Священные речи. Похвала Риму

ПОХВАЛА РИМУ

1. Есть обычай у тех, кто плывет по морю и путешествует по земле, давать обеты о том, что в это время заботит каждого, то есть о благополучном прибытии в место назначения. Так, один поэт уже как-то пошутил, что произнес обет о златорогом ладане.[193] Я же, о граждане, пока шел и плыл сюда, дал такое обещание, которое не чуждо Муз и Гармонии и не лишено связи с моей профессией:[194] если останусь в живых, выступить пред Городом с публичною речью.[195]

2. Но так как я не мог обещать произнести речь, величиною равную Городу, то я должен был дать другой обет, может быть, еще более трудновыполнимый, — составить такую речь, которая будет хотя бы соизмерима со столь огромным величием Города. Я взял на себя смелость выступить, как могу, раз уж другие люди выдают вещи, соизмеримые с их собственными возможностями, за божественные.

3. И если у вас, о граждане великого Города,[196] есть хоть капля уверенности в том, что я не нарушу обет, поддержите меня в этой моей смелости, чтобы при начале своей похвалы я мог сказать следующее: я встретил здесь людей, перед которыми любой, «и даже если прежде, — как говорит Еврипид, — был он Музам чужд»,[197] тотчас становится искусен в гармонии, приятен для слушателей и способен говорить даже о более значительном, чем он сам.

4. Все воспевают и будут воспевать Город, хотя при этом они добиваются еще меньшего, чем те, кто безмолвствует. Ибо молчание последних не делает его ни более, ни менее значительным, но лишь оставляет недоступным для познания. Речи же первых достигают лишь противного тому, к чему они стремятся. Ибо восхваляющие не в силах ясно показать, чем они восхищаются, но поступают подобно живописцу, который, пытаясь изобразить своим искусством прекрасное и любования достойное тело, потом бросает свою затею. Всякий скажет, что такому живописцу лучше не рисовать вовсе, а позволить людям увидеть сам предмет, а не дурное подражание.

5. Так, мне кажется, обстоит дело и с этим Городом. Речи отнимают у него много чудесного — как будто кто-нибудь, желая рассказать о большом войске — таком, как у Ксеркса,[198] и поразившись его размерам, потом сказал бы, что видел десять или двадцать тысяч пеших, конницы столько-то и столько-то, но не сказал бы при этом о том, что это лишь ничтожная часть всего, что так его удивило.

6. Этот Город впервые показал, что красноречие не всесильно. Ведь о нем не то что сказать по достоинству, но даже увидеть его по достоинству невозможно. Поистине, для этого надо быть неким всевидящим Аргусом,[199] а скорее — тем всевидящим богом, который держит этот Город в своей власти.[200] Ибо кто и с каких высот сможет бдительно обозреть столькие покоренные горы, или построенные на равнинах города, или столь огромную страну, объединенную под именем одного Города?

7. Ведь как Гомер сказал о снеге,[201] выпавшем на вершинах высоких гор и холмов, который, говорит он, покрывает и цветущие равнины, и плодоносные пашни людей, и седое море, и гавани, и морские берега, — так же можно сказать и об этом вот Городе. Он покрывает вершины холмов, простирается по срединной стране, доходит до моря, где находится общее место торговли всех людей и общее место сбыта всего, что производится на земле. И в какой бы его части кто-нибудь ни оказался, ничто не мешает ему чувствовать себя в середине Города.

8. И простерся Город не по земле. Намного превосходя гомеровское сравнение, поднимается он естественным образом к самым верхним слоям воздуха, так что его можно сравнить не со снегом, покрывающим вершину, а скорее с самими горами. И как иной человек, намного превосходящий остальных ростом и силою, любит показывать эту свою силу, подняв и нося на себе других, так и этот вот Город, воздвигшийся на столь огромном пространстве, подняв на своих плечах другие равновеликие города, несет их на себе один за другим. Именно отсюда происходит его название, ибо в нем великая Сила.[202] Поэтому, если кто-нибудь пожелает полностью его распрямить и, приставив ныне высоко поднимающиеся города один к другому, расположить их на земле, которую теперь занимает Италия, то все это пространство, мне кажется, будет заполнено и обратится в единый непрерывный город, тянущийся до самой Ионии.[203]

9. О таком огромном Городе, размеры которого я, может быть, недостаточно изобразил, так как глаза могут сделать это лучше, нельзя сказать, как в остальных случаях, ни того, что он расположен в таком-то месте, ни того, что кто-то сказал о городах афинян и лакедемонян: что у первых размеры города были вдвое больше, чем его сила, а у вторых — гораздо меньше, чем его сила.[204] Ваш Город далек от этого язвительного примера. Всякий скажет об этом во всем великом Городе, что его сила соответствует его размерам. Поэтому, глядя на вашу безграничную державу, не приходится удивляться, что малая часть земли господствует над всею землей. А глядя на сам Город и границы Города, не приходится удивляться, что в его подчинении находится весь населенный мир.

10. Кто-то из сочинителей, говоря об Азии, сказал, что всею той огромной страною, над которой совершает свой путь солнце, владеет один человек,[205] и сказал неправду, потому что таким образом он лишил всю Ливию и Европу заходов и восходов солнца.[206] Но ныне ваш Город и это превзошел, ибо ваши владения равны солнечному пути, и солнце проходит свой путь над вашей землей.[207] Ведь ни морские утесы, ни Хелидонские острова,[208] ни Кианейские скалы,[209] ни ежедневный бег колесницы к морю не ограничивают вашу державу.[210] Вашему правлению не поставлены границы, и никто другой не объявляет вам, до каких пределов должна простираться ваша власть.

Море же, словно некий земной пояс, простерлось посреди населенного мира и, одновременно, всех ваших владений. 11. Вокруг него «величественные, на пространстве великом»[211] простираются материки, изобилующие для вас. Все, что произрастает в разные времена года, производится в различных странах, водится в реках и озерах, создается искусством эллинов и варваров, привозится сюда со всех уголков земли и моря. Так что, если кто-нибудь пожелает все это увидеть, ему придется или обойти весь населенный мир, или оказаться вот в этом Городе. Ибо из того, что выращивается и производится людьми, нет ничего, в чем бы здесь когда-нибудь был недостаток. Грузовых же судов, отовсюду в любое время года, даже в пору осеннего равноденствия, везущих товары, приходит сюда столько, что Город похож на некий всемирный рынок.[212]

12. Грузов из Индии и, если угодно, даже из счастливой Аравии здесь можно увидеть столько, что можно подумать, будто у местного населения деревья остались голыми, и если жители этих стран будут испытывать в чем-то нужду, то придется им ехать сюда, прося доли из своих же собственных богатств. Вавилонских одежд и украшений из заморской варварской страны здесь опять-таки можно увидеть гораздо больше, и доставлены они гораздо легче, чем если бы судам с Наксоса или Китноса,[213] везущим товары с этих островов, пришлось доставить их в Афины. Пашни же ваши — Египет, Сицилия и плодородные области Африки.

