Такая страна (Путешествие из Москвы в Россию)

- При всех своих огромных заслугах и всемирной славе Гагарин не был богатым?

- Да кто тогда был богатым...

- Опишите все-таки уровень его достатка!

- Денежное довольствие. Как полковник и командир отряда он получал 380 рублей. За полет в сложных условиях платили по 2 рубля в минуту, в простых условиях - рубль. То есть за эти полеты было еще ну рублей 150 - 180 в месяц.

За первый космический полет он получил 15 тысяч рублей. Можно было две "Волги" купить.

Ну, вот ему дали четырехкомнатную квартиру, такая же у меня. Заходишь прихожая два на два, холл три на два, кабинет 7 метров, большая комната 23 метра, спальня 17 метров, кухня - 12, и детская 7 метров, 80 метров общей площади.

Обстановка какая? После полета правительство подарило набор мебели "Белград" (для спальни и столовой) - выше тогда не было ничего! Была у него "Волга" 21-я.

- Вы сравнивали себя с астронавтами в этом смысле?

- У американцев зарплата была - 5 тысяч долларов... И еще помню: журнал "Лайф" по 150 тысяч долларов на человека им выплачивал за эксклюзив...

- А что вы почувствовали, когда увидели дома, в которых жили астронавты?

- Было противно. Там совершенно другое отношение. Мы, специалисты, летчики экстра-класса, космонавты, получали там суточных 10 долларов. А когда туда приезжал товарищ по линии ЦК, у него было 50 долларов в день.

- Как жила, живет семья Гагарина после его гибели? Как прошли эти годы?

- Юра погиб... Пенсию семье платили 350 рублей. Квартира та осталась в Звездном. Ничего не изменилось... Мебель та же и стоит, что 40 лет назад. Бордовый диванчик все тот же... Сейчас смотришь на эту мебель югославскую она ужасно убогая. Картина моя висит - "Закат солнца на Кубе". Еще в Москве была квартира, но ее разменяли на две, когда дочки вышли замуж. Старшая, Леночка, развелась с мужем. Их дочь Катя постоянно живет с Валей. А у младшей дочки - сын, его зовут Юра. Удивительно на Юрия похож! Лицо, глаза...

- А Валя что делала эти годы?

- Работала в лаборатории, потом ушла на пенсию, занималась воспитанием детей. Никого к себе не подпускает, однолюбка. Могу поклясться перед Богом, что никто около нее рядом не был, по-моему, даже и мысли у нее не было! Она не идет ни на какие контакты.

- Почему? Она как это объясняет?

- "Не хочу, мне это все больно" - вот и весь разговор.

- Какая она сейчас?

- Милая, красивая женщина! До сих пор. Вот недавно мы ее возили на конгресс в Коста-Рику. Там бассейн. Обычно люди стесняются раздеваться, когда им под 60. А она - ничего подобного! И вот когда Валя в купальнике - видно, какое у нее красивое тело, какая она стройная!

- Гагарина любил весь мир, который наполовину состоит из женщин. Взять, например, ту же Бриджит Бардо, что и...

- Да, Бриджит Бардо писала, что она с Юрием в Париже переспала. Но он в Париже был по два дня два раза. А второй раз с Валей. При Вале куда-то идти?!

Даже если бы захотел, если бы был казановой, все равно... Бриджит врет. Она хотела сделать себе имя на Гагарине. Врет, это я точно могу сказать, потому что Юра мне бы обязательно сказал. Вот блестящая фотография, Юра целует Бриджит. И больше у них ничего не было. (Я, правда, с Бриджит не целовался, но я зато целовался с нашей русской Мариной Влади.)

- А знаменитый шрам на лице Гагарина? Тогда еще говорили, что это было связано с Вертинской.

- Да Господи, такого даже близко не было. Она была такая почетная, красивая...

- Так шрам-то откуда? Вы ж говорите, вам Юрий все-все рассказывал.

- У меня был с Юрой разговор, один на один. Это на юге было. Ну, сидят они с ребятами, играют в карты. Он встает: "Пойду зайду к себе". Заходит в номер, а замок нечаянно захлопывается. А там как раз случайно уборку делает нянечка, очень, как мне Герман говорил, красивая девчонка. И вот Юрий с ней стоит, разговаривает, а внизу жена. Прошло минут 10, жена хочет войти в номер, а дверь закрыта, она ж случайно захлопнулась. Жена кричит: "Юра, Юра!" И Юрий думает: "Ну что я ей сейчас смогу объяснить? Она устроит скандал, причем не мне, а этой девочке". Вот случись такое со мной - ну что тут делать?

Он - на подоконник и прыгать. Там высота-то всего два метра, космонавту что? А под окном росла глициния китайская. И он ногой зацепился за ствол и приземлился головой. Ударился о бордюр, рассек себе голову. Вызвали врача, зашили. А через неделю, кстати, съезд XXII, и ему там выступать. Так ему специально гримеры бровь приклеивали.

- Алексей Архипович, обсуждали вы с ним политику, зверства большевиков?

- В то время мыслей таких не возникало, что неправильный строй.

Хрущев относился к нам как отец родной, он знал по имени Юру, меня. Когда убрали Хрущева и стал Брежнев, у Юры начались сомнения насчет идеологической неприкосновенности. Когда мы поездили и посмотрели, как люди живут, особенно немцы, покоренная нами страна... Частные магазинчики даже у восточных немцев, и небольшие фермы. А почему нам нельзя? Это мы с ним обсуждали.

- Вы можете вспомнить тот последний день?

- Что мне вспоминать... Я же был там, в Киржаче. Я слышал взрыв, когда самолет упал. Там был еще другой самолет, он нарушил и зашел в их эшелон, включил форсаж - и так он их перевернул. Когда они вывели самолет из штопора, было уже поздно. Времени не хватило полторы-две секунды, высоты не хватило. Они прошли корпусом и упали плашмя.

- Они были трезвые?

- Да о чем вы говорите!

- 30 лет об этом говорят.

- Я скажу, откуда пошел разговор. В понедельник вечером мы праздновали 50-летие начальника политотдела Крышкевича, это был очень приличный человек. Я сидел рядом с Юрой. Нам налили по рюмочке "Твиши", и даже эту рюмку он не выпил. Да даже если б и выпил, так в понедельник - а тот полет был в среду.

- Вы что почувствовали тогда?

- Я потерял самого большого друга и единомышленника. Мы с ним думали одинаково. Он мне доверял все и я ему все доверял. У нас тайны были свои, и в личных делах, и в планах. Много я потерял. Не было дня за все эти годы, чтобы я не вспомнил этого парня. В день по несколько раз, случайно, не случайно: "Это говорил Юрий, здесь мы с Юрием были..." А ведь прошло уже 30 лет.

Такого парня больше не будет.

ГЛАВА 21

Жизнь взаймы

Русские не любят усыновлять своих сирот

"И кто примет одно такое дитя

во имя Мое, тот Меня принимает".

Матф., 18, ст. 5

Представим себе человека, который живет как хочет, занимается делом, в необходимости и пользе которого убежден, доволен тем, что у него есть, не сомневается ни в чем, не завидует никому, а вокруг него единомышленники, которые живут точно так же. Спрашивается: чего этому человеку может не хватать для полного счастья?

Зовут этого человека Николай Стремский.

Он усыновил 20 сирот, потом еще 20 взял в опеку, да еще взялся кормить 20 стариков - кроме него, никому не нужных. Денег у Стремского нету, он в долгах как в шелках, но тут главное вот что: никто из взятых на попечение с голоду не помер.

Желающие помочь всегда находятся. Если у них нет свободных денег, они делятся картошкой. И помогают не только едой. Они уже построили храм, православную гимназию, богадельню.

Все это - в далеком поселке, затерянном в пыльной глуши, в бедной глухой провинции, на самой границе, на окраине России, где дальше только Урал и иностранные казахстанские степи. Со стороны может показаться, что такая жизнь скучна, однообразна, скудна, бедна впечатлениями, и вообще достойна жалости и сочувствия. Но они оттуда могли бы спросить нас:

- Вы тоже знаете, зачем живете? Тоже уверены, что заняты полезным важным делом? И не отступитесь от него, даже если вас станут расстреливать? И ничего другого не хотите, кроме того, что у вас есть?

Вступление

Итак, представьте себе бедную обветшавшую железнодорожную станцию, какие обычно и бывают в 80 километрах от областного города. И при ней поселок, где не наберется и двадцати тысяч жителей. В нем совершенно советские сельпо, универмаг и гастроном, все с незатейливым русским товаром. Люди живут в как бы дешевых дачных, без удобств, домах. Местность, чтоб вы знали, считается престижной - из-за близости большого города Оренбурга, чистых речек, развитого пчеловодства и ярмарки оренбургских платков, которая каждый четверг.

От станции сюда идти минут десять. Вы издалека увидите купол с крестом, а рядом с храмом новые дома. Высокий, трехэтажный, парадный - это гимназия, а поскромнее, в два этажа, - это сиротский приют с богадельней, и еще сколько-то домишек рядом и чуть поодаль, - вот и все.

В приюте все как в районной больнице: ничего лишнего из обстановки, дешевая масляная краска на стенах, железные кровати, ложки из унылого солдатского алюминия, суп из макарон и воды, голубое пюре с редчайшими, вполне вегетарианскими волокнами мяса, и чай в огромных чайниках, для массового удобства и быстроты сервиса заранее заваренный и подслащенный.

Я с такой подробностью начал описывать инвентарь, чтоб оттянуть начало разговора о главном. Вообще тяжело писать про людей, служащих чистой идее длительное время, не имеющих посторонних доходов и психически здоровых. Они настолько строже нас и суровее, прямее, они с такой безжалостностью к себе определяют главное и все сочтенное второстепенным отсекают и выкидывают, и перестают о нем думать, - что шанс нашего с ними взаимного понимания очень скромен. Ведь мы так любим то, без чего не то что возможно, но даже легче жить! Нас влечет к себе лишнее. А на то, что мы и сами считаем главным, у нас просто не остается энергии. Мы привыкли жить так и собой довольны.

Преодолевая чувство неловкости, которое возникает у праздного зрителя при виде прямо и решительно идущего к цели человека, мы сейчас рассмотрим главного героя Саракташа, вокруг которого там закручивается местная жизнь и кто всех подталкивает к действиям - это молодой, 35 лет, человек по имени Николай Стремский. Разумеется, он здешний священник и настоятель храма. Кто ж он такой, откуда и каков?

Жизнеописание отца Николая

"Я родился в Казахстане, в Актюбинской области, в деревне Кара-Бутак. В семье нас научили, что есть Бог, есть душа и надо вести себя так, чтоб люди пальцем не показывали, что, мол, такие-сякие нехорошие.

После школы в ПТУ выучился на машиниста экскаватора. Ушел в армию. Служил в Самарканде, в учебке. Мы готовили сержантов и отправляли их в Афганистан. Я всегда среди молодых бойцов искал верующих. А таких было 30-40 процентов. Найти легко - где я прятал иконку, там и они. Я записывал в блокнот молитвы, ну и они тоже... Мы были как братья. Умудрялись даже молиться вместе - по ночам в каптерке, запершись.

Я в армию с желанием шел. Даже просился в Афганистан - ведь нам внушили, что это надо для защиты родины. У меня был хороший друг, Ивлев Александр, мы год вместе прослужили. Однажды ночью нас подняли по тревоге, строимся с оружием - ясно, отправка. Списки зачитывают... Друга назвали, а меня нет! Для меня это была трагедия. Я стал упрашивать комбата, чтоб и меня отправили. А тот отвечает: "Нет, Стремский, не пущу я тебя в Афган, ты мне здесь нужен".

А через полгода узнали, что я верующий. И тот же комбат меня отослал подальше от части - в пески между Учкызылом и Термезом. Нас там было 30 человек, все как бы штрафники. Мы там охраняли склады, а что в них - не знали. Однажды кто-то сорвал ржавый замок, мы заглянули в внутрь склада - а там пусто...

Как меня разоблачили? Не мог я на Пасху не побывать в храме, ну и пошел в самоволку. Особисты и выследили. Для них это было страшное открытие! Как же так, командир отделения, замкомвзвода, который учит солдат воевать, - и вдруг верующий! Коммунисты нас считали ненадежными людьми, пацифистами, притворщиками. Но мы же не баптисты, мы принимали присягу! Церковь всегда призывала к защите Отечества, к тому, чтоб "душу свою положить за други своя". Но коммунисты этого не понимали...

В армии я понял, что путь мне только в семинарию.

И вот тут было какое чудо. Мой призыв, 1500 человек из Актюбинской области, весь попал в Афганистан - кроме меня. Из них погибло там 500 человек... Если б я даже уцелел в Афганистане... По канонам, если кто-то убил человека, даже на войне, то нельзя ему быть священником. Потому, наверное, меня Господь и хранил".

И вот Николай, отбывши год послушником в храме, поехал сдавать экзамены в семинарию. Конкурс, между прочим, 40 человек на место. Экзамены были такие: церковно-славянский язык, богослужебный устав, сочинение-экспромт (ему досталось жизнеописание Иова). Еще проверили музыкальные способности и знание хотя бы 30 молитв. Самое главное было, однако, собеседование, на котором архиереи и архимандриты "всякие вопросы задавали искушающие".

Николай поступил в семинарию и прилежно учился.

А к концу учебы задумал жениться. Поскольку к тому времени уже понял, что ему "подвиг монашества не под силу".

Но где ж семинаристу знакомиться с девушками? Не идти же, в самом деле, на дискотеку, переодевшись в штатское?

- Нет... Я пошел к отцу Кириллу - он еще известен как старец Павлов, в Лавре продают кассеты с его проповедями. Говорю: "Батюшка, благословите, имею желание семейной жизни, невеста нужна". И он дал мне рекомендацию: молиться надо, чтоб Господь послал невесту. Отец Наум, тоже старец в Лавре, советует в таких случаях 150 раз в день читать "Богородице, дево, радуйся". Вопрос ведь очень серьезный.

Скоро отец Наум предложил мне рассмотреть несколько кандидатур.

- Вы на внешность смотрели?

- Конечно, мы же люди! Хотя мы, православные христиане, больше обращаем внимания на внутреннее. Если душа заполнена не тем, чем надо, - не Богом, не верой то красота обманчива. А для меня было важней, что Галина работала в мастерских, иконы писала. Заведующий мастерскими ее охарактеризовал с положительной стороны: работящая, спокойная. Насчет семейной жизни у нее настроение было серьезное. Взгляды у нас у обоих, слава Богу, христианские, православные... Какую мне хотелось иметь супругу, Господь мне такую и послал.

