Талибан. Ислам, нефть и новая Большая игра в Центральной Азии.

Глава 6. Вызов исламу Новый фундаментализм талибов

Ислам всегда был стержнем жизни простых афганцев. Любой мусульманский обряд — будь то пятикратная ежедневная молитва, пост в месяц рамадан или закят (исламский налог в пользу бедных) — мало в какой исламской стране соблюдается так же регулярно и с таким же благочестием, как среди афганцев. Ислам послужил основой для объединения разноплеменных народов Афганистана, а джихад часто служил знаменем афганского национализма в борьбе против англичан и русских.

Когда речь идет о вере, коммунист, король и моджахед ведут себя одинаково. Когда я посетил престарелого экс-короля Захер Шаха в Риме в 1988 году, он спокойно прервал интервью, чтобы выйти в соседнюю комнату и помолиться. Министры-коммунисты молились в своих кабинетах. Моджахеды останавливали бой, чтобы помолиться. Мулла Омар проводил долгие часы на своем молитвенном коврике и часто размышлял о вопросах стратегии после молитвы, Ахмад Шах Масуд прекращал командовать боем, чтобы помолиться, погружаясь затем в одухотворенное молчание среди грохота пушек и радиопереговоров.

Но ни один афганец не может настаивать на том, чтобы другой мусульманин рядом с ним молился тоже. По традиции афганский ислам отличался терпимостью по отношению к другим направлениям ислама, другим религиям и к современному образу жизни. Афганские муллы никогда не запихивали ислам людям в глотку, и до самого последнего времени различия внутри ислама не становились политическим вопросом.

До 1992 года индусы, сикхи и евреи играли значительную роль в экономике страны. Они традиционно контролировали денежный рынок в городах, и афганские короли, собираясь воевать, часто брали у них взаймы.

После 1992 года жестокая гражданская война покончила с многовековой афганской традицией терпимости и согласия. Степень вражды между различными направлениями ислама и этническими группами была настолько сильна, что ни один афганец прежде не смог бы вообразить такого. Массовые убийства хазарейцев Масудом в Кабуле в 1995 году, талибов хазарейцами в 1997 году, хазарейцев и узбеков талибами в 1998 году, не имеющие прецедента в истории Афганистана, произвели страшное и необратимое действие на дух и религиозное сознание нации. Откровенно антишиитская программа талибов опорочила ислам и единство страны, те, кто был в меньшинстве, массами бежали за границу. Впервые в истории Афганистана ислам из объединяющего начала превратился в смертельное оружие вражды, раскола и кровопролития в руках экстремистов.

Восемьдесят процентов афганцев — сунниты ханафитского толка, наиболее либерального из всех четырех направлений суннизма.[100] Другие направления немногочисленны и рассеяны по окраинам страны. Шиизм преобладает среди хазарейцев в Хазараджате, у горстки пуштунских племен, у немногих таджикских кланов и некоторых жителей Герата. Исмаилиты, последователи Ага-хана, представляют собой шиитскую секту. Они всегда жили в труднодоступной местности на северо-востоке, граничащей с общинами исмаилитов Памира на востоке Таджикистана и севере Пакистана. Вождь афганских исмаилитов Сайед Надир Шах Хуссейн, умерший в 1971 году, был назначен главой всех исмаилитов мира самим Ага-ханом. С тех пор общину возглавляют его сыновья, которые играют заметную роль в Северном Альянсе. Индусы и сикхи, пришедшие в XIX веке вместе с обозами англичан, в большинстве своем покинули страну к 1998 году. Так же поступили и бухарские евреи, хотя несколько десятков их еще осталось.

Ханафиты склонны к децентрализации и отсутствию иерархии, потому-то правители XX века и затруднялись включить их вождей в жестко централизованную систему государственного управления. Но именно это качество замечательно подходило для слабо организованной афганской конфедерации. Традиционный афганский ислам проповедовал минимальное правительство, которое почти не вмешивается в жизнь подданных. Повседневное управление оставалось в руках племени и общины. Благодаря деревенским муллам, почти не имевшим образования, мечеть у пуштунов становилась центром деревенской жизни. Студенты, или талибы, учились в маленьких медресе, разбросанных по зоне расселения племен. В Средние века центром системы: афганских медресе был Герат, но начиная с семнадцатого века афганские ученые отправляются на учебу в Среднюю Азию, Египет и Индию, чтобы, отучившись в более престижных медресе, пополнить ряды улемов.[101]

Еще одной причиной глубокого укоренения ислама в Афганистане было то, что долгое время судопроизводство вершилось по законам шариата. Лишь в 1925 году эмир Аманулла впервые начал вводить светское законодательство, и государство взяло на себя подготовку духовных лиц на должности кази, исламских судей. С открытием в 1946 году факультета шариата в Кабульском университете последний стал основным центром интеграции нового светского законодательства и шариата. Соединение традиций с современностью воплотил в себе Мохаммад Муса Шафик, последний премьер-министр монархии, свергнутый в 1973 году. Шафик учился в медресе и на факультете шариата, после чего получил степень в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Когда в 1979 году он был казнен коммунистами, многие оплакивали его смерть.[102]

Поэтому неудивительно, что в 1979 году муллы присоединились не к радикальным исламским партиям, созданным моджахедами, а к более умеренным племенным партиям, таким, как Харакат-и-Инкилаб Ислами во главе с мауланой Мохаммадом Наби Мохаммади, и Хизб-и-Ислами во главе с маулави Юнусом Халесом. Оба они носили титул маулави, учились в свое время в медресе Хаккания в Пакистане и организовали свои медресе внутри Афганистана. После советского вторжения они создали свои организации — децентрализованные, неидеологизированные и не имевшие иерархии, но они быстро стали проигрывать более радикальным исламским партиям, получавшим поддержку ЦРУ и пакистанской разведки.

Другая причина умеренности афганского ислама — огромная популярность суфизма, мистического направления ислама, зародившегося в Средней Азии и Персии. Его название происходит от арабского слова суф, «шерсть», от грубой шерстяной одежды, которую носили первые последователи учения. Суфийские ордена, или тарикаты, что значит «пути», выражали средневековый протест против власти, умствования, закона и мулл, чем сильно привлекали людей бедных и лишенных власти. Суфии основывают свое учение на молитве, созерцании, танцах и музыке. Во время своих обрядов они трясутся и кружатся, постоянно ища истину. Их ритуалы создают внутреннее духовное пространство, в которое нет доступа посторонним. Семь веков назад знаменитый арабский путешественник ибн Баттута так описывал суфизм: «Основная цель суфия — проникнуть сквозь покров человеческих чувств, которые преграждают путь к Божеству, и добиться таким образом причастия и слияния с Богом».[103]

Два основных суфийских ордена Афганистана — Накшбандия и Кадирия — играли большую роль в объединении антисоветского сопротивления, давая ему возможность опереться на сеть своих членов вне политических партий и этнических групп. Семейство Моджаддеди возглавляло орден Накшбандия и на протяжении веков было тайной властью в Кабуле. Чтобы уничтожить потенциальных соперников, коммунисты жестоко убили 79 членов семьи Моджаддеди. Это случилось в Кабуле в январе 1979 года. Но один из выживших, Себгатулла Моджаддеди, создал в Пешаваре свою собственную партию сопротивления, Джабха-и-Наджат Милли Афганистан, Национальный фронт освобождения Афганистана, и яростно критиковал радикальные исламские партии. Он был назначен президентом временного правительства Афганистана в 1989 году и затем в 1992 году стал первым моджахедом — президентом Афганистана.

Пир Саид Ахмад Гелани, глава ордена Кадирия, породнившийся после женитьбы с бывшим королем Захер Шахом, основал в Пешаваре Махаз-и-Милли, Национальный исламский фронт Афганистана. Оба вождя поддерживали Захер Шаха и были самыми умеренными среди вождей моджахедов. В борьбе за влияние они уступили связке ЦРУ — ISI, Хекматьяру, Масуду, а позднее талибам. Они вернулись в политику в 1999 году, создав Партию мира и национального единства и попытавшись посредничать между Талибаном и его оппонентами.

До появления Талибана исламский экстремизм никогда не пользовался успехом в Афганистане. Среди суннитов были ваххабиты, последователи суровой секты из Саудовской Аравии. Ваххабизм был основан Мухаммадом ибн Абд аль-Ваххабом (1703–1792) для борьбы с суфийским влиянием среди аравийских бедуинов, но после нефтяного бума 1970-х распространение ваххабизма стало одной из главных задач саудовской внешней политики. Впервые ваххабиты появились в Средней Азии в 1912 году, когда уроженец Медины Сайед Шари Мухаммад основал первые ячейки ваххабитов в Ташкенте и в Ферганской долине. Отсюда и из Британской Индии это учение проникло в Афганистан, где перед войной у него было ничтожное количество поклонников.

Но после того, как саудовское оружие и саудовские деньги попали в руки обучавшихся в Саудовской Аравии пуштунских ваххабитов, у них появилось некоторое количество последователей. На начальном этапе войны в Афганистан был послан Абдур Расул Сайаф, афганец, долго живший в Саудовской Аравии, с заданием создать в Пешаваре партию ваххабитов, Иттихад-и-Ислами (Исламское единство). Афганские ваххабиты, иначе называемые салафитами, активно выступали против суфиев и традиционных племенных партий, но им не удавалось широко распространить свое влияние, так как большинство афганцев считало их учение иностранным изобретением. Арабские моджахеды, включая Усаму бин Ладена, нашли некоторое количество последователей среди пуштунов в основном благодаря тому, что у них было много денег и оружие.

Благодаря поставкам оружия, организованным ЦРУ и пакистанской разведкой, основной движущей силой джихада стали радикальные исламские партии. И Хекматьяр, и Масуд участвовали в неудачном восстании против президента Мохаммада Дауда в 1975 году. Потом эти исламские радикалы бежали в Пакистан и пользовались покровительством Исламабада, который использовал их как средство для давления на будущих правителей Афганистана. Когда Советы в 1979 году вторглись в Афганистан, Пакистан уже располагал подконтрольными ему исламскими радикалами, которые могли возглавить джихад. Президент Зия-уль-Хак настаивал на том, чтобы основная часть военной помощи ЦРУ доставалась именно этим партиям — до тех пор, пока Масуд не стал независимым и не начал яростно критиковать влияние Пакистана.