13. Никогда не перестают здесь причаливать и отчаливать суда. Так что удивительно не то, что грузовым судам не хватает гавани, но что им хватает самого моря. Как Гесиод безыскусно сказал о границах Океана[214] — что есть место, где все воды стекаются в единое начало и конец, — так же можно сказать и об этом Городе, в который все стекается. Здесь представлено все — торговля, мореплавание, земледелие, добыча металлов, искусства, какие только есть и когда-нибудь были, — все, что производится и выращивается на земле. И если кто-нибудь здесь чего-то не увидит, значит, этого не было и нет на свете. Так что нелегко решить, что больше — превосходство Города над ныне существующими городами или превосходство вашей державы над некогда существовавшими державами.

14. Теперь я краснею при мысли, что, после того как было сказано о столь великом и важном, я, за неимением иного, буду вспоминать о какой-нибудь варварской державе или эллинской силе. Скажут, что я поступаю вопреки эолийским поэтам: когда они хотели принизить своих современников, то сравнивали их с чем-нибудь великим и известным в древности, полагая, что так всего виднее их недостатки. Я же, не зная, как иначе показать превосходство вашей власти, сравню ее с властью невеликих древних государств: ведь даже великое вы обратили в малое, превзойдя его своим могуществом. Поэтому, хотя я и выберу из их истории лишь самое великое, вы, наверное, будете смеяться моим словам.

15. Прежде всего мы обратим взоры на Персидское царство, которое когда-то было у эллинов в большой славе и стяжало своему царю право зваться Великим.[215] А о меньших и более давних государствах[216] я даже не буду говорить. И мы увидим все по порядку: и размеры этого царства, и события, в нем происходившие, и как сами персидские цари распоряжались своим добром, и как обращались со своими подданными.

16. Итак, во-первых, чем для вас ныне является Атлантический океан, тем для персидского царя тогда было Средиземное море. Здесь заканчивалось его царство, так что ионийцы и эолийцы находились на краю его владений. Только раз, переправившись в Элладу, этот «царь страны Восходящего и Заходящего солнца»[217] вызвал этим великое изумление; но, блеснув своим великолепием, он вслед за этим лишился многих обширных владений. Так вот, этот человек, который был так далек от власти над Элладою и для которого уже Иония была окраиной, отстоит от вашей державы не на бросок диска и не на полет стрелы, а на целые полмира и море в придачу.

17. Однако и до этих пределов не всегда простиралась власть царя, но, в зависимости от афинских сил или спартанских удач, сегодня он царствует до Эолиды,[218] Ионии и моря, завтра же не до Ионии и моря, а лишь до Лидии[219] и не видит моря дальше Кианейских скал. Точно царь в детских играх, он из Верхней Азии переходил в Нижнюю Азию, вынужденный править лишь теми, кто согласен был ему повиноваться. Это показало войско Агесилая[220] и до него — десять тысяч Клеарха,[221] одно — пройдя до самой Фригии,[222] как по собственной стране, другие — перейдя, словно по пустыне, за Евфрат.

18. Много ли удовольствия эти цари получали от своей власти, свидетельствует мудрость Эбара,[223] который, говорят, первым сказал Киру,[224] раздраженному долгим скитанием, что если тот желает быть царем, то должен — хочет он или не хочет — обойти все части своей державы, и без этого нельзя. Пусть он взглянет на сырую кожу: те ее части, на которые он наступил, примялись к земле, а те, с которых он сошел, опять поднялись и примнутся, только когда он пройдет по ним вновь. Это были цари-бродяги, которые отличались от скифов-кочевников только тем, что объезжали свой край не в телегах, а на колесницах. Это были цари-кочевники и скитальцы, которые из-за своего недоверия и страха оставаться на одном месте действительно топтали свою страну, как сырую кожу. Вот почему они переносили свою столицу то в Вавилон, то в Сузы,[225] то в Экбатану,[226] словно пастухи,[227] которые не могли и не хотели удержать их в своей власти на все времена.

19. Поистине кажется, что они не верили, что эта держава принадлежит им. Они не думали о ней, как о собственной, и не умножали красоту и величие ее городов и деревень, но, как захватчики чужого добра, расточали его без стыда и совести, стремясь лишь к тому, чтобы их подданные были беспомощны. Соревнуясь друг с другом в убийствах, словно в пятиборье,[228] следующий всегда старался превзойти предыдущего. И это состязание заключалось в том, чтобы убить как можно больше людей, разорить как можно больше семей и родов и нарушить как можно больше клятв.

20. Вот каковы были их удовольствия от их видимого могущества — а с ними и всё, чего закон природы велит избегать: ненависть и заговоры угнетенных, измены и гражданские войны, бесконечная вражда и непрерывное соперничество.

21. Сами цари этим наслаждались так, словно они стали царями благодаря скорее проклятьям, чем молитвам, а их подданные терпели все то, что приходится терпеть от таких правителей, как о том было сказано. Ибо родителям было страшно за красивого ребенка, а мужу — за красивую жену. На казнь был осужден не тот, кто больше нагрешил, а тот, кто больше накопил. И нечего говорить, что городов разрушалось и уничтожалось тогда больше, чем теперь основывается.

22. Легче было спастись тому, кто сражался против персов,[229] чем тому, кто им покорствовал. Ибо в сражениях победить их было легко, но в собственных владениях их бесчинства не знали границ. Тех, кто им служил, они презирали, как рабов, а тех, кто был свободен, карали, как врагов. Поэтому жили они, ненавидя сами и ненавидимые другими. И, боясь своих подданных зачастую больше, чем врагов, они пускались в войну, чтобы уладить споры.

23. Все это потому, что ни персы не знали, как управлять, ни их подданные — как этому соответствовать. Ибо подданные не могут быть хорошими, когда ими правят дурные правители.[230] Власть и деспотизм больше не различались, а слова «царь» и «господин» значили одно и то же.[231] И понятно, что цари не покидали свои области, так как слово «господин» живет вне собственного дома. А когда оно простирается на города и народы, то скоро ему конец.

24. Опять-таки Александр,[232] который основал самую большую державу, какая была до вашей, и столько опустошил земель, был скорее похож на основателя государства, чем на его правителя. С ним, мне кажется, случилось то же, что бывает с обычным человеком, который приобрел большой и хороший надел земли, но умер, прежде чем собрал с него плоды.

25. Александр прошел почти весь мир, опрокинул всех своих противников, одолел всевозможные невзгоды. Но не смог он ни укрепить державу, ни завершить труды, а умер в разгар своей деятельности. Так что всякий может сказать, что он больше всех побеждал, но меньше всех правил, что он славно бился за власть, но не получил от нее никаких плодов, достойных его мысли и искусства. Это как если бы кто-то, участвуя в Олимпийском состязании и победив своих соперников, внезапно умер бы в миг победы, прежде чем принял победный венок.

26. Ибо какие законы он установил? Или какие прочные уставы дал налогам, войску и флоту? Или какой порядок он наладил в делах, сам собою приносящий привычные плоды в урочную пору? Какой способ управления он избрал для подданных? Единственный труд и памятник, достойный его гения, — это город в Египте, носящий его имя:[233] основал он его для вас, чтобы вы владели самым большим городом после вашего. Так что власть персов он ниспроверг, но сам почти не властвовал.