- Не зря вы молились 150 раз в день!

- Нет, думаю, важней были молитвы старцев. А то некоторые говорят: "Надо полагаться на себя". Неправильно это... Ведь что есть человек без помощи Божьей? Да ничто. На себя полагаться - это грех. Только на Бога.

- Вы с вашей Галиной хоть целовались до свадьбы?

- Ни в коем случае! До венчания нельзя! - убежденно и горячо объяснял мне отец Николай. Он еще вспомнил случай:

- Ехали мы как-то в электричке, из Москвы в Лавру, и я в беседе за руку ее взял, так она выдернула руку! Мне стыдно стало, я покраснел. Казалось бы, ну, за руку, ведь нам венчаться скоро... Но - нет!

Такое дело...

Обвенчались мы за Лаврой, в Ильинской приходской церкви. После пишу прошение, и меня рукополагают в дьяконы. Дьякон - он что? Помогает священнику в богослужении. Он ектиньи говорит. "Ми-и-ром Го-о-споду помо-о-лимся!" напевает отец Николай. - Без дьякона тяжело служить; надо и тайные молитвы читать, и ектиньи самому говорить. Так что бывает, что и паузы получаются. С дьяконом-то лучше!

Николай ушел тогда на заочное и поехал с матушкой служить в Оренбургскую область - его позвал знакомый священник, отец Григорий. Потом отец Николай получил свой приход. После объявления перестройки храмов много отстроили, и священников не хватало.

- В 1990-м приехали с матушкой в Саракташ... Сначала тут был просто молельный дом, а после отобранный властями храм удалось получить обратно. Стали его перестраивать. Где краски выпросим, где цемента. Никогда денег не хватало! Даже на заработную плату. Все в долг, все в долг. Занимали деньги, покупали дома по соседству, сносили - и на их месте строили, что нам нужно: в 90-м - воскресную школу, в 91-м - детский сад, в 92-м - начальную школу.

А однажды некая бабка привела мне ребенка: "Батюшка, возьми! У меня ни сил нет, ни денег..." Приди, говорю, через неделю. Опять пришла - еще на неделю перенес. Я хотел проверить, не искушение ли это. Но она очень уверенно говорила, что ребенок должен у меня жить. Мы с матушкой посоветовались и взяли ребенка. Потом еще трех сестер взяли, их мать с отцом были лишены родительских прав. Из детдомов брали. Сначала больших, а потом поняли, что со старшими тяжелей, у них уже твердые привычки. Стали маленьких брать, поняли, что лучше сызмальства начинать воспитание...

И вот сейчас у Стремских 40 детей, частью усыновленные, частью в опеке.

Дом

Проникшись уже издалека сильным уважением к отцу Николаю, который живет в полном соответствии со своей благородной философией, я еще в Москве представил себе добротный дом, в котором проживает священник, где отдыхает от трудов и из которого он захаживает в сиротский приют, чтоб иногда на досуге любить детей и заниматься также иной благотворительностью.

Я не угадал.

Большой дом Стремских оказался весь наполнен детьми. Он весь в игрушках, в велосипедах, в колготках, в байковых застиранных рубашках, в криках, в соплях, в маленьких детских кроватях. Да и сами они, дети, бегают, орут и мешают, отвлекают от всего - за что ни возьмись. Вы легко можете домыслить подробности этой роскоши человеческого общения.

Мы сели с батюшкой на диван беседовать. Дети периодически забегали к нам по своим делам, но отец Николай их с тихой строгостью отваживал. Он сидел на диване прямо и устало смотрел на меня своими спокойными серыми глазами. У отца Николая худое, бледное, изможденное лицо. Я, глядя на него, думал о посте, молитвах, коротких часах сна, безденежье, огромном, висящем на нем долге в 500 тысяч новых рублей, хладнокровных чиновниках, далеком государстве, которое слишком занято своими проблемами, о новых сиротах, которых уж некуда и не на что взять к себе...

- То есть это что означает, что вот они тут, эти все дети?

- Живут они здесь.

- Как - все?

- Нет, не все! Кого первого взяли, те живут. А новых чередуем. Матушка ведет график... Постоянно у нас живет... 23, по-моему. А 20 - чередуются.

- А тут тоже с ними воспитательницы?

- Нет, матушка со всеми занимается одна. Разве только со стиркой ей помогает прачечная при храме.

- Скажите, отец Николай! У вас свои-то родные дети есть?

- Родные? Это в секрете держим. Чтоб не травмировать никого. Родные, усыновленные, в опеку взятые - для меня нет разницы. Фамилия у всех Стремский пишется.

- Сколько тут у вас комнат?

Батюшка стал считать...

- Раз, два, три четыре... Всего семь.

Вроде много! А на 20 с лишним человек - не густо.

Мы прошли с отцом Николаем по дому. Наверху самое интересное - комната матушки Галины. Она там работает в свободное от детей время: она ведь, мы знаем, дипломированная иконописица. Там висят ее работы, и такое впечатление, будто я их где-то видел...

Отец Николай мне все разъясняет:

- По правилам иконописи положено брать старые иконы и с них срисовывать. Получив прежде на то, разумеется, благословение. А не из своей головы рисовать! Это только католики могут так, с живого человека срисовывать. Да и у нас, конечно, есть такие самозванцы, которые не имеют элементарных понятий, а берутся писать иконы...

Посмотрев на правильные, срисованные с эталонов иконы, идем дальше по дому. Остальные комнаты уж все детские, сплошной такой детский сад. Исключения, впрочем, есть, вот еще недетская территория:

- Тут старшая живет, Настя, ей 12-й год. Так ей дали отдельную комнату.

Комната площадью метра 4, ну, может, 4 с половиной. Кровать, тумбочка... Впрочем, больше ничего бы и не влезло.

- Отец Николай! Вы что делаете в свободное время?

- Да все то же... Детей воспитываем. Днем мы все в гимназии. Дети учатся, я преподаю. Вечером тут собираемся. Беседы происходят... Все как в обычной семье. Жизнь такая нам нравится, и в этом мы находим успокоение. Сейчас вот у них один вопрос - велик дай. А дай, так под машину попадет. Значит, надо это организовывать, смотреть за ними... Одного еще можно выпустить, а восемь велосипедов сразу - это что ж на дороге будет? - Такие штатские размышления не очень вяжутся с официальной, при серой рясе, наружностью батюшки.

Он подумал и добавил:

- Вот телевизор еще у нас. Хорошо, что антенна сломалась, а то дети б не удержались, смотрели бы. А без антенны - хорошо! Вот кино на кассетах, тут разная тематика: хочешь про паломничество, хочешь про монастыри, хочешь проповеди. Все есть, даже про природу!

- Отец Николай! Тут дети ваши мне говорят: да знаем мы эту вашу Москву, бывали и не раз. Это они так сочиняют, для развития фантазии? Уж тут какие турпоездки, в нищете-то...

- В Москве? Были многие уже. Это у меня закон - когда я езжу на сессию (а я учусь в духовной академии, заочно), то я беру с собой пару детей, чередую их, - почти все уже были. Думаю, вот всем вместе съездить в Сергиев Посад, поклониться Сергию, нашему небесному покровителю - да денег нет...

Дети в прошлой жизни

Отец Николай рассказывает:

- Дети у нас разных национальностей, мы на это не смотрим - и казахи, и татары, и немцы. Но при крещении даем им русские имена. За те пять лет, что дети у нас, - это уже совершенно другие дети. Они к нам какие попадают? На глазах у одного мальчика отчим зарубил бабушку топором - голову расколол надвое! Отчим сидит, у мальчика испуг. Или вот Настя рассказывала - ее с братом мать оставляла дома и не приходила домой по три, по четыре дня. Дети сидели голодные... У Насти теперь гастрит в тяжелой форме, как мы ее взяли, год рвоты у нее был, потом наладилось. А вот Параскеву взяли не так давно, так мы с ней устали, она не выходит из больницы. Никак не может встать на ноги. Ослабленная! У нее и печень, и почки, и легкие - все больное. Может, за лето удастся закалить.

Матушка Галина напоминает:

- Первое время у них все запасы были под матрасами. Поужинали, пообедали и что не съели, под матрас. - Матушка смеется довольно, поскольку дело прошлое и все хорошо кончилось. - А то они думали, что сегодня их накормили, а завтра еще неизвестно как. Еле от этого отучили. Многие дети не знали, что бывают такие вещи: колбаса, апельсин, банан. Им родители хлеба покупали, они ели. С водой. А другой еды не знали.

Отец Николай не смеется, он, как всегда, серьезен:

- Отцы и матери их творили с сожителями разврат на глазах у детей. Многие родители посылали детей воровать: "Иди куда хочешь, но еды принеси". И они теперь рассказывают, что - воровали. Такие бывают страсти... Вот девочка одна, ей года четыре было, так родной отец над ней издевался сильно. Брал за ноги брат ее старший рассказал - и бил ее об стену. Теперь у нее одно ухо не слышит. Ребенок инвалид на всю жизнь. И речь была неразвита... Но теперь стала поправляться в нормальных условиях. Пошла в первый класс - не смогла учиться. Забрали из школы, через год отдали еще раз.

Вот, видите, Варя - у нее неправильные, недоразвитые пальцы на левой руке. Из-за этого мать (она, кстати, врачом работает) от нее отказалась. Хотя девочка нормальная, хорошо развивается. Она учится хорошо. Мы ее еще на пианино научим. У таких еще больше рвения, кто чего лишится.

По дороге из дома в храм мы с отцом Николаем проходим мимо забора, к которому прислонены гробовые крышки, их с десяток.

- Это у нас гробы выставлены на просушку. Вот старушка померла, достали гробы из сарая - а они плесенью покрылись... Стариков из дому выгоняют, и мы, кого можем, себе берем. Им главное, что уверенность есть: и отпоют, и похоронят по-людски.

Отец проректор

В обители развилась здоровая семейственность.

Тут работает старенькая, ей 70, мама отца Николая - представьте себе, на ферме, доит коров. Брат - экономом, ведет все хозяйство и латает дыры. Сестра - тут же, она монахиня. Отца тоже сюда привезли, он умер в прошлом году.

Еще тут служит шурин отца Николая (брат его жены Галины) - тоже отец Николай, он дьякон, и еще в гимназии проректором.

Проректору всего 30, он молодой, порывистый, увлеченный своим делом человек. (Такими изображали, например, героических геологов в старых советских лентах.)

Он худой, с редкой, совершенно дьяконской молодой бородкой, с блестящими глазами, он из тех спорщиков, которые не заводятся и возражают вам снисходительно, с уверенностью, что правда все равно за ними, а мы уж как хотим.

У него счастливое лицо человека, который видит перед собой нечто замечательное, скрытое от наших глаз. Он нам даже как будто сочувствует из-за того, что мы этого не можем увидеть.

Я уж насмотрелся, как они там живут, в трудах и заботах. А бывает у них тут весело?

- Как же, бывает! - У него мечтательно затуманиваются глаза. - Вот взять престольный праздник, Семена Верхотурского. Духовенство из окрестных деревень здесь, приезжает владыка митрополит, служится праздничная литургия, все друг друга поздравляют. Беседы между собой. Духовенство - по сути бойцы одного фронта... Одни проблемы! Родные лица увидеть - уже праздник. Потом братская трапеза. Кто-то пошел на детсад посмотреть, кто-то в гимназию заглянет, после дети концерт дают. К вечерку все разъезжаются.

- А так сесть, выпить - можно?

- Водки выпить - не возбраняется. Но не к лицу нам, да и дети кругом. Допустимо это в домашнем кругу, чтоб не на виду.

Пить мы с отцом проректором не стали. Мне даже как-то неловко было ему предлагать, несмотря на его терпимость, по крайней мере устную, к предмету. Я попытался поговорить с ним за жизнь на трезвую голову - и, как ни странно, получилось, он откликнулся и долго со мной обсуждал абстрактные вещи. Впрочем, может, это оттого, что для него это была форма проповеди? И он меня наставлял на путь истинный?

О гордости он рассказал мне следующее:

- Это же в первых главах Библии - когда Сатана пришел к Адаму и говорит, послушай, ты будешь как Бог. Только нарушь заповедь, прерви настоящий союз с Богом, и ты будешь самозваный Бог. Будешь повелевать морями и океанами, летать по воздуху, испытывать блаженнейшее духовное состояние. Но плата будет - душа, которую потом отдашь. И дьявол ее так запросто не отпустит.

Отец проректор мне объяснял еще про то, что православие - самое правильное христианство, и что Русь - святая.

- А отчего ж тогда жизнь у нас тут не задается? - спросил я.

Отец проректор ничуть не смутился:

- Господь бьет того сына, которого принимает. Значит, Бог любит Россию, раз шлет ей испытания! Она очищается...

- Да как же это так? Вы, может, отец Николай, все-таки того, преувеличиваете?

- Ничуть! Вот известно же, что была объявлена безбожная пятилетка, это 1937-1942 годы. К 42-му планировали закрыть последний храм и убить последнего священника. И Бог, любящий Россию, послал ей беду. Началась война, и люди забыли, что собирались воевать с Богом, и начали молиться. В 1942-м, к концу той пятилетки, храмы открывались один за другим, а священников выпускали из тюрем.

- Вы можете мне привести другие примеры христианской любви - кроме Стремского?

- Да сколько угодно! Читайте жития святых, там полно убедительных примеров.

- Нет, мне бы про живых людей.

- Э, нет. С христианской точки зрения - неэтично ставить в пример и обсуждать людей, которые еще живы. Потому что не знаешь, упадут они завтра или возвысятся, - терпеливо разъяснял мне отец проректор. - Надо брать пример с тех, кто заведомо достиг Царства Небесного, то есть из жизни святых.

Гимназия

Главное в работе проректора - приспособить учебную программу к вере. Отец проректор рассказывает:

- Вот учебник для 5 класса. Там нарисован страшный дикий неандерталец и написано: "Это - первый человек". Но ведь это ложь! Дети из Библии знают, что первый человек Адам был совершеннейшее существо, созданное по образу и подобию Божию, его разум был светел, а воля добра.

Детей зачем-то заставляют читать сказки про Бабу Ягу, которые внушают ужас и отвращение. А мы взамен читаем из книги "Зорьки весенние", это серия "Библиотечка православной семьи". Там собраны добрые сказки.

Например - там есть прекрасная сказка про мельничный жернов.

Сказка про жернов

Жернов роптал, что ему приходится слишком много молоть. А потом пришла засуха. Он обрадовался - наконец-то мне меньше работы. Хорошо, буду лежать и отдыхать и меньше изотрусь.

