесте — целая программа развития молодого человека, проводимая, несмотря на увлечение, последовательно, твердо и требовательно. Настолько твёрдо, что, видя и хорошо понимая живого взрослого человека, он незаметно подменяет его личность своим идеалом и перестаёт ощущать, чувствовать визави, его автономный самоценный мир. Так у него получилось и с С.А., и с другими. Мы все по-своему недотроги, монументы, купцы. Такая наивная иллюзия — «без труда...счастье невозможно» Ещё как возможно, и наоборот. Уже тогда его навязчивой идеей было «сделать хорошую женщину». Сначала — одну женщину, потом всё человечество. Ну не коммунист ли? А ненавидел Чернышевского, проповедуя любовь. Себе разрешал: «не сердись на меня за то, что я такой, какой есть».

4 февраля. Пора в отставку, добровольную и давно желанную. Вот Лев Николаевич с восторгом описывает свои школьные дела, но сразу вижу — это забава для разнообразия, отдыха, самоутверждения, но не профессия. Жаль и тех, кто «отдал всю жизнь»: они на всё махнули рукой и просто доживают. Как можно любить труд каменотёса, углекопа, грузчика? Силы исчерпаны, душа иссушена, здоровье подорвано, уход естественен и необходим. Спасибо школе: держала в готовности и напряжении, заставила много думать, вникать, уяснять и разбираться в том, на что никогда не обратил бы внимания в обычной жизни.

21 февраля.

Ах, этот средний человек:

Одни бранят, а те возносят,

И только бесшабашный век

Прощенья у него попросит.

То смертным жаром опалит,

То приморозит злою стужей,

А он не ропщет, не скулит,

О жизни сломанной не тужит.

И снова вал ошеломит,

Конца не видно передрягам;

Как будто сам Творец следит:

Неужто вытерпит, бедняга?

О, этот средний человек,

Как ноша тяжела земная!

Среди невзгод, из века в век,

Он всё идет к воротам рая.

1 марта.

В трущобах обременённых,

В хоромах, что напогляд,

У ящиков обречённо

Слепые люди сидят.

Стошнит — повернут лениво,

И новых картинок ряд.

Опять заморское диво

Всучить простакам хотят.

Конечно, устали нервы,

Постылых забот лапша,

И хочется всем без меры

Отваги, удач, тепла…

А рядом — звёздная бездна,

Кто-то в тоске занемог,

Шмель непридуманный нежно

Целует гордый цветок.

2 марта. Город наводнён китайцами, монголами, вьетнамцами. Как старательно и жадно они врастают в наш быт, язык, экономику и делают завидные успехи, оставаясь самими собой. Для них Россия щедра и желанна, как для нас Новый Свет, они устраиваются здесь прочно и надолго, многие навсегда. Так подпирает нас великая Азия, наша колыбель.

53-летний Чайковский: «Теперь я стал труслив, неуверен в себе». Свойство возраста за 50, предпоследний рубеж, не расцвет, а зрелость, ответственность и обдуманность каждого шага. Более полного и исчерпывающего ответа, чем у Чайковского, нет и быть не может: мечтать, добиваться, рвать, разбиваться и пасть, так и не взлетев до его упоительного Анданте из Шестой.

7 марта.

Исхожено, изведано, изжито —

Давно прочерчен резко круг земной.

Дышу, чтоб имя было в срок забыто,

Зачем, откуда, где и кто такой.

Когда-то, в незапамятные годы,

Бродил неслышно в рощах мой двойник

И, отражаясь в зеркале природы,

Доверчиво к груди её приник.

Как всё знакомо: отрок увлечённый,

Познавший силу юный человек,

И вот уже мужчина уязвлённый.

Сменивший на раздумье трудный бег.

Одни вздымают голову задорно

И вызов принимают не шутя,

А нам удары отражать зазорно –

Мы запираем сердце и уста.

Мой брат далёкий, холод застилает

Пространство впереди и позади.

Смотри, опять подснежник отцветает,

И всё же цвёл он, стуже вопреки.

Под сильным впечатлением от «Жизни Травникова». Пронзительная, суровая вещица о незаслуженности страданий и одиночестве гордой души. Такие истории — сплетение земного и неземного, а наши, российские, трагедии — все сплошь рукотворные, из подземелий и подвалов.

10 марта.

Ангел-хранитель у каждого есть.

Он посылает отрадную весть,

Боль утоляет, отводит беду

И освещает кромешную тьму.

С детства я ангела чудного жду,

Только узнаю — и сразу спрошу:

Часто я слеп и беспомощен был,

Если ты видел, то как допустил?

Я ошибался, заведомо лгал,

Совесть упрятав, трусливо молчал,

Был неуступчив, фальшив и жесток –

Разве помочь ты мне, ангел, не мог?

Меркнет рассудок, теряется путь,

И никому ничего не вернуть.

Голос печальный в ночи прошептал.