27. Когда же он умер, то держава македонян тотчас распалась на множество частей, и своими действиями македоняне показали, что держава эта была им не по силам. Они не умели управлять даже собственной страной, а пришлось им покинуть свою землю, чтобы властвовать над чужими. Они были больше похожи на изгнанников, чем на властителей, и это казалось загадкою: македоняне правили не в Македонии, а кто где мог, в городах и странах своих они были похожи скорее на гарнизонных солдат, чем на правителей, и казались царями, лишенными отечества.[234] Не подвластные великому царю, но предоставленные сами себе, это были, так сказать, сатрапы без царя. Как сказать, на что это было больше похоже — на царскую власть или на разбой?

28. В наше время все державные границы расширились — не измерить даже расстояния между ними. Но кто начнет свое путешествие на запад с того места, где когда-то кончалась Персидская держава, для того оставшаяся часть нынешней державы оказывается гораздо больше, чем прежняя. Нет ничего, что осталось бы за ее пределами, — ни города, ни народа, ни озера, ни урочища, кроме разве тех, которые вы считаете непригодными для жизни. И Красное море,[235] и Нильские пороги, и Меотийское озеро,[236] которые прежде слыли краями земли, стали теперь вокруг Города, как ограда двора вокруг дома. Некоторые писатели не верили в Океан,[237] что он существует и обтекает землю, и говорили, будто это слово придумали поэты в своих стихах для развлечения слушателей. Но вы этот Океан исследовали так зорко, что ни один его остров от вас не ускользнул.

29. Но вся эта держава, столь огромная и обширная по своим размерам, гораздо больше поражает совершенством своего устройства, чем охватом своих земель. Ибо не управляют ею ни мисийцы,[238] ни саки,[239] ни писиды,[240] ни другие племена из срединных земель, вторгшись силой или восстав неодолимым мятежом. Не слывет она владением царя, но принадлежит всем, кто способен ею управлять. Ни наместники здесь не ведут войну друг с другом, словно нет над ними царя, ни города не разделяются, те — ратуя против этих, а эти — против тех, ни гарнизоны не посылаются в одни города, будучи изгнаны из других. Но весь населенный мир, звуча согласнее, чем хор, молится о том, чтобы эта держава жила во веки веков, — так хорошо ведет ее этот вот предводитель хора.[241]

30. Всеми повсюду эта песня ведется одинаково. Жители гор покорствуют вам смиреннее, чем жители долин; с другой стороны, в плодородных равнинах равно землепашествуют первообитатели и переселенцы;[242] нет разницы между материком и островом, но все, словно единая страна и единый народ, безмолвно вам повинуются.

31. Все приказания исполняются по одному вашему слову и знаку легче, чем бряцание струн, и если что нужно сделать, то достаточно только подумать, как все уже исполнено. Наместники, посылаемые городам и народам, правят своими подчиненными, но и сами между собой в равной степени находятся среди подчиненных. Можно сказать, что они отличаются от своих подчиненных лишь тем, что первыми показывают, как должны вести себя подчиненные. Таков в них страх перед великим правителем, который стоит над всеми.

32. Они верят, что ему известно об их действиях больше, чем им самим. Поэтому они боятся и почитают его больше, чем раб господина, который разом и следит за ним, и приказывает. Ни один из них не столь самоуверен, чтоб не дрогнуть при имени государя:[243] он встает, он благоговейно его славит и возносит одновременно две молитвы: одну к богам — о его благополучии, а другую к нему — о своем. И если наместники хоть немного сомневаются в справедливости общих или частных жалоб своих подданных, то немедленно посылают ему письма, вопрошая, как им поступить,[244] и ждут ответа, словно хор — своего предводителя.

33. Поэтому не нужно ему утомляться, объезжая всю свою державу, и являться то одним народам, то другим, чтобы усилить свою власть, топча их землю.[245] Оставаясь на месте, он управляет всем населенным миром при помощи писем, которые, как на крыльях, прилетают к нему, раньше чем наместники успевают их написать.

34. Теперь же я скажу о том, что прекрасней всего, удивительней всего и зовет нас к благодарности словом и делом. Ведь вы, кому принадлежит эта великая держава, управляете ею уверенно и властно; именно в этом вы достигли высшего успеха, и он принадлежит только вам.

36. Вы единственные из всех правите свободными людьми. Это не Кария, отданная Тиссаферну,[246] Фригия — Фарнабазу,[247] а Египет — кому-то еще. Нельзя сказать, что народ этой страны кому-то повинуется, словно отданный в рабство тому, кто и сам не свободен. Но как граждане одного города назначают правителей, чтобы они защищали и заботились о них, так и вы, управляя всем населенным миром, как единым городом, назначаете ему правителей на основании выборов[248] для защиты и заботы, а не для того, чтобы слыть его господами. Так что когда кончается срок службы одного, то он уступает свое место другому без сопротивления, даже не дожидаясь встречи со своим преемником и не споря с ним о земле, которая ему не принадлежит.

37. Апелляции в высший суд подаются с такой же легкостью, как и апелляции от округов в местный суд,[249] и кто вынес неправедный приговор, тот боится высшего решения не меньше, чем приговоренный. Поэтому можно сказать, что наместники ныне правят так, как сами бы хотели быть управляемыми.

38. Это ли не та полная демократия, которая существовала в прежние времена? Более того, тогда на приговор городского суда нельзя было искать управы у других судей и приходилось смиряться с местным решением — кроме разве жителей маленьких городов, которые были вынуждены обращаться к иногородним судьям.[250] А бывало и так, что истец не получал желаемого даже после выигранного им дела. Однако теперь есть иной, высший Судья,[251] мимо которого никогда не проходит ни одно справедливое требование.

39. В этом Городе существует безграничное и прекрасное равенство ничтожного человека с великим, бесславного со знаменитым, бедного с богатым и знатного с безродным. Так и у Гесиода сказано:[252]

Так и он, судья и правитель сразу, поступает только по справедливости, словно ветер в парусах корабля, который не сопутствует богатому больше, чем бедному, но равно благоприятен для всякого.

40. Доведя мою речь до этих пор, должен я сказать и об эллинах, так как чувствую стыд и страх, что покажется, будто я говорю о мелочах. Не затем, конечно, чтобы сравнивать равное с равным, но, как я уже сказал, пользуясь этими примерами лишь по необходимости, так как других перед нами нет. Не смешно ли — восхищаться вашей державою, говорить, что ничто с вами не сравнимо и все затмевается вашими успехами, и при этом ждать, не вспомнится ли для примера нечто равное? Даже если бы такое и нашлось, вряд ли бы оно вызывало подобное восхищение.

41. Мне хорошо известно и то, что по сравнению с деяниями персов деяния эллинов были менее раздутыми и вершились на меньших пространствах. Но вот превзойти варваров богатством и силой, а эллинов — мудростью и сдержанностью[253] — это мне кажется делом великим, доблестным и славнейшим, чем все остальное.