Но работы вовсе не было, жернов забеспокоился.

В конце сказки на мельницу зашли переночевать старик с двумя внучками. Он нашли там корочку хлебца. И жернов увидел, как дети пытались поделить ее так, чтоб другому досталось больше. Они так скармливали это друг другу, там очень трогательно описано, как дети-сироты кормили своего дедушку. И каменный жернов прослезился - да лучше бы мне было истереться в порошок, только чтоб помочь этим людям!

- Это с такой русской душой описано... С такой широтой чувств, что невозможно это читать без слез! - умиляется отец Николай. - Я давал читать и старикам и детям - все рыдают. Вот как рождается в душе естественная потребность любви. А чему учит, например, языческая сказка про Кощея? Безумству...

В программе по литературе для 6 класса мы сокращаем басни, которых там слишком много. И добавляем Пришвина, Пушкина, Есенина (мы придерживаемся версии, что последний был убит - а не повесился). Еще - Лесков, Шмелев, разумеется, Достоевский. Он ведь наиболее близкий к церкви писатель! Он говорил, что русский человек без православия - дрянь, Россия без Христа - хаос и всеобщее совокупление. Кажется, это из "Бесов" (ударение он ставит на втором слоге. - Прим. авт.).

Много лжи в светских школах... Вот якобы Бруно был сожжен за утверждение, что Земля круглая. А между тем впервые об округлости Земли было сказано в Библии: "Утверждей на воздухе круг Земли". Иоанн Златоуст это комментировал так: "Итак, видишь ли из этого, что глупы языческие мудрецы, утверждающие, что Земля стоит на китах и на трех свиньях? Видишь ли из сего, что Земля - шар?" Это, кстати, было сказано в IV веке!

А как в светских школах преподается история религии? Вот, говорят, дети, послушайте про Кришну, Будду, Христа, а как вырастете, так и выберете себе веру. Это преступный подход! Мы же не говорим - подожди, в 16 лет сам выберешь, на каком языке тебе разговаривать...

Беседа окончена. Отец Николай идет работать. Вот он дирижирует хором:

- Господи помилуй...

Это три раза, с изменяющейся интонацией, с разными жестами. Сначала он как будто держит на вытянутом пальце легкую детскую курточку, после удерживает на ладони мячик, а затем уж как будто гладит ребенка по макушке:

- Кирие елейсон!

Голоса у детей тонкие, звонкие, высокие. Никогда они не пели "Взвейтесь кострами". Но - "Ангелы поют на небесах..." - это дети поют на земле.

Пение кончилось. Взлетели из-под крыши голуби... Низкий синий потолок с золотыми восьмиконечными звездами. Пустынно в храме. Пахнет остывающим свечным стеарином.

После, подобрав полы рясы, отец Николай взбегает на третий этаж гимназии. Он сух, легок, с изможденным лицом, вот он учит детей:

- Хочешь обругать кого-то - не ругай, сдержись. Это - работа над собой!

Брат эконом

- Отец Виктор! - обращаюсь я к нему. - Вы ведь брат отца Николая?

- Какой же я отец, я - раб Божий, - отвечает эконом. - А что мы с батюшкой братья - это верно...

Виктор называет имя: Михаил Васильевич Абрамов. Это местный, по области, министр сельского хозяйства. Он в прошлом году дал семенного ячменя и потом помог убрать урожай. В итоге вышло 30 тонн ячменя и 40 тонн пшеницы.

- Сдали ее на элеватор и получили 10 тонн чистой муки. До сих пор кормимся... А в этом году - не сеялись. На семена не было денег... И дизтоплива тоже не на что было купить.

- А вообще откуда у вас доход?

- Да почти все выпрашиваем. "У меня у самого не хватает, но на детей тебе дам" - так нам часто отвечают. Кончается картошка - послушники едут по ближним селам на нашем грузовике (мы его подобрали на свалке и отремонтировали), останавливаются там на улице, открывают мешок и просят: "Братья и сестры, Христа ради, нет картошки у детей". И люди несут - кто корзину, кто ведро.

И тут бывает вот что: кто-то пошлет в дом милосердия денег, на бедность, пришла сумма на счет - и тут же с него все снимают: ведь Стремский должен в пенсионный фонд огромные суммы.

Дети и Бог

Мальчики, как будто они уже взрослые семинаристы, в форменных сюртуках. Бледные розовые блестящие платья, белые банты, белые платки у девочек... Девочки, они ровнее и спокойней, они похожи друг на друга. А мальчики тут, как и везде, разные, размах колебаний у них шире. Лица у них - от ангельских до разбойничьих.

Дети рассказывают мне про свои увлечения. У Паши, к примеру, любимое занятие - переплетать книги. И читать их. У него есть фотоаппарат "Зенит-Е", он делает снимки. А коньков вот нет у него. Еще он любит играть с братьями Димой и Сережей, "потому что они добрые". Но иногда с братьями дерется. В наказание за это его ставят на колени.

Миша любит бегать - "в эстафету". И еще в такую игру, когда две команды сражаются за обладание знаменем и пытаются его у себя удержать. А Женя любит конфеты, игрушки и с мамой гулять. А с папой он любит ездить в Лавру: "Мы там прикладываемся к мощам преподобного отца Сергия". Когда вырастет, будет летчиком. Самолеты он видел, но сам пока не летал.

Денис любит маме помогать на огороде, цветы сажать и картошку. Первый класс он закончил за два года, ну и что? Читал плохо, а сейчас уже любит читать. А вырастет, он уже решил, так будет скалолазом.

И, между прочим, 12 человек из детей уже ездили в Иерусалим. Патриархия помогла. Так-то!

- Ну ладно, вот у вас тут так все чудесно. Но дети ведь потом выучатся, уйдут из обители, и что? Как они там будут жить, после вашего воспитания? Они ж не смогут! Там ведь другие порядки...

- Ко всему привыкаешь! - утешает меня отец проректор. - Я, когда учился в школе, устраивали мне проработки. А святые - они что, жили на Луне? Жили они на Земле, в злобном окружении. Но смогли же они сохранить чистоту. А то, что они будут биты, - так извините, Христа Спасителя и вовсе распяли на кресте. И в Писании сказано - все, хотящие благочестно жить, будут гонимы. Христос не обещал своим ученикам, что их будут носить на руках! Напротив - "на соборище поведут вас, пред царями и владыками будут бить вас, клевещут на вас убьют вас. Но претерпевший до конца - тот спасен будет".

Мир враждебен Богу! ХХ век тому - убедительный пример... Ну, мы не сподобились таких страданий - чтоб отдать за Христа жизнь. Вот в 30-е годы другое было дело...

- Но разве вам не жалко детей?

- Послушайте, мир лежит во зле, и мы просто называем вещи своими именами. Объясняем, что есть добро, что есть зло.

Крест

В обители стоит каменный трехметровый крест, на нем выбиты фамилии новомучеников - убитых при советской власти священников. Детей к нему часто подводят и так напоминают, что мир враждебен Богу...

- То есть что же получается - если жизнь человека складывается благополучно, он, по-вашему, живет неправедно?

- Это один из критериев. Невозможно быть в ладу с миром, который лежит во зле и беззаконии, и с Богом, который есть источник чистоты и святости. Нельзя служить Богу и Маммоне одновременно. Либо ты будешь бит от мира, либо от Бога. Наша задача детей не приспособленчеству научить, а пронести крест до конца, не согнуться...

"Дети! - учим мы их. - И мы можем быть с Пилатом, с разбойниками, с Иудой. Ваш выбор может свершиться незаметно, но мера подлости будет та же..."

Секретаршей в обители матушка Ирина... О нет, это не та секретарша, которую вы вдруг себе представили - совсем другая! В платке, строгая, но с сияющими глазами. А начала она тут как все, с мытья полов.

Тут тяжко, но... бывают места, где куда тяжелей.

Раньше Ирина жила с мужем-пролетарием в городе Гай, в той же Оренбургской области. И была нянькой в детдоме для слабоумных. Ирина вспоминает, какая то была безнадежность: "Идиоты они были и не чувствовали даже боли". И что особенно страшно: "Уродов, даже если они были умные, все равно отдавали к идиотам". А после, в 16 лет, всех вместе отдавали во взрослый инвалидный дом.

Там, в Гае, не было ни одного храма, но были урановые рудники. Ирине с мужем было там плохо, но им посчастливилось оттуда уехать в замечательное место - пыльный поселок Саракташ. Муж ее теперь называется отец Сергий, он здешний дьякон. Дети ходят в школу...

- Как тут красиво, как легко дышится!

У людей тут бодрые, веселые глаза. Я понимал, с какой неохотой должны они думать о возвращении к нам, суетным и легкомысленным, как стрекозы...

Отец Николай напомнил мне старую притчу - одну из самых сильных, которые я слышал.

Притча

"Замечено по жизни, что, если кто отказывается от креста, на него обрушивается еще больший. И тогда поймешь, что сброшенный был легче. Всякий крест человеку под силу. Креста не по силам Бог не дает. Был такой случай.

Один человек решил избавиться от своего креста, уж больно тяжел был. И он видит сон: будто заходит он в помещение и там видит много-много крестов. Ему говорят: выбирай крест! Бери какой хочешь. А там здоровые кресты, поменьше, еще меньше, он ходил, ходил... Человек есть человек, ему бы полегче взять. И он са-а-мый маленький взял, а ему голос: "А это твой и есть крест". И он просыпается..."

Почему именно он?

- А ведь не каждый священник усыновляет 20 детей? Почему вы? - спрашиваю Стремского.

- Наверно, крест такой от Бога дан... В сане я десять лет. Когда я семинарию заканчивал, то и думать не мог, что так получится! Ни сирот я не искал, ни старушек, мне их привели - значит, так людям Господь внушил.

Нет, мы с матушкой не искали крестов. Нам просто хотелось воспитывать детей... Помню, в школе наша учительница Ольга Игоревна проводила атеистическую пропаганду. Она такую хулу изрекала на иконы, на святых, такой это был бред кощунственный! Я ложился на парту и закрывал уши... Она кричит: "Стремский! Встань!" Я встаю... Она видела, что я не слушаю, и злилась...

Беседа прерывается. Из дальней деревни привезли на экскурсию в обитель детей, подводят к батюшке, чтоб благословил.

Отец Николай им разъясняет:

- Вы же православные, так что сложите ладони крестом, когда подходите... А теперь положено руку священнику целовать...

Дети слушают и подходят. Иные руку не целуют, им это непонятно. Отец Николай молчит; он гордым детям не говорит ничего.

Да... Служение - это всем понятно, когда про Ростроповича. Меньшего нашему брату не предлагать! А сирот, например, обихаживать - это какое ж служение, когда ни славы, ни гонораров...

- Отец Николай! - спрашиваю его напоследок. - Вот 500 миллионов (до деноминации) долгу, что на вас, - как же вы так брали, не зная, чем отдавать?

- Я-то здесь при чем? Все, что я делаю, - это с благословения старцев в Лавре. То есть это все дела богоугодные. Раз меня Господь на них направил, значит, и денег на них пошлет. А сам я - не более чем скромный грешник...

ГЛАВА 22

Концлагерь

Немцы кормят наших голодных

Цена победы: DM за один день войны

Последняя победная война России давным-давно кончилась. А тысячи ее жертв все еще страдают. Боль от ран, обида, болезни, унижения и голод - эти муки свалились на них в 1941-м и не прекращаются уже 58 лет вдали от наших глаз... В войну эти страдальцы были детьми, маленькими узниками фашистских концлагерей. Представьте себе голодных малышей дошкольников, пусть даже чужих и вам вовсе незнакомых, у которых выкачивают кровь для немецких госпиталей. Или заставляют разгружать грузовики со свеклой целый день. Или просто укладывают спать на цементном полу. А то и совсем безобидно: ведут не на свой - на чужой расстрел, в воспитательных целях. Или перекрашивают волосы в нееврейский цвет, чтоб скрыть от газовой камеры.

Из тех бывших детей, кто еще живой, все - почти уничтоженные неудавшейся жизнью старики, а чаще старушки. На пенсиях, на костылях, на учете в диспансерах, на группе, на паперти, на лекарствах - последнее, впрочем, только когда деньги заведутся.

Того государства, той армии и тех начальников, которые пустили фашистов на свою землю и отдали им на мучение детей, уже не существует. И мало в том смысла - выяснить, куда смотрели, чем думали, отчего к той войне загодя не подготовились (а после к какой готовы были?).

А немцы по-прежнему вызывают в бывших малолетних узниках глубокие чувства. Но другие это чувства, да и немцы другие - дети или внуки, или просто очень дальние родственники, или даже вовсе соседи тех фашистов, которые ни за что убивали безоружных. Этих новых немцев бывшие узники уважают; чтоб так прочувствовать не свою вину и за нее серьезно платить немецкими марками, надо быть очень приличными людьми. Да еще при том, что наше правительство не хотело их к этим деньгам подпускать, сколько раз утверждая: Германия за войну нам не должна ни-че-го.

Узников только немного смущает, что самую большую заботу о них проявляют дети поверженного врага. Особенно неловко было им думать об этом перед самым Днем Победы, да еще в очереди за немецкими деньгами; в одной такой очереди в Нарофоминске раздали за день 111 180 DM.

Виктор Князев, управляющий Фондом взаимопонимания и примирения:

- Кому-то эти деньги позволят дожить до весны, когда пойдет щавель, крапива, овощи, прокормиться до нового урожая. Люди, может, продлят себе жизнь на год, а потом, глядишь, и еще на год. У них сложная судьба... Многие после немецких лагерей побывали и в других - в наших. После уже не имели возможности подняться. Те из них, кого стерилизовали, кого кастрировали, - не имеют семьи, некому за них побеспокоиться... Многие до сегодняшнего дня стесняются, боятся признаться, что в лагерях были.

Раздавали немецкие деньги в нарофоминском клубе "Октябрь". Районная служба социальной защиты заранее предусмотрела даже утренний бесплатный показ индийского фильма "Ситара": будет же очередь. Узники в ожидании и точно шли в зал и смотрели сцены из чужой любовной жизни.

Операция длилась четыре часа и прошла организованно. На входе всем выдавали бумажки с номерами очереди - не старый режим, чтоб на руке писать, и люди в общем ориентировались. Были, конечно, отдельные накладки, но чего ж еще и ждать от пенсионного и чаще инвалидного контингента: шести бабушкам стало плохо.

- Да это от счастья, от волнения и счастья! - объясняла снисходительно медсестра, которая была загодя заготовлена. - Ведь такие деньги им дают!