Нет оправданья. Ты сам выбирал 12 марта. Просматривал читательский дневник Ю.З.: пересказы, экзальтация, жадный интерес к знаниям и поглощение их в неимоверном количестве. Настоящая русская учительница. Собственных наблюдений и мыслей маловато, вот одно место, »...людей с золотыми руками мало. В школах стали очень много внимания уделять культурному отдыху: танцы, песни — и получается, что муравьев воспитываю я одна, а все остальные — порхающих стрекоз». У меня не золотые, просто рабочие руки, делают тяжелую, грязную, мокрую работу. Чужим трудом не жил с детства.

17 марта.

Пролетают за окнами ели,

Полустанки, деревни, поля...

Полотном серебристым метели –

Так и жизнь пролетает моя.

Было слово озвучено с верой

И сработано дело с душой,

Лишь с лукавой, уклончивой Евой

Я сбивался с дороги прямой.

Не приманивал славы я кровью,

На подмостках не знал торжества,

Только дети внимали с любовью

Да прощала родная земля.

Знаю верно — таких миллионы,

Знаю точно — такой я один.

Это наши взвихряются стоны

Над просторами русских равнин.

То ли плакать нам, то ли смеяться,

По своей ли вине, по чужой,

Будем весело в кровь разбиваться

Между явью и хрупкой мечтой.

23 марта. Всю неделю наблюдал комету Хейла-Боппа, раз в 4 тысячи лет.

Комета, странница седая,

Привычно путь свершает свой,

И снова тайна роковая

Висит безмолвно над Землёй.

Пришла неведомо откуда

И растворится без следа;

Но кто она: предвестник чуда,

Столпотворенья или зла?

Так сердце жаждет обновленья,

Так жизни хочется иной,

Что принимаю без сомненья

За добрый знак привет чужой.

Им не сойтись в немом пространстве,

Не разделить судьбы своей:

Одной — в холодном постоянстве,

Другой — в кипении страстей.

Смеясь над всеми фонарями,

Звезда свободная летит

И, заметая след лучами,

Зовёт, тревожит, лицезрит.

31 марта.

Так славно в толпе затеряться

И стать на минуту, как все:

Не надо сверхумным казаться,

А также — клониться к земле.

Толпа равнодушно — терпима,

Участлива даже порой;

Она неизменно без грима

И вечно довольна собой.

Но вот незадача какая.

Лишь в сторону сделаешь шаг,

Как тысячи глаз, не мигая,

Насквозь продырявят — ты враг.

И горе тому, кто крылатый,

Юродивый, мудрый, прямой –

Ведь в час неизбежной расплаты

Он будет растоптан толпой.

Хоть знаешь об этом заране,

И сердце сжимает тоска.

Нельзя затеряться в тумане,

Когда за туманом — весна.

4 апреля. У Толстого не романы — жизнь сделана гениально: до последнего вздоха спорил с человечеством по коренному вопросу — как жить достойно не одиночкам, а каждому и всем вместе. Он взял на себя апостольскую миссию и сделал рывок, чтобы абсолютно перейти в апостольское качество, но слишком поздно.

Резвитесь, мальчики, резвитесь,

Вдыхайте радостно весну,

Играйте, пойте, веселитесь,

Печаль совсем вам не к лицу.

Придет пора, и кровь взыграет,

Победно выстрелит струя,

И в сладкий плен, изнемогая,

Вы окунетесь навсегда.

А там поток захватит мутный,

И будет каждый постигать

Искусство жизни многотрудной:

Не утонуть, не унижать.

Гремят невидимые взрывы,

Фарватер плотно начинён;

Немногие остались живы,

И жалко тех, кто погребён.

Плывите, мальчики, плывите,

Для честных путь всегда суров.

Слабеет дух — сильней гребите,

Ещё не видно берегов.

7 апреля. С концерта. Тот случай, когда слушал не певца, а пианиста Болдырева. Мастер и виртуоз высшей пробы, подлинный музыкант.

Призывает страна.

Неподвластна она

Временам, катастрофам, страстям;

Там гармонии свет,

На бесчестье — запрет,

И сердца открывают друзьям.

Там простор без границ,

Озарение лиц,

Ослепительных мыслей полет.

Тишина исцелит,

Красота напоит,

И душа в умиленьи цветет.

Если боль, не тужу

И обид не коплю —

Ждет страна незакатных огней.

Я черту перейду

И неслышно вступлю

В племя гордых и чистых людей.

13 апреля.

За околицей сосны шумят,

Тёплый дождь спозаранку идёт,

И бродячие ветры гудят,

Словно души, всю ночь напролет.

Накопилось. Как дальше-то быть?

От забот поседел я давно.

Мне глаза бы пошире открыть,

Но колючие льдинки в лицо.

Рассказать — не поверит никто,

Да и с кем разделить это миг? –

Не собою я болен давно,

Не за счастьем бегу напрямик.

И живу я на две стороны,

Здесь — раздоры, смятенье, позор,

Там — настой полевой тишины

И фиалки доверчивый взор.

Обнимаю, врастаю в стволы.

Г де же тот, что утешит меня?

Ничего, кроме юной весны,

Истекающей сладости сна.