42. Итак, я собираюсь рассказать о том, что и как они совершили. И если они оказались явно неспособны сохранить гораздо меньшее, то очевидно и то, каков будет наш вывод.

43. В самом деле, афиняне и лакедемоняне делали все, чтобы добиться власти и господства. В их силах было переплывать Средиземное море, господствовать на Кикладах,[254] держать в подчинении Фракию,[255] и Фермопилы,[256] и Геллеспонт,[257] и Корифасий.[258] В этом заключалось их могущество. А получилось все равно, как если бы некто, желая обладать телесной властью над другим человеком, взамен целого тела взял бы, к примеру, обрезки его ногтей и обрывки одежд и думал бы, что владеет желаемым. Так же и они, пожелав господства, собрали по морю островки, мысы, гавани и прочие места и этим истощили свои морские силы, больше мечтая о господстве, нежели умея его добиться.

44. Более того, словно по воле жребия, оба эти города по очереди счастливо оказывались во главе всех эллинов, но ни один, можно сказать, не сохранил этого положения хотя бы одно поколение. В борьбе за господство они побеждали друг друга Кадмовыми победами,[259] как будто мало им было, что все ненавидят их противника, и им хотелось, чтобы так же ненавидели их самих.

45. Так, один лакедемонский вождь[260] довел эллинов до того, что те отложились от лакедемонян и бросились искать себе другую власть. Они отдали себя афинянам, но и в этом вскоре раскаялись, не вынеся ни чрезмерных налогов, ни взяточничества вокруг этих налогов. Каждый год они должны были покидать свои города, чтобы дать афинянам отчет о своих делах, а те посылали на их землю то своих поселенцев,[261] то сборщиков новых налогов, когда в этом являлась надобность.

46. Они больше не могли сохранять свои крепости свободными, они были в руках афинских демагогов,[262] все равно — разумных или злонамеренных. Они были обязаны принимать участие в ненужных им военных походах, часто в священные и праздничные дни. Коротко говоря, эллины не получили от афинского предводительства никакой пользы, ради которой это стоило бы терпеть.

47. Так большинство греков было разочаровано в афинянах. Но, переметнувшись снова к лакедемонянам, так же как перед этим от них — к афинянам, эллины снова оказались обмануты. Ибо сначала лакедемоняне говорили, что будут сражаться с афинянами за свободу всех эллинов, и этим привлекли к себе многих; но когда они, разрушив стены Афин, стали хозяевами положения и могли бы выполнить свои обещания, то они далеко превзошли самих афинян, утвердив во всех эллинских городах тирании под названием «декархий».[263]

48. Ниспровергнув одно господство — господство Афин, они создали на его месте господство многих своих ставленников, которые угнетали своих подданных не из Афин, не из Спарты, а сидя каждый в своей собственной области, прочно укоренясь. И если бы, начав эту войну, лакедемоняне объявили эллинам, что воюют они затем, чтобы причинить эллинам куда более зла, чем афиняне, и чтобы показать, что афинская власть была еще для эллинов свободою, то их действия подтверждали бы это как нельзя лучше.

49. И вот вскоре оказались они побеждены одним афинским изгнанником,[264] покинуты фиванцами и ненавидимы коринфянами. Море было покрыто кораблями их устроителей порядка, изгнанными за то, что не порядок, а беспорядки чинили они в городах вопреки названию их должности.

50. Беззакония их и за это ненависть к ним эллинов помогли возвышению фиванцев. Но когда фиванцы победили лакедемонян при Левктрах[265] и свергли их власть, то никто из эллинов не пожелал терпеть фиванцев за единственную эту победу — напротив, стало очевидно, что эллинам выгоднее, чтобы Кадмея[266] была под спартанцами, чем чтобы фиванцы их победили. Так все возненавидели фиванцев.

51. Все это я перечисляю не в укор всем эллинам, как когда-то сочинитель странной книги под названием «Трехглавая тварь»,[267] — в этом нет для меня необходимости. Я хочу лишь показать, что до вас еще не существовало искусства управления. Ибо, если бы оно существовало, оно было бы у эллинов, которые больше всего выделялись среди других мудростью. Но это искусство является вашим открытием, и к остальным оно перешло от вас. То, что было сказано об афинянах, может быть отнесено и ко всем эллинам. Все они умели, как никто, противостоять власти, воевать с персами и лидийцами, богатеть и тратить богатство, переносить труды и невзгоды. Но в искусстве управления они были еще несведущи и, испытав в нем свои силы, потерпели неудачу.

52. Во-первых, афиняне отправляли в города гарнизоны, зачастую числом превосходившие местных жителей. Во-вторых, все те города, где гарнизонов еще не было, они вечно подозревали в измене и поэтому все свои дела осуществляли напором и силой. И добились они только двух вещей: городов за собой не сохранили, а сами вызвали всеобщую ненависть, получив от своей власти вместо пользы одни хлопоты. Превосходство их было призрачным, зато слава об их алчности — прочной.

53. И что же? Рассеявшись по городам и разделившись, они стали слабее у себя дома и не смогли сохранить свою землю, потому что зарились на чужую. Ни для защиты желаемых городов не хватало посылаемых ими войск, ни у себя они не могли оставить достаточные силы: слишком мало их оказывалось в чужой земле, слишком мало и в своем отечестве. И, расширяя свою державу, но не умея ею управлять, афиняне встали в тупик: то, к чему они стремились, противоречило тому, в чем они действительно нуждались. Если желаемое им удавалось, это оказывалось для них тяжким бременем, почти проклятием; напротив, что не удавалось, то облегчало их положение и уменьшало опасность. Они были похожи не на властителей, а на поселенцев, трудящихся ради самого труда. И в конце концов эти усилия оказывались недостаточными и делали тщетным весь их труд; и, как поэты говорят о Сизифе,[268] камень снова скатывался на прежнее место.

54. Кроме того, им было невыгодно иметь ни сильных подданных, ни слабых: сильных — из-за возможного предательства, слабых — из-за угрозы внешней войны, когда бывает нужна помощь союзников. А с союзниками афиняне вели себя как игроки, которые двигают шашки то вперед, то назад и не знают, на что решиться. Как будто желая и не желая иметь союзников, афиняне распоряжались ими второпях, сами не зная как.

55. Доходило до смешного и нелепого: против отложившихся союзников они гнали в поход еще не отложившихся, но уже собирающихся, так что те как будто шли против самих себя. Они безрассудно вели против восставших тех, кто был душой с восставшими и кому было невыгодно помогать афинянам, вместо того чтобы помогать против афинян.

56. Так что и здесь они добились противоположного тому, чего хотели и к чему стремились: желая усмирить мятежников, они и верных подтолкнули к мятежу, так как ясно показали, что если те останутся с ними, то придется воевать против своих, если же восстанут все вместе, то наверняка освободятся, потому что у афинян не останется никого, чтобы их подавить. Итак, афиняне сами вредили себе больше, чем их ненадежные союзники, так как те покидали их поодиночке, а они своими действиями толкали их к общему мятежу.