Так, пяти бабушкам дала она валидол и корвалол, а шестой ничего не дала. Потому что та призналась, что сбежала в самоволку из кардиологии. И чтоб не смешивать новые таблетки со стационарными, бабушку отослали обратно на "скорой", с банкнотами: Клара Шуманн, это на сотне синей дочь великого композитора, потом еще Бетховен желтенький, полсотни значит, и по червонцу сколько-то бумажек - с портретом великого математика Гаусса.

Конечно, кому плохо стало, тем без очереди давали денег. Но чаще было хорошо - тем, кто дожил. А 24 человека умерли, так денег и не дождавшись. Не в очереди - за последние месяцы. Вот умерли Анисья Андреенкова, Фрол Куприков, Пелагея Ярополова, и деньги их пропали - ведь родственников у стариков нету. Почти уже в руках были эти деньги на смерть, уже совсем было их по-людски бы похоронили и помянули - так нет... Зато как повезло покойной Малюковой Любови Васильевне. Ее мужу, дяде Коле, позвонили накануне, чтоб пришел получать, а он отругал социальную защиту: "Как же вы меня беспокоите на Красную Горку, когда я как раз поминаю дорогих мертвецов!" А наутро еще позвонили, и он пришел; так-то дядя Коля не пьет, нет. Разве если повод есть.

А триста с лишним человек пришли лично и деньги взяли собственноручно, за редким исключением выбирая немецкие марки, чтоб только после, насмотревшись, обменять их на простые рубли. В очереди, в ожидании, шли беседы. Конечно, еще пару-тройку, ну пять лет назад никто б из них не стал постороннему рассказывать про немецкий плен; уж повидали они врагов народа, немало их в советских лагерях встречено после немецких. Но теперь нечего скрывать, теперь можно, мели, Емеля. И еще: кроме страха прошел и ужас. Даже когда разрешено стало про немецкий плен, так еще долго мороз шел по коже от собственного же рассказа, который 50 лет был как бы секретным. Так вот, успели уже люди пообвыкнуться, и часто им удается рассказать про жизнь почти без запинок, практически не срываясь в рыдания - ну раз только или другой, так это не считается.

Ольга Ермакова:

- Я хочу быть молодой, мне отчества не хочется. А улыбаюсь я всегда - это мой метод выживания. Я выжила в лагере, и теперь мне жизнь - малина! За Берлин (ударение на первом слоге. - Прим. авт.) нас завезли, а какой штат - и не помню; сельская местность. Как рабы мы были на фермах. И готовили нас к тому, чтоб кровь брать из нас, детей. Я счастливая - у меня не взяли. Сейчас я себя очень плоховатисто чувствую. Как из концлагеря приехала, так всю жизнь на учете у психиатра, вторая группа инвалидности у меня. Лечащий врач первой категории, из "горячей точки" приехал. Это просто счастье, к нему тяжело попасть, а я попала, мне всегда везет на хороших людей.

И еще после концлагеря у меня экзема. А как профзаболевание не признали; я на шелковом комбинате работала. Дочка тоже ткачиха, - сейчас, правда, станки остановили. Она, чтоб кормить двух детей, переквалифицировалась на оператора котельной. Дочка и зять, и внуки - они такие трудяги! Вот сейчас хижину себе строят, чтоб в квартире с подселением, с соседями не жить. Так внук, 12 лет, может один машину кирпича разгрузить!

Я вот что скажу: без насилия нельзя, без насилия мы просто не будем работать. Для меня любая власть хороша, я политики не знаю. А телевизор 10 лет не смотрю. Он сломался, а ремонт 250 тысяч (старыми) - да и бог с ним. Да там и нечего смотреть, внук говорит, там один секс показывают. Я только радио слушаю.

Деньги я уже получала от немцев, два миллиона рублей. Куда дела их? Я тогда подумала, была ни была, дай-ка я попитаюсь хорошо. Я все их проела. Фрукты, яблоки, фрукты, яблоки - и поэзия у меня еще лучше пошла. Я лечусь поэзией, а никогда таблеток не пью. Заставляют меня сочинять, я сочиняю, и легче становится, я живу этим. Еще отец мой стихи сочинял и посылал в Москву. Я интересовалась его поэзией в Москве. Так нет, не осталось там. Собственно говоря, я хотела сочинять про Бога, но мне не удается. А я знаю: во мне вот какой-то Бог сидит. Я иногда вижу цветы, розы, и Божья Мать сидит, понимаете? Хочу молитву вам почитать: "Пока Земля еще вертится, пока еще ярок свет, Господи, дай же ты каждому чего у него нет".

Вот пенсию на 90 тысяч прибавили, как узнику, ой хорошо-то! Я как генеральша хожу, кверху нос! Всего выходит 451 тысяча старыми, я самая богатая... Хотя я о деньгах никогда не думаю.

А деньги от немцев мне... очень, очень даже обидно получать. Лучше бы не надо.

Татьяна Попова:

- Нас сначала пешком гнали. Всю деревню Высокое Хвастовичского района Калужской области. То в церкви переночуем, а то и на улице. А после посадили в вагоны и повезли. Помню, мы проезжали Берлин, все смотрели в окошко интересно же! Запомнилось: там серые дома. Это не понравилось.

Лагерь наш был в городе Фельтен, что ли, - под Дрезденом. Мне ограда проволочная казалась очень высокой - я ж маленькая была. Мама, сестра и брат работали на заводе, порох насыпали в патроны. Я полы мыла, карточки отоваривала - меня водили на работу в немецкую семью, мне 8 лет было. Муж у них воевал. Они меня кормили, что сами ели: картошка, суп, каша. Нет, чтоб издевались, такого не было. Ненависти не было, мы ж дети. Слова понимала немецкие, все понимала, что они мне приказывали. А теперь все забыла, 65 лет все же.

Искалеченная жизнь, искалеченная судьба у меня, конечно. А теперь - что ж, простила: это ж был нацизм. Никто ж не виноват был. Я к немцам отношусь спокойно, это ж война, нацизм, это ж какая-то кучка...

А в 45-м приехали наши танки. Счастье, победа, все радовались! Никто нас не организовывал, сами пешком домой пошли. Остаться? И мысли не было. Это сейчас хотят в чужие страны, а тогда такого не было.

А после больше такого счастливого в жизни уже не было.

Ну что, в совхозе работала. А после, как Сталин умер, я уехала оттуда и в Нару на шелковый комбинат устроилась. Сначала мотальщицей, потом в красильный цех. 472 тысяча в месяц пенсия, "с узниками" в том числе, "за узников" - 84 тысячи старыми. Помогают ли дети? Сын военнослужащий, ушел из армии, там же сокращение, живет на свою пенсию с семьей.

Жить тяжело, конечно, но я ж еще работаю сторожем - так, правда, пять месяцев денег не платят, там 300 тысяч зарплата. Вот если б их платили, тогда б можно было пошиковать маленько.

Марки я первый раз получала в 94-м году. 1000 марок. Так на них телевизор купила себе, "Самсунг". А оставшиеся - так, по хозяйству. Естественно, приятно было получить денег. Хоть немного нас поддержали, не забыли - немцы, я имею в виду. Благодарность, конечно, есть к немцам, хоть немного нам выходит поддержка. А от русской власти я никакой поддержки не получала, ничего, никогда - только то, что заработала (сейчас, правда, это с задержкой). Да, наше государство ничего нам не дало. А должно б! Но уж мы не дождем...

Что с новыми этими деньгами делать - еще не решила. Может, к сыну съезжу в Ленинград. Еще в Германию, конечно, неплохо бы съездить, - так не возьмут же нас туда. Привезли б меня, я б то место нашла, где конц-лагерь. Посмотрела б, как там люди живут, - наверно, лучше, чем мы.

День Победы как отмечаю? Сядем с сестрой и по рюмочке красненького. Песни поем - "Ой цветет калина в поле у ручья". Наши песни, наши.

Нина Литова:

- К нам немцы пришли в октябре, это Нарофоминский район, деревня Литеево. И сразу нас погнали. Догнали до Смоленска - пешком. Нет охоты вспоминать... (Руки у нее дрожат, когда рассказывает. - Прим. авт.).

Потом - в Германию. На сахарном заводе... Одни дети там на фабрике работали. Привезут, бывало, свеклу, так мы разгружали. Уставали, конечно, придем с работы - и валимся на нары, разговаривать уж и неохота. А я умела говорить. Даже переводила. Сейчас помню только обрывки каких-то считалок: "Haensel klein ging allein in die weiten Weg hinein". Это по-русски "Маленький мальчик, иди гуляй..." (перевод верный. - Прим. авт.).

Какие там витамины! Там, в лагерях, капусты бросят кочан, сварят, и раздавали. Я старалась, маму спасала, я маленькая была, шустренькая, где-то убежишь, попросишь еды у немцев - они давали. Бывало, зайдешь, а там забегаловка, закусочная - ну, дадут бутерброд. Спасла маму? Спасла. До 76 лет она дожила.

Не все немцы такие вредные. Они ненавидели кого? Ребят, мужчин, а вот таких маленьких девочек, как я, - жалели. Бывало, немец отпустит побираться, иду по улице - трупы лежат. Еще, бывало, подойду, документы посмотрю. Это наши бойцы, пленные, и дети. Особенно маленьких детей они уничтожали, грудных. А потом они наоборот стали. Помню, одна знакомая своего ребенка положила в снег - у нее еще четверо, не под силу ей было прокормить - так немец ей велел ребенка взять обратно: чтоб работник вырос.

Бомбили нас американцы, спрятаться некуда. Брат умер в 68-м, в 35 лет, бывало, как тревога, так у него... в туалет с расстройства. Это ужасно...

Освобождали нас американцы. Американцев там, правда, мало было, одни негры. Целое лето они нас в своем лагере откармливали. После отправки в русский лагерь на 3 месяца, там нас проверяли. И маму спрашивали - вам что, мало показалось, что еще везете в Россию немку? Мама заплакала, какая ж немка, это моя дочь, так вот сложилась судьба... Там весь день на работе по-немецки, а после упала и спишь, я забыла русский. Это было страшное несчастье, что я не знала по-русски, все смеялися. Да и теперь... Я соседке рассказала, так теперь чуть к ссоре, так она меня оскорбляет: немецкая подстилка, немецкая шлюха. Я даже в соцзащиту ходила жаловалась... Я не умела по-русски разговаривать, мне трудно было перестроиться. Я стеснялась, четыре класса кончила и бросила школу, осталась без образования...

Что интересное было в Германии? Конечно, там культурная жизнь. Режим соблюдается дня, все питание там режимное, уборка у них чистая. Культура у них очень хорошая. Нам до них не дожить, не добиться. Я вот своих ругаю. Через нас москвичи едут на дачу, так мусор из окон выбрасывают. А там - нет, там чистота-порядок, несмотря что была война, все следили.

Я б туда съездила, да не хватает...

В 95-м я получила первые немецкие деньги. Дали 3,5 миллиона - это мне на смерть; немцы прислали денег на смерть. Положила на книжку. А то нас все обманывают... У нас теперь 6 миллионов напополам с мужем. И пенсия 470 тысяч.

А теперь - ну, еще дадут, ну, возьму я дойче марки, положу их, до трудного времени. Что-то ничего не двигается... Сейчас ведь надо рассчитывать на худшее, а не на лучшее.

Тамара Котова:

- Я хочу, чтоб вы от меня услышали самое главное. Можно? Я сама жительница Белоруссии. Мне бы не сорваться, не заплакать, - вы тогда меня бейте, чтоб я не плакала. Можно?

Когда фашисты пришли, я был взрослая, комсомолка. Нас сразу собрали смотреть, и людей зарыли живьем на наших глазах (она быстро и тихо плачет в мятый платок, после успокаивается). Евреев зарыли.

Мы ушли в лес. Я вышла замуж, и у меня ребенок был, два года. Муж активно участвовал в партизанском движении, взрывы-подрывы, он всегда ходил. И я очень часто ходила с ним. Мне очень хотелось, если что, то чтоб и я там погибла вместе с ним. Ну молодость, 17 лет, поймите.

Помню, партизаны застряли в болоте, так немцы их не стреляли, а кололи штыками в спину, 18 человек закололи. Мы их закрывали простынками льняными, из деревни принесли, и хоронили сразу же.

Однажды я вышла из леса и вижу - мама стоит, ей 42 года, и держит сына моего. Я к ним, меня полицай отгоняет. Так загнали их в сарай и на моих глазах сожгли, 170 человек. Я не помню ничего, только огонь и крики, это же мгновенье. (Дальше она рассказывает сбиваясь, ей не хватает воздуха. Пять или шесть фраз совсем не разобрать. - Прим. авт.)

...Нас погнали дальше. Проволока под током, овчарки... Потом в вагоны, там только стоять, если сядешь, затопчут. Кто плачет, кто есть просит, кого выкинули с вагона уже мертвого... Потом поезд остановился, взяли шланг и через дырку провели его в вагон, дали воду. Нам кинули одну буханку хлеба на всех... И вообще хотелось тогда умереть.

Сварили нам суп из такой капусты кольраби - вы знаете, что это такое? пустой. И по половничку, по очереди чашку подставляли. Конечно, очень хотелось есть. Вы знаете, жажда покушать...

Город Нойдам, возле Франкфурта-на-Одере. Я там была в лагере, барак на 170 человек. Был таз, в котором 170 человек мылись по очереди.

Ну что, обычные условия лагерные, вот как у нас сейчас держат друг на дружке. Я ж слушаю информацию, мы ж не тупые люди, разбираемся.

Вы знаете, я ненавижу то, что было. Почему сейчас возрождение фашизма в России? Я ненавидела тех, кто пришел к нам убивать ни за что. А сейчас с удовольствием я б поехала туда, где работала. Мне немецкая женщина кусочек хлеба давала из кармана, иногда. А зимой она мне принесла - как их сейчас называют - колготки, так фабрикант не разрешил надеть.

Я, конечно, не думала, что вернусь.

И вот бой за город. Качаются ворота в лагере, и вот уже я обнимаю солдата с бородой, и он говорил по-белорусски! Счастье же.

И вот мне удалось из русского лагеря уехать домой. Встретила земляка, из моей деревни, он помог. Меня посадили в вагон, в поезд с ранеными. Меня сажали в окно, на самый верх, где чемоданы. Там было заполнено, одни раненые, я ехала и никуда не вышла все время, пока ехала, не опустилась ни разу вниз, нельзя было - и на полу лежали раненые. Мне подавали пить и есть, но я не ела и не пила, а то ведь выйти нельзя.

...Я вышла только в Минске, меня покормили, я стояла плакала, потому что Минск был одни руины, одни столбы.