17 апреля.

Дуролом, костолом, перелом –

Это любят у нас ремесло.

Опоздали и мчим напролом,

А куда — позабыли давно.

Всё расход, а когда же приход?

От широкой души не мудрим,

Показалось — шагнули вперёд,

Оглянулись — всё там же стоим.

3 мая. Дикарская привычка — нести в лес огонь. Пришёл и остолбенел: заветный уголок на краю бора выжжен и обуглен, под ногами не мягкий ковёр, а хрустящая зола. Не мог заснуть.

В этом мире, слабый и безродный,

Пробираюсь тенью каждый день.

Сумрак надвигается холодный,

Коченеет сердце, как кремень,

Люди-манекены неизменны:

Там, где под сосной растил мечту,

Вдруг увидел ужас перемены –

Чёрные стволы и пустоту.

На зеленой кромке, под шатрами,

Пировала шумная семья.

Из травы, израненной юнцами,

Долго вынимал осколки я.

Под напором всевозможной дряни

Корчится невинная земля,

И однажды, в предрассветной рани,

Оборвется всё — и навсегда:

Майская лазурь над перелеском,

Ласточек стремительный полёт,

И ручей в полях с весёлым блеском,

И дыханье, плавящее лед.

11 мая. Все делают вид, что страшно заняты, чтобы съесть лишний кусок. А этот круговорот — морок, имитация деятельности, полноты. Чтобы быть сытым, совсем не нужно 3 тысячи сортов еды и столько же всякой другой дребедени. Когда приезжаю в деревню на хлеб и молоко, я ощущаю это непривычно остро. Вот она, ловушка прогресса. Миллионы бьются в его тисках и не способны их разжать, подняться до свободы, смысла, достоинства.

31 мая. Рядом мёртвое кладбище, мимо проезжает полгорода.

Ржавые оградки,

Сбитые кресты –

Что глядишь украдкой

На позор страны?

Там и тут бутылки,

Гнусные следы...

Я лежу в могилке

С грязью на груди.

Был живой — теснили.

Хохотали вслед,

И теперь в могиле

Застилают свет.

Рядом спят мечтатель,

Циник и мудрец –

Всем послал создатель

Кладбище — венец.

Завершились счеты,

Не тревожит вздор;

Безразлично — кто ты,

Нестерпим — позор.

Братья — горемыки!

До последних дней

Будут наши крики

Бичевать людей.

3 июня.

Из Пикетного.

Сцепившись, бабочки играют,

Промчится ветер низовой –

И одуванчики взлетают

Мятежным роем предо мной.

Родное всё: и в дымке дали,

И облака над головой,

Кипрей с лиловыми цветами,

Сосна с морщинистой корой.

Стою, как куст, я при дороге.

Несутся мимо лихачи,

И так неловко на пороге –

Давно зовут: переступи.

12 июня.

Снова пьют, веселятся, скандалят,

Матерщиной поганят уста.

Далеко и надолго ославят,

Если брошу упрёк сгоряча.

Не опомнятся даже случайно,

Не шагнут за удушливый круг –

И уйдет неоткрытая тайна,

И замрёт неуслышанный звук.

Кто же выбор подскажет мне точный

И обрубит сомненья ума:

То ли поиск разгадки бессрочный,

То ли буйный разгул до конца?

30 июня.

Друг мой, друг далекий,

Вспомни обо мне!

Фет

Рассекаю я степи.

Прохожу города...

Неужели не встретит

Кто-нибудь у огня?

Просто руку протянет,

Улыбнется слегка,

Скажет — в душу заглянет:

Посидим до утра.

И рассыплется время,

И замрут поезда –

Человечества бремя

Мы возьмем на себя.

Всё поймём с полуслова,

Станет ноша легка.

Нету счастья иного

Видеть: ты — это я.

Рассекаю я степи,

Прохожу города...

Знойным днём, на рассвете –

Вкруг пустыня — земля.

7 ноября. Каждый вечер добрый волшебник Якубович раздаёт игрокам роскошные подарки, творит усыпляющее чудо. А нужда в противоположном — в отвыкании от чуда. Но не так, как это пытаются делать молодые реформаторы: обухом по голове. У них азарт провинциальных игроков: авось получится, и выйдет счастливый номер. Но страна — не казино, да и там ставки разные. Не должны и миллионер, и дворник платить поровну за все издержки и неудачи реформирования, это против совести и закона.

13 ноября.

Льдины плывут по реке,

Кутает берег позёмка,

Ворон кружит вдалеке,

Музыка льётся негромко.

Лица навстречу плывут –

Непроницаемы, стылы;

Где-то любимые ждут,

Где-то пустые квартиры.

Молча стою в стороне,

Мир всё трудней понимаю;

Каждый лишь сам по себе,

Всюду потери считаю.

Силы, задора, огня

Взял бы у ближних навечно

И оделил бесконечно

Предвосхищеньем венца.