57. Таким образом, в те времена еще не было порядка управления, и афиняне, не зная его, не могли его соблюдать. И, хотя границы и уделы афинян были необширными, тем не менее афиняне не смогли сохранить даже их по причине своей неопытности и слабости. Городами они не умели управлять по-доброму и не могли удерживать их силою, так что были сразу и гнетущими, и слабыми. Поэтому, в конце концов лишившись своего оперенья, как галка Эзопа,[269] они остались одни против всех.

58. И вот все, что ускользало, так сказать, от всех прежних поколений, ныне оставлено вам одним, чтобы вы его открыли и усовершенствовали. И это не удивительно. Ибо как во всех других областях сначала накапливается материал, а затем приходит искусство, так и здесь, когда явилась величайшая и сильнейшая держава, тогда, прилагаясь к ней, развилась и наука управления, и они укрепили одна другую. Огромная держава дала опыт в управлении, а искусство управлять законно и справедливо дало вырасти самой державе.

59. Но что больше всего заслуживает внимания и восхищения, так это вопрос о гражданстве и широта вашего взгляда на него, ибо нет на свете ничего подобного этому. Всех, кто есть в вашей державе, разделили вы на две половины, а держава ваша — это весь населенный мир; и одной ее половине вы даровали свое гражданство, более прекрасное, благородное и могущественное, чем любое родство, а оставшуюся половину сделали покорной и подвластной себе.

60. И ни морские, ни земные просторы не помеха для вашего гражданства, и между Азией и Европой в этом нет никакого различия,[270] ибо всё в вашей державе доступно всем. Ни один человек, достойный власти и доверия, не остается в стороне, но под властью единого наилучшего правителя и блюстителя утверждается общее равноправие на всей земле. Жители державы словно сбираются на единой площади, чтобы получить то, чего каждый из них заслуживает.

61. Как любой город имеет свои границы и земли, так и вот этот Город границами и землями своими имеет весь населенный мир и как будто предназначен быть общею столицею этого мира. Хочется сказать: все окрестные жители собираются на этом едином для всех Акрополе.

62. Силы Города никогда не истощаются, но как земная твердь все выносит, так и он приемлет людей всей земли. И как море приемлет реки, будучи общим для них всех, и не делается больше от их притока, словно это судьба его такая — не меняться, сколько бы ни прибывало воды, а вбирать все реки в свои заливы и скрывать в своей глубине, — так и этот Город не становится больше из-за прибывающих в него людей.

63. Раз уж я завел эту речь, я хочу добавить к сказанному еще несколько слов. Я сказал уже: вы великодушны и великодушно даруете гражданство. Вас восхваляют и вашим гражданством восхищаются не потому, что вы отказываете в нем остальным, а потому, что вы ищете ему достойное применение. Слово «римлянин» вы сделали именем не жителя города, а представителя некоего общего племени,[271] и это племя — не одно из многих, а объединяет все остальные, вместе взятые. Вы не делите людей на эллинов и варваров,[272] а то разделение людей, которое вы ввели, не столь смехотворно.[273] Даровав гражданство стольким людям, что их больше, чем все эллинское население, вы в свою очередь разделили мир на римлян и не-римлян — столь далеко вынесли вы это имя за пределы Города.

64. И с тех пор, как вы разделили их таким образом, многие люди в каждом городе стали вашими согражданами в той же степени, в какой они — сограждане своих сородичей,[274] хотя некоторые никогда не видели этого Города. Вам не нужны никакие гарнизоны, чтобы охранять ваши крепости, ибо в каждом городе самые сильные и лучшие мужи берегут свое отечество для вас. Вы же окружаете каждый город двойной заботой — как с вашей стороны, так и со стороны его жителей.

65. Никакая зависть не проникает в вашу державу, так как вы первые отреклись от нее, открыв перед всеми одинаковые возможности и предоставив тем, кто на это способен, быть попеременно не только правимыми, но и правящими. Более того, эти правящие не вызывают ненависти у остальных. Из-за того, что законы в этой державе общие, как в едином городе, естественно, что правители управляют державой не как чужим, а как собственным добром. Кроме того, по этим законам всем дана свобода прибегнуть к вашей защите от произвола сильных: если последние осмелятся нарушить какой-нибудь закон, то их немедленно постигнет ваш гнев и наказание.

66. Таким образом, нынешний порядок, понятным образом, удовлетворяет и устраивает как бедных, так и богатых. И по-другому жить невозможно. В ваших законах существует единая и всеобщая согласованность. И что прежде казалось невозможным — управлять державой, и такой большой державой, властно и по-доброму — пришло в ваше время.

67a. Поэтому города свободны от гарнизонов. Нескольких пеших и конных отрядов достаточно для того, чтобы защищать целые народы. И они не размещены по городам, но рассеяны по всей стране, так что многие народы не знают, где сейчас находится их охрана. Если же какой-то город так вырос, что способен сам у себя поддерживать порядок, вы не отказали в этом его жителям из зависти, что они будут о нем заботиться и его блюсти.

68. Но у кого для этого нет достаточных сил, тем управлять небезопасно. Довериться руководству более опытных людей — это, как говорится, «второе плавание».[275] А довериться вашему руководству — как оказалось ныне — даже первое. Поэтому все ваши подданные крепко держатся за вас и не раньше вас покинут, чем пловцы — своего кормчего. Как летучие мыши в пещерах крепко цепляются друг за друга и за камни,[276] так все люди льнут к вам в великом страхе и заботе, чтобы никто не оторвался от этого союза. Они скорее будут бояться, чтобы вы их не оставили, чем сами оставят вас.

67b. Поэтому все города отсылают вам ежегодную дань с большей радостью, чем иные сами собирают ее с других. И это справедливо.

69. Нет больше споров о власти и первенстве, из-за которых раньше вспыхивали все войны. Вместо этого одни города наслаждаются покоем, как река в бесшумном течении. Они рады, что освободились от страданий и бедствий, так как поняли, что сражались с бесплотными призраками.[277] Другие же не знают и не вспоминают о том, чем они владели прежде: эти города, охваченные когда-то смутой и взаимной враждой, вдруг возродились на погребальном костре, как в мифе памфилийца или, может быть, Платона,[278] и все разом достигли превосходства. Как это случилось, они объяснить не могут, а могут лишь восторгаться своим нынешним состоянием — как будто они проснулись и увидели, что сон их стал явью и они в нем живут.

70. Войны, даже если они когда-то и велись, кажутся теперь неправдоподобными, и большинство людей воспринимает рассказы о них, как мифы. А если где-нибудь на границах и возникнет война — что естественно в такой огромной державе, когда геты безумны, ливийцы злополучны, а народы у Красного моря злонравны[279] и не способны наслаждаться тем, что имеют, — то и сами эти войны, и слухи о них вскоре, конечно, проходят без следа, подобно мифам.

71a. Вот какой прочный мир вы всюду поддерживаете, несмотря на то, что привыкли воевать.