Эти исламские вожди происходили из нового класса людей, получивших университетское образование (Хекматьяр учился на инженера в Кабульском университете, Масуд учился во французском лицее), которые вдохновлялись самой радикальной и политизированной исламской партией Пакистана, Джамаат-и-Ислами. Пакистанская Джамаат, в свою очередь, вдохновлялась примером организации Ихван-уль-Муслимиин, «Братья-мусульмане», основанной в 1928 году в Египте с целью совершить исламскую революцию и создать исламское государство. Основатель «Братьев-мусульман», Хасан аль-Бана (1906–1949), оказал большое влияние на Абдул-Ала Маудудди (1903–1978), основавшего пакистанскую Джамаат в 1941 году.

Ранние последователи «Братьев» по всему мусульманскому миру желали, чтобы именно исламская (а не национальная и не коммунистическая) революция сокрушила колониализм. В противовес традиционным муллам эти исламисты отказывались идти на компромисс с местными неоколониальными элитами и желали радикальных политических перемен, которые приведут к созданию подлинно исламского общества, как при Пророке Мухаммаде в Мекке и в Медине, и, кроме того, смогут ответить на вызов современности. Они отвергали национализм, всякое этническое, племенное деление, феодальную структуру общества ради нового мусульманского интернационализма, объединяющего мир ислама (умма).[104] Для достижения этой цели партии, подобные пакистанской Джамаат или хекматьяровской Хизб-и-Ислами, создавали современные партийные организации, похожие на коммунистические, с системой низовых ячеек, строгой секретностью, идеологической обработкой и военным обучением членов.

Наибольшая слабость созданной «Братьями» политической модели ислама — ее склонность полагаться на одного харизматического лидера, эмира, а не на более демократически устроенное руководство. Радикальный ислам озабочен не созданием институтов, а характером и чистотой своего вождя, его добродетелью и квалификацией, тем, насколько он лично подобен Пророку Мухаммаду[105]. Поэтому такие движения предполагают, что люди уже истинно добродетельны, хотя из их логики следует, что обрести добродетель можно лишь в истинно исламском обществе. Такая модель неизбежно приводит к расцвету диктатуры (случай Хекматьяра).

Но все-таки в сравнении с Талибаном эти исламские радикалы были относительно умеренными и передовыми. Они выступали за образование женщин и их участие в общественной жизни. Они создали или пытались создать концепцию исламской экономики, банковской системы, международных отношений, более справедливого и равноправного общественного устройства. Но радикальный ислам страдал теми же недостатками и ограничениями, что и афганский марксизм будучи всеобъемлющей идеологией, он скорее отвергал, чем объединял все то национальное, социальное и религиозное разнообразие, из которого состояло афганское общество. И коммунисты, и исламисты хотели радикально изменить традиционное общество посредством революции сверху. Они хотели одним движением расправиться с племенным и национальным вопросом, что оказалось невозможным, и не желали считаться со сложностью реальной жизни.

Политическое поражение афганских исламистов и их неспособность создать теории, основанные на реальности, — частое явление в мусульманском мире. Французский ученый Оливье Руа назвал это «крахом политического ислама».[106] Мусульманское общество в двадцатом веке оказалось разделенным между двумя конфликтующими структурами. С одной стороны, это клан, племя, этнос. С другой — государство и религия. Выбор лежит между верностью малой группе и верой, лояльностью своему племени и лояльностью умме, а не государству[107]. Афганским исламистам не удалось разрешить это противоречие.

Талибан был создан как исламское реформаторское движение. На протяжении всей истории мусульманского мира реформаторские движения изменяли как основания веры, так и основания политической и общественной жизни, мусульманские кочевые племена разрушали мусульманские империи, преобразовывали их, а затем и сами оседали в городах и подвергались разрушению. Возможность политических перемен осуществлялась через концепцию джихада. Западная мысль под влиянием крестоносцев Средневековья описывает джихад как войну ислама против неверных. Но по существу джихад есть внутренняя борьба мусульманина за самосовершенствование, за то, чтобы самому стать лучше и помочь своей общине. В джихаде проверяется, насколько человек послушен Богу и выполняет Его волю на земле. «Джихад есть внутренняя борьба за нравственную дисциплину, приверженность исламу и политическому действию»[108].

Ислам также одобряет восстание против неправедного правителя, независимо от того, мусульманин он или нет, и джихад есть механизм, мобилизующий на борьбу за перемены. Так, жизнь Пророка стала образцом джихада, безупречного поведения мусульманина и его политического действия: Пророк, исполненный гнева и морального негодования, восстал против развращенного арабского общества, в котором он жил. Следовательно, талибы действовали в духе джихада Пророка, когда они выступили против окружавших их алчных полевых командиров. Но джихад не дает права убивать единоверных мусульман за их этническую или религиозную принадлежность, и именно такая интерпретация джихада талибами отталкивает непуштунов. Хотя талибы и заявляют, что борются против развращенных и порочных мусульман, с точки зрения национальных меньшинств талибы используют ислам как ширму для уничтожения непуштунов.

Интерпретация талибами ислама, джихада и преобразования общества была аномальным явлением в Афганистане, поскольку они не следовали ми одному из направлений исламизма, появившихся во время антисоветской войны. Талибы не были ни радикальными исламистами, последователями «Братьев-мусульман», ни суфийскими мистиками, ни традиционалистами. Они не попадали ни в одну из частей спектра исламских идей и движений, возникших в Афганистане между 1979 и 1994 годами. Можно сказать, что вырождение и кризис доверия ко всем трем направлениям (радикальный исламизм, суфизм и традиционализм), их сползание к неприкрытой, бесстыдной борьбе за власть создало идеологический вакуум, который и был заполнен Талибаном. Талибы не представляли никого, кроме себя, и не признавали никакого ислама, кроме своего собственного. У них было свое собственное идеологическое основание — крайняя форма деобандизма, проповедовавшегося пакистанскими исламскими партиями в афганских лагерях беженцев в Пакистане. Деобандизм, ответвление ханафитского направления суннизма, имел свою историю в Афганистане, но его интерпретация талибами не имеет параллелей нигде в мусульманском мире.

Возникнув в Британской Индии, деобандизм был не реакционным, а передовым движением за реформы и объединение мусульманского общества в то время, когда оно пыталось существовать внутри колониального государства, управляемого немусульманами. Его главными идеологами были Мохаммад Казим Нанотави (1833–1877) и Рашид Ахмад Гангохи (1829–1905), основатели первого медресе в Деобанде, неподалеку от Дели. Восстание сипаев 1857 года было этапным событием для индийских мусульман, возглавивших его и потерпевших поражение. Философские и религиозные течения, родившиеся среди мусульман Индии после восстания, были попытками восстановить их позиции в обществе — начиная деобандистами и кончая прозападными реформаторами, создавшими мусульманский университет Алигар. В этом университете, устроенном по британскому образцу, наряду с исламом преподавались гуманитарные и естественные науки, что давало возможность мусульманской молодежи догнать своих британских правителей и соперничать с растущей индусской элитой.

Все эти реформаторы считали образование основным фактором для формирования нового, современного мусульманина. Деобандисты ставили перед собой цель подготовить новое поколение образованных мусульман, которые бы возродили ценности ислама, основываясь на научном знании, духовном опыте, законах шариата и суфийском тарикате, или пути. Обучая своих студентов толкованию шариата, они старались согласовать классические тексты с современными реалиями. Деобандисты ограничивали роль женщин, отрицали любые формы иерархии в мусульманской общине и отвергали шиизм — но талибы исповедовали все это в таких крайних формах, с которыми не согласился бы никто из первоначальных деобандистов. Деобандисты создали сеть медресе по всей Индии, и афганские студенты, сами пытавшиеся понять, как ислам может сочетаться с колониализмом, приезжали туда на учебу. В 1879 году в Индии было 12 деобандийских медресе, и среди студентов было множество афганцев, хотя последних считали «вспыльчивыми и мятежными».[109] В 1967 году, когда Деобанд отмечал столетие со дня своего основания, в Южной Азии было 9000 деобандийских медресе.

В начале XX века правительство Афганистана хотело наладить сотрудничество с Деобандом и построить у себя сеть современных медресе, контролируемых государством. Улемы из медресе в Деобанде побывали в Кабуле в 1933 году на коронации Захер Шаха и сказали, что Деобанд хочет «готовить таких улемов, которые в изменяющихся условиях современности могли бы содействовать свободному правительству в исламском мире и честно работать для государства».[110] Афганское правительство основало несколько деобандийских медресе, но они не пользовались большой популярностью даже в пуштунских районах.

Намного быстрее деобандийские медресе распространялись в Пакистане после создания последнего в 1947 году. Деобандисты создали ДУИ, чисто религиозное движение, целью которого была пропаганда их воззрений и мобилизация общины верующих. В 1962 году лидер ДУИ в Северо-Западной Пограничной Провинции (СЗПП) маулана Гулям Гаус Хазарви превратил ДУИ в политическую партию, после чего она вскоре распалась на несколько фракций. Маулана Муфтий Махмуд, динамичный вождь, возглавил пуштунскую фракцию ДУИ в СЗПП и преобразовал ее в духе популизма. ДУИ под руководством Махмуда сыграла ведущую роль на выборах 1970 года, поднимая избирателей против военного режима. Махмуд сочинил исламскую программу из 22-х пунктов, сочетавшую требование прогрессивных изменений в обществе с резким антиамериканизмом и антиимпериализмом. Во время предвыборной кампаний ДУИ вступила в конфликт с Джамаат-и-Ислами, и раскол между двумя крупнейшими исламскими партиями сохраняется и сегодня.[111]

История пакистанской ДУИ не является темой нашего рассказа, но убеждения деобандистов оказали первостепенное влияние на религию и идеологию Талибана. В 80-е годы афганская политика Пакистана определялась при помощи Джамаат-и-Ислами и хекматьяровской Хизб-и-Ислами, основных соперников ДУИ в Пакистане. Связи ISI с Джамаат-и-Ислами служили важным инструментом распределения помощи между моджахедами. ДУИ, возглавлявшаяся тогда мауланой Фазлур Рахманом, сыном Муфтия Махмуда, не имела никакого политического веса, а на небольшие группы моджахедов-деобандистов не обращали внимания.