1998

1 января. Шесть лет назад ждал «невиданных перемен», теперь поражаюсь своей наивности и лекговерию. Декорации сменили, а действующие лица прежние и всё, что им свойственно — врождённо-безотказное. Даже внешний порядок вещей даётся с трудом. Но и верховой животворный ветер не ослабевает, как всегда, растет новое многообещающее поколение — с умом, верой, человечностью. Славные ребятки взрослеют, оправдывают мою службу. Потому и держусь за эту возможность влиять, подсказывать, слушать. Нельзя уходить раньше своего срока, оставлять пустоту. И еще — не бояться повторений, если они даются через усилия и труд души. Хоть шаг, но в гору.

8 февраля. Готовлю курс философии, усиленно занимаюсь. Одно понимаю и принимаю сразу, другое оставляет безучастным. Она ничего не объясняет и не заменяет: ни солнца, ни цветка в саду, ни самого глупого человека. Она сама как солнце, как цветок, как человек, только путь к ней трудней и длинней и одних впускает, а других отталкивает, подобно заповедным местам. Удивляет не разномыслие и взаимные столкновения, это понятно, а то, что у всех получается один и тот же вывод: недовоплощение человека, несовпадение между тем, что у него есть и что от него требуется как разумного существа. И ведь не разум искривляет поведение, ведет к убийственным крайностям. Беда ли, преимущество, что в чистом виде разум у нас отсутствует и подчиняется множеству глубинных толчков, из-за второй природы высовывается третья, четвёртая... сколько ещё? Потому философия — страна — лабиринт со множеством входов и единственным выходом. Она только пытается подтолкнуть нас к победе, но чаще признаёт, что человечество проигрывает в борьбе с самим собой.

9 февраля. Как самонадеян Шопенгауэр: «Моё время и я — не соответствуют друг другу». Все, кто с умом и совестью, вне времени.

Остаётся уйти в глубину,

Где живительных мыслей биенье,

Светлый призрак встает наяву

И незыблем кристалл отраженья.

Только там распрямляется дух,

Смысл понятий безличных взрывая.

Превращается в солнечный пух

Неподъёмная тяга земная.

Только там ощущаю — живу,

Побеждаю, смеюсь, прорастаю,

В чистом блеске встречаю зарю

И заката в свой срок ожидаю.

18 февраля. Леонтьев, как всякий консерватор, боится развития, а в России — особенно. Но в его схеме «государство — церковь — быт — законы — наука» должна подразумеваться прежде всего культура. Когда у нас развитие наложится на культуру, тогда и страна сдвинется с места по-настоящему. А пока, вечно пьяный сосед выставил из моей рамы стекло и вставил в свою на виду у всей улицы.

5 марта. Повсюду: в классе, на сцене, в редакции, политике, постели — торжествует технология, все знают — как? и быстро фабрикуют успех. Талант стал не нужен, да его и не требуют, требуют профессионализма и щедро вознаграждают. Всё бы ничего, но куда спрятаться от копий-клише, этих увереннохлёстких заученных манер и приёмов, за которыми нет ни огня, ни чувств. Кстати, для аттестации тоже требуют изобрести технологию, просто учить предосудительно и несовременно. А я просто учу, т е. каждый день трачу пыл, красноречие, ум для пробуждения человека.

15 марта. Через 20 лет снова «Отверженные», временами захватывающее чтение. Вряд ли кто-нибудь сегодня осилит эту громаду от первой до последней страницы без изъятий и пропусков, несмотря на вечность поднимаемых вопросов. Тяжеловесный монтаж, многословие, выспренность, апофеоз авторской воли и произвола, в которых самоуверенный и прямой XIX век с его всезнайством и наставничеством. Совсем другое чувство времени, другие читатели. Но его фантастические, невероятные герои всегда останутся вызовом будущим поколениям.

10 апреля.

Неотразимо обольщенье:

Хоть ночь надвинулась давно,

Одно, еще одно мгновенье

Хотим мы вырвать у неё.

Быть может, день преобразится,

Теплом пахнёт издалека,

И суетливая синица

Печаль развеет без следа.

Еще глоток, еще дождинка,

В душе поющая струна,

И эта тайная тропинка

Туда, где только тишина.

Там не гремят лихие грозы,

Не вспыхнет радуга в верхах,

И обжигающие слезы

Не смоют злобы на устах.

Не жалко жизни бесполезной,

Очарований и трудов.

Прозрел, что вить гнездо над бездной —

Удел весёлых чудаков.

Все как всегда.

Смотрю устало,

Как тени пляшут чередой.

Мне напоследок не пристало

Ходить с протянутой рукой.

25 мая. Такое тонкое искусство мимикрии, что поначалу даже опытных наблюдателей вводит в заблуждение. Сознательная маскировка сущности, естества намеченным образом. Крикливая, грубая баба под флером, потому что знает, как следует подать себя обществу, видит примеры каждый день, почитывает, вращается среди подобных и быстро усваивает приемы «имиджа».

18 июня. Нестареющее признание Эртеля, 1891: «Руки отваливаются писать что-нибудь, кроме одного, голова отказывается думать о чем-нибудь, кроме одного... Это одно — бедствия народа, равнодушие и неумелость тех, кто руководит и правит народом».

