Святилище

Как бы то ни было, я резко дергаю плечо, пытаясь удержаться на ногах, а мое левое колено сильно ударяется о землю, отчего в ноге что-то выворачивается, и это так больно, что я вскрикиваю.

Эйдан инстинктивно отпускает тележку, чтобы подхватить меня, но у него хватает ума снова ухватиться за тележку, прежде чем она начнет катиться на нас задом наперед.

Я пытаюсь встать, но боль заполняет голову и затуманивает зрение. Но я не могу. Моя левая нога не держит меня. Мне так больно, что кажется, будто вся кровь отхлынула от моего лица. У меня кружится голова.

— Бл*дь! — мое восклицание тихое, но полное чувств. У меня все было так хорошо. Мы почти добрались. Теперь я ни за что на свете не выиграю это испытание.

И есть большая вероятность, что я не спущусь с этой горы живой.

— Ты не можешь идти? — спрашивает Эйдан.

Я качаю головой, пытаясь снова подняться на ноги. На этот раз мне удается выпрямиться, но только за счет того, что я переношу весь свой вес на правую ногу.

Я беспомощно дрожу, почти теряя сознание от страха, шока и боли.

Эйдан стоит рядом со мной, и не видно никаких его отличительных черт, кроме живых глаз. Они переводят взгляд с меня на его тележку, а затем обратно на меня.

Он никак не сможет дотащить до церкви и меня, и тележку.

Он не собирается оставлять свою тележку здесь. Он никогда никуда не ходит без нее. В ней — все, чем он владеет в этом мире.

И он не связан никакими узами верности или ответственности со мной. Я ему даже не нравлюсь. Он будет рад, если я навсегда исчезну с его глаз.

Для него это даже не будет вопросом. С принятием решений не возникнет сложности.

Может быть, я смогу доползти туда.

Эйдан издает хриплый, беспомощный звук. Я не вижу выражения его лица. Затем, как и ожидалось, он осторожно отрывает мои пальцы от ручки своей тележки.

У меня тут же подгибается колено, и я падаю в снег.

Он с силой отталкивает свою тележку.

Он уходит от меня. Конечно, он уходит.

Я не совсем уверена, но возможно, что на его месте я поступила бы точно так же.

Я со странным спокойствием наблюдаю, как он удаляется от меня. Но затем он делает что-то странное. Он поворачивает тележку, подталкивает ее к отвесному склону горы рядом с дорогой и задвигает в неглубокую выемку.

Он несколько раз дергает ее, словно проверяя надежность. Затем достает из тележки свою дорожную сумку, разворачивается и возвращается ко мне.

Я смотрю на него, затаив дыхание, пребывая в замешательстве. Я понятия не имею, что он делает.

— Давай, милая, — говорит он, наклоняясь ко мне. — Нам нужно добраться до той церкви.

— Ч-что?

Он качает головой.

— Ты действительно считаешь меня монстром, не так ли?

У меня нет для него ответа. Я все еще не понимаю, что происходит. Даже после того, как он обеими руками хватает меня за талию и поднимает в вертикальное положение. Мне удается убрать вес тела с левой ноги.

Я думаю, он собирается поставить меня рядом с собой и поддерживать, чтобы я могла сама хромать вперед, но он этого не делает.

— Тебе это не понравится, но мне нужны обе руки, так что нам придется сделать это таким образом.

— Каким образом?

Он с ворчанием поднимает меня и закидывает себе на плечо.

Затем начинает нести меня вверх по склону.

— Эйдан, — ахаю я, все еще потрясенная и не верящая в происходящее. Мне неловко, неуютно, и я совершенно беспомощна.

— Тише, милая. Это не так-то просто. Ты же вовсе не перышко.

Я снова вздыхаю.

— Мудак.

Он усмехается, весьма запыхавшись, и продолжает идти.

После этого я ничего не говорю, потому что слышу и чувствую, сколько усилий он прилагает — не только для того, чтобы подниматься по крутому склону по снегу, но и для того, чтобы нести меня.

Я пытаюсь придумать, что я могу сделать, чтобы помочь ему, но ничего не приходит в голову. Поэтому я остаюсь совершенно неподвижной и терплю свою беспомощность.

Кажется, что минует целая вечность, но на самом деле проходит не более пятнадцати-двадцати минут, прежде чем он сворачивает на то, что раньше было подъездной дорожкой, ведущей к церкви. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть.

Она маленькая. Каменная. Традиционная, с простой конструкцией и высокой колокольней.

Эйдан пытается открыть входную дверь, и она не заперта. Не заперта.

Он распахивает ее, и мир внезапно становится темнее, спокойнее и тише, когда мы уходим из шторма. Он осторожно опускает меня на пол. Он отчаянно, болезненно хватает воздух ртом. Слегка сгибается в талии, пытаясь отдышаться.

Я смотрю на него, и он не отводит взгляда.

Я понятия не имею, что я могу сказать.

Глава 5

Думаю, я теряю сознание.

Либо это так, либо я впадаю в странное оцепенение. Я осознаю, что скорчилась на полу, промокшая, замерзающая, дезориентированная, и смотрю на Эйдана. Затем я вообще ничего не осознаю.

Здесь есть огонь.

Это следующее, на чем я могу сосредоточиться. Волны тепла расходятся по направлению ко мне. Я слышу потрескивание. Когда я прищуриваюсь, то вижу сквозь ресницы мерцание пламени.

Я думала, что мы внутри. В церкви. Я понятия не имею, почему здесь мог возникнуть пожар.

Может быть, ударила молния, и теперь все горит. Как Содом и Гоморра, сожженные за свой грех. Может быть, мы с Эйданом сгорим дотла в разгар снежной бури.

Эта идея кажется мне вполне логичной.

Это кажется неизбежным.

— Нужен шланг, чтобы потушить огонь, — бормочу я, поскольку кто-то из нас должен предпринять хотя бы какую-то попытку, чтобы сохранить наши жизни.

Я очень не хочу сгореть заживо.

Раздается странный хриплый звук. Я понятия не имею, что это значит. Затем слышится мягкий голос Эйдана.

— Я так не думаю, милая. Я прошел через ад, чтобы зажечь его. Давай подберемся поближе. Тебе нужно согреться.

— Не хочу сгореть.

— Я не позволю тебе сгореть, — теперь он двигается.

Меня поднимают. Я не сопротивляюсь, потому что его руки не грубые и не жестокие. Когда меня снова сажают, я оказываюсь ближе к огню. Я чувствую, как меня обдает жаром. Я наклоняюсь ближе, желая этого. Нуждаясь в этом.

Руки на моих плечах удерживают меня.

— Не слишком близко. Я обещал, что не дам тебе сгореть.

— О, хорошо, — я сижу неподвижно.

Он встает передо мной на колени, чтобы снять с меня мокрые перчатки и промокшую куртку. Затем туристические ботинки, которые на мне надеты. Сначала ему приходится расшнуровать их.

Он растирает мои руки, что кажется мне странным, поскольку Эйдан никогда не прикасается ко мне. Я позволяю ему. У меня нет причин этого не делать.

Я не чувствую себя плохо. Просто немного напряженно. Стрессово.

Когда я снова чувствую свои руки, он сдвигается и проделывает то же самое с моими ногами. По какой-то причине это почти смущает меня, но я не могу понять почему.

Проходит еще несколько минут, прежде чем мой разум проясняется настолько, чтобы осознать, что происходит. Вспомнить, где я, что происходит и с кем я.

— Я в порядке, — говорю я.

Эйдан был сосредоточен на моих ногах, но теперь поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Ты уверена?

— Да. Теперь я чувствую свои ноги.

Его поза почти незаметно расслабляется.

— Хорошо. Тогда это хорошо.

Я смотрю мимо него и понимаю, что на самом деле огонь не полыхает посреди церкви, как я себе представляла ранее. Она находится в старой чугунной дровяной печи, которая, очевидно, когда-то была основным источником отопления в этой церкви. Она расположена в задней части алтаря.

Она старомодная и не очень большая, но сама церковь довольно маленькая. Тепло, которое выделяет огонь, уже пересиливает низкую температуру в здании.

— Здесь действительно были дрова? — спрашиваю я… довольно не в тему.

— Не-а. Пришлось импровизировать, — он кивает направо, где я вижу остатки старого деревянного стола. Ему каким-то образом удалось разломать его на куски голыми руками.

Я хихикаю.

Он наклоняется ближе, пристально вглядываясь в меня.

— Я в порядке, — повторяю я. — Не в лучшей форме, но думаю, я по большей части оправилась от замерзшего транса.

— Ладно.

— Спасибо за помощь.

Он пожимает плечами и отводит взгляд.

— Не отмахивайся от этого. Ты спас мне жизнь.

Его лицо раскраснелось от холода, ветра и жара огня, но взгляд, которым он смотрит на меня сейчас, странно холоден.

— И ты все еще удивляешься этому факту.

Я сглатываю. Чувствую себя немного виноватой. Но я не уверена, почему я должна чувствовать себя виноватой. Любой удивился бы, учитывая то, как он вел себя за все время, что я его знаю.

Общение кажется странным и дискомфортным, и мне это не нравится. Поэтому я меняю тему. Сосредотачиваюсь на том, что более важно.

— Интересно, сможем ли мы найти здесь одеяла, старую одежду или еще что-нибудь. На нас обоих все еще мокрая одежда, и нам нужно ее снять, если мы хотим согреться, — я начинаю подниматься, но от резкой боли у меня перехватывает дыхание.

Я забыла о своей проклятой травмированной ноге.

— Ты сейчас никуда не пойдешь, — говорит Эйдан, поднимаясь. — Я посмотрю, что смогу найти.

Я наблюдаю, как он идет по центральному проходу главного зала. Помещение святилища заставлено примерно дюжиной деревянных скамей по обеим сторонам прохода. Впереди — кафедра проповедника и стол, а также две скамьи для хора под большим крестом. В задней части есть круглое витражное окно, а по обеим сторонам — очень узкие простые окна. Все они до сих пор целы. Они не пострадали ни от времени, ни от непогоды, ни от вандализма. Впереди справа есть дверь, и именно за ней исчезает Эйдан.

В ожидании я придвигаюсь поближе к огню. Он еще не закрыл дверцу печи, так что я вижу, как внутри пляшут язычки пламени. Я почти уверена, что замерзла бы насмерть, если бы Эйдан не сумел разжечь огонь.

Проходит несколько минут, прежде чем он возвращается через ту же дверь, за которой скрылся. Он несет целую охапку вещей.

Я взволнованно выпрямляюсь, когда он подходит, а затем кладет на пол то, что он нашел.

Пара толстых красных скатертей, которые выглядят весьма вычурно. Почти торжественно. Они послужат одеялами. Две черные рясы для священнослужителей. Несколько длинных бархатных подушек для скамей. Большая бутыль с водой.

— О, ничего себе, вода. Это неожиданный бонус.

— Да. Не уверен, для чего она использовалась. Но в этот момент мы готовы пить даже святую воду.

— Это точно. Но я думаю, это, должно быть, протестантская церковь, раз там вместо алтаря кафедра. Так что, вероятно, мы не совершим святотатство. Мы действительно собираемся надеть эти рясы?

Эйдан пожимает плечами.

— Это все, что у нас есть, кроме мокрой одежды. Но решать тебе.

— Мы никогда не почувствуем себя согревшимися и сухими, если не снимем эту одежду, так что, наверное, нам стоит это сделать.

— Согласен, — он протягивает мне одну из ряс, а затем наклоняется, чтобы снять с себя ботинки. — Ты справишься сама или тебе помочь раздеться?

Я бросаю на него сердитый взгляд, хотя по его тону очевидно, что он дразнит.

— Я справлюсь сама.

Он одаривает меня полуулыбкой, прежде чем повернуться ко мне спиной.

На самом деле стянуть мокрые джинсы, не перенося вес на больную ногу, оказывается сложнее, чем я ожидала. Приходится немного напрягаться, но я справляюсь. Затем я снимаю толстовку, футболку, носки, лифчик и трусики, так как все это промокло насквозь. Я натягиваю одеяние. Оно толстое, тяжелое и слишком большое, но полностью прикрывает меня, и в нем гораздо комфортнее, чем в мокрой одежде.

— Я прикрыта, — говорю я Эйдану. Я отворачиваюсь от него, чтобы дать ему то же уединение, что и он мне.

— Я тоже.

Мы оба поворачиваемся и рассматриваем друг друга.

Эйдан усмехается.

— Мы выглядим так, будто собираемся на самую извращенную церемонию вручения дипломов в истории.

Я не могу удержаться от смеха.

— Ну что ж. По крайней мере, у нас есть какие-то сухие вещи. Мы должны разложить нашу одежду перед огнем, чтобы она высохла.

Мы так и делаем. Затем раскладываем подушки и одеяла так, чтобы каждому из нас было где посидеть и прилечь. Эйдан наполняет свою флягу и мою бутылку водой из большой бутыли.

Мы проверяем наши сумки, чтобы посмотреть, какие продукты у нас есть. На двоих у нас есть полторы буханки хлеба, три картофелины и совсем немного вяленой рыбы и свинины.

— Этого нам хватит как минимум на пару дней, — говорю я. — Уверена, к тому времени буря утихнет, и мы сможем, по крайней мере, вернуться к твоей тележке.

Он кивает.

— Будем надеяться, что так. А до тех пор мы застряли здесь.

— Наверное, могло быть и хуже, — я вздыхаю, оглядываясь по сторонам. Просто мне повезло. Я застряла в церкви на вершине горы с самым раздражающим мужчиной в мире.

Однако в данный момент он ведет себя менее раздражающе, чем обычно. Может, он и дальше будет сдерживать свою несносность, пока мы не выберемся отсюда.

— Главным неудобством будет поход в туалет, — добавляю я, внезапно осознавая, что хочу в туалет.

— Я думаю, мы можем выйти на улицу, — говорит он, хмурясь, пока обдумывает это.

— Ты можешь. Но сидеть на корточках, уткнувшись задницей в снег, для меня будет не совсем идеально, особенно с больной ногой.

Он усмехается.

— Верно. Думаю, мы сможем найти горшок.

Я тихо вздыхаю, но не жалуюсь. С тех пор, как в результате Падения почти у всех отключилось электричество и водопровод, нам приходится пользоваться туалетом самыми неудобными способами.

Если у вас нет выбора, вы обходитесь без него.