Несмотря на это, ДУИ воспользовалась этим временем для создания сотен медресе в зоне племен в СЗПП и Белуджистане, в которых молодые пакистанцы и афганские беженцы могли получить бесплатное обучение, еду, кров и военную подготовку. Эти медресе должны были готовить новое поколение афганцев для постсоветской жизни. Хотя деобандисты не имели политической поддержки, военное правительство Зия-уль-Хака финансировало все медресе, независимо от их направления. В 1971 году в Пакистане было всего медресе, а к концу правления Зия-уль-Хака в 1988 году — 8000 официальных и 25 000 незарегистрированных медресе, в которых училось более полумиллиона воспитанников. По мере распада пакистанской системы государственных школ медресе оставались для детей бедноты единственной возможностью получить какое-то подобие образования.[112]

Большинство этих медресе находилось в сельских районах и лагерях беженцев и управлялось полуобразованными муллами, далекими от изначальных реформаторских установок Деобанда. В их понимании шариат сильно напоминал пуштунвали, племенной кодекс чести пуштунов, а деньги из Саудовской Аравии и изначальные симпатии деобандистов к ваххабитам воспитали у многих молодых бойцов весьма циничное отношение к тем, кто вел джихад против Советов. После взятия Кабула моджахедами в 1992 году пакистанская разведка продолжала игнорировать растущее влияние ДУИ на южных пуштунов. У себя дома ДУИ оставалась в политической изоляции, будучи в оппозиции к первому кабинету Беназир Бхутто (1988–1990) и к первому кабинету Наваза Шарифа (1990–1993).

Но в 1993 году ДУИ присоединилась к победившей Пакистанской Народной партии во главе с Беназир Бхутто и стала, таким образом, частью правящей коалиции.[113] Появление ДУИ в коридорах власти впервые позволило ей установить тесные связи с военными, разведкой и МВД, руководимым отставным генералом Назируллой Бабаром. Бабар искал новую пуштунскую партию, которая могла бы возродить пакистанское влияние в Афганистане и дать пакистанским торговцам доступ в Среднюю Азию через южный Афганистан. ДУИ дала ему такую возможность. Лидер ДУИ маулана Фазлур Рахман стал председателем постоянного комитета по иностранным делам Национальной Ассамблеи, что впервые позволило ему влиять на внешнюю политику. Он воспользовался своим положением, чтобы посетить Вашингтон и европейские столицы, где он отстаивал интересы Талибана, а также Саудовскую Аравию и страны Персидского залива, чтобы получить от них финансовую поддержку.

В отсутствие жесткой иерархии или возможности для образованных и уважаемых мулл основать свое медресе традиция Деобанда привела к возникновению десятков экстремистских фракций, отколовшихся от ДУИ. Наиболее значительной фракцией, отколовшейся от ДУИ, была группа мауланы Самуила Хака, духовного и политического лидера, бывшего депутатом Национального собрания и сенатором. Его медресе, Дар-уль-Улум Хаккания, стало основным питомником для вождей Талибана. В 1999 году по меньшей мере восемь министров кабульского правительства закончили Хаккания, а десятки других его выпускников занимали посты губернаторов, военачальников, судей и чиновников.[114] Вожди двух традиционных партий моджахедов, Юнус Халес и Мохаммад Наби Мохаммади, также учились в Хаккания.

Хаккания находится в местечке Ахора Хатак в СЗПП. Множество зданий разбросано вокруг шоссе, соединяющего Исламабад и Пешавар. Имеется интернат на 1500 человек, средняя школа на 1000 учеников и 12 филиалов — малых медресе. Хаккания была основана в 1947 году отцом Самуила Хака, мауланой Абдул Хаком, который учился и преподавал в Деобанде. Хаккания предлагает восьмилетний курс магистра искусств по исламским исследованиям и степень доктора философии после добавочных двух лет обучения. Медресе существует на пожертвования и не берет плату за обучение.

В феврале 1999 года медресе получило более 15 000 заявок на 400 мест, это был самый большой конкурс среди медресе Северного Пакистана. Самуил Хак, жизнерадостный, но глубоко верующий человек с редкостным чувством юмора и длинной рыжей крашеной бородой, говорил мне, что медресе всегда оставляет около 400 мест для студентов из Афганистана. Начиная с 1991 года, оно принимает по 60 студентов из Таджикистана, Узбекистана и Казахстана, которые обычно принадлежат к исламской оппозиции и не имеют ни виз, ни паспортов.

Хак до сих пор с горечью говорит о пренебрежении, с которым к нему долгое время относилась пакистанская разведка. «Разведка всегда поддерживала Хекматьяра и кази Хуссейна Ахмада [лидера Джамаат-и-Ислами], а на нас не обращали внимания, хотя 80 процентов командиров, воевавших против русских в пуштунских районах, учились в Хаккания», — говорил он, сидя в своем кабинете на ковре в окружении бородатых студентов с прошениями о зачислении в руках. «Хекматьяра поддерживало 5 процентов населения, но он имел 90 процентов военной помощи от ISI, Нас никогда не признавали, но когда появился Талибан, то дело помощи афганскому народу свалилось к нам в руки», — закончил он, широко улыбаясь.[115]

«До 1994 года я не был знаком с Муллой Омаром, поскольку он не учился в Пакистане, но те, кто окружал его, все были из Хаккания и часто приезжали ко мне обсудить, что следует делать. Я не советовал им создавать партию, потому что пакистанская разведка все еще пыталась настраивать партии моджахедов друг против друга и сохранить раскол между ними. Я сказал им, что нужно основать студенческое движение. Когда возникло движение Талибан, я сказал разведке: теперь пускай студенты заберут себе Афганистан», — говорил Хак. Самуил Хак глубоко уважал Муллу Омара. «Я впервые встретил Омара в Кандагаре в 1996 году, и я был горд тем, что его избрали вождем правоверных (Амир-уль-Муминиин). У него не было ни денег, ни связей, ни знатного происхождения, но он пользовался большим уважением, чем кто-либо другой, и Аллах избрал его их вождем. Ислам учит, что тот, кто может принести мир, может быть избран эмиром. Когда исламская революция придет в Пакистан, то ее возглавит не старик вроде меня, а такой же никому не известный человек из народа».

Самуил Хак постоянно держит связь с Омаром, помогая ему в международных делах и давая советы по важным вопросам шариата. Он — один из основных организаторов вербовки пакистанских студентов в ряды талибов. После поражения Талибана в Мазари-Шарифе в 1997 году Мулла Омар позвонил ему и попросил о помощи. Хак закрыл свое медресе и послал всех студентов воевать за Талибан. После битвы за Мазари-Шариф в 1998 году Хак организовал встречу лидеров Талибана с руководством 12-ти медресе в СЗПП, чтобы набрать подкрепления для армии талибов. Все медресе согласились закрыться на один месяц и послать 8000 студентов в Афганистан. Поддержка со стороны деобандийских медресе — один из главных источников силы талибов, не менее важный, чем поддержка пакистанского правительства или разведки.

Другая фракция ДУИ управляет Исламским университетом в городе Бинори под Карачи. Он был основан покойным маулави Мохаммад Юсуфом Бинори и насчитывает 8000 студентов, несколько сот из которых афганцы. В нем учились несколько будущих министров правительства талибов. Он существует на пожертвования мусульман из 45 стран. «Средства, которые мы получаем, — дар Аллаха, — говорит преподаватель муфтий Джамиль. — Мы гордимся тем, что мы учили талибов, и мы всегда молимся за их успех, поскольку им удалось установить строгий исламский порядок».[116] В 1997 году Бинори послал 600 студентов на помощь талибам. В ноябре 1997 года, после убийства трех, преподавателей, студенты из Бинори устроили в Карачи погром. Они вступали в схватки с полицией, ломали автомобили, громили видеосалоны и избивали фотографов. Впервые самый большой и космополитичный город Пакистана испытал на себе беспорядки в стиле Талибан.

Другая экстремистская фракция, отколовшаяся от ДУИ, Сипах-и-Сахаба Пакистан (ССП), самая яростная антишиитская группа в Пакистане, пользуется поддержкой талибов. После того как члены ССП убили несколько сотен шиитов, правительство решило разгромить ССП. Тогда вожди ССП бежали в Кабул, где им было предоставлено убежище.

Сотни членов ССП проходили подготовку на тренировочной базе неподалеку от города Хост, созданной талибами и бин Ладеном. В 1998 году американцы обстреляли ее крылатыми ракетами. Тысячи членов ССП воевали на стороне Талибана.

ДУИ получила большие выгоды от своего покровительства талибам. Впервые она приобрела международный престиж и влияние как один из главных покровителей исламского радикализма. Ни пакистанское правительство, ни разведка, ни Саудовская Аравия, ни страны Персидского Залива не могли больше игнорировать ее. Базы в Афганистане, руководимые ранее Хекматьяром, были захвачены талибами и переданы фракциям ДУИ, в частности ССП, чтобы служить убежищем и местом для подготовки моджахедов из других стран. В 1996 году Талибан передал тренировочный лагерь «Аль-Бадр» неподалеку от города Хост на пакистано-афганской границе движению Харакат-уль-Ансар под руководством Фазлур Рахман Халила. Это еще одна группа, отколовшаяся от ДУИ и известная своей крайней воинственностью. Ее члены воевали в Афганистане, Кашмире, Чечне и Боснии.[117] Через два года лагерь был атакован американскими крылатыми ракетами.

Прочность связей между Талибаном и некоторыми из крайних пакистанских деобандистов обусловлена их общей идеологией. Некоторые руководители деобандистов по обе стороны границы происходят из пуштунского племени дуррани, живущих вокруг Кандагара и пакистанского Чамана. Традиция Деобанда не признает племенную и феодальную иерархию, откуда идет и недоверие талибов к вождям племен и кланов, которых они лишили всякого влияния. И тех, и других объединяет вражда к шиитам и Ирану. Сейчас пакистанские деобандисты желают совершить в Пакистане исламскую революцию в стиле Талибан.