20 июля. Театральные, с прицелом в историю, похороны гражданина Романова как императора, и потому нелепые и неуместные, надгробное слово президента с напускным гневом и осуждением. Равнодушие и неприятие большинства на фоне глубочайшего финансового кризиса и нарастающих тягот. Молодая команда занимается исключительно налоговой политикой.

24 августа. Внезапная отставка премьера, как и его назначение весной, судорожные поиски выхода. Жаль этого парня, очень способный и знал, что делать, хотя действовал нерасчетливо, без искусства, а у нас эти качества на первом плане. Его линия без альтернативы, а на счету Ельцина ещё одно пятно. Как только задеваются групповые интересы, так всё остальное, и государство впридачу, летит к черту.

5 сентября. Традиционный торг вокруг председательского кресла, обвал рубля и потребительская паника, очереди в банках, ограничение или прекращение платежей. Обстановка 91-92, после призрачной «стабилизации» по второму кругу.

8 сентября. Рассказывал восьмиклассникам легенду о Китеже, вопрос: «Это правда?» — конечно, с иронией и насмешкой. Как ни странно признаваться — правда, легенда, ставшая былью. Как давно народ отпел, похоронил град, себя, будущее. Живёт только отражение — благостное и мёртвое.

9 сентября. «Российская газета»: «Всё. Игрушки кончились. Страна разорена так же, как после тяжёлой войны. На карту поставлена жизнь каждого из нас. И назад пути уже нет». Это газета, которая по статусу оправдывала и пропагандировала все кабинеты. Какое счастье, что я занимаюсь с ребятами философией, предвидел их изумление, а сам в буквальном смысле спасаюсь, ухожу на другую планету.

13 сентября. В 1916 Бунин предполагал, что «через 100 лет никто не будет в состоянии представить себе жилище русского крестьянина в XX веке». Вот и век на исходе, а вонючие, наполненные скотом русские избы по-прежнему рассыпаны по России, разве что телевизор прибавился, как знак прогресса. Вся страна вздрагивает от биржевых игр, падений и взлётов курса. Своими руками выпестовали, выпустили джина, и он подмял всех и всё, превратив нас в жалких немощных тварей. Почему я должен зависеть от вылепленного чудовища? Не хочу и не буду. От грозы, наводнения, урагана — так и быть, но не от биржи и классических аферистов, задвигающих и выпускающих правительства.

14 сентября. Как ликуют ревнители прошлого, как травят приверженцев перемен и как угнетены, обесчещены последние. Что за проклятое наваждение, когда стыдно смотреть в глаза за свои упования и призывы, когда за каждое слово, сказанное искренне и убеждённо, теперь тычут носом. Что за волшебная страна, где прошлое всегда в правоте и посрамляет своих критиков. Не потому, что они не правы, а потому, что взамен ничего нет.

20 сентября. День под голубым шатром, по бурому жнивью с ворохами потемневшей, мокрой соломы, через перелески с опадающим листом и стелющейся травой. Понял, почему всегда, с детства, тянуло к природе: выход из себя, преодоление самодовлеющего сознания и плоти, переливание в стихию. Так просто, доступно и непостижимо, что, возвращаясь оттуда, долго не могу опомниться и привыкнуть к человеческому.

22 сентября. Народный гнев при нынешнем положении вещей — это бумажный тигр, что хорошо понимают и те, кто пугает, и те, кому адресованы угрозы. 37-й сделал свое дело, массы деморализованы и разобщены, а вот экспериментаторы не успокоились. Условия идеальные, безнаказанность гарантирована. Важно ведь не только то, что делают верхи, но и то, что им позволяют делать низы.

23 сентября. Разгорающаяся война между губернатором и мэром, и вся местная пресса немедленно выстроилась в две шеренги. Каждый прав по-своему, губительно и двоевластие, и всевластие. Нет только одного — мудрости, желания сойтись на золотой середине. А страдает народ, заложник политической неразберихи по всей стране. Если не будет поворота, попадем в полосу безусловного существования, как во времена татарщины, Смуты, гражданской войны. Диво в том, что полоса эта не со стороны, а сотворена собственными безумцами и слепцами.

Мне жаль не Клинтона, он держится молодцом, а «свободного» общества, которое выстроилось у замочной скважины и без стеснения раздевает собственного президента. Это вырождение.

25 сентября. Мелкий упорный дождь. В центре города, на иртышском песочке, бродяга разжёг костёр и греется, безразличный ко всему остальному. Только в человеке эта способность — уходить в себя, возводить непроницаемую стену между собой и миром. Раньше такие стены спасали, а теперь надо выходить из собственной оболочки, иначе от страны ничего не останется. Очередное сообщение о многомиллионных доходах руководства Центробанка. Для подобных господ и проводились все реформы, но причём туг либерализм? Разве не ясно, что хозяева трансформировали его до неузнаваемости из-за бессилия общества. 8 лет потеряны, и на японский коктейль надежд мало. Скорей всего, приготовят снова русский горлодёр.