72a. О державе вашей, о гражданском ее распорядке, и какой путь вы избрали, и каким образом ее обустроили — об этом мы сказали. Теперь же пора поговорить об армии и военной службе — о том, что вы здесь изобрели и какой завели порядок.

71b. Ибо у вас нет такого, чтобы вчерашние сапожники и плотники сегодня стали латниками и всадниками, или чтобы недавний пахарь вдруг, как актер за сценой, переоделся в солдата. Вы не стали смешивать все дела, как бедняки, которые сами и еду готовят, и дом стерегут, и постель постилают. И не стали ждать, чтобы вражеский удар поневоле заставил вас сделаться солдатами.

72b. Удивительна в этом ваша мудрость, и в целом мире нет другого подобного примера.

73. Правда, и египтяне в военном деле достигли успехов, так как имели постоянное войско и, казалось, устроили его мудрее всех. Кто воевал за страну, те содержались у них особо и отдельно от остальных: в этом, как и во многом другом, египтяне, говорят, превзошли мудростью остальные народы. Вы же, мысля точно так же, устроили войско по-другому, умнее и лучше. Ведь у египтян войско не имело равных со всеми прав: воины с их вековечной тяжкой службой почитались у них ниже, чем мирные жители, и это было несправедливо и ненавистно для солдат. У вас же все имеют одинаковые права, так что существование постоянного войска себя оправдывает.

74. Поэтому вы и превзошли своей отвагой и эллинов, и египтян, и всех, кого только можно назвать. Как они отстали от вас на поле боя, так еще того больше — в образе мыслей. Ибо, с одной стороны, вы сочли недостойным вашей благоденствующей державы, чтобы жители этого Города несли службу и бедствовали на войне. С другой стороны, вы не доверили защиту вашего отечества наемникам. Наконец, войско вам нужно было иметь заранее, до того, как в нем возникнет нужда. Как же вы поступили? Вы создали собственное войско и ничем не обременили своих граждан. Сделать это вам позволил ваш взгляд на вашу державу, в которой вы не признаете чужеземцами никого, кто может и хочет быть вам в чем-то полезным.

75. Итак, как же была образована ваша армия? Вы прошли по всей подвластной вам земле, рассмотрели тех, кто пригоден к службе, и, отобрав их, заставили покинуть родину, а вместо этого сделали их гражданами вашего Города, так что теперь они даже стыдятся сказать, откуда они родом. Сделав их согражданами, тем самым вы сделали их солдатами; так и вышло, что жители этого Города не несут военную службу, те же, кто ее несет, считаются его гражданами ничуть не меньше их. Так, ставши воинами и утративши гражданство в своем прежнем городе, они с этого дня стали стражами и гражданами вашего Города.[280]

76. Все повинуются такому порядку, и ни один город не ропщет. Ведь вы требуете от каждого столько новобранцев, сколько они без ущерба для себя могут дать, потому что для собственного войска их слишком мало. Так что тех, кто уходит в армию, все города провожают ласково, видя в них своих представителей в ней. Своего же войска ни один город не имеет и рассчитывает только на вас: ведь ради этого и встали в строй их сограждане.

77. И, собрав отовсюду людей, самых пригодных для военной службы, вы придумали, как получить от этого наибольшую пользу. Вы решили, что, если даже те, кто отроду лучше и крепче всех, все-таки долго упражняются, чтобы в играх и состязаниях получить победный венок, то те, кому предстоит биться и побеждать в настоящих великих сражениях во славу такой державы, даже если они самые сильные, способные и отборные, все равно они должны упражняться, чтобы победить.

78. Этих-то людей, отобрав и обтесав их из разных народов, вы причастили к власти, дав им все, о чем я сказал. Поэтому они больше не будут завидовать остальным, остающимся в Городе, из-за того, что изначально не имели с ними одинаковых прав, — напротив, они будут считать честью для себя получить их гражданство. Таким вот образом отыскав и настроив своих воинов, вы их отвели к границам державы и расставили там, назначив оборонять одним одно, а другим другое.

79. Вместе с этим вы обдумали и решили, что вам делать с крепостными стенами, — пора мне сказать и об этом. Ибо этот Город нельзя назвать ни лишенным стен, как это было у надменных лакедемонян, ни окруженным такими пышными стенами, как Вавилон или какой другой укрепленный город, раньше или позже Вавилона. Наоборот, вы показали, что даже укрепления Вавилона — лишь ребячество и женская забава.[281]

80. Вы сочли, что было бы неблагородно и не в вашем духе окружать стенами сам Город, словно бы прячась или укрываясь от своих подданных, как хозяин, страшащийся рабов. Вы от стен не отказались, но окружили ими не Город, а державу. На самых отдаленных ее рубежах вы воздвигли великолепные и достойные вас стены. Зарубежные народы видят их воочию, а кто захочет увидеть их из Города, для того дорога к ним будет длиться месяцы и годы.

81. Так, за самым дальним кругом населенных земель вы легко, как при укреплении города, провели вторую линию, другой круг, более широкий и лучше охраняемый. Здесь поставили вы стены и воздвигли при границе города, тут одни, там другие, заселили их жителями, дали в помощь им ремесла и установили порядок во всем остальном.[282]

82. Ваше войско, как ров, кольцом окружает населенный мир. Так что окружность этого круга, если ее измерить, составит не десять парасангов,[283] и не двадцать, и не чуть побольше, а столько, сколько даже не назовешь сразу — сколько от населенной Эфиопии до Фасиса[284] и сколько от верховьев Евфрата на запад до крайнего большого острова.[285] Все это, можно сказать, включено в кольцо и окружность стен.

83. Они не построены из горной смолы и обожженного кирпича, они не стоят, блестя штукатуркой.[286] Такие стены часто воздвигаются повсюду, плотно и крепко сложенные из камней, — как сказал Гомер о стене дома[287] — бесконечные ввысь и сияющие ярче меди.

84. Но кольцо ваших стен гораздо больше и внушительнее, оно всюду несокрушимо и прочно, и оно блистательней всех на свете стен, ибо нет других, крепче этих. А хранители этих стен — люди, не привыкшие к бегству, плотно сомкнутые всем оружием, как те мирмидоняне,[288] о которых говорит Гомер, уподобляя их такой стене.[289] Шлемы их настолько плотно сдвинуты, что и стрела не пролетит. Щиты, поднятые над головой и готовые к ударам с воздуха, крепче тех, которые делаются в этом Городе, и выдерживают даже копыта всадников — поистине впору сказать словами Еврипида:

Панцири соединяются так, что если поставить между ними легковооруженного воина, то два щита с двух сторон закрывают его, каждый до половины.[291] А их копья, падая одно за другим, словно с неба, настигают друг друга и разят. Такова у вас оборона в кругу стен, и таков ваш надзор за миром по всей земле.