Талибы явно отошли от деобандийской традиции учености и реформ, поскольку для них всякое сомнение есть грех, а любой спор — почти что ересь. Но, совершив это, они выдвинули новую, радикальную и угрожающую всем правительствам региона модель исламской революции. Хекматьяр и Масуд не противились модернизации. Талибан, напротив, решительно противится модернизации и не имеет ни малейшего желания понять или принять современные идеи прогресса и экономического развития.

Талибы плохо знают историю ислама и Афганистана, шариат и Коран, политические и идейные изменения в мусульманском мире на протяжении двадцатого века. Если исламский фундаментализм двадцатого века имеет долгую историю учености и полемики, талибы не имеют этой традиции и лишены этой перспективы. Талибан не создал никакой исламской программы или научного анализа исламской или афганской истории. Их знания о мире радикального ислама минимальны, а понимание собственной истории — еще меньше. Это порождает обскурантизм, не допускающий никакого спора даже со своими единоверцами.

Созданная талибами модель чистой исламской революции имела огромные последствия в Пакистане и, в меньшей степени, в республиках Средней Азии. Пакистан, уже будучи хрупким государством, переживающим кризис идентичности, развал экономики, страдающим из-за этнических и межобщинных противоречий и коррумпированной правящей элиты, которая неспособна нормально управлять страной, стоит сейчас перед призраком нового исламского наступления, руководимого не традиционными и привычными исламскими партиями, а новыми группами неоталибов.

К 1998 году пакистанские талибы запрещали смотреть телевизор и видео в городах пуштунского пояса, вводя шариатские казни наподобие побиения камнями и отрубания конечностей, пренебрегая светскими законами, убивали шиитов и заставляли людей, в особенности женщин, одеваться согласно предписаниям талибов и вести соответствующий образ жизни. Поддержка талибов больно ударила по самому Пакистану, хотя руководители страны старались не замечать этого и продолжали поддерживать Талибан. В Средней Азии, в особенности в Узбекистане и Таджикистане, полиция охотится за неоталибами в Ферганской долине.

Талибы явили мусульманскому миру и Западу новый тип исламского экстремизма, отвергающего любые компромиссы с умеренным исламом и с Западом. Отказ талибов пойти на соглашение с учреждениями ООН и странами-донорами или поступиться своими принципами в обмен на международное признание, отвержение ими мусульманских правящих элит за их продажность возбудили споры во всем мусульманском мире и вдохновили молодое поколение исламистов. Талибы произвели на свет новый исламский фундаментализм грядущего тысячелетия — бескомпромиссный и не признающий никакой другой политической системы, кроме своей собственной.

Глава 7. Тайное общество Военная и политическая организация талибов

Единственным обстоятельством, могущим воодушевить простых афганцев и внушить им надежду на то, что талибы принесут с собой мир, был их обычай коллективного руководства и принятия решений по общему согласию, а не волей одного вождя. На Шуре талибов в Кандагаре утверждалось, что она следует раннеисламской модели достижения согласия среди правоверных путем дискуссии, для которой необходимо прислушиваться к народному мнению и быть ближе к народу. Идея Шуры во многом основывалась на пуштунской племенной джирге, или совете, на котором все вожди кланов решали важные вопросы жизни племени. Во время своих ранних приездов в Кандагар я был впечатлен тем, как командиры, муллы и простые бойцы спорили всю ночь напролет до тех пор, пока Мулла Омар не принимал решения.

Многие афганцы были вдохновлены тем, что сначала талибы не требовали власти для себя. Напротив, они утверждали, что их задача — восстановить законность и порядок, а затем — передать власть правительству «добрых мусульман». Но несмотря на это в период между 1994 годом и взятием Кабула в 1996 году процесс принятия решений внутри Талибана сильно изменился и стал жестко централизованным, секретным, авторитарным и недоступным для народа.

По мере того как Мулла Омар становился все более могущественным и замкнутым человеком, отказываясь путешествовать по стране и встречаться с подчиненными ему людьми, властная структура движения стала повторять все ошибки своих предшественников — моджахедов и коммунистов. Более того, после 1996 года талибы обнародовали свое желание править Афганистаном единолично, без участия других группировок. Они утверждали, что этническое разнообразие страны достаточно представлено внутри самого движения Талибан, и встали на путь полного завоевания страны, чтобы доказать это.

Надежды, возлагавшиеся на талибов, были прямым результатом разложения руководства моджахедов. Во времена джихада руководство моджахедов, расположенное в Пешаваре, пребывало в постоянной междоусобице фракций и лидеров. Партии удерживались от распада не организационной структурой, а волей харизматического вождя или военачальника. В ходе войны эти вожди попадали во все возрастающую зависимость от западных денег и оружия. Им приходилось буквально покупать лояльность своих полевых командиров и бойцов в самом Афганистане, постоянно конфликтуя друг с другом в Пешаваре.

Пакистан лишь подбрасывал дров в огонь раздора. Генерал Зия-уль-Хак командовал пакистанскими войсками в Иордании в 1970 году и помог королю Хуссейну разбить палестинцев. Он познал на собственном опыте ту угрозу, которую может представлять единое партизанское движение для государства, давшего ему убежище. Поддерживая раскол среди моджахедов и не давая им объединиться вокруг одного вождя, Зия-уль-Хак держал их руководителей в зависимости от щедрот Пакистана и Запада. Но когда в 1989 году советские войска ушли из Афганистана и Пакистану нужно было представить внятную политическую альтернативу коммунистическому режиму в Кабуле, равно как и в 1992 году, раскол между пешаварскими партиями был настолько глубоким, что преодолеть его не удавалось даже очень большими взятками. Этот раскол оказал сильное воздействие на политическое будущее Афганистана, исключив возможность создать правительство путем консенсуса.

Вторым элементом руководства антисоветским сопротивлением были полевые командиры, все более недовольные расколом и коррупцией в Пешаваре и тем, что они часто оказывались заложниками в спорах своих вождей и не получали необходимых денег или оружия. Но военная обстановка требовала от них взаимодействия, какая бы борьба ни велась между пешаварскими партиями.

Полевые командиры страстно желали большего организационного единства. Исмаил Хан организовал первую всеафганскую конференцию полевых командиров в провинции Гор в июле 1987 года. На нее собрались более 1200 полевых командиров. Они приняли более 20 решений, и самым важным из них было требование, чтобы они, а не пешаварские лидеры, осуществляли политическое руководство. «Право определять будущую судьбу Афганистана имеют наследники мучеников и мусульмане в окопах, сражающиеся в кровавых боях и готовые к мученичеству. Никто другой не уполномочен принимать решения, определяющие участь нации».[118]

Около 300 полевых командиров снова собрались в провинции Пактия в июле 1990 года и в Бадахшане в октябре того же года. Однако национальная рознь, личное соперничество и желание первыми войти в Кабул в 1992 году положило конец достигнутому было согласию. Битва за Кабул обнажила противоречия между севером и югом, равно как и между пуштунами и другими народностями. Неспособность Ахмад Шаха Масуда пойти на компромисс с пуштунскими полевыми командирами, бывшими в оппозиции к Хекматьяру, даже после взятия Масудом в 1992 году Кабула, сильно повредила его репутации как политика. Ему не удалось вернуть себе доверие пуштунов до тех лор, пока талибы не завоевали север страны в 1998 году.

Третий уровень руководства сопротивлением — это ученые, интеллектуалы, бизнесмены и специалисты, бежавшие из Кабула в Пешавар. Многие из них остались независимыми и отстаивали единство всех оппозиционных сил. Но ни лидеры пешаварских партий, ни Пакистан никогда не давали этим образованным афганцам играть серьезную роль в политике. Вследствие этого многие из них уехали из Пакистана и пополнили диаспору афганских профессионалов. Они оказались на обочине афганской политики и не оказывали никакого влияния на то, что происходило на их родине. И когда в 1992 году они были нужны, чтобы помочь восстановить страну, они оказались недоступны.[119] Пуштунское духовенство и преподаватели медресе рассеялись среди движения сопротивления. Кто-то оказался в руководстве пешаварских партий, кто-то стал полевым командиром, но они не представляли собой единого целого внутри движения, и даже их личный авторитет к 1992 году значительно уменьшился. Улемы были готовы к тому, чтобы Талибан подобрал их.

Когда в 1994 году возник Талибан, ему противостояла только прежняя, вечно дерущаяся, верхушка сопротивления, и президенту Бурхануддину Раббани не удалось ее объединить. В пуштунских землях был полный вакуум власти, а юг был растерзан главарями разных банд. Талибы справедливо считали, что прежние лидеры моджахедов разложились и их нужно устранить. Хотя талибы и относились с почтением к некоторым из лидеров духовенства, бывшим прежде их духовными наставниками, они не позволили им играть какую-либо политическую роль. Талибы не испытывали никаких симпатий и к независимым полевым командирам, которых они обвиняли в разгроме, постигшем пуштунов после 1992 года. Никто из заметных полевых командиров, сдавшихся талибам, не сделал у них военной карьеры. Талибы полностью отвергли афганских интеллектуалов и специалистов, поскольку считали их продуктом ненавистного им западного или советского образования.

Появление Талибана случилось в счастливое для него время, когда коммунистическая властная структура полностью разложилась, вожди моджахедов были дискредитированы, а племенная верхушка — уничтожена. Талибам не составило труда смести прочь немногих оставшихся пуштунских вождей. После этого среди пуштунов не осталось никого, кто мог бы бросить вызов талибам. Теперь у них была возможность создать организацию на основе принципов племенной демократии, опираясь на поддержку низов. Используя ислам как фактор собственной легитимности, Талибан мог помочь народу, но у него не было ни способности, ни желания это делать.

В то же время талибы отказались создать механизм, в который они могли бы включить представителей других народностей, кроме пуштунов. Их преобладание в пуштунских районах могло бы дать им преимущество на севере только в том случае, если бы талибам хватило гибкости соединить сложную мозаику афганской нации под коллективным руководством нового типа. Вместо этого талибы в конечном счете создали тайное общество, руководимое кандагарцами и столь же таинственное, секретное и диктаторское, как правительство «красных кхмеров» в Камбодже или Саддама Хуссейна в Ираке.