26 сентября. С симфонического. Следовало дать одного Шнитке, даже «Заратустра» Штрауса с ним несопоставим, розовая водица. Шнитке целиком перенёс Пер Гюнта в наш век, его музыка выходит из берегов — расплавленное стекло, плотная, вязкая, раскалённая лава, стирающая всё на пути в бездну, даже песчинки. Сидел в холодном поту, пригвожденный и онемевший, вплоть до истерзанных, едва живых скрипок после урагана — слабый намёк на мелодию, вернее, тень её. Прямая перекличка с Шестой Чайковского, но там личная трагедия, здесь — трагедия человечества. Куда дальше, если 19-летний матрос на атомной подлодке расстреливает спящих только потому, что «так решил», а садист организует детдом, чтобы мучить детей. Это уже не частности, не жалкий де Сад, украсивший собою целый век. Это конвейер, такой же привычный и обычный, как телеящики, компьютеры, реакторы, роботы, спутники. Перестали негодовать, рыдать, проклинать — вот что страшно, безропотно подчинились тому джину, которого постепенно выпускали из собственных недр в погоне за мнимым могуществом и удовольствиями.

29 сентября. Наблюдая наши качели-перепады и хитроумную чертовщину, думаю, каким же недалёким и преступнопорядочным был царь, а советники не дошли. Достаточно было набить деньгами и жратвой только один город в империи — и царствовать, лёжа на боку, посмеиваясь над всеми партиями и революционерами. Вот этой механике никого не надо было учить, быстро смекнули.

3 октября. Великий урок Платона: не принимать этот мир всерьёз до конца, в первую очередь – человеческое. К природе вопросов нет, там всё согласованно и необходимо изначально. И только люди сотворили свои, искусственные, фантомы-чудовища, от нашествия которых сотрясается Земля. Полная растерянность и бессилие всюду, на Западе и Востоке. Там снова ждут удара, здесь уже разразился.

5 октября. Хор обличителей выводит старый-престарый мотив: не умеют, не хотят работать. Есть и это, когда сдаются без борьбы. А если смотреть в корень, когда на Руси честный, до жаркого пота, труд вытаскивал из нужды и давал благосостояние? В то же время, не получая вознаграждения, работают по-коммунистически миллионы. Вот и скажи, что не хотят, не любят.

6 октября. В радиобеседе на вопрос «За каким мужчиной вы пошли бы на край света? «в ответ бесстрастно прозвучало «Ни за каким». Это голос нашего века, а не женщины. Их-то он и наказал больнее всех.

1 ноября. Почти каждый день хоронят неименитых старичков и старушек — тихо, торопливо, как бы стыдясь и конфузясь. Вместе с веком уходит его легендарное поколение мучеников и страстотерпцев, а отечеству некогда покаяться перед ними, оно увлечено столичными интригами и персонами первого плана. Гляжу и вспоминаю, как в 40-х так же торопливо миллионы наших солдат погребали в снарядных воронках, а трупы лагерников вывозили на свалки. А вокруг трещат о цивилизованном рынке, великой державе...

Ни дубовых гробов, ни роскошных венков,

Ни речей,

ни оркестров ревущих —

Старики исчезают на горестный зов

Под капели слезинок горючих.

И ползет, разрастается чувство вины,

Будто всех поимённо я знаю;

Эти руки, морщины, запавшие рты,

Как открытые книги читаю.

В мире лучших, чем вы, не бывало детей:

Бескорыстных, заботливых, верных,

Не жалели для матери крови своей,

Полыхали в кострах беспримерных.

Только ваша забота пошла ей не впрок,

А любовь безответна слепая.

И читаю на лицах застывший упрёк:

Как могла ты забыть нас, родная?

Но не слышит: и взгляд отрешённо-суров,

И атаки клубятся лихие...

Опускают в могилу твоих стариков –

Так склонись перед ними, Россия!

7 ноября. В раннем детстве было два мгновения, когда мог исчезнуть. Разъезжая по своим делам, дядя часто брал меня с собой и однажды оставил в «Победе», забыв включить тормоз. Я видел: авто медленно приближается к обрыву, но сидел, как заговорённый, не веря. До края оставалось несколько метров, когда дядя щёлкнул дверцей.

В другой раз свалился с высокого берега в мутную быструю Лабу ниже мельничной плотины и сразу был подхвачен потоком. Спасли нависающие над водой длинные корни, за них и уцепился, прирос, едва не касаясь подбородком жёлтой кипящей воды. Не помню, сколько времени держался, ощущая сильные толчки и рывки. Кричать было бесполезно, шум падающей воды глушил все звуки. Меня увидела двоюродная сестрица и тотчас позвала мать.

Не раз думал, как случайно меня впустили в дом, так случайно могли и выставить из него в самом начале, когда еще ничего не видел, не знал, не понимал. Уже обозначился рубеж, когда вмешается не случайность, и никто не подаст руки, не включит тормоза. Все прожитые годы сверлила одна забота: как бы не снесло. Что же тогда было между смутным, ненадежным началом и окутанным тайной концом?