А недавно я получила инфаркт - приехал муж, которого я не видела 51 год. Приехал повидаться. Он вырос! Мы расстались, ему было 18, а теперь 75. Он на две головы вырос! Я только нижнюю часть челюсти узнала. Он с другой женщиной живет, откуда он знал, что я жива, в той суматохе.

Я, как его увидела, потеряла сознание и ничего не помню. Вот - восьмой месяц пошел.

Однажды я приехала в Минск, в общем вагоне, накопила своих копеек. Меня там встречали хлебом-солью, я как увидала (рассказывает она сквозь рыдания. Прим. авт.) и упала, и никуда не смогла съездить. Хотела повидать знакомых на День Победы, но не получилось ничего. Врачи пришли, там народ-то добрее, меня кололи бесплатно целую неделю.

А я в Белоруссии вышла замуж за солдата, мы прожили 36 лет.

Моя радость - мои дочери. Если бы вы видели, какие они прекрасные... Они понимают мою боль. Они мне говорили - мама, держись. Для меня трагедией было ехать получать от немцев деньги.

Пенсию добавили чуть-чуть, стало 440. Конечно, хватает, но только на полмесяца, - я лекарства ведь покупаю. Я просила на лекарства 100 тысяч, когда меня прооперировали. Но не дали мне денег в соцзащите, не нашлось. Я пришла домой, поплакала. Ну, думаю, что делать, значит, нету.

Питание сейчас лучше, чем у немцев, не хочу вас обижать. Питаюсь я хорошо. Можно я вам скажу, что я вчера кушала? Я встала утром, помазала чуть маслом хлеб (мне много нельзя, холестерин в крови), выпила чай. И сделала салат из свеклы и морковки, помазала майонезом. А на обед молочный суп, и еще у меня есть три сосиски. Я не голодная.

В 1994 году Германия начала платить компенсацию гражданам России, "подвергшимся нацистским преследованиям".

Всего она прислала миллиард марок - бывшим узникам немецких концлагерей, тюрем и гетто и тем, кого вывезли из СССР на принудительные работы. Таких нашлось чуть больше 274 тысяч. Каждому стартовая сумма - максимум 400 марок и сверх того - по одной немецкой марке за каждый день подневольной работы. То есть на человека в среднем приходится 1200 марок, максимум - 1600.

В западных странах такие же бывшие узники получают единовременно по 10 000 DМ, и еще по 500 каждый месяц в виде прибавки к пенсии. Бывалые узники объясняют это тем, что СССР, в отличие от других стран, от немецких компенсаций узникам отказался дважды: в 1953-м (в пользу построения коммунизма в Восточной Германии) и в 1977 году (в связи с построением в СССР развитого социализма, который и сам способен удовлетворить все возрастающие потребности населения).

????????ЧАСТЬ V ???????

Войны

ГЛАВА 23

Балканы

НАТО учит нас жить

Балканы - это богатая восточная сказка, пересказанная славянами. Она страшно притягательна. Юги - это как бы мы, но только другие: раскованные, не перепачканные слякотью, не измученные морозами и однообразным дешевым алкоголем.

Синие горы в дымке, цветение абрикосов, нега и теплынь, патриотические девушки льнут к юношам призывного возраста, на дискотеках беззаботно пляшут под песни о родине, а там, гляди, и помирать, но не страшно - вот типичная иностранная война. Русская война: снега, цинковая дедовщина, мечта о пайке масла, жалкая политинформация, разворованные патроны и гнилые сапоги, одинокая холодная погибель. Нет, заграничная война куда симпатичней!

Первые натовцы пришли в Македонию во время переговоров в Рамбуйе как бы на всякий случай, их по-хорошему пустили сюда македонские власти. Поначалу чужие солдатики даже ходили в город на дискотеки - до тех пор, пока пару-тройку из них сильно не помяли местные. А в американском посольстве не устроили небольшой погром.

- Мы их там в посольстве изжарили, - хвастался таксист. Правда, оказалось, под словом "изжарили" он понимал небольшой пожар. После иностранным бойцам вечерами приходилось тосковать в своих палатках.

И с дискотек пропали натовцы. Там пляшут только местные под патриотические антинатовские песни типа "Сербия, о, Сербия!". А вот последний хит на музыку "Hotel California": "Hotel Macedonia such a lovely place!" Смысл тут в сравнении страны с отелем. То есть приехали, погостили - и валите! Как НАТО, так и беженцы.

Многие спрошенные мной македонцы обижались:

- Страна оккупирована! Каждая вторая машина на дороге - натовская...

И точно, натовские машины с белой галочкой на двери, которая смотрится русской буквой "Л" (у которой левая ножка короче правой), беспрерывно сновали туда-сюда.

Обилие камуфляжа сделало Македонию похожей на русский оптовый рынок, кишащий охранниками. Современный военный дизайн решен в дачной, рыбацкой стилистике, и потому впечатление почти мирное. Ну разве некоторые детали задевают глубоко: например, натовская привычка закатывать рукава (это ведь и вам что-то напоминает?) и носить каску посреди мирного города. Будет ли нормальный человек ни с того ни с сего посреди мирного гражданского населения напяливать на голову душную железную кастрюлю?

Очень тонкое впечатление: в пасхальное утро разбудили меня не колокола, как можно было ожидать в праздник в православной стране, - но тарахтение моторов. Я вышел на балкон: пара черных натовских вертолетов облетала город. Нашли время, а? И еще деталь: в Чечне вертолеты летали низко, предохраняясь таким манером от пулеметной очереди снизу. А тут - высоко летают, как у себя дома...

Но, с другой стороны, если присмотришься к натовским солдатикам поближе они нестрашные! Деликатные, чистенькие, сытые, но трезвые. С модельными прическами, с усиками, с бородками, как у Дартаньяна. Вы таких ребят много видели в Европе, они вам услужливо подносили, скажем, пиво...

Единственный недостаток этих в целом симпатичных ребят в том, что на них чужая форма. И в эту форму уже переодеты армии 19 серьезных стран, и все плотнее к нам пристраиваются.

Странное, должно быть, чувство - проснуться однажды утром в своей стране, а вокруг чужие солдаты, и ты сам весь штатский, безоружный, одним словом голый.

- Но вы же сами их к себе пустили! - возражаю я македонцам.

- Не мы, а наша власть... Влада люби НАТО, а люди - не...

А как же люди?

На русских это не распространяется.

- Will you shoot the bastards? - с дружеской улыбкой спрашивал меня портье в гостинице. И пояснял: - Пора урыть американцев!

- Три ваши ракеты - и нету Америки! - уговаривал меня македонский полицейский офицер, между прочим, госслужащий не самого низкого уровня. Он, сделав такое лицо, как будто заплачет сейчас от бессильной злобы, высказал свое мнение об американцах в жанре нецензурной брани:

- Пичка и матер педерска!

Не знаю, есть ли в македонском языке выражение грубее.

Не обученный языкам таксист изъяснял мне свои чаяния на языке жестов.

- Русия! - сказал он, сжимая кулак. - Америка! - открыл ладонь. А после кулаком хлопнул от души по ладони и спросил: - Когда?

И денег не взял. Руку, дающую ему 100 динаров, он отвел словами: "Не треба". Сказал на македонском, который в данном случае совершенно совпал с украинским. Только вот я что-то не помню, чтоб меня на Украине возили бесплатно за то только, что я - репортер из России. Это, кстати, к теме братства. Уж кто сербам самые ближайшие и дорогие братья, так это македонцы.

И что ж они, все как один?.. Не сказать.

Ночь, центр македонской столицы Скопье. Народ расходится с дискотек. Я задумчиво смотрю на ребят призывного возраста, которые со своими подружками уходят в темноту, - причем не против НАТО партизанить, но предаваться мирным восторгам любви. А в эти минуты через венгерскую границу пробираются на помощь братьям сербам, которых они отродясь в глаза не видели - ну кроме Гойко Митича, - голодные русские добровольцы, имеющие при себе лишь смену белья да пять долларов на карманные расходы...

- Совести у них нету! - возмущается остановленный мной на улице македонец. - Как они смеют? НАТО своим солдатам даже овощи и воду везет самолетами из-за океана! Они своих фермеров обогащают, а по справедливости должны бы у македонских крестьян еду покупать! Да это подрыв нашей экономики!

Я пытаюсь сочувствовать, но это выходит неубедительно, - ведь минуту назад этот же прохожий требовал от России в моем лице поставок зенитных ракет "СС-300".

- Нашу экономику из-за них лихорадит! - продолжает он. - Хорошие курвы (так здесь ласково называют проституток. - Прим. авт.) стоили 40 долларов, а НАТО взвинтило цены до 150. Плюс еще курвам давали бакшиш (бонус. - Прим. авт.) - ну, золото, кольца...

- Так это ж вроде инвестиции, то есть положительный фактор для экономики?

- Ага, положительный! После бомбежек Белграда этих негодяев не пускают в город! И такая важная отрасль сферы обслуживания загибается!

- Ну и?..

- Так пусть побольше русских добровольцев приедет! Им же хорошо платят! Что, бесплатно? Да вы шутите! Так не бывает.

Здесь читатель по своему выбору может поплакать или посмеяться.

Чтоб узнать все и утомиться от бремени старшего брата, я там носил майки с русскими надписями. Старенькие дедушки-патриоты в кабаке тянули меня к себе за стол, наливали и уговаривали:

- НАТО - фашисты. Такое Гитлер делал - бомбил Белград.

- Так что ж вы предлагаете?

- Нужна третья мировая война.

Я молча выпиваю рюмку ракии.

- Поверь, другого выхода нет... - учат они меня с высоты своей мудрости.

Я смотрю на дедушек. Они старые и пожелтевшие, как те журналы за 49-й год, которые я нашел на чердаке у своего деда. Там писали про "кровавую фашистскую собаку Тито". Сославшись на дела, улыбаюсь дедушкам и ухожу.

Албанцы

Лагерь беженцев - это территория, огороженная колючей проволокой. С двумя линиями охраны. Снаружи - македонская полиция, внутри - НАТО.

Беженцы живут в палатках. Их кормят консервами, молоком и апельсинами и выдают документы на выезд в интересующие их страны. В основном их влечет Германия.

По-македонски беженцы называются бегалци, по-албански - рефуджят.

Когда проводят военные учения, то беженцы там не учитываются совершенно. А тут, в Македонии, хватает настоящего реального военного дерьма. Война - это грязное дело. Не в смысле даже идеалов, а - реального говна. Которое протухает, гниет и в целом производит жуткое впечатление.

Среди всего этого живут люди. Некоторые соглашаются разговаривать с иностранцами.

Говорить с ними непросто: кто ж из нас знает по-албански? А из них мало кто знает другие языки.

Вот албанка. Ее зовут Чондреса. Я пытаюсь ее расспросить, как дело было. Она знает только свой экзотический язык и потому объясняет очень кратко:

- Хаус - бух! Полиция - пу-пу!

Все понятно. Печальная картина!

Мустафа, бывший приштинский электрик, более многословен. Он говорит на ломаном французском - ездил во Францию на заработки. Этот немолодой грузный человек с турецкими усами рассказывает о своих злоключениях спокойно. Но ему больно, что из дома его выгнали не чужие, незнакомые ему сербы, а товарищи по работе, с которыми он жил душа в душу и выпил немало ракии.

- Сербы, они... не парламентарни, - ругает своих недругов Мустафа на их языке. Легко понять, что он имеет в виду - если не брать в голову расстрел русского парламента... - А ты-то сам откуда? - спрашивает он вдруг. И, узнав, что из России, срывается и кричит: - А, ты русский! Да вы, русские, с сербами заодно, да вы сами как сербы! Не буду с тобой говорить! Уходи!

Ухожу. Это его лагерь, он тут дома. Меня к себе не звал.

Вот Хивзи, молодой албанец.

- Ты почему ушел из Косово, из-за бомбежек?

- Нет, это не страшно! - Из албанцев эти бомбежки почти никто не осуждает, они готовы рисковать жизнью, но чтоб сербов таки проучили. - Я ушел, потому что сербы выгнали! Забирали деньги и выгоняли, а у кого нет денег, тех расстреливали.

- Ты сам видел, как расстреливали?

- Нет, но мне ребята рассказывали...

- Как кончить эту войну? - спрашиваю у албанца по имени Рамадан.

- Время надо!

- А бомбить надо?

- Надо полгода. А потом сербы исправятся.

Что касается детей косовских албанцев, то они в лагерях играют не только в мяч, но и в войну. В руках - деревянные автоматы с надписями NATO - Germany UCK. Последняя аббревиатура по-албански означает Армию освобождения Косово.

- Вырастем, будем убивать сербов! Они плохие! - объясняют мне мальчишки. Старшего зовут Севдайм, младшего - Астрид, оба из Приштины.

Подходят дети постарше:

- Надо, чтоб натовцы пошли в Косово и там воевали. Надо убить сербов.

- Да точно ли надо? - пытаюсь я вызвать в них сомнение. А надо по-македонски будет "треба".

- Треба, треба! - кричат дети звонкими счастливыми голосами.

* * *

Когда лагерь расселяют, на его месте остается мерзость запустения. Все, что производит цивилизация - памперсы, прокладки с крылышками, соски, оберточная, а также туалетная бумага, - использованное, превратилось в гнилое перебродившее дерьмо, которое опрыскивают вонючей дрянью - для дезинфекции.

НАТО

У газетного киоска стоит натовец с французским флажочком на рукаве. Судя по нашивкам, это капитан Дюбуа.

- Дюбуа! - говорю я ему. - В прошлый раз мы с вами были вместе! А теперь по разные стороны баррикад.

- Какой такой прошлый раз? - удивляется он.

- Капитан, я тебе толкую про ту войну! А теперь, смотрю, немцы у вас друзья...

- Никакие они мне не друзья. Я тут ни при чем. Я маленький человек. Капитан краснеет и оправдывается.

Я веду себя жестоко и напоминаю про их маршала Петена, которого французское Сопротивление обзывало "маршал Пютен" (по-французски проститутка) - он тоже дружил с немцами.

Капитан ничего не отвечает.

А вот британский сержант Кен.

- А если вы начнете наземную операцию и русские вмешаются?

- Русские? Нет. They can't afford the war (то есть слабо русским).

Ну-ну... Не потому что умные, деликатные, а - слабые! Интересно, правда?

Вот еще один британский военный - девица Гейл, капрал.

- А что, - спрашиваю - если Лондон бомбить за Северную Ирландию? Справедливо было бы?

- Ну это все слишком сложно, - отвечает она политкорректно.

Вмешивается другой капрал, Фил, тоже британец.