Центральный руководящий орган Талибана — Верховный Совет (Шура), по-прежнему находившийся в Кандагаре, городе, который Мулла Омар покинул только один раз (чтобы побывать в Кабуле в 1996 году) и который стал новым центром власти Афганистана. В Шуре преобладали старые друзья и товарищи Омара, в основном пуштуны из племени дуррани, которых теперь называли «кандагарскими», несмотря на то, что они происходили из трех провинций — Кандагар, Гильменд и Урузган, Первоначально Шура состояла из десяти членов (см. Приложение 2), но так как военачальники, старейшины и улемы также участвовали в заседаниях Шуры, то она оставалась аморфной и число участников доходило до 50.

Из десяти первых членов Шуры шесть были пуштунами-дуррани и лишь один, маулави Сайед Гийасуддин, являлся бадахшанским таджиком (он долго жил среди пуштунов). Этого было достаточно до тех пор, пока Талибан оставался в пределах пуштунских районов, но после захвата Герата и Кабула Шура оказалась совершенно нерепрезентативной. Кандагарская Шура никогда не расширялась в достаточной степени, чтобы представлять пуштунов-гильзаев или непуштунов. Она осталась узкой по своему составу и по своим задачам: и не была способна выражать общенациональные интересы.

Две другие Шуры были подотчетны Кандагарской Шуре. Во-первых, совет министров, или Кабульская Шура. Во-вторых, военный совет, или Военная Шура. Из 17 членов Кабульской Шуры в 1998 году минимум восемь были пуштуны-дуррани, трое — гильзаи и всего двое не были пуштунами (см. Приложение 2). Кабульская Шура занимается повседневными вопросами управления городом и кабульским фронтом, но самые важные вопросы передаются на рассмотрение Кандагарской Шуры, которая и принимает решение. Даже мелкие решения Кабульской Шуры и ее руководителя, муллы Мохаммада Раббани, например, выдача пропусков для журналистов или новые ооновские проекты помощи, часто отменяются Кандагарской Шурой. Вскоре Кабульская Шура, номинально считавшаяся правительством Афганистана, не могла ничего решить без долгих консультаций с Кандагаром, что затягивало процесс до бесконечности.

Представители Талибана в Кабуле, Герате, а позднее и в Мазари-Шарифе, ни в одном из которых пуштуны не имели большинства, губернатор, мэр, начальник полиции и другие старшие чиновники — всегда были кандагарскими пуштунами, не говорившими на дари, местном lingua franca[120], или говорившими на нем плохо. Никто из уважаемых местных граждан не вошел в соответствующий совет. Единственное, в чем талибы проявили гибкость, так это в назначении губернаторов. Из 11 губернаторов 1998 году только четверо были кандагарцами.[121] В прошлом губернаторы и старшие чиновники назначались из местной элиты, что отражало этнический состав населения. Талибы порвали с этой традицией и назначали чужаков.

Несмотря на это, объем полномочий губернаторов при талибах существенно сократился. Из-за скудности провинциального бюджета они не были способны осуществлять значительные экономические проекты или помогать беженцам, возвращавшимся из Ирана и Пакистана, что еще значительнее уменьшало их роль в политике и в обществе. Мулла Омар также держал их под контролем и не позволял им укореняться. Он постоянно менял их и посылал на войну в качестве командующих.

После поражения в Мазари-Шарифе в 1997 году командиры-гильзаи начали роптать на то, что с ними не советуются при принятии военных или политических решений, хотя большую часть бойцов дают именно гильзаи. В Мазари-Шариф талибы потеряли около 3000 своих лучших воинов, 3600 были взятье в плен, а десять человек из высшего руководства убиты или захвачены. Поэтому талибы были вынуждены вербовать новых рекрутов из гильзаев Восточного Афганистана, но при этом талибы не были готовы поделиться с ними властью или включить их в состав Кандагарской Шуры. А гильзаи все меньше хотели быть пушечным мясом и сопротивлялись набору.

Военная структура Талибана окутана еще большей секретностью. Главой вооруженных сил является Мулла Омар, хотя его роль и положение ясно не обозначены. Ему подчиняются начальник генерального штаба и начальники штабов армии и ВВС. Существует как минимум четыре дивизии и танковый дивизион в Кабуле. Однако нет никакой ясной воинской организации с иерархией офицеров и командиров, а командиры частей постоянно меняются местами. Например, командование экспедиционного корпуса Талибана в Кундузе — единственное соединение, оставшееся на севере после разгрома 1997 года, — сменялось не менее трех раз за три месяца, а больше половины состава корпуса было отозвано, переброшено в Герат и заменено на менее опытных пакистанских и афганских бойцов. Военная Шура — рыхлый орган, отвечающий за планирование и принимающий тактические решения, но лишенный, по всей видимости, права принимать стратегические решения. Вопросы военной стратегии, основные кадровые назначения и распределение ресурсов для наступления — все это решает Омар.

Кроме всеобщей воинской повинности, введенной Талибаном, отдельные командиры из некоторых районов, заселенных пуштунами, лично отвечают за вербовку людей, выплату им жалования и обеспечение их всем необходимым. Необходимые для этого деньги, горючее, продовольствие, транспорт, оружие и боеприпасы они получают у Военной Шуры. Состав частей постоянно обновляется, поскольку одни члены семьи сменяют других, давая им возможность уезжать домой в длительные отпуска. Регулярная армия талибов никогда не превосходила 25–30 тысяч человек, хотя это число могло быть быстро увеличено перед очередным наступлением. В то же самое время студенты пакистанских медресе, которые к 1999 году составляли около 30 процентов живой силы талибов, также служили очень недолго, после чего возвращались домой, и на их место приходили новые рекруты. И все-таки этот хаотичный способ комплектования не давал возможности создать регулярную дисциплинированную армию. Этим талибы отличались от Масуда, располагавшего 12–15 тысячами отменного войска.

Сами по себе талибы походили на лашкар, или традиционное племенное ополчение, часто встречающееся в истории пуштунов. Лашкар быстро собирается по приказу монарха, или для зашиты территории племени, или для участия в междоусобной войне. Вступающие в ополчение — добровольцы, они не получают никакого жалования, но имеют право на долю во всякой добыче, взятой у врага. Напротив, у талибов мародерство было запрещено, и вначале при захвате новых городов они демонстрировали превосходную дисциплину, хотя после поражения в Мазари-Шарифе это было уже не так.

Большинство бойцов Талибана не получали жалования, и командир сам решал, платить или не платить своим людям, когда они уезжали домой в отпуск. Жалование получали только те, кто были профессиональными солдатами, набранными из бывшей армии коммунистов. Эти пуштуны — танкисты, артиллеристы, летчики и механики — были простыми наемниками и служили всякому, кто стоял у власти в Кабуле.

Некоторые члены Военной Шуры также исполняли обязанности министров, что создавало еще больший хаос в кабульской администрации. Так, министр здравоохранения мулла Мохаммад Аббас был заместителем командира экспедиционного корпуса, попавшего в ловушку на севере после поражения в Мазари-Шарифе. Затем он был отозван и послан в Герат для организации нового наступления и, наконец, вернулся в Кабул после шестимесячного отсутствия, что привело в полное отчаяние работавшие с ним благотворительные учреждения ООН. Мулла Эхсанулла Эхсан, управляющий Центральным Банком, командовал элитным отрядом из 1000 кандагарцев, вследствие чего уделял совсем немного внимания финансовой работе, и погиб в Мазари-Шарифе в 1997 году. Мулла Абдур Разак, губернатор Герата, попавший в плен в Мазари-Шарифе в 1997 году и впоследствии освобожденный, руководил военными операциями по всей стране начиная с 1994 года. Почти все члены Кандагарской и Кабульской Шуры, кроме инвалидов, принимали участие в боях и занимали командные должности.

В каком-то смысле это придавало замечательную гибкость иерархии талибов, поскольку ее вожди были одновременно и генералами, и администраторами и находились в постоянном контакте с бойцами. Но тем не менее администрация талибов, особенно в Кабуле, сильно страдала от этого. Когда министр на фронте, его министерство не принимает никаких решений. Из-за этой системы ни один министр не мог приобрести достаточно профессиональных навыков или оказывать покровительство своим близким. Мулла Омар мигом послал бы слишком могущественного министра обратно на фронт. Но в итоге страна оказалась без правительства, а руководство движения не имело понятного распределения обязанностей среди своих членов.

Избыточная закрытость талибов была большим препятствием, для завоевания политического доверия в городах, у иностранной прессы, благотворительных организаций и международного сообщества. Даже после взятия Кабула талибы отказались объявить, как они собираются устроить народное представительство или способствовать экономическому развитию. Настойчивые требования талибов признать их законным правительством страны в отсутствие понятно устроенных органов власти лишь увеличивали сомнения международного сообщества в их способности управлять государством. Пресс-секретарь Кабульской Шуры, Шер Мохаммад Станакзай, относительно любезный и говорящий по-английски пуштун-гильзай из провинции Логар, учившийся в Индии на полицейского, был лицом Талибана для благотворительных организаций и иностранных корреспондентов. Но все быстро поняли, что Станакзай не имеет никакой реальной власти и не может даже попасть на прием к Мулле Омару, чтобы передать послание и получить ответ. Вследствие этого его работа потеряла всякий смысл, поскольку благотворительные организации даже не знали, доходят ли их слова до Муллы Омара.

Талибы увеличили путаницу, устроив чистку кабульского чиновничества, нижние слои которого оставались на своих местах с 1992 года. Талибы заменили всех таджиков, узбеков и хазарейцев среди старших чиновников пуштунами, независимо от квалификации последних. В результате потери квалифицированных кадров министерства практически прекратили работать.

Работа в министерствах была организована совершенно неописуемым образом. Независимо от того, насколько серьезным было военное или политическое положение, правительственные учреждения в Кабуле и Кандагаре работали всего по четыре часа в день, с 8 утра до полудня. Затем талибы устраивали перерыв для молитвы и долгую сиесту. Потом начинались продолжительные собрания и ночные совещания. На столах у министров не было никаких бумаг, а в правительственных учреждениях не было посетителей. В то время, когда сотни кадровых талибов и чиновников участвовали в движении за отращивание длинных бород у мужской части населения, в министерствах никто не отвечал ни на какие запросы. Население больше ничего и не ожидало от них, а в отсутствие какого-либо народного представительства в городах Талибан стал представляться скорее оккупационной властью, а не администрацией, желающей завоевать доверие населения.