85. Некогда царь Дарий[292] с Артаферном и Датисом,[293] захватив какой-то город на острове, накинули на него сеть и пленили его жителей.[294] Вы же, охвативши сетью весь населенный мир, если можно так сказать, оберегаете все его города в равной мере силами их граждан и чужеземцев, которых, как я сказал, вы выбрали и увели, обещав, что если они доблестно себя явят, то не пожалеют об этом. Ведь не всегда человек высшего сословия происходит из знати, а человек среднего сословия — из средних и так далее; но каждый может занять то место, которое он заслуживает, так как не слова, а дела выявляют достоинства людей. И вы показали это всем на своем примере. Так что все теперь считают праздность несчастьем, а деятельность — путем к цели своих молений. Против врагов ваши воины единодушны, но друг с другом всегда соперничают в жажде быть первыми. И они единственные из людей, кто молится о встрече с врагами.

86. Поэтому любой, увидев выучку и строй ваших войск, подумает о том, что если даже врагов будет «в десять и двадцать крат» больше, как сказано у Гомера,[295] то все равно, сойдясь с ними, враги погибнут все до одного. А взглянув на набор и положение вашей армии, он скажет и припомнит то, что египтянин сказал Камбису,[296] когда тот разграбил страну и разрушил храмы. Стоя на стенах Фив, египтянин протянул царю ком земли и чашу с водой из Нила[297] в знак того, что, до тех пор пока тот не сможет унести в добычу сам Египет вместе с Нилом, ему не уничтожить богатств Египта: пока страна и река остаются на месте, египтяне вскоре снова будут иметь столько же, и богатства Египта никогда не иссякнут. То же самое можно подумать и сказать о вашем войске: до тех пор пока кто-нибудь не сможет поднять саму вашу страну с ее основания и, опустошив, уйти, и пока сам населенный мир будет стоять на своем месте, ваше войско будет пополняться беспрепятственно — со всего мира будет к вам прибывать столько силы, сколько пожелаете.

87. Показали вы и в военной науке, что все остальные перед вами — сущие дети. Ибо воинам и военачальникам вы велели упражняться не только ради победы над врагом, но прежде всего ради самих себя. Каждый день воин занимает свое место в строю и никогда его не оставляет. Словно в вечном хороводе, каждый знает и блюдет свое место, и в низком положении не завидует вышестоящим, так как и ему самому строго подчиняются все нижестоящие.

88. Жаль, что кто-то уже сказал о лакедемонянах, будто у них войско почти все состоит из начальников над начальниками.[298] Лучше бы эта фраза подождала вас и была впервые сказана о вас, так как раньше для нее не было оснований. Войско лакедемонян и впрямь было такое маленькое, что в нем впору было всем быть начальниками. В вашем же войске столько служивого народа из стольких племен, которых и по имени всех не назовешь, что удивительно, когда все, начиная с того командующего, который один проверяет все и наблюдает за всем — за народами, городами, войском, — и заканчивая начальником над четырьмя и даже двумя воинами (промежуточные звенья я пропускаю), сами могут зваться военачальниками. И как при вращении пряжи из множества волокон получается все более и более тонкая нить, так большие части вашей армии состоят из все более мелких подразделений. Разве этот порядок не превыше всех человеческих возможностей?

89. В самом деле, хочется сказать гомеровские слова, немного переделав конец:

Ибо, когда один правитель управляет столь многими; когда его помощники и посланцы[300] много ниже, чем он, но много выше, чем их подчиненные; когда они молча, без шума и смущения исполняют все дела; когда нет места для зависти и всюду царят Правда и Стыд,[301] а награда за доблесть не минует никого — разве не победительна правота этой строчки?

90. Кажется мне, что вы установили в этом государстве форму правления, непохожую на те, которые были у других людей. Ибо раньше считалось, что три есть формы правления:[302] две из них назывались двояко — тирания и олигархия, или царская власть и аристократия, — в зависимости от характера и нрава властителей. Третья называлась демократией, независимо от того, хорошо или плохо она работала. В каждом городе была своя форма правления — или по выбору, или по случаю.

Только в вашем государстве форма правления не такая, а представляет собой как бы соединение всех трех, только без недостатков каждой; потому она и возобладала над другими. Так что если кто посмотрит на силу народа и на то, как легко он добивается всего, чего захочет и попросит, то решит, что это демократия, но без недостатков, свойственных народу. Когда он увидит Сенат, принимающий постановления и блюдущий власть, то решит, что нет аристократии более совершенной, чем эта. Взглянув же на Эфора и Притана,[303] который возвышается над всеми и позволяет народу добиваться желаемого, а немногим — удерживать власть и силу, он увидит самого совершенного монарха, который чужд злодейств тирана, а величием превосходит царя.[304]

91. И не удивительно, что вы одни поняли и придумали, как управлять и миром, и самим Городом.[305] Ибо только вы управляете, так сказать, по воле природы. Те, кто были до вас, бывали по очереди то господами, то рабами друг другу и не имели права на власть, а захватывали ее и менялись местами, как будто играли в мяч: македоняне были рабами у персов, персы у мидийцев, мидийцы у сирийцев. Только вас — с тех пор, как вас знают, — все знают лишь как правителей. С самого начала вы были свободными и как будто призванными править, и вы отлично подготовились ко всему, что для этого нужно. Вы изобрели форму правления, какой не изобретал никто, и установили для всех неизменные законы и порядки.

92. Есть у меня мысль, которая давно меня одолевала и часто подступала к самым устам, но все время отвлекала от темы. Может быть, сейчас можно ее высказать. О том, насколько вы превосходите всех размерами вашей державы и разумностью вашего государственного устройства, я уже говорил. Теперь же, мне кажется, можно смело добавить, что все те, кто правили на земле до вас, правили отдельными народами, а не городами.

93. Ибо было ли когда на земле и море столько городов, и бывали ли они так прекрасны? Мог ли кто из людей, живших в те времена, пересечь страну так, как делаем сегодня мы — проезжая в день по городу, а то и по два-три города, как будто улицу за улицей? Так что прежние правители уступают вам не только в самой сущности власти, но и в том, какими были народы у них и какими они стали при вас. А не были они ни такими же, ни даже похожими на сегодняшние: раньше это были народы, теперь — города, впору сказать, что те правители царствовали над пустынею с крепостями над ней, вы же одни управляете городским миром.

94. Сегодня все греческие города расцветают под вашим началом. И памятники, которые в них находятся, и искусства, и убранство — все способствует вашей славе, словно прекрасное предместье вашего Города. И приморье, и равнины застроены городами, основанными или расширенными вами и при вас.

95. Вот Иония — в прошлом предмет многих споров, а ныне свободная от гарнизонов и сатрапов, она привлекает всеобщие взоры, первенствуя по красоте. И как прежде она, казалось, превосходила остальные народы изяществом и пышностью, так теперь она превзошла саму себя. Вот великий и славный город Александра в Египте — он теперь для вашей власти предмет гордости, как ожерелье и запястье среди украшений женщины.

96. Об эллинах вы заботитесь как о своих наставниках, протягивая им руку и помогая оправиться после потрясений. Лучшим — тем, кто прежде были меж ними первыми, — вы оставили свободу и самостоятельность, а остальными управляете сами, вмешиваясь в их дела умеренно, очень бережно и осторожно. Варварские же народы вы воспитываете и ласкою, и силою — в зависимости от природы каждого из них. Ведь кто правит людьми, как и те, кто объезжает лошадей, должны изучить характер этих людей и соответственно ими управлять.