Одно несомненно: моё существование не является необходимостью, мир идет своей дорогой, не нуждаясь в моём присутствии. Ничего не произошло, ничего не изменится в случае ухода. Любые оправдания неуместны и смешны, самые благие цели придуманы для утешения.

Каждому из нас даётся единственный выбор: либо стать приложением к чужому всесильному миру, либо построить свой собственный. Не существовать, а сосуществовать на равных — вот это, пожалуй, и будет вызовом слепой судьбе.

17 ноября. С юбилея балалаечника Шурыгина. Снова убедился, что только Мастер и его сверкающее искусство остались в неприкосновенности.

Что за чудо — певучие струны:

Только тронешь горячей рукой,

И расскажут, как ночи безумны,

Как цветы расцветают зимой;

Частым дождичком брызнут на нивы,

И дороженькой лягут в полях...

Это русской души переливы

Заглушают смятенье и страх.

В доме пусто, далёко хозяйка,

Ждать напрасно — зови, не зови;

Так звени же, звени, балалайка,

О несбыточном счастье любви.

2 декабря. Выполняю просьбу типографа А.А., моего первого читателя и критика, «написать ещё странички две» Не знаю, что получится, эпилог или эпитафия. Почему-то сразу припомнился тургеневский P.S. к «Дневнику лишнего человека»: «Сею рукопись. Читал И Содержание Онной Не одобрил...» Разумеется, я предвидел подобную реакцию, но начало оказалось иным. Мою рукопись одобрили, более того, чужой человек, 35 — летний семейный мужчина, слегка смущаясь и поминутно задумываясь, приоткрыл мне тайну своей жизни.

Его задела нелестная оценка массового типа — «все на одну колодку». Он усомнился, вгляделся и нашёл в себе человеческое: не такой, не похож. Значит, мы существа одной породы, если смогли в первые же мгновения довериться и чужое сделать своим. Только для нас все душевные порывы и вздохи, вся природа, поэзия, музыка.

Но почему же обычно мы наглухо застёгнуты? Почему старательно прячем в глубине самые главные, бесценные свои достоинства — доброту, стыдливость, нежность, сочувствие? Зато усиленно развиваем и направляем наружу деловую хватку, расчетливость, жажду карьеры. И постепенно сгущается космический холод, люди превращаются в колючую вредоносную пыль. Иногда откуда-то со стороны залетают тёплые, светящиеся комочки. Они на миг оттесняют мрак и поглощаются бесследно мёртвой зыбью.

Мысль, которую я лелею с юности, проста. Мы никогда не устроим общую жизнь, пока не откроемся друг другу лучшими своими сокровищами.

Мы существуем не для пользы, как производимые нами компьютеры, пылесосы и утюги; не для труда и размножения, подобно муравьям или крысам. Все это совершается попутно, для самовыживания.

Единственное, что требуется и ради чего нас сотворили — не убивать друг друга оружием неприступности и равнодушия. Тогда исчезнут лишние люди, и мы перестанем отпевать себя в 30 или 50.

А пока происходит необъяснимая вещь. Читаем чужие дневники, письма, стихи и обнаруживаем внутри запасы нерастраченного тепла, узнаем собственные мысли и мечты, рыдаем и смеемся, а захлопнув книгу, немедленно подпадаем под убийственные законы отстранения и отчуждения.

Молчи, мое сердце, молчи.

Мы сами свои палачи.

7 декабря. Исподволь набирает размах пушкинский юбилей, первый в развороченной, запущенной стране с изверившимся народом, поверженной культурой. Сразу видно, что забота одна — отдать неизбежный долг, погреться у памятника и помчаться дальше. Утешает то, что и для Пушкина, и для нас казённые юбилеи давно потеряли всякое значение — мы нераздельны. Пока живёт Пушкин, будем жить и мы; пока жива нация, будет звучать и Пушкин. Лучше Толстого не скажешь. Пушкин — наш отец. Истинно — отец: дал нам язык, вложил самосознание, указал путь к полноте и совершенству. А мы, неразумные, в ослеплении и гордыне часто плутаем по бездорожью.

Пишу и обнаруживаю удивительную вещь. Казалось бы, никогда преднамеренно не заучивал его стихи, не увлекался безоглядно творчеством, в общем, знаком с Пушкиным довольно поверхностно. А вот в сознании то и дело всплывают пушкинские строки, выражения, образы. Причём без всякого усилия и напряжения памяти. Как будто вложены были эти магические фразы в моё существо с рождения, даны мне свыше, как генетическое наследство, для передачи уже моим потомкам и продолжателям.

В самом деле, разве я когда-нибудь не слышал, не знал «Гонимы вешними лучами...», «Румяной зарёю покрылся восток...», «Мой друг, отчизне посвятим...», «Я помню чудное мгновенье...», «Мчатся тучи, вьются тучи...», «На холмах Грузии лежит ночная мгла...», «Сижу за решёткой в темнице сырой...», «Прощай, свободная стихия...» и ещё, ещё... Это было и будет всегда, как родной дом, ключевая вода, небо и звёзды.