Так уж случилось, что этот принцип применяется ко всей жизни. Я усвоила это лучше, чем кто-либо другой.

***

Вторая половина дня проходит без происшествий.

Согревшись, Эйдан встает, чтобы более тщательно осмотреть церковь. На нижнем этаже есть небольшой зал для собраний, кухня и ванная. В шкафчиках он находит нераспечатанную упаковку с двумя рулонами бумажных полотенец и несколько банок консервов. Фасоль и тушеные помидоры, как будто они остались после приготовления большой порции чили. Но для нас это дополнительная еда, поэтому он приносит их.

Он ломает пару деревянных стульев с прямыми спинками, чтобы добыть побольше дров для печи.

Он также находит для меня большой горшок, в который я могу справлять нужду.

Это безусловно смущает, но по крайней мере, Эйдан выходит из комнаты безо всякой просьбы с моей стороны. Если бы я могла ходить самостоятельно, это не стало бы проблемой, потому что я могла бы опустошить содержимое горшка самостоятельно, но я не могу. Так что это приходится делать Эйдану.

От всего этого мне хочется съежиться.

Я справляюсь с этим. Он не жалуется и не ведет себя так, будто это его беспокоит. И у нас абсолютно нет другого выбора.

Не считая этого, нам нечего делать до конца дня. Если я не двигаю ногой как-то неудачно и пытаюсь перенести на нее вес, то моя нога не болит. Подушки, которые нашел Эйдан, намного удобнее, чем жесткий пол. И теперь в печи уютно пылает огонь.

Эйдан устраивается на своих подушках в паре метров от меня. Его ряса слишком коротка для него, и под ней он явно голый. Как и я. Из-за нелепости его внешности мне иногда хочется рассмеяться, но я сдерживаюсь.

Сегодня он был более чем вежлив со мной. Я не собираюсь над ним смеяться.

Поскольку ничто больше не отвлекает мое внимание, я, в конце концов, так устаю и чувствую себя комфортно, что погружаюсь в сон.

Мне кажется, что я проспала очень долго, и вдруг я слышу чей-то голос. Легкая рука на моем плече, мягко трясущая меня.

— Брианна. Брианна, милая. Ты можешь проснуться?

Я пытаюсь разлепить веки.

— Хм?

— Ты можешь проснуться?

Это требует больших усилий, но мне удается несколько раз моргнуть и сфокусироваться на лице Эйдана, склонившегося надо мной. Он нависает над моей импровизированной постелью. Его зеленые глаза кажутся темными и глубокими.

— Что-то случилось? — бормочу я.

— Нет. Ты так крепко спала и не хотела просыпаться, так что я забеспокоился.

— О, — я в замешательстве хмурюсь и потираю лицо. — Ты волновался?

— Ранее ты была в опасном состоянии, когда наполовину замерзла. В таких условиях человеку очень просто задремать и больше не проснуться. Поэтому, когда ты не просыпалась так долго, я решил, что лучше проверить, — его голос звучит немного иронично. Печально.

Но я понимаю, что он искренне беспокоился обо мне. Это осознание преодолевает любое раздражение, которое я могла бы испытывать из-за того, что меня будят без необходимости.

— Я в порядке, — я принимаю сидячее положение, когда Эйдан отступает. — Я не уверена, что произошло. Я никогда не спала так крепко.

— Я так и думал. Но день был тяжелый.

— Это уж точно, — я вздыхаю и прислоняюсь к стене, натягивая на плечи скатерть, которую использую как одеяло. Мне больше не холодно, так как огонь все еще горит, но я бы предпочла укрыться полностью.

Рядом с Эйданом я чувствую себя странно беззащитной, а я к этому не привыкла.

Даже когда мне приходилось трахаться с мужчинами, чтобы выжить, я так себя не чувствовала.

— Все равно уже время позднее, — говорит он тем небрежным тоном, которым говорил весь день. — Мы могли бы что-нибудь съесть на ужин, если ты голодна.

— Я голодна. Ужин кажется мне хорошей идеей.

Мы разогреваем банку фасоли и едим ее с хлебом и вяленым мясом. Это не назвать особенным ужином, но фасоль горячая и консервированная в соусе чили, поэтому она более ароматная, чем наша обычная еда. Блюдо получается сытным. Я пью много воды, так как у нас есть запас.

На улице уже стемнело. Свет исходит только от дровяной печи и нескольких свечей, которые Эйдан, должно быть, нашел и зажег, пока я спала.

Мне снова нужно в туалет, так что мы проходим через это унижение еще раз. Затем я вытираю руки и лицо влажным бумажным полотенцем и мылом, которое есть у меня в рюкзаке. Я расплетаю косы и расчесываю волосы, решив пока оставить их распущенными, так как в ближайшее время не собираюсь заниматься чем-то напряженным или активным.

Эйдан сам готовится ко сну. Он даже бреется опасной бритвой без зеркала, что, на мой взгляд, является впечатляющим достижением.

На нем все еще ряса, как и на мне. Нет причин не спать в ней. К завтрашнему утру наша одежда должна полностью высохнуть. Я натягиваю запасные трусики, которые лежат у меня в рюкзаке, так что под одеянием я не совсем голая.

Затем мы готовимся ко сну.

Я откидываюсь на подушки. Натягиваю на себя одеяло.

Эйдан задувает свечи и подбрасывает в печь пару кусков древесины.

В комнате темно, только мерцает огонь. Это жутковато. Странно сюрреалистично. Как будто мы двое совсем одни в этом мире.

Несколько минут мы молчим. Все, что я слышу — это ровное дыхание Эйдана и редкий треск дров в огне.

Он, должно быть, знает, что я не сплю, потому что, наконец, спрашивает:

— Сколько тебе было лет, когда произошло Падение?

Люди раньше жили по календарным годам и измеряли свою жизнь датами. Сейчас единственная важная веха во времени — это день, когда астероид врезался в нашу планету.

Восемь лет назад. На самом деле это не так уж и давно. Но все, что было до этого, кажется отдельной жизнью. Как будто это случилось с кем-то другим.

— Мне было семнадцать. Я была старшеклассницей. Выбирала колледж.

— Бьюсь об заклад, ты была одной из популярных девушек.

Если бы в его голосе послышалась насмешка, я бы не ответила честно, но вместо этого его голос звучал почти тепло.

— У меня было много друзей. Я занималась легкой атлетикой, а остальные члены команды были моей компанией. Думаю, были и парни, которые интересовались мной, но ни на кого из них я не положила глаз, так что на самом деле я не часто встречалась.

— Нет?

— Нет. Я ходила на школьные танцы, в кино и еще куда-либо, но парни, с которыми я ходила, были скорее друзьями, чем романтическими партнерами. Парни, которые мне действительно нравились, никогда не отвечали мне взаимностью.

— Мне трудно в это поверить.

— Почему?

— Ты видела себя? Ты великолепна. Просто сногсшибательна. Даже подростки наверняка заметили бы это.

Мои щеки вспыхивают, что глупо, потому что он явно не пытается заигрывать со мной. Его комментарий прозвучал как само собой разумеющееся. Это скорее констатация факта, чем личное мнение.

— Не знаю. Думаю, сейчас я выгляжу лучше, чем тогда, но в подростковом возрасте у меня не было особой уверенности в себе. Я никогда по-настоящему не считала себя красивой. Я не возражала против своих рыжих волос, но мне не нравились мои веснушки, и я никогда не считала себя достаточно худой.

— С чего бы какому-либо мужчине хотеть, чтобы ты была стройнее?

Я издаю хриплый смешок, смущенная и слегка встревоженная. Раньше он никогда не вел себя так, будто считал меня привлекательной, но сейчас он ведет себя так, будто это само собой разумеющееся.

— Не знаю. Мне было семнадцать. А девушек моего времени с пеленок учили, что идеал — это быть стройной, как модель. В любом случае, по какой-то причине у меня никогда не было парня в старших классах. Я всегда предполагала, что он у меня появится, когда я поступлю в колледж, но потом случилось Падение, и о парнях я думала меньше всего.

— Где тогда жила твоя семья?

— В Норфолке. Мы не сразу переехали вглубь страны. Конечно, мы слышали все предупреждения, но у нас не было родственников в более безопасном месте. Нам некуда было бежать. Поэтому мы пережили первые ураганы. Пока приливная волна, наконец, не затопила наш дом. Затем мы поехали в Шарлотсвилль, где остановились в убежище.

— Ты, Дел и твои родители?

— Да. Дел на два года младше меня. Моя мама тогда была беременна незапланированным третьим ребенком, — я не знаю, зачем рассказываю все это Эйдану, но в темноте и тишине ночи личный разговор кажется естественным и необходимым.

— Так что же с ними случилось?

— Группа ополченцев напала на убежище. Мой отец пытался помочь защитить его. Он был убит. Нас отправили обратно в лагерь к остальным выжившим. Мою маму и Дел заставили работать.

Эйдан лежит на боку, опустив голову на согнутую руку. Прямо сейчас он совершенно неподвижен. Молчалив.

Я знаю, чего он ждет. И я рассказываю ему об этом.

— Я понравилась одному из лидеров группы. Так что моя работа состояла в том, чтобы трахать его.

В молчании Эйдана есть какая-то напряженность, которая беспокоит меня. Очень сильно.

— Могло быть и хуже, — продолжаю я. — Он был относительно молодым и не получал удовольствие от причинения боли. У меня была одежда, еда получше и более удобное место для сна, — я вздыхаю и добавляю более мягким голосом: — Я бы предпочла заниматься физическим трудом с Дел и моей мамой.

— Не сомневаюсь, — он делает паузу. — У тебя был секс до этого?

— Нет.

— Как долго вы там пробыли?

— Может быть, шесть месяцев? У моей мамы начались преждевременные роды, и они с ребенком умерли, — я могу сказать это, не поддаваясь эмоциям. Я давно не плакала из-за этой потери. — Затем на комплекс напала какая-то банда. В этом хаосе я нашла Дел, и некоторым из нас удалось спастись. Некоторое время мы путешествовали, а затем группа обосновалась в городе, где еще оставались кое-какие припасы и провизия. Мы прожили там пару лет.

— Сколько вас там было?

— Сначала около тридцати, но потом нас нашли другие люди, которые тоже поселились там, так что в итоге нас стало пятьдесят или шестьдесят. Главный был довольно властным парнем. Ему нравилось командовать людьми. У нас у всех была работа.

— А твоя работа?

— Моя работа заключалась в том, чтобы трахаться с ним. Он был хуже, чем первый парень. Он не причинил мне физического вреда, но ему нравилось доминировать.

— На что это было похоже?

В голосе Эйдана нет любопытства или извращенного интереса к грязным подробностям. Его голос звучит холодно. Сурово. Почти сердито.

Он сердится не на меня. Я это прекрасно понимаю. И каким-то образом его холодное неодобрение людей, которые использовали меня, становится странным утешением. Это признание того, что это было неправильно.

— Он не хотел просто получить разрядку, как тот парень из ополченцев. Тот парень по большей части просто хотел кончить и завалиться спать. Этот хотел, чтобы я возбудилась. Чтобы я умоляла. Он требовал отсосать ему в любое время суток, даже при посторонних. Ему нравилось шлепать меня. Он кончал всякий раз, когда это меня заводило. Он не давал мне кончить. Иногда я старалась не кончать, потому что знала, что он этого хочет, но не всегда могла сдержаться.

Не могу поверить, что я только что рассказала об этом Эйдану. Я никогда никому не рассказывала. Даже Дел. От унизительного осознания того, как сильно я кончала для этого мужчины — против своей воли — мое лицо горит даже сейчас. Он приложил усилия, чтобы изучить мое тело и использовать это против меня.

— Это не было изнасилованием, — выпаливаю я. — Я предложила ему себя. Я просто… не хотела этого. Но это все равно был мой выбор.

— Если альтернатива — умереть, это не является настоящим выбором, — теперь его голос еще холоднее, чем снег за окном.

— Да. Это так. Но некоторые вещи все же лучше, чем другие. Мне удавалось находить мужчин, которые заботились обо мне и моей сестре. Даже если мне приходилось для этого спать с ними, это все равно было лучше, чем умереть. Лучше, чем если бы они взяли меня силой.

— Да. Я понимаю это. Ты делала все возможное. Справлялась намного лучше, чем многие другие, — Эйдан прочищает горло. Слегка заминается. — Кажется, Дел говорила мне, что вы с ней пришли с побережья.

— Так и было. Парня, с которым я трахалась, убили, а тот, кто занял его место, был намного хуже. Ему нравилось причинять людям боль. Я сразу поняла, что мы не можем оставаться, поэтому взяла Дел, и мы убежали. По дороге мы встретили еще одну группу выживших. Они направлялись к побережью, думая, что там будет безопаснее, и мы отправились с ними. В итоге мы оказались у океана. Ураганы к тому времени утихли, но там все еще было очень затоплено. Мы нашли несколько лодок, чтобы рыбачить, и обнаружили старый пляжный отель, который все еще стоял, возвышаясь над водой. Мы прожили там пару лет.

— Тогда тебе тоже пришлось с кем-то трахаться?

— Да. Возможно, они позволили бы нам остаться и без этого, но нам было нечего предложить, и я не собиралась рисковать. Так что я и там трахала лидера. Он был не так уж плох. Ему было за пятьдесят, и в нем не было много энергии. В основном это были короткие ласки по ночам — я ласково разговаривала с ним и рассказывала, какой он важный и большой человек — а в остальном он меня не беспокоил.

— А потом Коул вытащил вас обоих оттуда?

— Да. На нашу группу напали, и Коул вытащил нас и отвез в Монумент. Мы провели там пару хороших лет, прежде чем… — я умолкаю, внезапно почувствовав, что не хочу давать Эйдану еще больше поводов для гнева.

Но он уже знает эту часть.

— Тогда-то тебя и похитили.

— Да.

— Насколько сильно они… навредили тебе?

— Не так сильно, как ты, вероятно, думаешь. Это было всего лишь в прошлом году, и к тому времени я уже научилась обращаться с мужчинами. Я быстро определила альфу и предложила ему себя. Поощряла его быть собственником, чтобы он не захотел делить меня ни с кем.

Он на мгновение замолкает, а затем бормочет:

— Умно.

Забавно, но я чувствую себя от этого лучше.

— Так что, по крайней мере, это был всего один парень. Он был грубым и… отвратительным. Но он также не был особо умным, так что я могла манипулировать им. И прошло меньше двух недель, прежде чем Коул и Дел смогли вытащить меня оттуда.