97. Таким образом, весь населенный мир, как во время праздника, отложил в сторону оружие — бремя прошлого — и вольно обратился к красоте и радости. Всякое иное соперничество среди городов прекратилось, и все они соревнуются только в одном: чтобы каждый из них явился самым прекрасным и приветливым.[306] Все они изобилуют гимнасиями, водоемами, пропилеями, храмами, мастерскими, училищами. Так что с полным правом можно сказать, что весь населенный мир словно бы вновь вернулся к здоровью после долгой болезни.

98. Этим городам вы не устаете посылать ваши дары, и невозможно сказать, кто из них облагодетельствован вами больше, ибо ко всем вы испытываете одинаковую любовь.

99. И вот города сияют блеском и красотой, весь мир красуется, словно сад. Дым, поднимающийся от равнин, и сигнальные огни союзников и врагов исчезли, словно ветер унес их по ту сторону земли и моря. Вместо этого явились радующие зрелища и несчетные состязания. Подобно неугасаемому священному огню, праздники никогда не прекращаются, но переходят от одних к другим, из одного места в другое, а такое место есть всегда, ибо этого достойны все люди. И только те, кто живет не под вашей властью, — если такие еще есть — вправе сожалеть о благах, которых они лишены.

100. Лучше всех вы доказали расхожее мнение, что земля — мать и общая отчизна всех людей.[307] Ныне действительно и грек, и варвар легко может странствовать как со своим добром, так и без него, куда пожелает, как если бы он просто переходил из одного отечества в другое. И его не путают ни Киликийские ворота,[308] ни узкие песчаные дороги сквозь Аравию к Египту, ни неприступные горы, ни бескрайние реки, ни дикие племена варваров. Ибо для безопасности ему достаточно быть римлянином, а точнее, одним из тех, кто живет под вашей властью.

101. Вы исполнили на деле слова Гомера о том, что «общею всем остается земля».[309] Ибо вы измерили пространство всего населенного мира, перекинули мосты через реки, прорубили конные дороги в горах, наполнили пустыни пристанищами, укротили природу порядком и размеренной жизнью. И я думаю, что жизнь, которая существовала до вас, была такой, какой, по сказкам, была до Триптолема,[310] — суровой и грубой, почти как у нынешних горцев.[311] Сегодняшняя упорядоченная жизнь началась с Афин и утвердилась в ваше время: вы пришли вторыми, но оказались лучшими.

102. Сегодня не нужно составлять описания земель и перечислять их законы и обычаи,[312] ибо вы открыли всем путь по всей земле. Вы распахнули все ворота населенного мира и предоставили всем, кто хочет, возможность все увидеть собственными глазами.[313] Вы установили законы, единые для всех, и положили конец тому прошлому, которое забавно в рассказах, но несносно для ума. Вы сделали возможными междоусобные браки[314] и устроили жизнь всего населенного мира таким образом, словно это один дом.

103. Говорят поэты, что до владычества Зевса всюду царили раздор, смятение и смута.[315] Когда же к власти пришел Зевс, он всё привел в порядок, и титаны, низвергнутые Зевсом и богами, ему помогавшими, устранились в глубокие недра земли. То же самое можно сказать и о вас, посмотрев, каков был мир до вас и после вас. Ибо до вашего владычества в мире царил беспорядок, и всё вершилось без разума, но когда над миром встали вы, то раздоры и распри прекратились, во всём утвердился строй, и яркий свет просиял над жизнью частной и общественною: появились законы, и человеческая вера устремилась к алтарям богов.

104. Ведь, как боги прежде оскопляли своих родителей,[316] так люди прежде опустошали землю. И хотя своих детей они не проглатывали,[317] но детей друг друга и своих детей они в раздорах убивали даже перед храмами. Ныне же как самой земле, так и ее населению дарована общая и явная безопасность от всяких бедствий. Мне видится, что люди избавлены от всех зол и имеют все, чтобы хорошо жить, а боги, глядя на вас с небес, благоволят вашей державе и способствуют ее прочности.

105. Зевс — потому что вы прекрасно заботитесь о величайшем его творении — населенном мире; Гера почитается как устроительница законных браков; Афина и Гефест — ради искусств и ремесел; Дионис и Деметра — потому что благодаря им не портится урожай; Посейдон — потому что его море очищено от сражений, а военные суда в нем сменились торговыми. Хор Аполлона, Артемиды и Муз не перестает лицезреть в театрах своих служителей; Гермес чтится состязаниями и не обездолен дарами. А когда Афродита могла счастливее способствовать зачатию детей и дарить людям радости? И когда города полнее наслаждались ее долею? Благодеяния же от Асклепия и египетских богов[318] для людей умножились сегодня, как никогда. Даже Арес не остался у вас в небрежении, и не нужно бояться, что он нарушит общее спокойствие, как когда-то, обделенный на пиру у лапифов.[319] Нет, он пляшет в нескончаемой пляске на берегах окраинных рек, сохраняя оружие чистым от крови. Гелиос, от которого неспособно укрыться ничто, не стал в ваше время свидетелем ни насилия, ни несправедливости, ни иного, привычного издавна, и с понятною радостью взирает на вашу державу.[320]

106. И мне кажется, что если бы Гесиод был столь же совершенным поэтом и пророком, как Гомер, который ведал о вашей будущей державе и предрек ее появление в своих стихах,[321] то он не начал бы свой перечень людских поколений, как теперь, с золотого века.[322] Или, даже начав с него и говоря о последнем, железном веке, он не сказал бы, что его конец наступит,

Но сказал бы, что железное поколение исчезнет с лица земли, а Правда и Стыд[324] вернутся к людям тогда, когда настанет ваша власть и держава, и жалел бы о тех, кто родился до вас.[325]

107. Таким образом, те законы и обычаи, которые вы почитаете, введены были действительно вами и с годами крепнут все более. Так что нынешний великий правитель, словно среди состязателей, настолько явно превосходит своих предшественников, что нет сил сказать, насколько он превосходит всех остальных. И можно молвить, что справедливость и закон воистину есть то, что он постановляет. Столь ясно можно увидеть, что и те, кто разделяет с ним правление, словно его родные дети, похожи на него больше, чем это было у его предшественников.

108. Но принятая нами на себя задача — речь, которая величием сравнилась бы с державою, — выше всяких сил, ибо требует почти столько же времени, сколько будет жить сама держава, то есть вечности. Поэтому лучше сделать так, как делают творцы дифирамбов и пеанов, и закончить эту речь молитвою.[326]

109. Пусть же будут призваны все боги и все дети богов и пусть они даруют этой державе и этому Городу вечное процветание до тех самых пор, пока скалы не поплывут по морю, а деревья не перестанут распускаться весной. Пусть великий правитель и его чада будут здравы и властвуют к общему благу.

Итак, на что я дерзнул, то исполнил. Плохо или хорошо — решать вам.