И всё-таки, когда же пробудился и зазвучал во мне Пушкин? Помню себя трёх-четырехлетним на коленях у бабки. Под потолком тусклая лампочка, стекла затянуты белым мохнатым налётом, в большой комнате пусто и неуютно. В крепких объятиях бабки мне тепло и покойно, сквозь обволакивающую дрёму, как заклинание, доносится до слуха: «Буря мглою небо кроет, Вихри снежные крутя. «Неизъяснимый ритмический поток убаюкивает и уносит в радужные выси, я крепко засыпаю. А через несколько дней бойко, невыносимо картавя, декламирую: «Выпьем с горя, где же кружка? Сердцу будет веселей».

В пять лет, когда выучился читать, моим кумиром стал королевич Елисей. Я часами перелистывал страницы любимой книжки, жирным черным карандашом пачкал ненавистное лицо царицы, в невыразимом ужасе цепенел от мрака и холода той норы, где «во тьме печальной Гроб качается хрустальный.» По-видимому, тогда впервые Пушкин внушил мне понятие о силе любви и тайне смерти.

Позднее, в школе, на глаза попала богато иллюстрированная книга — биография поэта. Я с увлечением разглядывал многочисленные репродукции, но только вид Пушкина в гробу заставил бесповоротно — болезненно ощутить его телесное небытие. С чувством кровного горя я пережил его предсмертные страдания, кончину и излил свою печаль в первом стихотворении. Мой наставник Т.И. Гончаренко позволил мне прочитать его на школьном вечере, и я прямо выкрикнул в зал: «Раздался выстрел одинокий, И рухнул скошенный поэт».

С того времени я обращался к Пушкину только по внутренней потребности, когда испытывал нужду в его поддержке, совете, предостережении.

У Пушкина нашёл я идеал женщины, и произошло это в пору цветущей юности, на 18-м году. Уже кружилась голова от прикосновения девичьих рук, уже неясные волнующие грёзы туманили воображение, на лекциях всё чаще накатывали рассеянность и отрешённость.

Предстояло выступить на шефском концерте перед рабочими завода, где мы, студенты техникума, каждое лето старательно отрабатывали практику. Под рукой был «Евгений Онегин». Я раскрыл томик и тотчас погрузился в письмо Татьяны. Да ведь это обо мне, это со мной! И сновидения, и чудные взгляды, и голоса в душе — незримое присутствие рядом кого-то близкого, желанного. А мне твердили про «энциклопедию русской жизни» и «типичных представителей дворянского общества». Если и энциклопедия, то человеческих обретений и потерь, если и представители, то бессмертного племени влюблённых. Покорённый искренностью и чистотой выраженного чувства, я прозрел, понял, кого следует искать. Смутные мечты и влечения воплотились в зримый облик.

Через год, тихой кроткой осенью, на древней владимирской земле я встретил свою Татьяну.

Шли годы. Из ученика я превратился в учителя, но по отношению к Пушкину остаюсь робким, почтительным учеником. Нередко ловлю себя на том, что пытаюсь найти в Пушкине своё, а в себе — пушкинское. И с грустью убеждаюсь, что сходство не затрагивает главного, определяющего. И вокруг себя вижу немало именитых умных людей. Однако, слушая их рассуждения и споры, всё чаще отмечаю: «Э, брат, так и я могу. Далеко тебе до Пушкина». Поражают его всеохватность и всепонимание. Как легендарный Мидас, он превращал в чистое золото поэзии и житейский мусор, и кровавые драмы истории.

Бывают часы изнурительного разлада с самим собой, ощущения своей ненужности и бесполезности. Если откровенно, то что я принёс миру, нашел ли своё место, любезен ли людям?

Беспощадный внутренний дух отвечает: нет, нет и нет. Как-то на лесной тропинке, когда подобные думы обступили со всех сторон, в поисках спасения губы непроизвольно прошептали: «И меж детей ничтожных мира. Быть может, всех ничтожней он».

Вот оно, искомое! И Пушкина обуревали сомнения, и его лучезарный гений метался в поисках смысла. Да и не может человек иначе, если охвачен «заботами суетного света».

Есть ли выход из этого гнетущего состояния? Есть, и Пушкин его хорошо знал: «Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснётся...» Чем бы ни занимался, даже наедине с собой, не уставай творить. Когда вхожу в класс и вижу 30 пар внимательных глаз — происходит чудо: душа сбрасывает ветхие покровы обыденности и воспаряет, «как пробудившийся орёл». Нет за окнами дождя и снега, потока автомобилей, людской толчеи; отступают заботы, обиды, тоска. В едином порыве мы устремляемся к вечным загадкам мироздания.

Это счастье — творить и увлекать к творчеству ближних. Спасибо тебе, Пушкин. Ты научил меня слушать голос моей Музы и, наперекор всему, следовать ее велениям.