— Ты ожидала этого?

— Нет. Я добровольно пошла с бандой, чтобы увести их подальше от Дел. Я не думала, что она догадается, что со мной случилось, поэтому я и не надеялась, что меня спасут. Я продолжала искать возможность сбежать. В конце концов, я, вероятно, улучила бы момент, так как парень был достаточно глуп, чтобы думать, будто я на него запала. Но мне еще не представилось возможности, да она мне и не понадобилась. Дел и Коул нашли меня первыми.

Странно говорить обо всем этом с Эйданом. С кем угодно. Я всегда крепко держала это взаперти внутри себя, лишь очень редко приоткрывая дверь настолько, чтобы хотя бы подумать об этом.

Смысл жизни в том, чтобы выносить тяготы. Я чувствую, что до сих пор неплохо справлялась с этим. Но единственный способ, которым я могу продолжать жить — это не переживать обо всем, через что мне пришлось пройти, чтобы добраться туда, где я сейчас.

Поэтому это кажется опасным. Как будто я выставлена на всеобщее обозрение. Но почему-то проще — и неизбежнее — рассказать об этом кому-то, кому лично я безразлична. Если я расскажу Дел, это сломает ее. Даже если я расскажу Коулу, это взвалит на него бремя, которого он не заслуживает.

Но все это не будет бременем для Эйдана. По крайней мере, не таким, которое он когда-либо захочет взвалить на себя.

Но он слушает. Мы сейчас в этом странном маленьком пузыре, окруженные непроходимой снежной бурей. Он слышит меня. И по какой-то причине я чувствую себя лучше, нужнее, когда кто-то другой признает то, что жизнь заставила меня вынести.

Он долго молчит. Пока он, наконец, не спрашивает:

— Ты когда-нибудь была с мужчиной, потому что хотела этого?

Я сжимаю челюсти, пытаясь найти ответ.

— Это зависит от того, что ты имеешь в виду. С двумя парнями я была по собственному выбору, потому что трахаться с ними было лучше, чем с другими. И иногда мне казалось, что я этого хочу. Я буквально умоляла этого второго парня прикоснуться ко мне, заставить меня кончить. Как я уже говорила, ему нравилось меня возбуждать. Если бы ты спросил меня в определенное время, в определенные дни, я бы сказала, что хочу быть с ним.

— Я не это имел в виду, — теперь его голос звучит грубее. Я смотрю в сводчатый потолок, поэтому не вижу выражения его лица.

— Я знаю, — говорю я со вздохом покорности. — Я знаю, что ты не это имел в виду.

— Так может, ты ответишь на вопрос честно?

Что-то бунтарское внутри меня восстает против требования, прозвучавшего в его тоне. Но я могла бы закончить этот разговор в любой момент, когда захотела бы. Я могла бы вообще не начинать его. Я намеренно рассказываю ему правду о своей жизни. Потому что, возможно, в конце концов, это нужно высказать.

И я еще не закончила.

— Нет, — выпаливаю я, преодолевая комок в горле. — Нет. Я никогда не была с мужчиной, потому что сама этого хотела.

Грубые слова повисают в воздухе святилища. Они тихо дрожат, прежде чем рассеяться. Превращаются в ничто.

Эйдан не отвечает. Он все еще растянулся на своей импровизированной постели, и в его присутствии чувствуется напряжение, хотя я по-прежнему не смотрю в его сторону, поэтому не могу разглядеть никаких деталей в выражении его лица или позе.

Наконец, я больше не могу этого выносить.

— Но я не какая-то жертва. На каждом шагу я сама делала выбор. Я контролировала все, что могла, и использовала все ресурсы, которые были у меня под рукой, включая собственное тело. Каждому приходилось сталкиваться с трудностями, чтобы выжить. Ты не должен думать обо мне как о жертве.

— Я не думаю о тебе как о жертве, — отвечает он, и его тон снова становится мягким. — Я впечатлен.

— Ага, конечно.

— Это правда. На твоем месте я бы справился с этим далеко не так хорошо.

— О, — я сглатываю, и мое негодование угасает так же быстро, как и возникло. — Ну, я не думаю, что кто-то из нас действительно знает, что будет делать, пока мы не окажемся в той или иной ситуации.

— Это правда.

— А что насчет тебя?

— А что насчет меня?

— Я все рассказала тебе о себе, так что насчет тебя? Какова история твоей жизни?

Он отвечает не сразу, но я чувствую себя лучше от того, что разговор принял такой оборот. Теперь уже не я нахожусь в центре внимания.

— Разве твоя сестра тебе не рассказывала?

— Она рассказала мне только то, что ты сказал ей. Что ты был менеджером по маркетингу и жил в Ричмонде в момент Падения.

— Это правда.

— Но это не вся твоя история. Сколько тебе лет? С момента Падения прошло восемь лет, так что ты, должно быть, был довольно молод, чтобы занимать руководящую должность в то время.

— Так и было. Сейчас мне тридцать восемь. Я всегда быстро соображал и, э-э, креативно решал проблемы. Я быстро продвигался по карьерной лестнице. Меня перевели сюда из Лондона, когда мне было двадцать шесть.

— Ты был одинок?

— Нет. Я встретил свою жену вскоре после того, как переехал сюда. Она забеременела, и мы поженились через два года.

— Боже мой, — выдыхаю я. — У тебя был ребенок?

— Дети. Мальчики-близнецы. Хэл и Уилл, — его тон легкий. Намеренно отстраненный.

У этой конкретной истории ужасный конец. Я знаю это наверняка. И как бы мне ни хотелось узнать финал, я в то же время боюсь это узнавать. Я не могу точно объяснить, почему.

Но сталкиваясь с сопротивлением, я задаю больше обходных вопросов.

— Как звали твою жену?

— Сара.

— Какой она была?

— Она была… милой. Происходила из консервативной семьи и хотела вести традиционный образ жизни. Ей нравилось, когда о ней заботились, но она также хорошо заботилась обо мне. Я любил ее. У нас была бы хорошая жизнь.

— Сколько лет было детям в момент Падения?

— Два годика. Родители Сары умерли молодыми и оставили ей охотничий домик недалеко от Роанока. Когда в преддверии Падения дела пошли плохо, мы переехали туда, и какое-то время у нас все было хорошо. Это очень уединенное место, и мне удалось найти и запастись едой и другими припасами. В течение полутора лет мы жили в хижине. Все было не так… плохо, как могло бы быть. Нам удалось избежать большей части хаоса и насилия.

Теперь мое сердце бьется быстрее. У меня перехватывает горло.

— Так что же случилось? — спрашиваю я приглушенным голосом.

— В конце концов, у нас закончилась еда.

Я прерывисто вздыхаю.

— Я каждый день выходил на улицу, пытаясь поохотиться или собрать остатки еды. Но я не охотник. Я родился в семье среднего класса в Лондоне. До Падения я даже никогда не держал в руках ружье. Мне удалось научиться и убить несколько животных, но климат убивал их гораздо быстрее, чем я, и было трудно что-либо найти. Весной и летом у нас все было в порядке, потому что мы могли кое-что выращивать в саду, но той зимой…

Я сглатываю.

— Мы умирали с голоду. Мы отдали мальчикам все, что у нас имелось, но этого все равно было недостаточно. Поэтому однажды утром я взял винтовку и отправился в путь, пообещав, что не вернусь домой, пока не найду нам что-нибудь поесть, — его голос по-прежнему почти безразличен, как будто он говорит о ком-то другом, не о себе. — В первый день я ничего не смог найти, но на второй мне наконец удалось обнаружить и убить оленя. Так что я…

Он замолкает, как будто слова застряли у него в горле.

— Эйдан? — выдыхаю я.

— Я вернулся в нашу хижину с оленем. И когда я вернулся, моя жена и мальчики были мертвы.

Я издаю сдавленный звук.

— Что случилось?

— Я… Я все еще не знаю. Их горла были перерезаны.

— Что? — я сажусь. Я ни за что не смогу продолжать лежать, слыша такое.

— У них было перерезано горло. У всех. Вот такими я их и нашел, — теперь он лежит на спине, уставившись в потолок, как я рассказывала свою историю ранее. Как будто смотреть в темноту и пустое пространство было единственным способом озвучить трудные вещи. — И я не знаю, как это произошло. Может быть, кто-то проходил мимо и обнаружил хижину. Вломился внутрь и убил их в надежде украсть еду или другие припасы. А потом ушел, когда там нечего было взять.

— М-может быть. Было ли похоже, что хижину обыскивали?

— Нет. Все было на своих местах. Все было чисто, все лежало на своих местах, как всегда у Сары. Мальчики лежали в своей постели, как будто спали. Их руки были… — он прерывается, прерывисто дыша. — Их руки были сложены на груди. Сара тоже лежала в своей постели. Нож лежал рядом с ней.

У меня горят глаза. Я дрожу всем телом.

— О Боже мой. О Боже мой.

Его голос звучит хрипло, когда Эйдан, наконец, поворачивает голову, чтобы снова посмотреть на меня.

— Так что я не думаю, что кто-то вошел и сделал это с ними.

— Я даже представить не могу, как ты это пережил.

— Я тоже не знаю, если хочешь знать правду. Следующие несколько месяцев прошли для меня как в тумане. Не знаю, почему я тоже не покончил с собой, но я этого не сделал. Именно тогда я начал путешествовать. Поначалу я находил достаточно припасов, чтобы прокормиться, но со временем у меня стало хорошо получаться, и я начал торговать или доставлять сообщения. Это было проще. Я всегда был в дороге. Никогда не сидел дома.

— Для меня это имеет смысл. Мне тоже нравится быть в дороге. Иногда пребывание дома ощущается… как груз. Бремя, которое я не в силах вынести.

— Да, — отвечает он едва слышно. — Именно так.

Мы долго смотрим друг на друга в почти полной темноте.

Теперь я воспринимаю Эйдана как человека. Таким, каким я никогда раньше его не видела.

Он мужчина. Он был мужем. Отцом. У него была успешная карьера. Он обнаружил всю свою семью мертвой.

Он, как и я, бежит от постоянной боли в жизни.

— Я никогда не считала тебя монстром, — говорю я наконец.

Его лицо слегка меняется. Он кивает.

— Хорошо. Потому что я… не хочу быть одним из них.

И это все, что мы говорим. Нечего больше сказать в той проникновенной атмосфере, которую создали наши истории.

Я ложусь обратно и натягиваю на себя одеяло, так как воздух в церкви становится прохладнее.

Эйдан берет еще один кусок дерева и ворошит угли в печи, прежде чем подбросить его туда.

Затем он тоже ложится, и мы оба засыпаем.

***

Когда я просыпаюсь в следующий раз, я дрожу.

Так холодно, что у меня стучат зубы.

Я сажусь в тревоге, не понимая, где я и что происходит.

Мы все еще в церкви, и снаружи по-прежнему темно. Внутри тоже темно. Огонь в печи почти погас.

— Прости, милая, — говорит Эйдан, напугав меня своими словами. Он встает и спешит к печи. — Слишком долго проспал.

— Все в порядке. — я съеживаюсь под одеялом, не в силах унять дрожь. — Я бы тоже могла п-п-проснуться.

Эйдан несколько минут трудится, пока огонь снова не разгорается. Я вздыхаю с облегчением, когда начинаю ощущать волны тепла, пульсирующие в холодном воздухе.

— Через минуту должно потеплеть, — говорит он, останавливаясь рядом со мной.

— Я… з-з-знаю, — мои зубы сильно стучат, и я, кажется, не могу их остановить, как бы сильно ни старалась.

Я одурманена сном и холодом, и поэтому не сразу понимаю, что происходит, когда Эйдан опускается рядом со мной, накрывает меня своим одеялом, а затем забирается под него, устраиваясь у меня за спиной.

— Что т-т-т-ты д-делаешь?

— Согреваю тебя, — он прижимается своим большим телом к моему и обхватывает меня обеими руками. — Я отодвинусь, если ты хочешь, но так будет разумнее. Я тоже замерзаю.

Я прижимаюсь к нему, говоря себе, что это нелепо. У нас нет причин вот так обниматься. Очень скоро печь снова прогреет комнату, и мне будет прекрасно под одеялом и одной.

Но почему-то от него пахнет знакомо. Безопасно. И его тело уже теплее моего.

Мне нравится это ощущение, поэтому я не говорю ему встать или отодвинуться.

Мы лежим рядом в тишине несколько минут, пока мои зубы, наконец, не перестают стучать.

Я жду, что Эйдан вернется в свою постель, но он этого не делает. Он дышит медленно и сипло рядом со мной. Интересно, заснул ли он уже?

И это самое странное. Внезапно я осознаю, что лежу, прижавшись к его большому теплому телу.

Я всегда знала, что он красивый мужчина. Это одно из его досадных качеств — то, что он самый красивый из всех мужчин, которых я когда-либо встречала. Но он никогда меня не привлекал. Не физически. Не в сексуальном плане.

Мое тело никогда не реагировало ни на что, связанное с ним.

До этого самого момента.

Потому что он больше не кажется эгоистичным, высокомерным незнакомцем. Соперником, врагом или просто еще одним бессердечным человеком.

Он кажется личностью. Теперь я знаю его. Я понимаю его. Он испытывал часть того же, что и я. Он боролся за жизнь так же, как и я.

И теперь я остро ощущаю его тело. Длинные линии, крепкие мускулы, жесткие волоски и тонкие пальцы. Его жар. Его дыхание.

Его жизнь.

И мое тело реагирует на это, хочет как-то соответствовать этому.

Мое сердце бьется быстрее, чем должно. Горячее возбуждение пульсирует у меня в горле, в ушах, между ног.

Я прижимаюсь задом к его паху, и мне кажется, что нам не потребуется приложить много усилий, чтобы заняться сексом.

И по какой-то причине я хочу этого.

Я хочу этого прямо сейчас.

Я не привыкла испытывать что-то подобное — возбуждение, которое не было вызвано целенаправленно.

Это несомненно неуместно, и я все равно не знаю, что с этим делать. Поэтому я оставляю это в покое. Я позволяю этому ощущению затянуться.

Я чувствую его.

Пока тепло костра и тела Эйдана, наконец, не убаюкивают меня.

Глава 6

Я сплю всю ночь.

Единственный раз, когда я просыпаюсь — это когда Эйдан встает, чтобы поддерживать огонь печи. Я сонно смотрю на него и улыбаюсь, когда он возвращается ко мне под одеяло.