- Северная Ирландия? Был я там. Но никаких беженцев не видел. Так что это разные вещи! - торжествует он.

- А вы их слегка побомбите, ирландцев, и побегут как миленькие! Ваш брат европеец, кишка-то тонка у него.

- Ты думаешь? - чешет он репу.

А вот старлей Франсуа, соответственно француз.

- Это как Чечня! - говорит он, намекая на то, что кто ж без греха.

- Но есть одна маленькая деталь, есть одно существенное отличие, а?

- Ну да, верно... Югославия, в отличие от Чечни, суверенное государство...

Но у меня и на это есть ответ: если бы Гитлера остановили сразу, большой войны не было! Вот и тут то же самое...

Этих военных объединяло одно: все они сказали мне, что к наземной операции готовы. И считают ее неизбежной.

- И не страшно вам будет помирать? - допытывался я цинично.

- Так мы люди военные, прикажут, будем помирать.

Тон их в тот момент был вовсе не парадный, а весьма мрачный - так что, похоже, они всерьез про это думают...

Немцы

Лагерь Стенковац, что у деревни Непроштено. Детская площадка, качели: немецкие солдаты - лучшие друзья европейских детей! Один из этих друзей мне особо приглянулся: этакий кинематографический персонаж, худой, в очках, а на голове форменная кепочка с длинным козырьком, - ретро, знаете, мода лета-осени 1941 года, в свое время покорившая всю Европу. Симпатичный, одним словом, паренек.

Как говорится, комм цу мир, зольдат!

Подходит, улыбается. Прошу его взять на руки пробегавшую мимо албанскую девчонку лет четырех. И делаю снимок: "Немецкий солдат-освободитель со спасенной албанской девочкой на руках".

Первый дубль, второй, третий... И вдруг девчонка разрыдалась. Клянусь, я ее не подговаривал! Ну ладно, отдали ребенка мамаше, беседуем.

Военного зовут Денни Вессолек, в свои 22 дослужился до старшего ефрейтора; по-немецки это будет Hauptgefreiter. Корень тут "frei", то есть свободный.

- Ты понимаешь, что сербы не забыли еще, как вы над ними работали в 1941 1944 годах? - спрашиваю его.

- Я к этому не имею никакого отношения. Если у вас есть вопросы, обратитесь, пожалуйста, к нашему пресс-офицеру.

Вессолек зря волновался - с пресс-офицером штаба группировки НАТО в Македонии я уже беседовал. Это был капитан Хоубен из бундесвера. Когда я у него утверждал сюжет снимка ("немецкий солдат-освободитель"), ни один мускул не дрогнул на его лице. Он идею одобрил и сам посоветовал мне этот лагерь.

Говорю Хоубену:

- Herr капитан! А может, вам, немцам, не соваться в Югославию? Гитлер в ней держал, если не ошибаюсь, 700 тысяч солдат, и все равно не смог извести партизан... Не боитесь, что они могут до сих пор на вас обижаться?

- Да ну! Если французы с итальянцами пойдут воевать в Косово - они тоже будут враги!

- Враги бывают разные... Француза они мирно застрелят, и ладно. С вас же шкуру снимут живьем и горло перегрызут. А представляете, чего вы от них наслушаетесь?

Немцу неловко:

- Но ведь силы-то интернациональные! Что ж, всем идти, а нам нет?

- Не только вам! Еще и туркам не надо сюда соваться. Они, кстати, и не лезут, в отличие от вас.

- Да... Поколения должны пройти, чтоб все успокоилось! - Капитан говорит об этом осторожно, ему тут нужен баланс - и авторитет НАТО не уронить, и печальные немецкие уроки истории не проигнорировать.

Хоубен продолжает:

- Непростые это все процессы! Сколько времени понадобилось России, чтоб изменилось отношение к немцам!

- А кто вам сказал, что оно изменилось?

Он смотрит удивленно. Мне приходится ему рассказать историю, которая случилась в поселке Псебай, что на Кубани, всего-то два года назад. Там немецкая фирма "Кнауф" честно купила контрольный пакет гипсокомбината. Дала людям рабочие места. А местные казаки выгнали немцев, за то что в 42-м фашисты расстреляли 200 человек мирных жителей. Арбитражный суд вмешивался, разных уровней власти, даже Гельмут Коль ходатайствовал за земляков - ничего не помогло...

Полицейский на выходе из лагеря беженцев дергает меня за майку со словом Moscow, преданно смотрит в глаза и говорит слова, к которым я привык за эти дни:

- НАТО - но гуд. НАТО - капут! Русия не помога? Что проблем?

Я решительно останавливаюсь, пришло время наконец объясниться:

- Ты сколько получаешь? 500 марок? И дом у тебя свой? И машина есть? Хорошо. А твои русские коллеги живут в степи, в вагончиках, после того как их выгнали из Европы. И зарплата поменьше твоей и вся задерживается. Климат у нас мерзкий, да еще Чечня, президент в больнице живет который год, от коммунистов житья нет. Тошно! А тут еще ты требуешь от меня начать мировую войну. Молодец, нашел момент!

Я говорил с ним резко, на правах старшего брата. Он и его дружки слушали молча, а потом достали из сумки полдесятка крашеных яиц, оставшихся от недавней Пасхи, - видимо, как гуманитарную помощь нашим бедным офицерам.

Надо сказать, яйца эти были самые обыкновенные, совершенно такие же, какими наши патриоты бомбили американское посольство. Только на Балканах они крутые.

Тяжелая, но неизбежная справка. Есть такой американский фильм "Миротворец". Премьера его в Белграде, рассказывали очевидцы, прошла на ура. Там, если помните, есть такой момент: сербский террорист привез в Манхэттен рюкзачок с атомной бомбой, чтоб взорвать ее и отомстить Америке за все. Знаете, как на это реагировал зал? Зал в едином порыве встал и аплодировал.

Если вы помните, ядерного взрыва там не получилось. Я думаю, по одной единственной причине: к сценарию не подпустили сербов.

ГЛАВА 24

Чечня

Неохота платить за войну, а придется

Чечня - карикатура на Россию

- Куда они денутся, все равно дадут денег! Потому что мы бряцаем оружием, и ситуация у нас безвыходная, и к власти могут прийти силы похуже и пострашнее. Им же выгоднее откупиться! Угадали, кто это говорит про кого? И вряд ли угадаете с первого раза, ведь ответов - два, и оба правильные. Первый, точно, Чечня, а второй, вы уж не расстраивайтесь, это Россия.

Поясню. Помню, как в разгар дефолта вздумал я полистать заграничные газеты. Европейские так просто тряслись от страха. Каждую заметочку про наши бедственные финансы снабжали душещипательной диаграммкой: картой наших ракетных шахт, статистикой "дедовщины" со смертельным исходом, бездомных офицеров, списком АЭС и проч. Американские газеты, в отличие от европейских, из своего прекрасного заокеанского далека высказывались весьма лениво: до них ведь поди достань.

Хотите обижайтесь, хотите нет, но Чечня - карикатура на Россию. У обеих большие амбиции на фоне скромных достижений, проблемы с экономикой при наличии природных ресурсов и, внимание, стойкая наркотическая зависимость от чужих денег.

- Да, но мы же не берем заложников! - возмутится наивный читатель.

Врете, замечательно мы их берем. Только не по одному, как полевые командиры, - но оптом; оптовая торговля замечательно нам удается. Они, заложники - а это вся Европа, - у нас в кулаке, после Чернобыля-то. Который не краше Буденновска: если вспомнить, что мы взрыв засекретили и тихо пустили на Запад радиоактивные облака. И одно уточнение: эти облака мог сперва прогнали над своими первомайскими демонстрациями, а чеченцы на своей земле роддомов не штурмовали.

Да, Россия часто упрекает Чечню в слабом моральном облике, уверяя, что сама она куда благородней, приличней и бескорыстней. Хотя не слыхать что-то, чтоб чеченцы продавали своих в рабство русским и не могли наскрести денег, чтоб похоронить бесхозные трупы чеченских бойцов. А насчет вымогательства денег у богатых соседей - так к этому у нас еще большая страсть. Уж сколько мы перебрали миллиардов у Запада! Тот время от времени вяло, застенчиво, по-интеллигентски спрашивает:

- А почему бы вам самим не начать работать?

Мы же вслед за Чечней в один с ней голос отвечаем:

- Без ваших дармовых денег нам никак нельзя начать честно трудиться! Да и если начать сегодня, это когда еще результат будет! Лень ждать - вы лучше прям сразу дайте, и сразу будет...

Привычно также утверждать, что в Чечне и экономика и государство - все бандитское. В отличие от, - справедливо и заслуженно попрекнем мы братьев вайнахов, - например, Великобритании или же Швейцарии.

Чечня, она похожа на заброшенного ребенка. Его избаловали, испортили и бросили. Его не замечают (точнее, пытаются и мечтают не замечать), не хвалят и точно не любят. Но ребенок знает, как привлечь к себе внимание. Надо сделаться хулиганом, и сразу все обратят внимание! Окружающие будут с ужасом смотреть на злодеяния бедного отчаявшегося делинквента. А в ужасе ведь столько восхищения!

Если вы в детстве были хулиганом, теперь задним числом можете пожалеть несчастного директора, который, будучи старым, тяжелым и облеченным властью, орет на мальчонку:

- Да я с тобой, шпингалетом, знаешь что могу сделать! Да все! Да я тебя! Да просто удавлю.

Разница в весовых категориях ужасна. Исход противостояния Давида и Голиафа, как всегда, кому-то ясен заранее.

Но маленький негодяй смеется. Директор кинется его давить, только уж окончательно сойдя с ума. Но скорее он сам свалится от апоплексического удара или сопьется от горя, несправедливости и беззащитности перед лицом судьбы...

Да, так что ж еще может выкинуть Чечня?

Додумывайте сами. Легко ведь поставить себя на их место! И несложно догадаться, как в чеченском зеркале отразятся наши обиженные меры против Запада: поддержка сербов и Ирака, отказ ратифицировать договоры по ядерным разоружениям, оснащение новыми ракетами. Вот у нас, например, РНЕ. А они там, в Чечне, кого с зеркальной симметрией опекают, кого пригревают и заранее прощают за все? Лишь бы сохранить лицо и национальную гордость? И попугать более богатых соседей? Что, мол, если не дадут денег, то к власти придут силы еще страшнее?

Бандитов!

В общем, очень легко представить, как у директора школы не выдержали нервы и он лично убил подлого двоечника-хулигана, после чего ему остается только повеситься в учительской.

Да, все плохо, и мы вынуждены будем поделиться с Чечней частью полученных на Западе денег. Думаю, Чечня наши деньги, еще не получив, вписала себе в бюджет - точно так же, как мы вписали в свой еще не полученные займы от еще более западных, чем мы для Чечни, стран.

Да, все плохо - но зачем же себе этим омрачать жизнь? Она и без того короткая. Пусть нас вдохновят англичане: они не мрут от страха из-за каких-то ирландских террористов, несмотря на все их жуткие взрывы посреди Лондона. Как надо будет помирать, так и помрем, а чего ж раньше смерти себя хоронить?

Чечня такая: война кончилась, а мира все нет. И полевые командиры никуда не делись. Боевых действий нет, а пленных берут, - правда, только одна сторона. После кого-то из них возвращают за богатый выкуп. Множество людей побывало в таком временном рабстве. Вплоть до представителя России в Чечне Валентина Власова... Он, похоже, самый высокопоставленный пленник за всю историю кавказских войн.

Через пару дней после его чудесного освобождения я поехал к нему в ЦКБ. Говорили, конечно, про Чечню и про то, как с ней быть.

- Валентин Степанович! Вот чисто по-человечески вам, наверное, часто задают вопрос: как быть с Чечней? Чеченцы - враги или друзья? Как к ним относиться?

- Мне один корреспондент - не будем называть газету - примерно так поставил вопрос: "Чеченцы - какой же это народ? Это же бандиты, преступники!" Я ему ответил, что разговаривать с человеком, у которого такие взгляды, просто не могу. Обижаться на весь народ - ну это просто не обсуждаемый вопрос.

- Многие заложники, побывавшие в чеченском плену, рассказывают совершено жуткие истории. Например, англичанка Карр, которая, кстати, некоторое время сидела вместе с вами, призналась, что ее насиловали на глазах собственного мужа. А одного солдата каждый день били и, когда он терял сознание, приводили в чувство с помощью электротока. С вами чего-нибудь подобного не было?

- Я не хочу про это говорить.

- Каково место Чечни в списке проблем России?

- Это проблема номер один. Сегодня мало кто задумывается: если мы оставим Чечню в таком состоянии, она будет какой? Ведь весь криминал может туда уходить! Представляете, какой тогда очаг мы там получим?

- Какая самая большая трудность в отношениях с Чечней?

- Известно какая - правда, у нас никто об этом говорить не любит. Россия официально взяла на себя обязательство восстановить экономику Чечни. Обязательство взяли, а выполнять его - не выполняем.

- Вы говорите, дать Чечне денег - а сколько? Чечня хочет 150 миллиардов долларов. Россия эту сумму признала?

- Нет.

- Наше правительство зарплату не платит, пенсии задерживает, Западу дефолт устроило. А чеченцы чем же лучше? Как так - никому не платить, а чеченцам вдруг платить?

- Дали обещание - должны его выполнить. Мы обязаны восстановить экономику Чечни.

- То есть вы утверждаете, что дефолт на Чечню не может распространяться?

- Никак не может. - Это неправильный соблазн: пообещать, не сделать, а там, гляди, все и забудут... - не устает он еще и еще раз растолковывать мне ситуацию.

Как с ним спорить? Но, с другой стороны, и со мной не поспоришь: кто ж у нас ждет от власти исполнения обещаний и обязанностей? А для Чечни, что ж, исключение делать? Или всех обманывать, или никого, а вот так - выборочно нечестно. А с третьей стороны: если кого-то одного обманули, после до самой смерти всех и дурить, чтоб никому не было обидно?

Чечня - это разве не на Луне?

Психика у среднего российского гражданина и так страдает неустойчивостью, а тут дополнительно расшатывается неясностью, жутким вопросом без ответа: как же относиться к чеченцам? Друзья они или враги? Почему одной рукой их бомбили, а другой в ту же минуту слали денег на восстановление разбомбленного? Иногда даже получалось, что сначала успевали деньги, как бы авансом, а уж после долетали бомбы... Иногда Россия свое в Чечне бомбила, то есть она сначала покупала там что-то, а после бомбила купленное на свои трудовые...