До сих пор талибы никак не объяснили, как будет устроено выборное правительство, будет ли конституция или нет и как они собираются разделить власть. У каждого из руководителей талибов имеется свое мнение на этот счет. «Талибан готов вести переговоры с оппозицией, по при условии, что никакие политические партии не будут в них участвовать. Большинство талибов пришло из политических партий, и мы знаем, что они только порождают раздоры. Ислам против всяких партий», — сказал мне один из министров. «Потом, когда наступит мир, народ сможет сам выбирать правительство, но прежде всего надо разоружить оппозицию», — сказал другой министр. Другие выступали за правительство, состоящее из одних талибов.[122]

После 1996 года власть полностью сосредоточилась в руках Муллы Омара, а Кандагарская Шура играла все меньшую и меньшую роль. Доверенное лицо Муллы Омара, Вакиль, сказал об этом: прямо. «Решения основываются на мнении Амир-уль-Муминиин. Для нас нет необходимости в совещаниях. Мы верим, что это соответствует шариату. Мы подчиняемся точке зрения Амира, даже если только он один разделяет ее. Не будет никакого главы государства. Вместо него будет Амир-уль-Муминиин. Мулла Омар будет верховной властью, и правительство не сможет ничего сделать против его воли. Всеобщие выборы противны шариату, поэтому мы их отвергаем».[123]

При проведении в жизнь своих решений Мулла Омар все меньше полагался на правительство в Кабуле и все больше — на кандагарское духовенство и на кабульскую религиозную полицию. Маулави Саид Мохаммад Пасанай, Председатель Верховного Исламского Суда в Кандагаре, который во времена джихада учил Муллу Омара основам шариата, стал главным советником Омара. Он утверждал, что покончил с беззаконием в стране, введя исламские наказания. «Мы имеем судей в 13-ти верховных судах 13-ти провинций, и там люди живут в мире и безопасности», — говорил он мне в 1997 году.[124] Восьмидесятилетний Пасанай рассказывал, что он более полувека судил в деревнях по исламскому закону, а во время джихада руководил применением шариата у моджахедов.

Кандагарский Верховный Исламский Суд стал главным судом страны из-за своей близости к Омару. Суд назначает исламских судей, или кази, и их помощников во все провинции и один или два раза в год собирает их в Кандагаре для обсуждения судебных дел и порядка применения законов шариата. Параллельная система существует в Кабуле, где находятся министерство юстиции и Верховный суд Афганистана. Верховный суд в Кабуле рассматривает около 40 дел в неделю и состоит из восьми коллегий, которые занимаются вопросами коммерческого, гражданского, уголовного и административного права, но его полномочия явно меньше, чем у кандагарского Верховного суда. Говорит Генеральный прокурор маулави Джалилулла Маулвизад: «Все законы приводятся в соответствие с исламом. Законы, противные исламу, отменяются. Потребуется несколько лет, чтобы проверить все старые законы и исправить их либо отменить».

Ухудшение положения в экономике и политическое отчуждение в районах, контролируемых Талибаном, и большие потери, понесенные талибами, привели к нарастанию внутренних противоречий. В январе 1997 года Талибан столкнулся с бунтом в самом Кандагаре из-за принудительного набора. По меньшей мере четверо вербовщиков было убито сельскими жителями, не желавшими служить в армии. Талибы были выбиты из нескольких кандагарских деревень после боя, вызвавшего потери с обеих сторон.[125] По словам старейшин, их юношам грозит смерть, если они пойдут в армию. «Талибы обещали нам мир, а принесли только войну», — сказал один из старейшин.[126] В июне талибы казнили в кандагарской тюрьме 18 дезертиров.[127] То же движение против набора возникло в провинциях Вардак и Пактия. Принудительный набор увеличил непопулярность талибов и заставил их набрать больше людей из пакистанских медресе и лагерей беженцев.

Тем временем усилились противоречия между Кабульской и Кандагарской Шурой. В апреле 1997 года после визита американского посланника Билла Ричардсона глава кабульского правительства, мулла Мохаммад Раббани согласился выполнить пожелания Ричардсона, но на следующий день соглашение было отвергнуто Муллой Омаром. Мулла Раббани ушел в один из своих длительных отпусков. Ходили слухи, что он арестован. В октябре 1998 года талибы арестовали более 60 человек в Джелалабаде, крупном городе на востоке Афганистана, объявив о попытке переворота, предпринятой отставными офицерами — сторонниками генерала Шахнаваза Таная, пуштуна, дезертировавшего в 1990 году из армии Наджибуллы и присоединившегося к моджахедам. Его офицеры-пуштуны поддерживали Талибан и служили в армии талибов.[128] В декабре талибы убили одного и ранили еще нескольких студентов во время волнений на медицинском факультете Нангархарского университета в Джелалабаде. В городе прошли забастовки и выступления против талибов.

Растущее недовольство в Джелалабаде, по-видимому, подогревалось сторонниками умеренного муллы Раббани, который сделал этот город своей опорной базой. Могущественные джелалабадские торговцы, занимавшиеся контрабандной торговлей с Пакистаном, тоже хотели более либерального отношения со стороны талибов. После инцидентов в Джелалабаде мулла Раббани был вновь отозван из Кабула в Кандагар и пропал из виду на несколько месяцев. К началу 1998 года Кабульская Шура была готова повернуть политику в русло умеренности и дать возможность организациям ООН вернуться в Афганистан, чтобы города получали больше иностранной помощи. Руководители талибов в Кабульской и Джелалабадской Шуре видели растущее недовольство населения ростом цен, нехваткой еды и сокращением гуманитарной помощи. Несмотря на это, Мулла Омар и кандагарское руководство отказались разрешить увеличение помощи со стороны ООН и впоследствии вынудили ООН покинуть страну.

Зимой 1998–1999 годов солдаты Талибана были замечены в грабеже и мародерстве, что отражало падение дисциплины из-за экономических затруднений. После самого тяжелого из таких случаев в Кабуле в январе 1999 года за мародерство у шестерых солдат Талибана были отрублены правые руки и левые ноги. Затем власти развесили отрубленные конечности на деревьях в центре Кабула так, чтобы народ мог смотреть на них до тех пор, пока они не истлеют. Хотя внутренние противоречия и породили разговоры об ослаблении Талибана и возможности внутренней войны, непререкаемый авторитет Муллы Омара позволил ему сохранить полный контроль над движением.

Таким образом Талибан, как и его предшественники — моджахеды, пришел к диктатуре одного человека в отсутствие какой-либо организационной структуры или возможности участия для других народностей или представителей других взглядов. Борьба между умеренными и непримиримыми талибами ушла в подполье, так как никто из руководителей Талибана не осмелился противоречить Омару или выступить против него. Такое положение может привести к тому, что Талибан взорвется изнутри и начнется гражданская война между талибами, что приведет к новому расколу среди пуштунов и новым страданиям простых людей.

Глава 8. Однополое общество Женщины, дети и культура талибов

Вряд ли кому-нибудь из кабульцев хотелось бы оказаться внутри полупустого офиса маулави Каламуддина в центре Кабула. Половине жителей это все равно не удалось бы, так как женщинам вход сюда запрещен. Имя и внешний вид этого огромного пуштуна с большими руками и ногами, длинным толстым носом, черными глазами и кустистой черной бородой, которая доходит до столешницы письменного стола, за которым он сидит, наводит страх на весь город. Поток инструкций, сочиненных им на посту главы религиозной полиции, круто поменял образ жизни некогда легкомысленных обитателей Кабула и вынудил афганских женщин прекратить появляться на публике.

Маулави Каламуддин руководит Амар Биль Маруф Ва Нахи Ан Аль-Мункар, иначе — Управлением насаждения добродетели и предотвращения порока. Сам он предпочитает другой перевод — Управление по делам благочестия. На улицах народ называет его молодых ревнителей благочестия, вооруженных плетками, длинными палками и автоматами Калашникова, религиозной полицией, или еще более пренебрежительно. В тот самый весенний день 1997 года, когда я брал у него одно из редких интервью, он как раз выпустил новые указания, запрещающие женщинам носить обувь на высоких каблуках, громко стучать подошвами и использовать косметику. «Женщинам в госпиталях запрещается модно одеваться и носить украшения. Женщины обязаны вести себя достойно, ходить спокойно и не стучать обувью по земле, что производит шум», — гласил указ. Как ревнители благочестия могли разглядеть обувь или косметику на женщинах, закутанных с ног до головы в черное покрывало — бурка, оставалось только гадать (см. Приложение I).

Новый указ закреплял прежние ограничения, запрещавшие женщинам работать, но теперь им запрещалось работать и в западных благотворительных организациях, кроме медицинских учреждений. «Женщинам не разрешается работать в любой области, кроме медицинских учреждений. Женщины, работающие в медицинских учреждениях, не должны сидеть рядом с водителем. Афганская женщина не может ехать в одной машине с иностранцем», — гласил указ. Обучение мальчиков в Кабуле тоже прекратилось, поскольку большинство учителей составляли женщины, которым запретили работать. Целое поколение афганских детей не получает никакого образования. Тысячи образованных семей бежали из Кабула в Пакистан, поскольку их детям стало негде учиться.

Я нервно спросил Каламуддина, на каком основании Талибан запрещает женщинам работать и учиться. «Наш народ проклянет нас, если мы не будем учить наших женщин, и в дальнейшем мы дадим им образование, но сейчас мы столкнулись с серьезными проблемами», — ответил он. Как многие муллы, он говорил удивительно тихо, несмотря на свои размеры, и мне пришлось напрягаться, чтобы расслышать его. «Есть проблема безопасности. Пока что нет ни отдельного транспорта, ни отдельных зданий, ни других вещей, необходимых для обучения женщин. Женщины должны быть полностью отделены от мужчин. И среди нас есть мужчины, которые не могут вести себя с женщинами должным образом. Мы потеряли два миллиона человек в войне с Советами, потому что у нас не было законов шариата. Мы воевали за шариат, и теперь у нас есть организация, которая проводит его в жизнь. Я проведу его в жизнь, чего бы это ни стоило», — выразительно сказал Каламуддин.