Здесь по-прежнему комфортно и тепло, но он снова устраивается у меня за спиной, обнимая меня сзади одной рукой.

Может быть, ему холоднее, чем мне. Или, может быть, он слишком сонный, чтобы думать о том, нужно ли обниматься. В любом случае, мне слишком уютно, чтобы жаловаться на его близость.

Я бормочу «спасибо» и снова закрываю глаза, засыпая через несколько минут.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, уже утро.

Я знаю, что сейчас утро, потому что комната наполнена светом. Когда строили эту церковь, ее, должно быть, специально расположили так, чтобы в нее попадало утреннее солнце. Яркие лучи проникают сквозь узкие окна, разгоняя глубокие тени святилища.

Я лежу прямо на пути одного из солнечных лучей. Я щурюсь и переворачиваюсь на другой бок, чтобы солнце не било в глаза.

— Че прсходит?

Невнятное ворчание удивляет меня. По какой-то причине я не ожидала, что Эйдан все еще будет лежать рядом со мной под одеялом.

— Солнце встало, — объясняю я, зарываясь лицом в его грудь. — Слишком ярко.

Он меняет положение тела, не отстраняясь от меня, а скорее устраиваясь поудобнее. Он свободно обнимает меня обеими руками.

— Хорошо, что снег перестал.

— Да. Но слишком много солнца для раннего утра, — я утыкаюсь лицом в ткань рясы, в которую он все еще одет. Материя слегка пахнет плесенью и очень сильно самим Эйданом.

— Время не может быть ранним, если солнце уже поднялось над горами.

Я молча ворчу, потому что для этого времени суток в его словах слишком много логики. Раньше я при любой возможности любила поспать подольше, и что-то в сегодняшнем дне напоминает мне то время, когда мне было уютно лежать в постели, и никакие тяготы или обязанности не заставляли меня подниматься на ноги.

Через минуту его тело начинает меняться. Становится менее уютным. Почти напряженным. Не знаю почему, но мне это не нравится. Я снова ворчу и беспокойно ерзаю рядом с ним.

И тут я обнаруживаю кое-что новое. При движении это задевает меня за талию.

— Упс, — говорю я.

Он издает удивленный смешок.

— Упс, говоришь?

— Ну, ты не был таким, когда проснулся, и я полагаю, ты не собирался ни с того ни с сего первым делом с утра организовывать себе стояк.

— Нет. Я не собирался. Это было совершенно непроизвольно.

— Я так и думала. Так что «упс» было уместно.

— Совершенно верно.

Я хихикаю и ослабляю хватку. Кажется, в его планах на это утро нет никаких мыслей о сексе со мной, но нет причин продолжать тереться о него.

Это кажется не очень товарищеским поведением.

— Спасибо, но в таком состоянии расстояние не поможет, — он стонет и садится. — Мне придется встать. Черт возьми.

Я хихикаю. Не знаю, почему именно. Должно быть, дело в самоуничижительной сухости его тона.

— Ладно. Что ж, поразвлекайся там. Я собираюсь спать дальше.

Он хмуро смотрит на меня, но без всякого раздражения.

— Большое спасибо за сочувствие.

— Я должна сочувствовать эрекции? Ты ведь не из тех парней, которые считают, что удовлетворение потребностей твоего члена должно быть главным в мире, не так ли?

— Нет, конечно, нет. Но мне придется выйти на мороз, чтобы позаботиться об этом.

Я, кажется, не могу перестать смеяться.

— На самом деле тебе не обязательно выходить на улицу. Иди в одну из задних комнат.

— Я подумал, что это может тебя смутить.

Я замолкаю, понимая, что, несмотря на его утреннюю сварливость, он искренне внимателен ко мне. Он знает, что у меня проблемы с сексом — он слышал мою историю и был свидетелем моей реакции на то, как несколько недель назад я услышала Дел и Коула, — и он готов поставить себя в невероятно неловкое положение, чтобы уберечь меня от чего-то, связанного с интимом.

— Не смутит. Если только у тебя нет привычки кричать или стучать по стене, когда ты дрочишь, тогда у меня не будет проблем.

Он давится смехом.

— Зачем мне стучать по стене?

— Понятия не имею. Но некоторые мужчины странные. Серьезно, не замерзай до смерти из-за меня. Задняя комната сгодится.

— Ладно. Спасибо.

Я все еще слегка улыбаюсь, когда он довольно скованно проходит к передней части святилища, а затем через боковую дверь.

По правде говоря, мне совсем не неприятно это интуитивное напоминание о сексе. Я не испытываю ни малейшего отвращения, ни раздражения, ни нетерпения, ни желания выбросить это из головы.

Я немного взволнована.

Не возбуждена. Просто взволнована.

Потому что Эйдан не проснулся с эрекцией. Он возбудился после пробуждения, когда прижимался ко мне.

Конечно, может быть, в этом нет ничего личного. Может быть, дело в том, что я наделена женским телом. На самом деле я ничего не знаю о его сексуальной жизни, но, думаю, до меня дошли бы слухи, если бы у него была привычка спать с кем попало во время своих путешествий. В конце концов, люди говорят о таких вещах — как после Падения, так и до него.

Вполне возможно — даже вероятно? — что у него не было секса с тех пор, как его жена умерла почти шесть лет назад.

Физическая реакция не обязательно что-то значит.

Но я все еще немного взволнована, как раньше, когда предвкушала новый эпизод понравившегося мне телешоу.

Как будто мне не терпится увидеть, что будет дальше.

***

После шторма действительно выглянуло солнце, но ветер все еще дует сильными порывами, а температура ниже нуля. Сегодня у нас нет абсолютно никаких шансов выбраться отсюда.

Моя нога все еще ужасно болит, но уже лучше, чем вчера. Я могу стоять, перенося вес тела на больную ногу. Я могу прихрамывать, хотя это и болезненно.

Улучшение — это облегчение. Это значит, что я не настолько серьезно травмировалась, чтобы не восстановиться.

Мы приятно проводим день, заботясь о самом необходимом, готовя наши скудные блюда, валяясь без дела, болтая или дремля.

Это неплохой день. Вообще.

Когда солнце садится и становится холоднее, Эйдан кладет свое одеяло на мое и забирается под него вместе со мной, как прошлой ночью.

Я не подвергаю это сомнению. Я определенно не жалуюсь.

Мне это нравится — и не только из-за тепла.

Я думала, что, может быть, он будет избегать этого после того, как возбудился этим утром, но он этого не делает. И когда я просыпаюсь посреди ночи и понимаю, что он снова возбужден, и его эрекция прижимается к моей заднице, я не расстраиваюсь.

Я снова возбуждена. Даже больше, чем утром. Мое тело на самом деле реагирует, моя киска смягчается. Сжимается, как будто инстинктивно хочет втянуть его внутрь.

Все это происходит, когда я наполовину сплю. Я просыпаюсь только тогда, когда Эйдан отстраняется и встает. Он, должно быть, думает, что я все еще сплю, потому что не произносит ни слова. Просто идет в заднюю комнату.

Должно быть, он снова мастурбирует там, потому что его тело теплое и расслабленное, когда он возвращается ко мне в постель и прижимает мое тело к своему, обнимая меня, как это было раньше.

Я хочу сказать что-нибудь легкое и забавное, но не делаю этого. Я прижимаюсь к нему спиной и снова засыпаю.

***

На третий день моей ноге становится еще лучше. Я могу лучше переносить на нее вес. Встаю без особой боли. Ходить по-прежнему трудно, но не невозможно.

На улице потеплело, но не настолько, чтобы снег хорошо таял, и ветер по-прежнему очень сильный. Утром мы с Эйданом пришли к единому мнению, что выбраться из этой церкви сегодня все равно невозможно.

Мы все еще застряли, и я даже не слишком возражаю против этого факта.

Утро проходит почти так же, как и предыдущие. В ближайшие несколько дней у нас все в порядке с едой, но потом мы начнем голодать. В полдень я беспокоюсь, что от меня начинает пахнуть, поэтому спрашиваю, не мог бы Эйдан принести немного снега в тазик и дать ему растаять, чтобы я могла привести себя в порядок, не тратя нашу питьевую воду.

Он соглашается, что это хорошая идея, хотя и спрашивает, не является ли это косвенным намеком на то, что это от него воняет.

От него действительно довольно сильно пахнет, но меня это не сильно беспокоит.

Забавно, как быстро ко всему привыкаешь. В старом свете запах тела был бы неприятен, но сейчас это просто факт существования. Каждый человек в той или иной степени пахнет, если только он не принял ванну с мылом буквально только что. Нос адаптируется. И это заметно только в том случае, если кто-то пахнет намного сильнее, чем все остальные.

Я уже привыкла к запаху Эйдана. Это знакомо. Естественно. Иногда у меня внутри все сжимается от странного чувства собственничества.

Я никогда раньше не испытывала ничего подобного к мужчине. Ни разу в жизни.

Мы принимаем импровизированную ванну и одеваемся. Я расчесываю волосы.

Пока я причесываюсь, Эйдан бродит по периметру церкви, возможно, что-то проверяет, а может, просто разминает ноги. Он там задерживается дольше, чем я ожидала, так что в конце концов я откладываю расческу и хромаю к наружной двери, чтобы высунуть голову и посмотреть.

Он в поле зрения, стоит в нескольких метрах от меня и смотрит на заснеженные горы. Он расчистил тропинку, пройдя по ней несколько раз и утоптав снег.

— Все в порядке? — спрашиваю я его.

Он заметно вздрагивает от удивления, но оборачивается с непринужденной улыбкой.

— Да. Все в порядке. Просто вышел подышать свежим воздухом. Ты в порядке?

— Я в норме, — я хмуро смотрю на него. Не знаю, почему, но я могла бы поклясться, что он сейчас был мрачен. Как будто его что-то беспокоило.

И я хочу знать, что именно.

Однако, если я потребую ответа, это ни к чему не приведет. Возможно, он самый замкнутый человек из всех, кого я когда-либо встречала. Поэтому я воздерживаюсь от дальнейших вопросов и возвращаюсь внутрь. Он следует за мной, стряхивая снег с ботинок, а затем снимает их, прежде чем войти в святилище, где мы разложили наши вещи.

Он наклоняется и поднимает мою расческу, которую я оставила на полу, и аккуратно кладет ее рядом с моим рюкзаком.

По этому легкому жесту я понимаю, что он делает это постоянно. Он аккуратен по натуре, инстинктивно наводит порядок и собирает разбросанные вещи, не придавая этому особого значения и даже не привлекая к этому внимания.

Дел всегда была такой. Ей нравится, чтобы все было на своих местах, и она всегда наводит порядок в своем окружении. Она содержит коттедж в идеальном порядке и иногда расстраивается, если я отвлекаюсь и забываю убрать свои вещи.

Я не так сильно забочусь о том, чтобы все было в идеальном порядке, но я ценю, что у меня есть хорошее, чистое жилье, поэтому я стараюсь не допускать чрезмерного бардака.

Эйдану, очевидно, тоже нравится, когда вещи находятся на своих местах. Оглядываясь назад, я понимаю, как хорошо он организовал даже нашу минимальную обстановку и как все время поддерживал порядок.

Глупое желание заставляет меня взять расческу, несколько раз провести ею по распущенным волосам, а затем положить ее обратно на пол, где я оставила ее раньше.

Я ничего не говорю и не заостряю на этом внимание. Я встаю, чтобы поворошить угли в печи. Поскольку сейчас уже не так холодно, мы не так усердно поддерживаем пламя.

Через несколько минут Эйдан берет расческу и кладет ее на место.

Я хихикаю про себя. Затем возвращаюсь к себе в постель и заплетаю волосы в две французские косички, которые обычно ношу. Затем кладу расческу обратно на пол.

Быстро придумывая предлог, чтобы уйти, я упоминаю, что собираюсь поискать в подсобке что-нибудь почитать, чтобы скоротать время.

— Библия. Гимны. Или литургия. Выбор за тобой.

— Хм. Ну, я все равно поищу.

— Дерзай.

Ситуация с книгами обстоит именно так, как предупреждал Эйдан. Я беру с полки Библию, потому что это самый интересный из доступных вариантов.

Когда я возвращаюсь, расческа снова лежит рядом с моим рюкзаком.

Я изо всех сил прикусываю язык, чтобы Эйдан не догадался, что я втайне покатываюсь со смеху. Я сажусь и перелистываю страницы Библии. Я помню много библейских историй, которые слышала в церкви в детстве, но не знаю, как найти какую-либо из них в море слов.

Я осторожно протягиваю руку, беру расческу и кладу ее обратно на пол.

Затем я перевожу взгляд на Эйдана и понимаю, что он наблюдает за мной.

Его глаза сужаются.

Я начинаю хихикать.

— Я все думал, не нарочно ли ты это делаешь, — говорит он.

— Я ничего такого не делала.

— Ну-ну.

— Почему ты такого мнения обо мне?

Он полулежал на подушках, но теперь встает. Наклоняется, чтобы взять расческу.

— Ей здесь не место.

— Это моя расческа. Само собой, я сама решаю, где ей быть.

— Пол является общественной собственностью. Личным вещам здесь не место.

Мои попытки сдержать смех бесполезны. Смех продолжает вырываться наружу, когда я встаю, чтобы взять расческу.

Он поднимает руку с расческой, чтобы я не могла до нее дотянуться.

— Эй, это мое, — я снова хватаюсь за нее.

Он уклоняется от меня и направляется к моему рюкзаку, чтобы вернуть расческу на избранное им место.

Я преграждаю ему путь.

— Брианна, — его глаза смеются, но остальная часть его лица выражает неодобрение. — Расческа отправляется туда.

— Я сама решаю, куда класть расческу, — я снова пытаюсь схватить ее в быстром выпаде, но он в последний момент отдергивает руку, отчего я чуть не спотыкаюсь.

Другой рукой он подхватывает меня за талию, не дав упасть. Затем он не отпускает меня, не давая мне дотянуться до расчески.

— Ах ты, большой задира, — взрываюсь я, все еще беспомощно хохоча и также пытаясь ускользнуть, чтобы забрать расческу. — Твои длинные руки дают тебе несправедливое преимущество.

— Я должен чувствовать себя виноватым из-за этого?

— Да, ты должен чувствовать себя виноватым. Это моя расческа.

— Я пытаюсь вернуть ее, — теперь он уже открыто смеется, пытаясь удержать меня.