Это вопиющее противоречие не сломало окончательно народную психику по одной причине: в России про Чечню мало кто думает. Ну разве только ветераны кавказской кампании, да семьи убитых и пленных, да горстка правозащитников, и еще чиновники, которые с этого кормятся. Страшно далеки они от народа. А широкая публика думает про что-то другое, про свое - да хоть про тот же дефолт, кризис, рост доллара, преступности и цен, переживает за здоровье гаранта конституции, бандитов, евреев и других категорий населения... Мне даже показалось - вот ведь странно, - что невзоровское кино про Чечню взволновало нашу общественность сильней, чем даже оригинал.

Вот этим чеченский синдром и отличается от своего вьетнамского предшественника, и даже, может быть, старшего брата, - степенью воздействия. Америка и в войну, и еще долго после вся на ушах стояла. А у нас - шла война, шла себе, и вот кончилась только что, а реагирует на нее публика как-то вяло. Ну что, говорит, Чечня - она Чечня и есть. Чего ж про нее говорить... Ни тебе демонстраций антивоенных, ни сжигания повесток под Белым домом, ни многотысячного желания усыновить вражеских детей (в Америке нашлось 300 000 добровольцев, готовых взять вьетнамских сирот, и Ханой их передумал отдавать только назло американцам).

К Власову между тем посетитель: Хамид Хатуев, представитель парламента Чеченской Республики Ичкерия в Госдуме.

- Мы там посчитали: Россия должна Чечне 150 миллиардов долларов. За наше разрушенное хозяйство, - говорит он.

- Серьезная сумма! Получается, что с каждого гражданина России, включая младенцев, надо взять по 1000 долларов и выдать каждому чеченцу по несколько миллионов долларов. А сейчас ведь, кстати, еще и кризис. Похоже, даже чисто технически - тему справедливости претензий мы тут не обсуждаем - это нереально.

- Те, кто с войной пошел на Чечню и угробил чеченскую экономику, загнал народ в нищету, - они должны нести ответственность и восстановить то, что загубили.

Я задумался; дело в том, что я знаком с некоторыми из тех, кто воевал в Чечне. И теперь пытаюсь применить к ним рецепт чеченского дипломата.

Помню, в Чечне познакомился я с голубо-глазым пехотным капитаном Сашей, готовым умереть "за интересы России на Кавказе" (надеюсь, это ему не удалось). Он оказался коммунистом: когда мы с ним в солдатской столовой выпивали, вернувшись с объезда блокпостов (на ночь глядя в подозрительной местности наша БМП заглохла, и нас на базу дотянула другая, которая по счастливой случайности проезжала мимо), он расчувствовался, достал из внутреннего кармана кителя обрывок газеты с портретом товарища Зюганова... С Саши брать деньги? Какая теперь у капитана зарплата? Если жив он, конечно...

Еще там были русские дети, одетые в хебе, они вечером в казарме смотрели подряд все телепередачи и считали дни до приказа. Помню, в Ханкале - там был штаб группировки федералов, а теперь вроде резиденция Масхадова - один дембель из 205-й бригады мне говорил, стоя под плакатом с текстом: "Будь честен, молись Богу, служи усердно Отечеству!" - такие слова:

- Кормят тут лучше, чем в учебке. На войне хорошо, время быстро летит: не заметишь, как и день пройдет. А ночью стоишь дневальным - ракеты летают, красиво, как салют. И духи тут ночью лазят, а наши бээмпэшки по ним стреляют... Тут дачи были на подъезде к штабу, так наши их развалили - оттуда стреляли. И сады вырубили - по той же причине.

Это уже к вопросу о восстановлении Чечни. Сады вырубленные, конечно, жалко, и точно хорошо бы их опять посадить. Центр города, состоящий главным образом из руин, символизирует ту самую мерзость запустения. Правда, не все так мрачно было в военном Грозном. Новенькие кирпичные дома в три этажа, на которые там и тут натыкался глаз, рассматривать было приятно. Базарчики, которые на каждом перекрестке, ломились от яркой иностранной еды. Кто-то в Чечне имел тогда неплохие заработки - за ночлег на полу хибарки на окраине Грозного брали 50 долларов, в принципе за эти деньги можно переночевать в небогатом чистеньком отеле на окраине Парижа.

Прошло время. Капитан Саша, надеюсь, вернулся в свою часть, в мирный гарнизон. Мальчишки-рядовые тоже отвоевали и, кто жив, гуляют бесплатные отпуска от какого-нибудь оборонного завода. Или в колхозе без зарплаты кормятся натуральным хозяйством... Точно так же, как чеченцы где-нибудь в Шали; они там ходят в сапогах с галошами, в папахах и шитых на заказ гимнастерках. Помню, я сидел на сходе старейшин и слушал, как они переговариваются по-чеченски. Это звучит приблизительно так:

- Why do you know? - спрашивает один, ну вылитый Окуджава.

- Now are you! - отвечает ему ну натуральный Иосиф Сталин; Кавказ, что ж вы хотите.

В Чечне по улицам бегали дети с деревянными автоматами, прятали лица, отказывались фотографироваться - как настоящие взрослые боевики. Дети тогда, на войне, не могли играть в мирный труд, поскольку отродясь его не видели. По их понятиям, все папы в мире по утрам брали автомат и шли на работу. Теперь дети еще немного подросли за то время, что прошло с войны, и уже вместе со взрослыми ждут от России свою часть от 150 миллиардов долларов.

- Так откуда ж могут взяться такие деньги? - спрашиваю Хатуева.

- Захотят - найдут. Россия - великая!

- Так, так... А кроме денег еще что нужно, чтоб помириться с Чечней?

- Вот если бы сегодня президент России приехал в республику, собрал людей и сказал: уважаемый чеченский народ, мы совершили ошибку, мы раскаиваемся, мы приносим извинения. Сказал бы: извините, матери, отцы. Неплохо было бы чуть-чуть использовать менталитет чеченского народа...

- То есть ваше предложение такое: Ельцин приносит Чечне извинения и 150 миллиардов долларов, признает Басаева и Радуева героями, а взамен получает добрососедские отношения. А что общественное мнение России? Оно это примет? Скажите мне это как дипломат и политик!

- Я на этот вопрос однозначно ответить не могу.

Вот и поговорили...

Хатуев понимает, какое действие оказали на меня его аргументы. И считает необходимым добавить:

- Это же очень просто. Вот я как мужчина обязан обеспечить семью. А если я не могу, то чего ж я тогда стою?

- То есть вы хотите сказать, что если б не получали жалованье на госслужбе, то?..

- Я и так не получаю - уже полтора года. В бюджете нет денег, и мы это понимаем.

- Так на что ж вы живете?

- У сына тут, в Москве, бизнес...

Здесь приходится признать, что, если бы у каждого чеченского отца семейства был бизнес в Москве, с работорговлей можно было б быстро кончить.

- Да... Если бы Чечня после войны вдруг как-нибудь переместилась от границы с Россией и стала бы, например, островом в Тихом океане - вот тогда бы проблема снялась! И Россия могла бы спокойно снять Чечню с довольствия - как какой-нибудь Шикотан. И тогда пусть бы у Японии голова болела, как там людей прокормить... - Я как бы довожу идею до абсурда. И вдруг понимаю, что это, может, и абсурд, но очень и очень широко распространенный. И этот абсурд - не что иное, как описание российско-чеченских отношений!

- О чем я и толкую! Вот про остров это правильно, - радуется Власов. Чечня, она же не денется никуда, и всегда будет у нас под боком, и сама собой не рассосется.

Так никто не верит!

"Лучше быть британской колонией,

чем субъектом РФ"

- Лучше быть британской колонией, чем субъектом РФ, - сказал еще один гость Власова. Это был президент Ингушетии Руслан Аушев.

- Пример вашей республики показывает, что с Чечней можно жить мирно и аккуратно.

- Секрет очень простой: что сказал, то и выполнил. То есть надо выполнять соглашения. Обещали платить - надо платить. Чеченцы не могут понять: Ельцин подписал, а никто не выполняет. Хоть убей, не могут понять! Или, к примеру, Иван Петрович Рыбкин - хороший человек. С ним хоть до утра можно сидеть. Но как разговаривать, если ни один документ не выполняется?

Вместо денег - "комиссии по переговорам". Одна, вторая, третья. Чеченцы сидят и смеются.

Знаете, какой самый дурацкий лозунг, придуманный за время войны в Чечне? Территориальная целостность. Если бы вместо этого президент сказал: товарищи чеченцы, мы без вас не можем жить, не можем представить Россию без чеченцев! Вспомнил бы Толстого, Пушкина, Лермонтова, Дюма, который тут, говорят, путешествовал! Но не сказал он этого. И потому чеченцы слова про целостность поняли так, что сами они не нужны, а нужна только их территория.

- Так что ж, по-вашему, сейчас делать?

- Посадить тех, кто начал войну. И тех, кто штурмовал Буденновск, и тех, кто бомбил в Грозном мирное население. Летчиков, министров... А простым чеченцам надо дать возможность работать. Ладно, денег нет. Но можно дать Чечне льготы! Почему лучше быть колонией Англии, чем субъектом Российской Федерации? Англичане дали Гонконгу льготы, возможность работать, тот расцвел и сам потом просил не отнимать у него статус колонии! Вот как делают умные люди: не ружьем действуют, а деньгами.

Вот и Чечню надо от налогов освободить лет на 10. Территория маленькая, население маленькое - эти льготы страну не разорят! Тем более явочным порядком Чечня ни за электричество не платит, ни за газ, ну так и надо это узаконить!

Воздушные коридоры Чечне закрыли. Зачем? Дайте им летать! Пусть из Грозного челноки летают в Дубаи и в Турцию. Начнут торговать, зарабатывать, зачем тогда воевать?

- Видимо, русским, великому народу, обидно прислушиваться к маленькой Чечне?

- А когда Чечено-Ингушетия добывала 23 миллиона тонн нефти на полтора миллиона вайнахов - Саудовская Аравия столько не имела на душу населения - и у нас все забирали? А по туберкулезу и детской смертности мы были на первом месте? Разве нам тогда не было обидно?

Давайте лучше не будем считать обиды...

ГЛАВА 25

Афганистан

Афганцы жалеют, что с нами связались

Люди из чужой страны воевали у себя на родине на стороне России. Правы они или виноваты - поздно обсуждать. Важно, что тогда они не стреляли нашим в спину. Если они и ошибались, то вместе с нами и вслед за нами, по нашему приказу. А потом они бежали с родины вслед за нашими войсками - в Россию. И что же? Самым счастливым удалось устроиться грузчиками на рынке. Большинство из них живет тут нелегально, их детей не берут в школу. Они удивляются, что никому здесь не нужны. Они еще удивляются!

Многие беженцы оттуда осели вокруг гостиницы "Севастополь", возле метро "Каховская". Там - маленький кусочек Афганистана. Здесь то, что в России непонятно почему называется оптовым рынком, - на самом деле это просто барахолка, какой уж тут опт, одна бедная розница. В других странах, чуть восточней нас, это называется восточным базаром. Просто он расположен не на базарной площади, а на этажах бывшего отеля. Теперь тут все как у них дома... Кто не был в Афганистане, пусть вспомнит беспечные курортные места наподобие Турции или Египта. Тот же бедный пыльный товар откуда-нибудь из Китая или из соседней подвальной мастерской, замедленное, вибрирующее пение из старинных двухкассетников, журнальные портреты смуглых красавиц, написанные восточной вязью объявления. Бритые под ноль мальчики бегают туда-сюда с подносами, на них тарелки с пловом, лепешки и кетчуп. Острый, как будто несъедобный, запах, какого не бывает у пышной пресной русской еды. Это все из ресторанчика, который тут же, в отеле. Я снял пробу с афганской кухни: это был с виду чебурек, только уж очень плоский, а внутри вместо мяса - картофельное пюре, сильно перченное. Оказалось - съедобно и даже вкусно.

В бывших номерах идет торговля.

Вот один продавец - высокий, худой, строгий человек в кожане. Это бывший полковник Абдулла. Окончил в Москве бронетанковую академию, воевал на Т-62. Где? Везде. На войне "имел успех". А после скрывался у родственников. Семью пришлось там оставить, семьи не трогают...

- Сейчас я немножко обижен на международное объединение наций, которое обещало Наджибулле мир. А оказалось не то. Они взяли из наших рук оружие, и тогда мы пропали. Мы перестали воевать, а моджахеды нет. Раньше надеялись на русских, теперь не надеемся. Мы пришли к братьям по оружию, братьям по крови, но никому не нужны!

- Это русские вам братья по крови?

- Ну, в том смысле, что кровь вместе проливали. Мы разрушили свои крепости, дома и деревни. Думали, что будет хорошо. А получилось плохо... Мы надеялись, что в Афганистане будет социализм, общество. А вместо этого я сейчас тут какие-то тряпки продаю, вот еще ножницы, щетки сапожные... - Он заводится, ему обидно, это все-таки оскорбительно для боевого полковника. Тряпки продаю, тряпки, понимаешь? Я танковый полк водил в атаку, а теперь вот что?!

- Сколько стоит? Вот это сколько стоит? - спрашивает дама в потертой дубленке. Она хочет шнурки. Полковник смотрит на нее, но ничего не слышит, он думает о своем.

- Так сколько стоит? - спрашивает дама.

- А если б все сначала? - спрашиваю я.

Полковник по-прежнему не слышит ее и отвечает мне:

- Если б сначала? Я по-другому бы воевал... Я, честное слово, если меня какая-нибудь страна примет - больше никогда не приеду в Россию. Все, кончено. Хватит России...

А вот бывший министр, бывший член ЦК. Его зовут Назар. Он очень нервничает. Он плохо говорит по-русски, я только слышу - шурави да шурави; это значит "советские". Полковник для меня переводит и остальные слова:

- Я был начальник отдела шерсти. Мы слали шерсть в Россию. Я был солидный человек, у меня одних только охранников было пять, все с гранатометами! А теперь ваш милицейский сержант меня бьет и забирает мои деньги. Что делать? Возвращаться некуда - там скажут, что я сын Ленина, и убьют. Если вы напишете, что НДПА - коммунисты, наших родственников там убьют. Как это больно! Мы как будто пьем свою кровь...

Вот деликатный седой человек с усами. Это генерал-лейтенант Самад, он командовал 60-й дивизией:

- Я умный, грамотный. Я не защищал Советский Союз, я защищал свою родину и вашу политику. Нас обманул ООН! Теперь мы тут... Снимаю квартиру на ВДНХ, там одна комната. И семь детей. В школу только одного удалось устроить, остальных не берут. Дети недовольны, что они безграмотны. Кем будут? Басмачами? Я несчастный человек. Жалко, что мы тогда сказали: "Смерть империализму! Да здравствует Советский Союз!" Знать бы, что нас так бросят, никогда бы не пошел воевать за Россию...