Когда талибы в первый раз вошли в Кабул, религиозная полиция избивала мужчин и женщин в общественных местах за недостаточно длинную бороду или неправильное ношение бурка. «Мы советуем нашим людям не бить людей на улице. Мы лишь говорим людям, чтобы они вели себя согласно шариату. Например, если водитель хочет повернуть и врезаться в другую машину, мы просто советуем не поворачивать», — сказал Каламуддин и широко улыбнулся, видимо, довольный такой современной метафорой.

Управление создано по образцу подобной правительственной организации в Саудовской Аравии и держит на службе тысячи молодых людей, многие из которых получили лишь минимум образования в пакистанских медресе. Управление, самая эффективная из разведывательных служб талибов, подобно ХАДу, коммунистической тайной полиции 80-х годов. ХАД, позднее называвшийся ВАД, состоял из 15–30 тысяч профессиональных шпионов и имел 100 тысяч платных осведомителей.[129] Каламуддин признавал, что он располагает тысячами осведомителей в армии, министерствах, госпиталях и западных благотворительных организациях. «Все наши сотрудники имеют опыт в религиозных делах. Мы — независимая организация и не получаем указаний от Министерства юстиции или Верховного суда. Мы выполняем приказы эмира Муллы Мохаммада Омара».

Указы Каламуддина регулярно передаются по «Радио Шариат» (бывшее «Радио Кабул») и касаются всех сторон жизни населения (см. Приложение 1). Один из них регулирует поведение во время спортивных мероприятий, сначала вовсе запрещенных талибами. «Все зрители, подбадривая спортсменов, должны кричать „Аллах-у-Акбар“ [Аллах велик] и не стучать никакими предметами. Если наступает время молитвы, игра прерывается. Игроки и зрители молятся вместе», — гласит указ. Запуск воздушных змеев, любимое весеннее развлечение жителей Кабула, остался под запретом, как и всякий женский спорт.

Для талибов всякое сомнение в истинности этих указов, не имеющих никаких коранических оснований, равносильно сомнению в истинности ислама, хотя первая задача Пророка Мухаммада была эмансипация женщин. «Высший и безошибочный тест на ислам — равноправие женщин, сначала провозглашенное, а потом постепенно проводимое в жизнь», — писал Фернан Бродель.[130] Но талибы не позволяли даже журналистам-мусульманам ставить под сомнение свои указы или обсуждать разные интерпретации Корана. Сотрудникам благотворительных организаций они просто говорили: «Вы не мусульмане и не имеете права обсуждать ислам». Талибы правы, их толкование ислама единственно верное, а все остальное ложно и происходит от человеческой слабости и отсутствия благочестия. «Конституция — это шариат, поэтому нам не нужна конституция. Народ любит ислам и поэтому он поддерживает Талибан и ценит то, что мы делаем», — говорил генеральный прокурор маулави Джалилулла Маулвизада.[131]

Но тяжелое положение афганских женщин и всего афганского общества сложилось еще до прихода талибов. Двадцать лет непрерывной войны разрушили афганское гражданское общество, клановую общность и семейные связи, прежде помогавшие людям выжить в тяжелых экономических условиях. Афганистан имеет одни из самых низких показателей качества жизни в мире. Младенческая смертность составляет 163 на тысячу живорожденных (18 процентов[132]), самый высокий показатель в мире, средний показатель остальных развивающихся стран — 70 на тысячу. Четверть родившихся не доживает до пятилетнего возраста, в развивающихся странах — одна десятая.

1700 матерей из 100 000 умирают во время родов. Ожидаемая продолжительность жизни мужчин и женщин составляет 43–44 года, в среднем для развивающихся стран — 61 год. Всего 29 процентов жителей имеют доступ к медицинским услугам, 12 процентов пьют чистую воду, в развивающихся странах — соответственно 80 и 70. Дети умирают от простых болезней, которые легко предотвратить, например, от кори и дизентерии, причины которых — отсутствие чистой воды и медицинских учреждений.[133]

Неграмотность являлась серьезной проблемой и до талибов: 90 процентов девушек и 60 процентов юношей неграмотны. На больших территориях в сельской местности все школы до единой были разрушены в ходе войны. Так что политика талибов в отношении женщин лишь усугубила кризис, существовавший и прежде. В течение трех месяцев после захвата Кабула талибы закрыли 63 городские школы, что затронуло 103 000 девочек, 148 000 мальчиков и 11 200 учителей, 7800 из которых женщины.[134] Они закрыли Кабульский университет и отправили по домам 10 000 студентов, из них 4000 женщин. К декабрю 1998 году, сообщает ЮНИСЕФ (Детский фонд ООН), система образования была полностью разрушена, девять девочек из десяти и двое мальчиков из трех не посещали школу.[135]

Отчаянное положение афганского народа не вызывало большого внимания извне. Если в восьмидесятые годы война в Афганистане привлекала внимание и помощь, то с момента ухода советских войск Афганистан исчез с экранов радаров всего мира. Постоянно сокращающиеся поступления со стороны стран-доноров не покрывали даже минимальных расходов на необходимую гуманитарную помощь.

В 1996 году ООН запросила 124 миллиона долларов на годовую программу гуманитарной помощи Афганистану, но к концу года она получила только 65 миллионов. В 1997 году она запросила 133 миллиона и получила только 56, или 42 процента, а на следующий год было запрошено 157 миллионов и получено 53, или 34 процента. В 1999 году ООН резко сократила свои запросы до 113 миллионов. По словам исследователя Барнетта Рубина, «если сегодняшнее положение в Афганистане отвратительно, то это не значит, что афганский народ отвратителен. Афганистан — это зеркало, в котором отражаются не только афганцы, — это зеркало всего мира. „Если вам не нравится изображение в зеркале, надо разбить не зеркало, а ваше лицо“, — гласит старая персидская поговорка».[136]

Когда кабульские женщины смотрят в это зеркало, они видят лишь отчаяние. В 1996 году я встретился с Биби Зухрой в маленькой пекарне в Кабуле. Эта вдова во главе группы из нескольких молодых женщин пекла нан (традиционный афганский бездрожжевой хлеб) для вдов, сирот и инвалидов. Около 400 тысяч жителей Кабула зависят от таких булочных, финансируемых Мировой продовольственной программой. В это число входят 25 тысяч семей без кормильца и 7 тысяч семей мужчин-инвалидов. Глиняная хижина Зухры исцарапана пулями и шрапнелью. В первый раз она была разрушена ракетами Гольбуддина Хекматьяра в 1993 году, потом обстреляна снарядами талибов в 1995 году.

Так как ей нужно было кормить шестерых детей и еще своих родителей, она отдала часть небольшого участка земли, где прежде стоял ее дом, под пекарню Мировой продовольственной программы. «Посмотрите на меня, разве вы не видите на моем лице трагедию нашей жизни, трагедию нашей страны? — говорила она мне. — С каждым днем жизнь становится хуже и хуже. Мы стали попрошайками, зависящими от милости ООН. Афганцы так не привыкли. Все женщины истощены, угнетены, опустошены. Мы ждем только мира, мы молимся о нем каждую минуту».

Участь детей Биби Зухры, как и всех прочих детей, еще хуже. Вот детская площадка, построенная Фондом спасения детей в полуразрушенном жилом комплексе Микройане. Худые, как щепки, афганские дети грустно качаются на новых качелях. Площадка заполнена мусором, оставшимся от войны: старые снарядные ящики, разбитый танк с дырой на месте башни, деревья, поваленные при ракетном обстреле. «На женщин и детей обрушился основной удар, нанесенный войной, — говорила мне Софи Элейссен, директор Фонда спасения детей. — Женщины должны искать еду для своих голодных детей. Женщины страдают от истерии, психических травм и депрессии, они не знают, когда начнется следующий обстрел. Как дети могут положиться на материнскую любовь, если они видят, что взрослые все время убивают друг друга, а мать не может удовлетворить их самые простые нужды? Все постоянно испытывают стресс, дети не доверяют даже друг другу, а родители больше не разговаривают с детьми и даже перестали пытаться объяснить им, что происходит вокруг».

Опрос кабульских детей, проведенный доктором Лейлой Гупта для ЮНИСЕФ, показал, что большинство детей были свидетелями жестокого насилия и не надеются выжить. Две трети детей видели, как людей убивало ракетой, или куски разорванных человеческих тел. Больше 70 процентов из них потеряли члена семьи и больше не верят взрослым. «Все они страдают от страшных воспоминаний, кошмаров и одиночества. Многие говорят, что им не стоит больше жить», — говорит доктор Гупта. Война разрушила основы семейной жизни. Когда дети больше не верят своим родителям, а родители не могут защитить детей, детям не за что держаться в этом мире.

Дети вовлечены в эту войну в большей степени, чем в любой другой конфликт в мире. Все полевые командиры использовали детей в качестве солдат. Некоторым из этих детей было всего 12 лет. Часто это сироты, у которых нет никакой надежды создать семью, выучиться или получить другую работу, кроме солдатской. Талибан, пользуясь своими связями в пакистанских медресе, сагитировал тысячи детей идти на войну. Некоторые части полностью состояли из детей. Дети служили заряжающими, подносчиками патронов и снарядов, караульными и просто солдатами. Попытка ООН в 1998 году ограничить минимальный возраст солдат 18-ю годами вместо принятых 15-ти встретила сопротивление США, Пакистана, Ирана и Афганистана. Отчет организации «Международная амнистия» за 1999 год говорит, что во всем мире более 300 тысяч детей до 18 лет служат в армии[137]. После взятия талибами Кабула участь женщин и детей лишь ухудшилась.

Каждая из женщин, встреченных мною в Кабуле на протяжении 1995–1996 годов, — а тогда журналисты могли свободно встречаться и разговаривать с женщинами на улице, в лавках и в конторах — знала, что если талибы придут, то ее несладкая жизнь станет только хуже. Одна из них — Насиба Голь, видная 27-летняя женщина, которая хотела жить в современном мире. В 1990 году она закончила Кабульский университет и получила работу в одной из благотворительных организаций. Она носила длинную юбку, туфли на высоких каблуках и почти никогда не закрывала лицо, а выходя в город, набрасывала на голову небольшой платок. «Талибан хочет стереть женщин в пыль. Ни одна женщина, самая бедная, самых консервативных взглядов, не захочет, чтобы Талибан правил Афганистаном, — сказала мне Насиба. Ислам говорит, что женщины и мужчины равны, что женщинам следует оказывать уважение. Но то, что делает Талибан, настраивает людей против самого ислама». Опасения Насибы вполне оправдались: когда талибы взяли Кабул, женщинам пришлось исчезнуть из виду. Насиба была вынуждена оставить работу и уехала в Пакистан.