У нас происходит небольшая глупая потасовка, которая заканчивается тем, что я теряю равновесие и падаю навзничь на свою постель.

Эйдан быстро хватает меня, чтобы я не ударилась, хотя подушки почти наверняка защитили бы меня от удара.

В любом случае, мы оба оказываемся на постели, я на спине, а Эйдан сверху.

И у него все еще в руках моя проклятая расческа.

Задыхаясь от смеха, я снова хватаю расческу, и на этот раз мне действительно удается вцепиться в нее.

Я тяну, а Эйдан с минуту сопротивляется, пока, наконец, не смягчается и не отпускает руку.

Я издаю победный возглас.

— Я позволил тебе победить, — бормочет он, но в его глазах все еще светится веселье, а уголки губ смягчаются.

— Так говорит проигравший, — я улыбаюсь ему, полностью поглощенная нашим шутливым состязанием и не думая ни о чем другом.

Но затем я замечаю, как меняются его глаза. Они становятся более горячими. Он смотрит на меня неожиданно голодным взглядом. Его щеки вспыхивают еще ярче, и он замирает очень неподвижно.

Я вдруг осознаю, что половина его веса приходится на мое тело. Он опирается на одну руку, но наши ноги переплетены, а бедра находятся на одной линии.

Сегодня на нем джинсы, но спереди они становятся все более выпуклыми. Я чувствую это — чувствую, как он прижимается ко мне.

И я хочу этого.

Хочу его.

В некотором смысле, это лишь отчасти физическое влечение.

Желание к нему переполняет меня. Поглощает меня целиком. Это сбивает с толку, пугает и совершенно ново для меня.

Даже когда я иногда возбуждалась с кем-то из мужчин, с которыми у меня завязывались отношения, это была в основном пустая физическая реакция.

Я никогда не чувствовала себя так. Захваченной желанием настолько, что оно аж переполняет меня.

Я издаю странный хныкающий звук.

Эйдан отрывается от меня резким движением и приглушенно стонет.

— Прости, милая.

— Все в порядке.

— Я не хотел этого делать.

— Я знаю.

— Мне не следовало так на тебя набрасываться, — он напряженно садится рядом со мной. Не смотрит на меня. — Я не из таких мужчин.

— Я знаю, что ты не такой, — я протягиваю ладонь, чтобы коснуться его руки. — Ты думаешь, я этого не знаю?

Он поворачивает голову. Встречается со мной взглядом, в котором читается напряженный вопрос.

— Эйдан, я на собственном опыте убедилась, на что способны эгоистичные, склонные к насилию мужчины, когда у них появляется власть над женщинами. Над кем угодно. Я знаю, как их распознать. И даже когда я ненавидела тебя, я никогда не считала тебя одним из них.

Настроение между нами меняется так резко, что дух захватывает.

Губы Эйдана слегка приоткрываются. Затем он спрашивает:

— Не считала?

— Нет. Я знаю, как отличить одно от другого. И, да, я думала, что ты мудак, но не такой мудак. Ты другой.

— Надеюсь, что так, — он издает хриплый звук и потирает лицо. — Потому что ты всегда была самой красивой женщиной, которую я когда-либо знал, и ты возбуждала меня задолго до того, как ты вообще понравилась мне. Даже тогда, когда ты лишь выводила меня из себя.

У меня перехватывает горло. Я сглатываю.

— Серьезно?

— Да, — он меняет позу, поворачиваясь ко мне ближе. Однако он не протягивает руку, чтобы прикоснуться ко мне. — А теперь… теперь мне трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме того, как сильно я хочу затащить тебя в постель. Но мне также ненавистна мысль о том, что я окажусь одним из тех мужчин, которые использовали тебя в прошлом. Я знаю, через что ты прошла, и понимаю, почему ты не хочешь снова быть с другим мужчиной. Я полностью уважаю это.

Глубинное чувство сотрясает мою грудь, мои внутренности, мою голову, мою киску, воздух между мной и ним. Это слишком. Я не могу сдержать это. Я даже говорить не могу из страха, что все это обрушится, как приливная волна.

— Так что я никогда не буду приставать к тебе, милая. Я никогда не буду одним из таких мужчин. Тебе никогда не придется беспокоиться об этом, поэтому тебе не нужно отстраняться. Просто сейчас это… сложно. Учитывая, что мы застряли в таком тесном пространстве, — его глаза были опущены, когда он заканчивал свое заявление, но теперь он снова поднимает их, бросая быстрый, почти застенчивый взгляд.

Я нервно облизываю пересохшие губы.

— Л-ладно. Спасибо. Я не собираюсь… отстраняться.

Учитывая то, что я сейчас чувствую, я думаю, что могла бы заняться с ним сексом и получить от этого удовольствие, но страх перед новизной — перед силой моих чувств — слишком велик, чтобы я могла преодолеть его и попросить Эйдана о том, чего хочу.

Я не привыкла быть такой искренней. Настолько выставленной напоказ. Уязвимой.

Но мое желание этого так же сильно, как и страх.

Я хочу еще большего.

Я хочу, чтобы он заглянул мне в душу. Узнал меня полностью.

Так же глубоко, как я знаю его.

***

В ту ночь Эйдан снова спит со мной под одеялом. Никто из нас больше не задается вопросами на этот счет.

Возможно, нам обоим это нужно.

Мне нравится чувствовать, как его тело прижимается к моей спине, крепко обнимая меня. Это не просто тепло и уютно. Это безопасно.

Защищенно.

Заботливо.

Вот что я чувствую, и я на самом деле не знаю почему.

Мы с Эйданом даже не должны нравиться друг другу.

Теперь все изменилось — как для него, так и для меня. Возможно, раньше мы и были соперниками, но теперь это не так. Я даже не уверена, что мы исключительно друзья.

Между нами есть что-то большее. Что-то более глубокое.

Это все еще развивающееся. Невысказанное. И это все еще пугает меня, когда я слишком много думаю об этом. Но отрицать это невозможно.

Возможно, именно эти беспокойные мысли не дают мне уснуть сегодня ночью. Или, может быть, это потому, что я сплю все ночи и дремлю днями с тех пор, как мы пришли в эту церковь.

Какова бы ни была причина, я не могу заснуть даже после того, как тело Эйдана расслабляется у меня за спиной. Его дыхание такое ровное, что я думаю, он спит, поэтому вздрагиваю, когда он спрашивает в тишине:

— Что тебя беспокоит, милая?

— Ничего.

— Почему ты мне врешь? Ты действительно думаешь, что я не могу распознать, когда ты говоришь мне неправду?

Я размышляю над этим вопросом. Это нервирует. То, что он может видеть, лгу я или нет.

— Я не то чтобы обеспокоена, — объясняю я. — Просто отвлечена.

— На что?

На него. Но признавать это слишком рискованно.

— На все. Я застряла здесь с тобой. Больше не чувствую, что ты враг.

— Ты была счастливее, когда ненавидела меня?

— Нет. Но это казалось… — я сглатываю. — Безопаснее.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Думаю… Я продолжаю думать, что сопротивлялся тебе так сильно, потому что для меня так тоже было безопаснее.

— Почему?

Он отвечает не сразу. Затем, наконец, бормочет:

— Установить эмоциональную связь гораздо сложнее — гораздо опаснее — чем видеть в ком-то врага. Сопереживание делает уязвимыми и нас, и другого человека.

Я облизываю губы. Чувствую себя немного неуверенно, поэтому снова прижимаюсь к нему.

Он продолжает:

— Особенно когда — как мы с тобой — ты так долго пытаешься избежать этого.

— Да. Я думаю, мы в чем-то похожи.

Эйдан убегал от своего прошлого и своей боли так же усердно, как и я. Пока, наконец, здесь, на этой горе, здесь, в этой церкви, нас обоих не заставили остановиться.

— Мы похожи. Во многих отношениях, — он кладет свою голову мне на плечо, как будто нежно утыкается носом в мои волосы. — Но в других отношениях мы совсем разные.

— В каких отношениях?

— Ты никогда не переставала быть хорошим человеком, пока бежала.

— Ты не…

— Ты серьезно споришь со мной по этому поводу? Ты прекрасно знаешь, с какими людьми я работал, в том числе и с теми, кто причинил тебе больше всего боли.

— Но это было раньше. В последнее время ты этого не делаешь. И я последняя, кто стал бы осуждать кого-то за то, что он делает все необходимое, когда его загоняют в угол. Инстинкт самосохранения иногда… иногда ломает нас.

— Может быть. Но тебя он не сломил полностью. Не так, как сломил меня.

Мне не нравится горечь в его тоне, но я понятия не имею, как с этим спорить. Эйдан говорит чистую правду. Он сделал много такого, чего не должен был делать, потому что старался ни о чем не заботиться.

Возможно, сейчас я понимаю его, сочувствую ему, но это ничего не меняет.

— Я не знаю, — бормочу я наконец. — В этом трудно разобраться. Но я не думаю, что… как я уже говорила тебе раньше, я всегда знала, что в тебе есть нечто большее, чем бессердечный человек, которым ты пытаешься быть.

— Я надеюсь на это, — говорит он почти шепотом.

Слова повисают в тишине и почти полной темноте. Они поднимаются к сводчатому потолку этого святилища и вибрируют там.

Мы долго лежим вместе в тишине.

Он спит не больше, чем я, когда я, наконец, говорю:

— Странно вот так спать в церкви.

— Да, это так.

— Твоя семья воспитывала тебя в религиозности?

— Нет, — легко отвечает он, и напряженность, которая была до этого, сменяется уютной безмятежностью. — Мои родители совсем не были набожными. Они верили в то, что нужно получать удовольствие от жизни и зарабатывать деньги.

Интересно, знает ли он вообще, живы ли они сейчас — умерли ли они до Падения или бежали из Англии до удара астероида — но я не хочу портить нам настроение этим вопросом. Вместо этого я спрашиваю:

— Ты был близок с ними?

— Довольно близок. Я любил их и никогда не сомневался, что они любят меня. Но они были в высшей степени недуховными. Мы никогда не ходили в церковь, не дискутировали над вселенскими вопросами и не размышляли о вечности, — он делает паузу. — А что насчет тебя?

— Мы относительно регулярно ходили в церковь. Мои родители были христианами, но не такими набожными, как некоторые из наших друзей. Я выросла, веря в Бога. Я верила, что Иисус умер, чтобы спасти меня.

— А теперь?

Я пожимаю плечами и борюсь с желанием съежиться.

— Ну, теперь я уже не уверена во всем этом.

— Может, и не уверена. Но, возможно, эта вера все равно сформировала тебя.

— Что ты имеешь в виду? — я так удивлена этим комментарием, что оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него через плечо.

Он спокойно смотрит мне в глаза.

— Ты веришь в то, что надо поступать правильно, независимо от того, какую сильную боль причинил тебе мир. Ты веришь в самопожертвование ради людей, которых любишь.

Я оборачиваюсь и хмуро смотрю на пустое пространство перед собой.

— А ты нет?

— Я много размышлял над этим вопросом и думаю, что мой ответ — «нет».

— Ты спас мне жизнь на горе.

— Я знаю, что это так. Но ты тоже помогла мне. И я всегда хочу отдавать свои долги. Но для меня никогда не было никакой погони за безнадежными случаями. Никаких попыток пробить кирпичную стену. Я не уверен, что это в моих силах… принести себя в жертву.

Он предельно честен. Пугающе честен.

Я не знаю, как на это ответить, но я хочу. Я хочу утешить его, потому что его саморефлексия явно причиняет ему боль.

— Я не уверена, что кто-то действительно знает о себе такие вещи. Пока не наступит момент, когда им придется принимать решение. Но самопожертвование не происходит в вакууме. Это делается только из любви.

Он отодвигается от меня. Делает странный, прерывистый вдох.

— И ты, черт возьми, прекрасно знаешь, что способен на это чувство, — добавляю я.

Мне кажется, что он улыбается почти пронзительно.

— Да. Может, ты и права.

Мы больше не разговариваем, и в конце концов я засыпаю.

***

На следующее утро Эйдан хочет сам подняться на гору и забрать вино с горнолыжного курорта.

Я категорически протестую.

Моей ноге намного лучше, но она еще не полностью зажила. Мне все еще больно при ходьбе, хотя сейчас это уже терпимо. Если он куда-то собирается, то я иду с ним.

— Не будь иррациональной, милая, — он выходил на улицу, чтобы узнать погоду и посмотреть на старую дорогу. Его волосы растрепаны ветром, а лицо раскраснелось от холода и ветра. — На земле все еще лежит снег. Идти можно, но хватит одного падения, чтобы ты снова повредила ногу.

— Я могу быть осторожной.

— Да, но зачем тебе рисковать? Я могу добраться туда и обратно всего за несколько часов. И потом мы сможем уйти завтра, после еще одного дня оттепели.

— Если ты сможешь сделать это за несколько часов, то и я смогу сделать это за чуть более долгое время.

Теперь он хмуро смотрит на меня, явно раздраженный моим упрямством.

— Но зачем тебе это делать?

— Потому что это не только моя работа, но и твоя.

— Можешь забрать вино. Мне на него уже наплевать. Но ты получила травму, и для тебя безопаснее остаться здесь.

Я сидела на кровати, когда мы начали этот разговор, но теперь встаю, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

— Ты уже достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понимать, что я не принимаю решения, исходя исключительно из безопасности.

Он потирает губы и подбородок, глядя в сторону, как будто размышляет.

— В условиях необходимости — конечно. Но не в такой ситуации. Почему так важно, кто из нас достанет это гребаное вино?

Я смотрю на него, раздираемая раздражением, замешательством и тем же нервным возбуждением, которое испытываю уже несколько дней.

Он пристально смотрит на меня, и его тело внезапно напрягается. Он делает шаг назад.

— Ты же не думаешь, что я возьму вино и отправлюсь обратно в лагерь, оставив тебя здесь одну. Ты же не можешь серьезно так думать. Ведь нет?

По правде говоря, эта идея ни разу не приходила мне в голову. Ни разу. Но осознание этого настолько сбивает с толку, настолько смущает, что я не могу признаться в этом. Даже самой себе.

Четырех дней, проведенных с мужчиной в снежную бурю, не должно быть достаточно, чтобы превратить его из соперника в друга. Или во что-то большее. Это не должно изменить мировоззрение, сформированное за всю жизнь, на протяжении которой мужчины использовали меня.

Почему, черт возьми, я доверяю ему сейчас? В этом нет абсолютно никакого смысла.