Поздно, генерал!

- Самад, вы в Бога верите?

- Сейчас - верим...

Самый, пожалуй, высокопоставленный афганец из московских - президент Афганского делового центра Гулям Мухаммад. Когда-то он был генерал-губернатором и председателем военного совета провинции Кунар. Сейчас снимает под свой офис комнату здесь же, в "Севастополе". С Гулямом мы встретились там и долго говорили; перед самым юбилеем, 10 лет как советские войска ушли оттуда. Мы говорили про то, как прошли те 10 лет между приходом и уходом, и про то, что было после.

* * *

- Гулям, что вы чувствовали, когда в декабре 1979-го к вам на родину пришли иностран-ные войска?

- Честно говоря, я был рад. Мы думали, что справедливость будет, что наконец-то... Нам пропагандировали, что Советский Союз - это рай.

- И вы что же, верили, что у нас тут рай?

- Мы думали, что тут все сверхъестественное! Что тут нет старых машин! Одни новые! Алкоголиков, проституток - нету! Даже грунтовых дорог и деревень нету, все автоматическое! И мы думали, что немножко - и эта автоматизация к нам приедет.

Я учился в СССР. Сейчас это называется Академия МВД РФ в Санкт-Петербурге. А тогда это было Высшее политическое училище МВД СССР имени 60-летия ВЛКСМ.

- И когда вы сюда приехали, то подумали, что по ошибке попали не в роскошный Советский Союз, а в какое-то другое место?

- Это был шок. По сравнению с Кабульским университетом лучшее ленинградское общежитие выглядело бедным кишлаком...

- Вы поняли, что коммунисты вас обманули?

- Я подумал, что вообще мы неправильно идем. Ну, сказали бы, что у вас трудности - мы бы поняли. Мы Советский Союз выбрали своим другом не потому, что тут рай, у нас и до революции традиционно были хорошие отношения с Россией... Зачем приукрашивать? Если друг бедный, это все равно друг. Я все-таки, как патриот своей страны, хотел построить в Афганистане новую жизнь. Не рай, а хотя бы справедливое общество.

- А что вас не устраивало в Афганистане?

- Честно говоря, ничего плохого я там не видел. Революция у нас случилась не от плохой жизни. Это случайно произошло...

- Это как же так - случайно?

- Понимаете, когда свергли монархию и пришел к власти Дауд... Он повернул в сторону СССР. Он дружил с Брежневым. А потом они поругались. Брежнев сказал: "Мне не нравится, что у вас по северу страны бегают американцы". А Дауд обиделся: "Моя страна, и нечего меня учить". И отвернулся от СССР, и повернулся к Саудовской Аравии и США. СССР начал давить на Дауда... А Дауд на это давление не обратил внимания. И тут убили одного руководителя нашей партии - Хайбара. После этого убийства партия вынуждена была показать Дауду свою силу. И на улицы вышло 15 тысяч человек интеллигенции. Дауд арестовал всех руководителей. И тогда пришлось, чтоб защитить своих руководителей, совершить революцию. А что еще оставалось?.. Вот и произошло это - то ли революция, то ли переворот.

- На вас обижались в Афганистане, мол, зачем вы с иностранцами связались?

- Понимаете, Афганистан - это горы. Орлы в горах свободные... Александр Македонский, Чингисхан, Тамерлан, Британская империя - все они потерпели в Афганистане поражение. И после них пришел Советский Союз... Почему мы стали ему помогать? Кругом цивилизация, у всех наших соседей, и только у нас родовой строй. Хотелось более современной сделать жизнь. Мы думали, что сможем это при помощи Советского Союза...

Я представил себе кишлак, полный неграмотных людей, которые ничего в жизни не видели. И вот их везут на металлической птице в далекую страну, там белые учат их в институте - это же волшебная сказка! Марксизм, Сталин, социализм для них как для нас квантовая механика: уж слишком заумно.

- Так на вас там, в Афганистане, обижаются?

- На нас - нет, только на членов политбюро.

- Ну, допустим, что так. Назовите их имена!

- Нет, я не хочу, чтоб лишние обиды были.

- Если бы вы кого-то из членов политбюро встретили, что бы сделали?

- Я бы... с ними не поздоровался. Они наплевали на кровь двух миллионов человек.

- А раньше вы не могли догадаться, какие они люди?

- Мы слепо верили им. А они оказались неграмотными предателями. Низкие люди... Они становились начальниками не из-за опыта и знаний, а из-за личной преданности. Это самое страшное в марксизме!

- А если б русские не пришли, что бы было?

- Ничего. Трагедии бы не было. Разобрались бы с разногласиями, ну погибло бы пять-шесть тысяч человек. Но не два миллиона! И это же еще не закончено. Русские начали войну 20 лет назад, и конца этому не видно.

- А когда в 1993-м стреляли по Белому дому, вы небось подумали, что и тут начинается?

- Да, я это видел по ТВ в Пакистане. Это было ужасно.

- А не было мыслей куда-то в другое место поехать?

- Это было невозможно. У нас была только одна страна, с которой мы дружили. Больше никто нас не хотел...

- В Америку не думали сбежать?

- Честно говоря, мне не нравится Америка. Хотя я там и не был. Не по-доброму они относились к нашему народу. При всех недостатках все-таки русские не хотели зла афганскому народу. Получилось, да, глупо - но непреднамеренно, не со зла. Не было у русских такой государственной политики, чтоб уничтожать наш народ!

- Вы ничего не знаете о военных преступлениях, которые советские войска совершили против мирных жителей?

- Я? Под конец русские зачем-то начали напрямую участвовать в операциях. Вот я помню... Идет советская колонна, я, как командир батальона, тоже с ними. Вдруг из кишлака стреляют. Убивают одного солдата. С одной стороны, мне понятна боль солдата, когда он видит, что мертвый его друг солдат. А с другой стороны, когда целый полк, когда 60 танков поворачивают и идут на этот кишлак, и после ни одного дома не остается от этого кишлака...

- И это все - на ваших глазах?

- На моих глазах!

- И что же вы?

Он отвечает спокойно - то ли время прошло, то ли это военное, профессиональное:

- А что я мог? Что сказать? Кому сказать? Тогда сразу тебя ждет тюрьма, ты "зыди шурави", то есть антисоветист. Ведь люди в кишлаке не виноваты! Это была провокация со стороны одного человека!

- А вы не думали тогда: а уйду-ка от "шурави", пойду к моджахедам и буду сражаться против иностранных захватчиков и карателей?

- А куда идти? Некуда. Там враг. Даже если б моджахеды меня сразу не убили, то пришлось бы с той стороны воевать против своих братьев. Я видел, что справедливости нет ни там, ни там, - но что делать? Все, что я мог, - это сохранить верность однажды сделанному выбору. Но, по крайней мере, я не метался туда-сюда. И никого не предавал.

- Вы были настолько большим начальником, что лично вам стрелять в людей не приходилось?

- Лично мне - нет.

- Хоть такое утешение сегодня!

- Почему - утешение? Когда я воевал, в Афганистане не было ни одного советского солдата. А на нас нападали арабы, пакистанцы и прочие наемники. Я служил афганскому народу, моя совесть чиста.

- Когда ушли советские войска, стало ясно, что все кончено?

- Нет, нет! После того как ушли советские войска, мы еще долго держались! С 1989-го по 1993-й. Мы даже расширили сферу своей деятельности. Мы выиграли битву за Джелалабад! А ведь там были все группировки моджахедов, и 10 тысяч арабских наемников, и регулярная армия Пакистана.

Вообще, когда там были советские войска... То борьба шла не за народ, а за то, кто ближе к советнику! Любым способом надо было завоевать его доверие. В нашей партии было две фракции - хальк и парчам. Они между собой боролись за власть, за влияние на советников: подарки, выпивка, магнитофоны, деньги. Без советских войск воевать было легче. Да мы б и сейчас держались, если б Россия нас не бросила! Я имею в виду тот договор, когда Россия и Америка договорились не слать в страну оружие. Если б не это, то с моджахедами было бы покончено. Россия перестала поставлять оружие. А Пакистан, Саудовская Аравия, Иран, Англия, Германия, Китай продолжали вооружать наших врагов...

- Так что ж? Вы хотите сказать, что американцы обманули русских как детей?

- Это был не обман! Это была общая политика американцев и господина Козырева; он хотел сделать приятное своим друзьям американцам. К тому же нас предали члены политбюро нашей партии. Когда моджахеды пришли к власти, все наши руководители убежали кто куда... А как мы верили своему руководству! Два миллиона человек положили за них головы! У нас был свой порядок родоплеменные отношения. Мы их разрушили. Нужно или не нужно это было делать другой вопрос. Но мы это сделали... Партия 15 лет воевала. Полная разруха в государстве... Все разрушили!

- А какая система теперь?

- Никакая. Каждый человек сам по себе... Это конец цивилизации в Афганистане... Там такое стало твориться! В 1993 году меня ранили возле моего дома. Это были моджахеды. Когда я подлечился, решил уходить. И ушел - через Пакистан и Узбекистан.

- Если б все сначала, то вы делали бы то же самое?

- Да. Я ни о чем не жалею.

- Вы сравнивали эту свою ситуацию со Вьетнамом?

- Да. Но наши спонсоры были гораздо хуже, чем спонсоры Вьетнама.

- Вы под спонсорами понимаете советское правительство?

- Да. Когда американцы поняли, что воевать во Вьетнаме бесполезно, то первым делом они вывезли из Вьетнама людей, которые воевали на их стороне. И только потом, потом бросили страну! А Россия бросила нас. Она за нашей спиной вела переговоры с полевыми командирами. Это нас страшно обижало! Они договаривались с людьми, которые придут на наши места.

- То есть вы хотите сказать, что ни приход русских, ни их уход не значили так уж много. Что самое плохое в этой истории - это то, как Россия ушла, так?

- Да! Как она обошлась со своими друзьями. Это как в пьяной драке: утром не помнят, кого и за что били с вечера. Что американцы! Когда французы уходили из Алжира, они тоже забрали с собой коллаборационистов. Во Франции был замминистра обороны, который занимался только алжирцами. Им платили деньги... А нас даже зарегистрировать отказываются, нам бумажку не могут дать! 200 афганских генералов в России! Носильщиками работают. Тысяча человек - доктора наук! 300 журналистов! Они страшно обижены. На каждом углу милиция останавливает и забирает деньги. На нас охотятся. Мы просим только бумажку, и все. Так еще никто никогда никого не бросал!

Я его утешал: бросали! Тельмановских подпольщиков наши чекисты выдали гестапо. Да и родных русских беженцев из бывших республик мы тоже очень жестко кинули. Офицеров своих вывели из Европы и поселили в снегу с семьями. Да вообще полно примеров!

Но он все про свое:

- Наши люди живут без регистрации, то есть нелегально. Ведь их как бы нет. С ними можно делать что угодно!

- Даже убить! Нет, убить, пожалуй, таки нельзя?

- Убьют - никто не будет жаловаться... Юридически ведь эти люди не существуют. Если вы спросите милицию, сколько нас в Москве, они скажут - 200 человек. А остальные, получается, не люди... Хотя бы элементарно выдать им бумажки о регистрации.

- Это ведь ничего не стоит.

- Ничего. Даже наоборот! 50 тысяч человек заплатят за регистрацию, за разрешение заниматься трудовой деятельностью. Они, наконец, начнут платить налоги. А сейчас эти деньги идут в личные карманы милиционеров.

- То есть если афганцы где-то как-то работают, то только благодаря вашим личным контактам? Как выпускника академии МВД?

- Да. У меня хорошие отношения с милицией. Многие мои одноклассники на важных постах. Сергей Степашин был моим преподавателем. Начальник ГУВД Москвы помогает. С МИДом хорошие отношения, с мэрией. Но государственной политики в отношении афганцев - нет!

- А как у вас с нашими ветеранами Афганистана?

- У нас хорошие отношения с Громовым. С остальными... Мне не хотелось бы обсуждать эту тему.

- Что у вас в общине с преступностью? С наркотиками?

- Уровень преступности у нас самый низкий среди всех диаспор. А наркотики... Есть только единичные случаи. Поймите, наркотиками занимаются не эмигранты, не элита, а те, кто связан с органами нынешней власти Афганистана.

- Ну, анаши можно купить?

- Не в "Севастополе".

- Если очень коротко описать то, что сейчас происходит в Афганистане, что это?

- США, Саудовская Аравия и Пакистан - с одной. Индия, Иран и Россия - с другой стороны. Интересы этих стран в Афганистане не совпадают. Потому и идет война. С обеих сторон воюют наемники. Народ - не воюет. Он от войны устал.

- Америка много говорит о своих миротворческих инициативах. А как их активность выглядит в Афганистане?

- Америку мало заботит сам Афганистан. Он ей нужен для того только, чтоб отрезать Среднюю Азию от России. И дать импульс некоторым республикам в составе России. Чтоб с их помощью отрезать Дальний Восток от России. Смотрите, вот исламские государства и республики: Таджикистан, Узбекистан, Казахстан, Татарстан, Башкортостан.

Из любопытства я смотрю на карту. Ого! Если дело дойдет до Казани, то на "Транссиб" еще можно будет выйти, если взять чуть севернее - там Вятка. Далеко же мы забрались... От Казани уж и до Москвы меньше суток поездом, а если Вятка, допустим, превратится в прифронтовой город, то разве что бронепоезда там только и будут курсировать. "Транссиб" перережется и закроется уже не шахтерами, а всерьез; таким образом Россия съежится до пределов Московского княжества. А то, что восточнее, сможет называться Восточной Россией - если будет охота. Вот вам и геополитические интересы. Как-то это подкралось незаметно... У дедов была великая империя, у нас - Советский Союз, а наши дети, возможно, научатся хвастать, что Россия больше Лихтенштейна, который, в свою очередь, размерами значительно превышает почтовую марку.

Гулям продолжает:

- Так что Америка не хочет отдавать Афганистан. Это ворота в Индию и Китай. Север Индии - тоже мусульмане. И это дорога к Ближнему Востоку и к Индийскому океану. Англия почему к нам пришла? Боялась, что Россия выйдет к Индийскому океану. Судьба многих стран зависит от того, какой строй будет в Афганистане.

- А Чечня - похожа на Афганистан?

- Очень. Когда там началось, я подумал: второй Афганистан!

- А какие отличия?

- Я не вижу. Сценарий тот же. И ошибки те же. Силовым путем нельзя такую проблему решить, особенно когда у самого неразбериха - кто враг, кто друг на международной арене.