Поэтому я выдавливаю из себя:

— Почему… почему я не должна так думать?

Он подходит ближе и протягивает руку, чтобы взять мое лицо в ладони. Это не столько ласка, сколько требование.

— Ты знаешь почему, — хрипло произносит он. — Брианна, милая, ты знаешь почему.

У меня перед глазами все расплывается. Я не понимаю, как это могло случиться, как я могу такое чувствовать.

Как этот человек, который так реагирует на Эйдана, на самом деле может быть мной.

Он кажется таким уверенным в том, что я знаю и понимаю его чувства ко мне.

Как будто не может быть никаких сомнений.

Я дрожу, трясусь всем телом. Дрожь распространяется по моим коленям и рукам. Я часто и прерывисто дышу.

— Я вернусь, — добавляет Эйдан хриплым шепотом. — Я вернусь после обеда с вином. Тогда мы сможем решить, что с ним делать. Нет причин подвергать тебя риску дальнейших травм. Ты можешь доверять мне, милая. Ты можешь доверять мне. Я вернусь к тебе.

Я сглатываю комок в горле. Я едва могу разглядеть его лицо из-за тумана в глазах. Но мне удается кивнуть.

— Это означает «да»? — спрашивает он другим тоном.

— Да. Это означает «да».

Капитуляция бросает вызов всему, во что я когда-либо верила о себе. Я никогда не отступаю. Я никогда не полагаюсь на кого-то другого. Я никогда не отказываюсь от вызова.

Я никогда не доверяю мужчине полностью.

Я даже не знаю, почему делаю это сейчас, но я чувствую, что это необходимо. Неизбежно. Как будто извилистая дорога моей жизни, ведущая в гору, привела меня прямо к этому моменту. К настойчивому взгляду Эйдана. К его ладони на моей щеке. К подавляемому отчаянию в его мольбе, чтобы я доверилась ему.

И к правде во всем этом.

Что-то внутри меня — глубокая, вечно скрытая мягкость моего сердца — знает наверняка, что Эйдан всегда вернется ко мне.

Глава 7

Эйдан уходит в середине утра и говорит мне, что, вероятно, вернется к середине дня, но не стоит слишком беспокоиться, если он задержится. Если здание повреждено, разбор завалов может занять больше времени.

Поскольку здание церкви так долго сохранялось нетронутым, я надеюсь, что здания курорта будут в таком же состоянии, но невозможно предсказать, что могло произойти, особенно на такой высоте.

За последние два дня снег сильно подтаял, так что сейчас на дороге всего несколько сантиметров снега. Ветер наконец-то утих, так что он не гонит снег вихрями. Это подходящее утро для короткой вылазки. В этих условиях нет ничего явно небезопасного.

Эйдан берет мой большой рюкзак, потому что попытки затащить его тележку наверх будут тормозить его. Я чувствую легкую тошноту и в то же время предвкушение, наблюдая, как он поднимается в гору. У него высокая, стройная, уверенная фигура. Сегодня на нем нет ни шапки, ни капюшона, поэтому его волосы свободны. Их развевает легкий ветерок. Они сверкают, как золото, в лучах утреннего солнца.

Он оборачивается, как будто чувствует, что я наблюдаю за ним с крыльца церкви. С такого расстояния я не могу разглядеть его лица, но он беззаботно отдает мне честь двумя пальцами, что вызывает у меня улыбку.

Я машу в ответ и захожу внутрь.

Все будет хорошо. Я поверила ему, когда он пообещал вернуться. Он не собирается урвать победу и убежать, оставив меня здесь одну.

После нашей истории, может быть, у меня и нет веских причин доверять ему до такой степени, но я доверяю.

Он больше заботился о том, чтобы спасти меня, чем о победе в нашем соревновании. Чем о том, чтобы спасти себя. Чем о том, чтобы сохранить свое имущество. Он открылся мне по-настоящему. Он дал мне возможность открыться ему.

Я не так уж сильно ошибалась в нем раньше. Он ожесточился, отгородился от чувств. Но эта жесткость не в его характере. Это его броня.

И я знаю все о таких доспехах.

Я не настолько глупа, чтобы надеяться, будто между нами возникнет какая-то эпическая история любви, но сейчас мы с Эйданом понимаем друг друга. Мы больше не враги. Он может измениться.

И я тоже могу.

Я встревожена, но полна надежды, пока провожу утро, слоняясь по церкви, ломаю еще один стул, так как у нас кончаются дрова, и немного дремлю, так как мне больше нечем заняться.

За последние несколько дней я спала больше, чем за всю свою жизнь. Может, это еще одна причина, по которой я чувствую себя намного лучше.

Время от времени я выхожу на улицу, чтобы посмотреть, что происходит, размять и проверить свою больную ногу. Я слежу за солнцем на небе и, когда становится около трех часов дня, начинаю высматривать Эйдана, не возвращается ли он.

В следующую пару часов его нигде не видно, но я не придаю этому особого значения. Вероятно, на поиски вина Эйдану потребовалось больше времени, чем ожидалось.

Он знает, что делает. Он один из тех стойких выживателей, всегда справляющихся с трудностями, которые уничтожили бы кого-то более мягкого и милого.

Я тоже выживатель. Я знаю, как их распознать.

С ним все будет в порядке.

Солнце уже клонится к закату, и я начинаю беспокоиться.

Он действительно должен был уже вернуться.

Если бы он не смог добраться до вина к этому времени, он бы просто развернулся и пошел обратно ко мне. Мы могли бы вернуться и попробовать еще раз, когда я буду рядом, чтобы помочь ему.

Он не стал бы работать весь день над безнадежным делом. Он никогда бы не стал без конца биться о кирпичную стену. Он сам мне об этом сказал. Он никогда так не поступает. В нем больше практичности, чем упрямства.

Поэтому я начинаю задаваться вопросом, не получил ли он травму. Не пострадал ли. Вдруг что-то помешало ему вернуться.

С таким же успехом он вообще мог погибнуть.

Эта мысль так меня расстраивает, что я даже не могу в нее поверить. Я в это не верю. Гораздо более вероятной альтернативой является то, что он упал или что-то обрушилось на него сверху. И он застрял где-то там, в снегу.

Он еще не умер, но скоро умрет, если я не найду его.

Я веду мысленную борьбу с самой собой, пока солнце опускается к гористому горизонту. На улице стало еще теплее. Даже сейчас не становится намного холоднее. Путешествовать в темноте небезопасно, но так высоко в горах вряд ли можно встретить хищников, будь то люди или животные. И сейчас еще достаточно светло, так что я, вероятно, смогу добраться до курорта до наступления полной темноты.

Кроме того, я знаю, как защитить себя.

Если Эйдан застрял где-нибудь с травмой или в ловушке, он может не пережить эту ночь. Я не собираюсь откладывать это до утра. Не в моих правилах пассивно ждать, особенно когда я могу что-то сделать.

Поэтому я сворачиваюсь, складываю кое-что из наших оставшихся продуктов в небольшой пакет и раздуваю огонь посильнее, решив оставить его гореть, чтобы был шанс, что в помещении будет тепло, когда мы вернемся. Даже если мы не вернемся в ближайшее время, чем дольше печь будет нагревать эту комнату, тем медленнее она будет остывать, когда огонь погаснет.

Когда я отправляюсь в путь, уже смеркается. Снег отражает остатки света, создавая странный мир, наполненный яркими краями и глубокими тенями. Моя нога чувствует себя хорошо — все еще болит, но уже не так сильно. И я уверена в себе. Настроена решительно.

Я знаю, что поступаю правильно.

Я иду всего около десяти минут, когда замечаю какое-то движение вдалеке. Уже достаточно стемнело, и я не могу разглядеть, что это такое, пока оно не приближается.

Затем мне, наконец, удается разглядеть фигуру человека.

Я знаю, кто это, задолго до того, как успеваю рассмотреть какие-либо детали его тела или лица.

Эйдан.

Я стою неподвижно и жду его.

Заметив меня, он ускоряет шаг. Когда он оказывается достаточно близко, чтобы я могла разглядеть его лицо, оно выражает спешку. Почти потребность. Он переходит на бег.

Поскольку я вижу выражение его лица, я готова к встрече с ним, когда он добирается до меня. Он заключает меня в крепкие объятия.

Я обнимаю его в ответ, чувствуя такую же нужду, как и он, но в то же время невероятно волнуясь из-за неприкрытых эмоций.

Эйдан не должен так себя чувствовать.

И я тоже.

В том, что мы делаем, нет никакого смысла.

— Что это за безумие, милая? Ты же не собиралась на самом деле взбираться на эту чертову гору в темноте? — его голос слегка хриплый, но тон непринужденный, веселый.

Это облегчение, прорывающееся сквозь необъяснимое эмоциональное напряжение.

Я стряхиваю с себя дрожь и бросаю на него нетерпеливый взгляд.

— А что, по-твоему, я делаю? Я иду тебя спасать.

Он тепло смеется и еще раз коротко приобнимает меня одной рукой. Затем разворачивает меня и кладет руку на мою спину, пока мы идем к церкви.

— Я не нуждался в спасении.

— Ну, ты сильно задержался, и ты, знаешь ли, не самый сообразительный. Мне показалось, что тебе может понадобиться помощь кого-то более компетентного.

Он все еще посмеивается. Продолжает бросать на меня быстрые взгляды. Почти с надеждой.

— Извини, что я так задержался. Здание обрушилось, так что мне пришлось нелегко, пока я добирался до винного погреба.

— Я так и думала, что дело в чем-то подобном.

— Тогда к чему эта бесстрашная спасательная операция?

Я качаю головой. Пожимаю плечами и избегаю его взгляда. Бормочу:

— Я не знаю. Я все время представляла тебя со сломанной ногой или погребенным под рухнувшей крышей. Мне казалось подлым и мелочным позволить тебе замерзнуть или умереть с голоду там, наверху.

Он проводит рукой между моих лопаток вверх, к затылку. Использует ее, чтобы повернуть мою голову к себе лицом.

— Ты можешь признать, что беспокоилась обо мне, милая.

Я рычу, в основном, чтобы скрыть волну смущения.

— Это говорит твое эго.

— Разве?

— Да.

— Окей, — он, кажется, прячет улыбку. — Я боялся, вдруг ты заподозришь, что я прихватил вино и ушел, оставив тебя.

Я с трудом сглатываю и не отвечаю.

Он останавливается и поворачивает меня к себе лицом, приподнимая мой подбородок рукой в перчатке.

— Ты так и думала?

Я смотрю на него снизу вверх. Понятия не имею, что ответить. Утверждать, что я так думала, было бы безопаснее, но это также абсолютная ложь.

Я как никогда волнуюсь. Меня почти трясет от этого. Такое чувство, что здесь происходит что-то очень важное, и я хочу этого и боюсь одновременно.

— Брианна? — хрипло спрашивает Эйдан.

Я поджимаю губы и слегка качаю головой, опуская глаза.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз мне было так страшно. Даже когда моя жизнь была в опасности, я не чувствовала ничего такого.

— Если бы ты думала, что я бросил тебя, ты бы спускалась с горы, а не поднималась на нее, — бормочет он, сам додумывая ответ. — Так это значит, что ты действительно пошла спасать меня.

С мимолетным раздражением я выдергиваю подбородок из его руки.

— Именно это я и говорила тебе с самого начала.

— Но ты превратила это в шутку. Это было реальным. Ты действительно беспокоилась обо мне.

— Ты думаешь, я хотела, чтобы с тобой что-то случилось?

— Неделю назад, я уверен, ты бы и глазом не моргнула, если бы меня стерло с лица земли.

Я хмурюсь.

— Я бы моргнула.

— Возможно. Но ты бы не слишком возражала.

— Так к чему ты клонишь? Ты бы не возражал, если бы со мной что-нибудь случилось.

— Да, я бы возражал. Я всегда был слишком поглощен тем, где ты была и что делала.

— Ты не можешь так переосмысливать нашу историю. Ты никогда не заботился обо мне, если не считать негодования в мой адрес.

— Я действительно негодовал из-за тебя, — признается он, по-прежнему говоря гораздо серьезнее, чем мне хотелось бы, но в то же время почти весело. — Ты совершенно сводила меня с ума. И я продолжал убеждать себя, что это потому, что ты отнимала у меня работу и мою территорию, но это всегда было нечто большее. Я не мог перестать думать о тебе. Я пытался жить своей жизнью так, как жил всегда, но в голове у меня возникали твои образы. Или я начинал задумываться о том, как у тебя дела. Почему ты сделала то, что сделала. У меня было это нелепое, отчаянное желание узнать тебя. Всю тебя.

Я сглатываю. Мои щеки горят, и не только от вечернего воздуха.

— Ты преувеличиваешь.

— Нет, не преувеличиваю. Подумай об этом. Твои слова про то, что эта территория более чем достаточно велика для нас двоих, были абсолютной правдой. Так какого черта мне надо было так упорно с тобой бороться?

— Я… Я никогда этого не понимала. Я знаю, что у меня были свои проблемы. Я никогда не могла уступить перед тобой и быть разумной, даже когда ты пытался вести переговоры. Но я никогда не могла понять, почему это было так важно для тебя.

— Я не хотел понимать. Я инстинктивно чувствовал, что ты представляешь для меня какую-то угрозу, но я не мог признать, что ты представляешь угрозу для моего сердца. А не для моей работы.

— Эйдан, — дрожь внутри меня распространилась так, что мои пальцы теперь трясутся, а губы дрожат.

— Все в порядке, милая. Ты долгое время ненавидела меня, и чувства не меняются вот так просто. Достаточно того, что ты беспокоилась обо мне. Что ты знала, что я тебя не бросил. Я воспринимаю это как очень обнадеживающий знак.

Никто никогда не смотрел на меня так, как Эйдан смотрит на меня сейчас. Глазами, полными чувств. Теплыми, нежными и все еще слегка забавляющимися. Полными надежды. Чего-то похожего на преданность.

И благоговение.

Трепет.

Как будто он не может поверить, что я с ним.

Я должна ответить на это. Я должна. Но я все еще слишком напугана и сбита с толку, чтобы выразить что-то похожее на то, что он сказал мне.

Поэтому мне удается выдавить:

— Я была напугана. Испугалась, что ты пострадал. Я бы не смогла с этим жить.

Маска на его лице на мгновение трескается. Затем он протягивает руку, чтобы обнять меня — быстро и так крепко, что я едва могу дышать.

Затем он отстраняется, берет мое лицо в ладони и целует меня. Его губы холодные, сухие и жаждущие. Я поднимаю руку, чтобы слегка коснуться его подбородка.

Когда мы отстраняемся, мы оба улыбаемся. Он снова кладет руку мне на спину, и мы продолжаем идти по направлению к церкви.

Мы уже внутри, когда он снимает с плеч лямки рюкзака, чтобы поставить его на землю, и говорит:

— Ты даже не спросила, добыл ли я вино.

— Ну, я подумала, что добыл. Рюкзак выглядит полным.

— Так и есть, — он расстегивает молнию и показывает мне, что внутри.

— Ого. Сколько у тебя всего?

— Одиннадцать. Это все, что было легко достать. Агата просила только восемь, так что нам останется три.

— Отлично, — пока мы разговариваем, я снимаю свои заснеженные ботинки, куртку, шапку и перчатки. — Вино должно быть нарасхват, поскольку в последнее время его так трудно достать.

— Да, — он морщится, снимая куртку с плеч.

— Что такое?

— Ничего. Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду то, что ты вздрогнул, как будто что-то ушиб. Ты пострадал?

— Нет, — несмотря на свои слова, он двигается осторожно, сбрасывая куртку на пол, а затем наклоняется, чтобы расшнуровать и снять ботинки.

— Эйдан?

— Я получил несколько синяков, когда передвигал обломки. Ничего серьезного, — его тон деланно беззаботный, но я ему не верю.

Он напряжен, следит за тем, как двигается.

Вряд ли он хорошо отреагирует на то, что я потребую отчета о травмах, которые, по его словам, незначительны, поэтому я не переспрашиваю его. Я просто внимательно наблюдаю, как он снимает мокрые перчатки, носки и шарф, который он намотал на шею.

Когда он снимает с себя толстовку, оставляя только светло-серую футболку и джинсы, я резко втягиваю воздух.

— У тебя идет кровь!

Он опускает взгляд на свой бок.

— Это всего лишь царапина.

— Царапина? Черт возьми, Эйдан. Ты весь побитый.

— В этом нет ничего необычного, — он выглядит прежде всего нетерпеливым, как будто не хочет тратить время на беспокойство о своем собственном состоянии.

— Может, и нет, но нелепо игнорировать тот факт, что у тебя идет кровь. Могу я хотя бы позаботиться о ране?

— Если это поможет тебе перестать хлопотать, то да.

Теперь он меня раздражает. Мне не понравилось, что он охарактеризовал мое поведение как хлопотание. Все те нежные, сильные, нервозные чувства, которые переполняли меня ранее, все еще здесь, но они замаскированы слоем раздражения.

Раздражение намного безопаснее, поэтому я поддаюсь ему.

— Из всех глупых, упрямых мачо… Что, если в этот порез попадет инфекция? Что ты тогда будешь делать? Люди умирали и от меньшего.

— Я в курсе, — бормочет Эйдан. Он стоит совершенно неподвижно в своих джинсах и футболке. Что-то в нем ощущается почти раненым, но не в физическом плане.

Мое раздражение смягчается.

— Твои джинсы промокли. Ты никогда не согреешься, если не снимешь их.

— Я знаю.

— Я отвернусь, если ты этого хочешь.

— Меня это не смущает, милая.

— Тогда в чем дело? Почему ты не двигаешься?

Он, наконец, встречается со мной взглядом. Иронично пожимает плечами.

— Я даже не знаю. Наверное, я не привык, чтобы кто-то заботился обо мне.

Я издаю сдавленный звук. У меня что-то сжимается в груди, в сердце, и я чувствую, что это привязывает меня к нему. Соединяет нас.

— Мне знакомо это чувство. Но все же. Снимай джинсы, или я сниму их с тебя сама.

Это забавляет Эйдана настолько, что он выходит из оцепенения. Он осторожно стягивает мокрые джинсы, и его дыхание пару раз срывается, когда он делает неверное движение.

Он остается в линялых боксерах и футболке. Он тихо смотрит на меня.

Подавив очередной прилив нежности, я указываю на дровяную печь.

— Постарайся согреться. Я пополнила свои запасы средств первой помощи, когда была в лагере, так что у меня есть кое-что, что может пригодиться.

Он не отвечает, но делает, как я говорю, и садится в изголовье своей импровизированной постели, поближе к огню. Я подхожу, достав бинты, марлю и даже немного антибактериальной мази.

Я опускаюсь на колени рядом с ним. Промываю и обрабатываю большой порез у него на боку. Затем осматриваю остальные части тела и перевязываю еще пару мелких порезов.

У него ушиблены ребра. А также одно колено. Его руки все еще холодные, несмотря на то, что мы уже несколько минут просидели у огня.

Я беру его за руку. Нежно поглаживаю ее между своими ладонями.

— Брианна, — хрипло бормочет он.

— Что?

— Ты не обязана этого делать.

Мои глаза были сосредоточены на наших руках, но теперь они устремлены на его лицо.

Он серьезно смотрит на меня.

— Я знаю, что близость дается тебе нелегко. Так было бы с любым человеком с таким прошлым, как у тебя. Ты не обязана этого делать.

Я сглатываю, чтобы справиться с напряжением в горле, и начинаю растирать его другую руку.

— Для тебя это тоже тяжело, не так ли?

— Да. Это… — он делает странный, прерывистый вдох. — Это ужасно пугает.

— Так почему же ты не отстраняешься?

Он бросает на меня еще несколько таких взглядов — наполовину неуверенных, наполовину полных надежды.

— Потому что, как бы я ни избегал этого, я ничего не могу с собой поделать и… хочу этого, — он смотрит на меня, тяжело дыша. — Как будто все то время, что я убегал, я бежал прямо к тебе.

Я издаю тихий горловой звук, задыхаясь от нахлынувших эмоций. Затем я больше не могу сдерживаться. Я наклоняюсь вперед. Обхватываю его лицо одной рукой. И целую его.

Он немедленно отвечает на поцелуй. С рвением. Он хватает меня за голову и крепко держит, прижимаясь губами к моим губам.

Возбуждение поднимается из моей груди в горло, а затем в голову. Мои глаза и уши напряженно пульсируют, когда я приоткрываю губы, когда его язык начинает пробираться вперед. Как только я открываюсь ему, его язык полностью проникает в мой рот, скользя по моему, вызывая волны удовольствия.

Я завожу руку еще дальше, хватаю его за волосы и удерживаю их. Я вжимаюсь в него с бОльшим энтузиазмом, и Эйдан откидывается на подушки, притягивая меня к себе. Наше лежачее положение не прерывает поцелуй. Напротив, он становится глубже. Я растянулась на нем, пытаясь притянуть его ближе, пытаясь засосать его язык еще глубже в свой рот.

Он такой же настойчивый и ненасытный, как и я. Его руки скользят вниз по моему телу, по спине, пока он не хватает меня за задницу. На мне все еще джинсы и толстовка, но ощущение такое, будто он касается моей обнаженной кожи. Мое тело — весь мир — пульсирует в такт моему сердцебиению. Моя кожа вспыхивает, а между ног появляется боль, которую невозможно не распознать.

Эйдан тяжело дышит через нос, и его тело напрягается. Твердеет. Его возбужденный член все сильнее прижимается к моему бедру. Время от времени он издает сексуальный звук в поцелуе — хриплый, голодный стон, который совершенно не похож на его обычную остроумную беззаботность.

Похоже, он настолько увлечен этим — мной — что не может не издавать звуков.

Его руки скользят по моему телу, ласкают бедра, спину, изгиб ягодиц.

Моя киска возбужденно сжимается, а мое сердце вот-вот выскочит из груди. Я слегка меняю позу, чтобы потереться о его твердую эрекцию.

Он резко отводит голову в сторону и издает стон — долгий, хриплый и нежный.

И я чувствую совершенно неожиданный отклик.

Когда в прошлом я возбуждала мужчин, мне казалось, что я обладаю определенной властью над ними. Я могла использовать это, чтобы манипулировать ими, заставлять их сохранять меня в живых и давать мне то, что мне нужно.

Но сейчас я чувствую вовсе не это. Я даже не знаю, как это описать.

Может быть, это ответственность.

Как будто я нужна Эйдану, и это моя работа — позаботиться о нем. Даже в этом.

Я должна позаботиться о нем.

Это так сильно пугает меня, что я замираю. Поднимаю голову и смотрю на него сверху вниз. Борюсь с приступом страха.

Его глаза закрылись, когда я потерлась о него, но теперь они открываются. Внимательно осматривают меня. Он выглядит раскрасневшимся и запыхавшимся, когда говорит:

— Мы можем остановиться, милая. Мы не обязаны делать то, чего ты не хочешь.

— Я не хочу останавливаться.

— Ты выглядишь… напуганной.

— Я напугана, — признаюсь я, поскольку слишком далеко зашла, чтобы усомниться в своем инстинкте и не рассказать ему всю правду. — Я никогда не делала этого раньше.

Он кивает и поднимает руку, чтобы погладить меня по щеке.

— Мы можем подождать.

— Я не хочу ждать. Я хочу этого. Я просто… это ново для меня. Быть с кем-то вот так. Такое чувство, будто я не до конца понимаю, что делаю.

— Для меня это тоже в новинку, милая. Это правда. Мне тоже кажется, будто я не знаю, что делаю. Так что давай просто сделаем лучшее, на что способны?

Я улыбаюсь, но меня немного трясет.

— Да. Звучит здорово. Давай сделаем это.

Он притягивает мою голову к себе для еще одного поцелуя, на этот раз более мягкого и нежного. Он ласкает мое тело поверх одежды. Он продолжает целовать меня долго, пока я не расслабляюсь, а боль возбуждения не становится еще сильнее.

Когда я снова становлюсь настойчивой и нуждающейся, я прерываю поцелуй, чтобы стянуть через голову толстовку и футболку под ней. Сегодня утром я не надела лифчик, поэтому мои груди свободно подпрыгивают от движения.

Эйдан пристально смотрит на меня, издавая еще один голодный стон, и отвлекается от снимания собственной одежды.

— Бл*дь, милая, я никогда не видел никого прекраснее тебя.

Его слова звучат скорее искренне, чем искусно, и они наполняют меня теплым удовольствием. Я пользуюсь этой возможностью, чтобы стянуть с себя джинсы и трусики. Его взгляд все еще скользит по моему телу, пока я быстро расплетаю две косы, так что волосы свободно падают на спину и плечи.

— Бл*дь, — выдыхает он, явно ошеломленный тем, что он во мне видит. Теперь он полностью обнажен, и его член полностью возбужден, прижат к животу. — Что я такого сделал, чтобы заслужить это?

По какой-то причине я так взволнована, что не могу вымолвить ни слова. Я улыбаюсь ему, чтобы он знал, что его одобрение что-то значит для меня. Затем я наклоняюсь, чтобы снова поцеловать его.

Он с энтузиазмом откликается, проникая языком в мой рот и сжимая мягкую плоть там, где моя попка переходит в заднюю часть бедер. Я так возбуждена, что не могу лежать спокойно. Я двигаю бедрами, пока мы целуемся, пытаясь добиться трения там, где мне это нужно.

Его пальцы становятся все более настойчивыми. Они раздвигают мои ягодицы и приближаются к моей горячей киске. Это так приятно, что я всхлипываю в его рот.

Я протягиваю руку между нашими телами, чтобы коснуться его члена.

Он стонет, когда я прикасаюсь к нему, и слегка отворачивает голову от поцелуя.

— Брианна, милая, нам следует притормозить.

Мне требуется усилие воли, чтобы отреагировать на его слова и пошевелить руками. Поднять голову и встретиться с ним взглядом.

— Ты хочешь притормозить?

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо. И все, что мне удалось сделать — это неуклюже лапать тебя как зеленый подросток. Очевидно, что я-то готов к этому. Но если мы не будем торопиться, я смогу организовать более приятную прелюдию, чтобы ты тоже была готова для меня.

Я подавляю смешок.

— Я уже готова.

— Серьезно? — он хмурится и протягивает руку, чтобы потрогать меня между бедер. Выражение его лица меняется, когда он проводит пальцем по моим складочкам и чувствует, какой влажной я стала.

— Да. Я думаю, твоя зеленая неуклюжесть действительно заводит меня.

В его глазах вспыхивает что-то горячее и довольное. Он проникает в меня одним пальцем, заставляя меня ахнуть от удовольствия.

Он меняет положение руки и вводит в меня два пальца, сгибая их, пока они не упираются в мою точку G. Я хрипло выдыхаю и запрокидываю голову, так как наслаждение быстро нарастает.

Я настолько теряю равновесие, что мне приходится завести руку за спину и обхватить его бедра, когда приближается быстрая и жесткая кульминация.

— Ох, бл*дь, милая, ты такая горячая, такой красивая. Этот раз только для тебя. Кончи для меня вот так.

Я так близко, что становлюсь нетерпеливой, пытаюсь насадиться на его пальцы и получить разрядку, прежде чем он уберет их.

— Это так приятно. Пожалуйста, не останавливайся.

— Я не собираюсь останавливаться, милая. Это для тебя. Возьми все, что тебе нужно, — слова не грубые и не требовательные, как те фразы во время секса, которые я слышала раньше. Они нежные. Дающие. Они заставляют меня чувствовать себя в безопасности и в то же время заводят.

Я испытываю оргазм раньше, чем ожидаю, содрогаясь в волнах облегчения и с трудом выдыхая, когда мое тело напрягается, а затем расслабляется.

Эйдан улыбается, когда убирает руку у меня между ног и снова притягивает меня к себе для поцелуя.

— Спасибо, — бормочу я ему в губы. — Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — он гладит меня по волосам и ягодицам. Слегка отстраняется, чтобы видеть мое лицо. — Думаю, мне это понравилось не меньше, чем тебе.

Это заставляет меня рассмеяться. Я снова целую его, улыбаясь ему в губы. Ощущение, запах и звуки, издаваемые им подо мной, снова заводят меня. Я приподнимаюсь и сажусь верхом на его бедра, чтобы занять нужную позицию.

Его глаза бегают вверх и вниз по моему лицу и телу. Он учащенно дышит, тяжело пыхтит. Когда он наклоняется и приподнимает свой член, чтобы мне было удобнее его принять, я замечаю, что его рука слегка дрожит.

Я снова смотрю на его лицо и вижу на нем глубокое напряжение. Возможно, предвкушение. Может быть, сдержанность.

Может быть, нервы.

— Ты передумала, милая? — спрашивает Эйдан мягко, но с немалым затруднением в голосе.

— Нет. Нисколько. Просто хотела убедиться, что тебе это все еще нравится.

Он насмешливо фыркает, а затем встречается со мной взглядом.

— Милая, мне никогда в жизни ничто так не нравилось. Неужели ты до сих пор этого не поняла?

Я понятия не имею, как воспринять это признание, но мне кажется, что на него нужен ответ. Поэтому я шепчу:

— Мне тоже.

Он слышит меня. Его губы и глаза смягчаются.

— Может, тогда попробуем это? Я уже довольно далеко зашел, но сделаю все возможное, чтобы не сорваться после первых десяти секунд.

Его сухой тон помогает. Я хихикаю. Меняю позу, приподнимаю бедра, а затем располагаюсь над его членом. Я опускаюсь, медленно принимая его в себя.

У него приличный размер, но при этом он обычный мужчина. Проникновение кажется полным, тугим, но не болезненным. Мои внутренние мышцы податливы и сжимаются вокруг его длины и толщины, когда его член входит в меня.

Я жадно втягиваю воздух, двигаясь на нем, испытывая глубокое облегчение от того, как это приятно.

Ничего, кроме удовольствия.

— Как ты, милая? — его голос звучит еще более запыхавшимся, чем обычно. Он закрыл глаза и повернул голову набок. Я бы, наверное, забеспокоилась, если бы не было очевидно, что он пытается сохранить самообладание.

— Хорошо? — я слегка покачиваюсь вперед и назад, наклоняюсь, чтобы погладить его грудь. Затем поднимаю руки к его лицу. — Это очень хорошо.

— Хорошо, — выдыхает он. Должно быть, теперь он лучше держит себя в руках, потому что снова смотрит на меня. — Черт, ты великолепна. Посмотри на себя, милая. Я бы всю жизнь хотел смотреть на тебя и быть удовлетворенным до конца дней своих.

Искренность его слов окутывает меня, как теплое одеяло. В моей жизни было много секса, но никто и никогда не заставлял меня чувствовать себя красивой, особенной.

До этого момента.

Я снова слишком эмоциональна, чтобы потакать этому. Я испытываю искушение сменить настроение шуткой или ироничным комментарием, но это кажется неправильным. Поэтому я ничего не говорю. Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к его губам.

Это меняет угол проникновения. Мы оба стонем в поцелуе.

Эйдан опускает руки, обхватывая мои ягодицы, и я снова покачиваю бедрами, медленно и нежно насаживаясь на него, пока наши губы играют вместе. Я все равно не могу быстро двигаться в этой позе, иначе он выскользнет из моей киски. И это движение соответствует ритму нашего поцелуя.

Мы продолжаем в том же духе некоторое время. Он сжимает мою задницу, чтобы удержать меня в нужном положении, совершая небольшие толчки в такт моим покачиваниям.

Я могла бы продолжать заниматься только этим и была бы совершенно счастлива, но в конце концов чувственное наслаждение вызывает более острую потребность. Оргазм начинает накатывать на меня, и вскоре потребность становится настолько сильной, что мне приходится прервать поцелуй. Я обхватываю его за плечи и скачу на нем еще настойчивее.

— Правильно, милая, — хрипло бормочет он, ослабляя хватку, когда я выпрямляюсь. Его руки скользят от моих ягодиц к бедрам, а затем к груди. — Вот так. Бери, что хочешь.

Я подавляю стон, пока двигаюсь над ним, моя грудь покачивается, а волосы падают мне на лицо.

— Эйдан. Эйдан, пожалуйста, не останавливайся.

— Зачем мне останавливаться? Я не собираюсь останавливаться. Продолжай в том же духе. Ты почти у цели. Я хочу снова увидеть, как ты кончаешь, — он начинает энергичнее двигать бедрами снизу вверх, усиливая трение.

Я издаю дурацкий всхлип облегчения, поскольку это приближает меня к оргазму. Я жадно встречаю его толчки, пока напряжение, наконец, не достигает пика, доводя меня до предела.

С тихим, сдавленным криком я содрогаюсь от сильного оргазма. Моя киска сжимается вокруг его члена, сокращаясь, и этого, очевидно, достаточно, чтобы Эйдан тоже достиг кульминации.

Он издает несколько животных стонов, пока его тело содрогается в последних толчках. Я уже опускаюсь, когда его лицо искажается, и он издает хриплый возглас облегчения.

Я все еще мягко покачиваюсь, когда его бедра содрогаются в последнем толчке. Мы оба задыхаемся. По моей щеке почему-то скатывается слеза.

— Ох бл*дь, милая, — наконец произносит он. — Это было… е*ать.

У меня вырывается глупый смешок. Я наклоняюсь и утыкаюсь носом в его шею. Его челюсть.

— Это действительно описывает… произошедшее.

Его тело сотрясается от беззвучного смеха. Он обнимает меня одной рукой, а пальцы другой запускает в мои взъерошенные волосы. Его член смягчается и выскальзывает из-за нашей новой позы и скользкости моей и его жидкостей.

— Черт, — произносит он через минуту, поднимая голову. Его тело было восхитительно расслабленным после секса, но сейчас оно снова напряглось. — Мне следовало выйти, не так ли?

— Наверное. Если бы мы действовали безопасно. Но, честно говоря, я тоже об этом не думала. И я сомневаюсь, что забеременею.

Он хмурится.

— Почему нет? Неподходящее время месяца?

— Да. Неподходящее. Но за все то время, что я трахалась с другими парнями, я так и не забеременела. Некоторые из них даже не пытались быть осторожными. Я не уверена, что я… — я качаю головой. Я никогда не считала свое бесплодие проблемой или бременем. Это всегда приносило мне огромное облегчение. Но сейчас я чувствую себя странно, рассказывая об этом Эйдану. — Я не уверена, что смогу забеременеть.

— Хорошо. Но я не против вытащить, чтобы перестраховаться, — он издает сдавленный звук. — При условии, что ты хочешь, чтобы мы повторили это.

Я смеюсь над этим. Наклоняюсь, чтобы поцеловать его еще раз, после чего закидываю ногу ему на бедро и устраиваюсь рядом.

— Я определенно хочу, чтобы мы сделали это снова.

Он улыбается мне — улыбка теплая, настоящая и широкая. Искренняя. Настоящая улыбка, которую он так долго никому не позволял увидеть.

— Хорошо. Потому что я тоже этого хочу.

Эйдан притягивает меня к себе, обнимая одной рукой. У меня между ног липко, и мне нужно в туалет, но это может подождать еще несколько минут.

На данный момент все ощущается идеально правильно.

Глава 8

На следующее утро приходит время уходить.

Какая-то глупая часть меня не хочет покидать это место. Есть что-то безопасное и особенное в этой церкви на вершине горы, отрезанной от остального мира, от мрачных реалий жизни.

Последние несколько дней мы с Эйданом жили в атмосфере близости и уязвимости, но это не может длиться вечно.

Во-первых, у нас скоро закончится еда.

Так что после того, как мы просыпаемся, умываемся, одеваемся, съедаем немного вяленого мяса и остатки хлеба, собираем вещи и аккуратно сворачиваем использованные одеяла и рясы (инициатива Эйдана), мы готовы к отъезду.

Моей ноге намного лучше. За последние несколько дней я отдохнула больше, чем за последние годы, и это действительно помогло мне восстановиться. В целом я чувствую себя лучше, чем до того, как мы приехали, и тот стресс, с которым я всегда ходила, превратился в головокружительное предвкушение.

По поводу Эйдана. По поводу того, как могла бы выглядеть моя жизнь теперь, когда Эйдан стал ее частью.

Мы не строили никаких планов. И не давали никаких обещаний. Я не настолько глупа, чтобы считать, будто несколько дней — это обязательство на всю жизнь. Но я абсолютно не сомневаюсь, что у Эйдана серьезные намерения по отношению ко мне, а это кое-что значит.

Я не знаю, как все будет выглядеть, когда мы спустимся с этой горы, но это что-то да значит.

Я застегиваю молнию на рюкзаке и собираюсь закинуть его за спину, когда Эйдан забирает его у меня. Натягивает лямки на свои плечи, а я хмуро смотрю на него.

— Что? — спрашивает он.

— Я сама могу нести свои вещи, — я не обижена и даже не раздражена. По большей части я считаю, что должна, по крайней мере, высказать возражение.

— Я знаю, что ты можешь. Но, может быть, я хочу понести это вместо тебя.

Его ответ легкий, почти дразнящий, но он странно влияет на меня. Я сглатываю. Отвожу взгляд.

— Ничего, если я понесу это? — тихо спрашивает Эйдан.

— Да. Спасибо.

Когда я поворачиваюсь к нему, он улыбается.

— Я планирую положить рюкзак в свою тележку, как только мы доберемся до нее.

Я давлюсь смехом.

— Неизменно практичен. Вот это мой Эйдан.

Услышав, что я только что сказала, я опешиваю и слегка смущаюсь, но Эйдан не реагирует так, будто я сказала что-то неуместное. Просто бормочет «Да, это я» и направляется к входной двери.

Я следую за ним, оглядываясь через плечо с глупой ностальгией по этому тихому священному месту.

Через несколько минут мы добираемся до его тележки, и откапывать ее из-под снега не составляет труда, так как он во многом уже растаял. Эйдан кладет мой рюкзак поверх припасов в своей тележке и слегка улыбается мне.

— Вот и все.

— Да. Знаю, это смешно, но мне немного грустно уходить.

— Понимаю. Я чувствую то же самое. Меня гложет страх при мысли о том, как все изменится, когда мы вернемся туда.

— Ты думаешь… Ты думаешь, это всего лишь интрижка на неделю?

Он пожимает плечами.

— Мне так не кажется. А тебе?

— Нет. Но невозможно не понимать, что все изменится, когда мы вернемся к нашей обычной жизни. Я имею в виду… — я кашляю, потому что у меня срывается голос. — Я имею в виду, что мы вообще будем делать?

Эйдан выталкивает свою тележку на дорогу, и я иду с ним в ногу, держась за одну из ручек, чтобы помочь ему, потому что, когда склон станет крутым, нам придется следить за тем, чтобы она не укатилась от нас.

— Что бы ты хотела, чтобы мы сделали? Как ты хочешь, чтобы это выглядело после сегодняшнего дня?

— Я… Я не знаю.

— Почему ты не знаешь?

Я немного раздражена тем, что он полностью возлагает принятие решений на меня. Я бы предпочла узнать, чего он хочет, прежде чем объяснять свои собственные предпочтения.

— Трудно сказать, даже не зная вариантов.

— Ах. Я понимаю. Что ж, на мой взгляд, мы можем делать все, что угодно. Мы можем вернуться к тому, что было раньше, и подождать некоторое время, прежде чем что-то менять. Мы можем время от времени встречаться, чтобы хорошо провести время, но в остальном жить своей жизнью. Мы можем разделить территорию, и каждый будет заниматься своей работой, но создать некую базу, где мы будем встречаться. Или мы могли бы… мы могли бы путешествовать вместе. Выполнять работу вместе.

Моя рука сжимается на ручке тележки.

— Ух ты. Ты это явно продумывал.

— Да. Продумывал. Я говорил тебе раньше, и я по-прежнему говорю это серьезно. На тебя никогда не будет оказано никакого давления. Только не с моей стороны. У тебя в жизни этого было достаточно, и я никогда не буду тебя принуждать. Мы можем делать все, что тебе больше нравится. Единственное, о чем я прошу — это чтобы ты больше не ненавидела меня. Я не уверен, что смогу с этим жить.

— Я тоже этого не хочу, — я протягиваю руку и касаюсь его руки поверх рукава куртки. — Ты же не думаешь, что я на самом деле притворилась бы, будто ничего этого никогда не было, правда?

— Не совсем. Но иногда мы идем на многое, чтобы защитить себя в эмоциональном плане. В этом отношении я — яркий пример.

— Что ты имеешь в виду?

Он поворачивает голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Мне было больно. Очень больно. И вместо того, чтобы справиться с этой болью, я притворился, будто мне плевать. На все. Хороший человек справился бы с болью и сохранил бы сострадание и моральные принципы. Он продолжал бы творить добро в этом мире. Я не сделал ничего из этого.

— Но… — я пресекаю свое собственное возражение, потому что Эйдан говорит правду. Я вряд ли могу это отрицать. — То, что с тобой случилось, можно понять. Кто будет винить тебя после того, через что ты прошел?

— Я виню себя. Я нехороший человек, Брианна.

— А я не соглашусь. Ты хороший человек, который сбился с пути.

— Твоя… твоя вера в меня имеет значение для меня. Больше, чем ты когда-либо можешь себе представить. Но ты не знаешь всего, кем я был. И жизнь причинила тебе такую же боль, как и мне, но ты не потеряла себя.

— Разве?

— Да, — его спина напрягается, и впервые он теряет свою мягкую манеру держаться. — Ты себя не потеряла.

Я думаю об этом. Гадаю, прав ли он. Надеюсь. Но я не уверена. Долгое время я чувствовала себя опустошенной от всего, что действительно делает меня человеком.

— У тебя была сестра, — добавляет Эйдан. — Твоя связь с ней помешала тебе стать мной.

Мои глаза горят, и я прикусываю губу, когда думаю о Дел. О том, что забота о ней была единственным, что придавало мне цель и смысл в мои самые худшие дни.

— Да. Но это не твоя вина, что у тебя не осталось семьи, за которую можно было бы держаться.

— Возможно.

Несколько минут мы молчим, погруженные в свои мысли. Колеса тележки, поворачиваясь, тихо хрустят по оставшемуся снегу.

Затем, наконец, Эйдан спрашивает почти робким голосом:

— Итак, как бы ты хотела, чтобы все выглядело, когда мы вернемся?

— Я думаю… Я думаю… Ты не будешь возражать, если я стану путешествовать с тобой? — я изучаю выражение его лица в поисках каких-либо признаков нежелания или беспокойства.

В его глазах светится теплое облегчение.

— Нет. Я бы совсем не возражал против этого.

— Тогда, может быть, мы попробуем это. По крайней мере, для начала. Если постоянное пребывание вместе не сработает, мы можем придумать что-нибудь другое, что позволит нам выполнять часть работы индивидуально. Но я не хочу, чтобы мы соперничали. И я не хочу видеть тебя только изредка.