Все лидеры талибов родом из самых бедных, самых консервативных и наименее грамотных южных провинций Афганистана, населенных пуштунами. В родной деревне Муллы Омара женщины всегда ходили полностью закрытыми покрывалами, а девочки никогда не посещали школу, поскольку ее там никогда не было. Омар и его коллеги перенесли обычаи своей среды, свой жизненный опыт, или скорее недостаток последнего, на всю страну, ссылаясь при этом на Коран. Но в стране, где живет столько разных народностей, где настолько различаются уровни развития, никогда нет и не было единых обычаев и правил, касающихся роли и поведения женщин в обществе. И ни один афганский правитель до талибов не требовал, чтобы мужчины непременно носили бороду, а женщины закутывались в бурка.

Остальные районы Афганистана не были даже отдаленно похожи на его юг. Восточные пуштуны, испытывавшие сильное влияние пуштунов Пакистана, гордились тем, что посылают своих дочерей в школу. Многие из них продолжали делать это при талибах, либо содержа собственные деревенские школы, либо отправляя свои семьи в Пакистан. Здесь благотворительные организации, например, Шведский Комитет, финансировал около 600 начальных школ. Из 150 тысяч учеников этих школ 30 тысяч были девочки. Когда пуштунские старейшины требовали школьного обучения девочек, губернаторы-талибы не могли им ничего возразить.[138] В лагерях афганских беженцев в Пакистане десятки тысяч девочек учились в школах. Вне пуштунской зоны все другие народности всеми силами старались дать женщинам образование. Сила Афганистана — в его этническом разнообразии, и женщина исполняла там столько же ролей, сколько было народностей и племен.

Города Афганистана отличались еще большим разнообразием. Кандагар всегда был консервативным, но в Герате женщины из элиты некогда говорили по-французски и подражали модам шахского двора в Тегеране. 40 процентов кабульских женщин имели работу как при коммунистах, так и при моджахедах. Женщины, имевшие хоть какое-нибудь образование и работу, отказывались от традиционной одежды в пользу юбок, высоких каблуков и косметики. Они ходили в кино, занимались спортом, танцевали и пели на свадьбах. Здравый смысл подсказывал талибам, что для завоевания умов и сердец в занятых ими районах стоит смягчить политику в отношении женщин в соответствии с существующими реалиями. Вместо этого талибы сочли Кабул притоном бесчестия, Содомом и Гоморрой, в котором женщин следует палками заставить следовать принятым талибами правилам поведения. А северян они полагали нечистыми мусульманами, подлежащими насильственной реисламизации.

Бескомпромиссная позиция талибов определялась политическими процессами внутри движения и природой их социальной базы. Их новобранцы-сироты, лишенные корней, люмпен-пролетарии войны и лагерей для беженцев — были воспитаны в обществе, состоявшем из одних мужчин. Среди людей из медресе контроль над женщинами и их практическое исключение из общества было символом мужественности и доказательством того, что студент верен джихаду. Отказывая женщинам в праве на признание, Талибан легитимизировал свое положение в глазах этой публики. «Эта война с женщинами происходит из политических убеждений и идеологии, а не от ислама или культурных норм. Талибан — это новое поколение мусульманских мужчин, которые являются продуктом военной культуры. Они провели большую часть своей взрослой жизни в полной изоляции от общества. В афганском обществе женщина всегда была инструментом регулирования социального поведения, поэтому она — значимый символ в культуре Афганистана», — говорила Сима Вали, руководитель афганской благотворительной организации.[139]

Руководители Талибана неоднократно говорили мне, что если они предоставят женщинам больше свободы или возможность посещать школу, то они потеряют поддержку рядовых талибов. Те решат, что руководство поступилось принципами под давлением извне. Они также говорили, что их солдаты могут соблазниться новыми возможностями в области секса и не станут сражаться с прежним пылом. Поэтому угнетение женщин стало критерием исламского радикализма талибов, их решимости «очистить» общество и поддержать на высоком уровне дух своих солдат. Женский вопрос стал платформой сопротивления талибов попыткам ООН и западных правительств склонить их к компромиссу и умерить свою политику. Компромисс с Западом означал бы поражение, признание собственной неправоты, а твердость означает победу.

Радикальные талибы перевернули аргументы своих противников с ног на голову. Они говорили, что это Западу следует умерить свои требования и приспособиться к Талибану, а не талибам — признавать универсальные права человека. «Мы знаем, что за образование нужно ООН. Это все большая политика неверных, которая дает женщинам свободу творить непристойности, которая ведет к прелюбодеянию и разрушает ислам. Любая исламская страна, где прелюбодеяние входит в обычай, распадается и становится добычей неверных, потому что мужчины там становятся подобны женщинам, а женщины не могут защитить себя.

Все, кто говорит с нами, должен делать это с позиций ислама. Священный Коран не может быть приспособлен к требованиям других людей, это люди должны изменить себя так, как требует Священный Коран», — говорил генеральный прокурор маулави Джалилулла Маулвизада.[140] Но Талибан не смог бы объяснить, как столь глубокая религия, как ислам, может так сильно пострадать от прелюбодеев.

Все пуштунские племена соблюдали пуштунвали, кодекс обычного права, который давал племенному совету — джирге — право суда, особенно в случае споров о земле, женщинах или убийства. Линия, разграничивающая шариат и пуштунвали, всегда была несколько размыта. Наказания талибов заимствованы скорее из пуштунвали, нежели из шариата. Но пуштунвали применялся в разной степени разными пуштунскими племенами и никогда не регулировал жизнь других народностей. Решимость талибов навязать законы пуштунвали-шариата другим народностям только усугубила этнический раскол в Афганистане. Непуштуны сочли это попыткой навязать всей стране обычаи кандагарских пуштунов.

Ни при каких политических условиях талибы не были готовы пойти на компромисс. После каждого военного поражения они еще более ужесточали свою политику в отношении женщин, полагая, что суровые меры против женщин должны поднять боевой дух их побитых солдат. А каждая новая победа приводила к новому ужесточению, поскольку населению вновь завоеванных районов нужно было продемонстрировать твердость новой власти. Политика «сотрудничества», проповедовавшаяся международным сообществом, не принесла никаких дивидендов. А обещания талибов, что после войны они позволят женщинам учиться, все больше теряли смысл. Захват Герата был первым симптомом для афганцев и для всего мира, показавшим, что талибы не пойдут на компромисс в женском вопросе. Герат, сердце средневекового ислама для целого региона, город мечетей и медресе, обладал древними традициями либерального ислама. Герат — родина исламского искусства и ремесла, живописной миниатюры, музыки, танца, ковроткачества и многочисленных историй о прекрасных женщинах.

Жители Герата до сих пор помнят легенду о царице Гоухар-шад, супруге Шахруха, сына завоевателя Тимура, которая перенесла столицу Тимуридов из Самарканда в Герат после смерти Тимура в 1405 году. Однажды царица в обществе двухсот прекрасных прислужниц осматривала мечеть и медресе, построенные ею в предместье Герата. Студентов медресе (или талибан) предварительно попросили удалиться, но один из них уснул у себя в комнате. Он был разбужен изысканной и привлекательной прислужницей. Когда прислужница вернулась к царице, она была взволнована, платье на ней было в беспорядке, и ее быстро разоблачили. Вместо того, чтобы наказать ее или студента, царица приказала всем своим прислужницам сочетаться браком со студентами, таким образом благословив их и избавив от будущих искушений. Она подарила каждому студенту одежду и жалование и повелела мужьям видеться с женами один раз в неделю до тех пор, пока студенты не закончат учебу. Эта история воплощает в себе гератскую традицию свободного, человечного ислама и религиозного образования.

Талибы не знали истории Герата и его традиций. Они пришли с тем, чтобы запереть гератских женщин в их домах. Людям запретили посещать гробницы суфийских святых, которыми изобилует Герат. Талибы уничтожили многолетние усилия Исмаил Хана, командующего здешних моджахедов, направленные на то, чтобы дать образование населению. Все школы для девочек были закрыты. Большая часть школ для мальчиков тоже, поскольку учителями в них работали женщины. Талибы разделили немногие действующие больницы на мужские и женские, закрыли общественные бани и запретили женщинам ходить на рынок. В итоге гератские женщины были первыми, кто восстал против усердия талибов. 17 октября 1996 года более ста женщин пришли к дому губернатора, чтобы протестовать против закрытия городских бань. Они были избиты и арестованы. Религиозная полиция ходила по домам и требовала, чтобы мужчины держали женщин дома.

Иностранные средства массовом информации и ООН предпочитали не замечать эти события, но некоторые западные благотворительные организации помяли, к каким последствиям для их деятельности это приведет. После долгих споров и бесплодных переговоров с талибами в Герате ЮНИСЕФ и Фонд спасения детей закрыли свои образовательные проекты в городе, поскольку девочкам было запрещено в них участвовать.[141] Но прекращение этих программ помощи не остановило талибов. Они быстро поняли, что ООН не готова всерьез противостоять им в вопросе о женщинах. Им даже удалось вызвать раскол среди благотворителей. Различные организации ООН не смогли занять единую позицию на переговорах. Поскольку каждое ведомство пыталось достичь особых договоренностей с талибами, принципы ООН были нарушены, а Талибан вводил все новые и новые ограничения для женщин. «ООН встала на скользкий путь. ООН полагает, что малыми уступками можно удовлетворить международное сообщество и удовлетворить Талибан. В действительности не происходит ни первого, ни второго», — сказал мне глава одной из европейских неправительственных организаций.[142]

Мир обратил внимание на политику талибов в отношении женщин лишь после захвата ими Кабула в 1996 году. ООН не могла больше закрывать глаза после того, как средства массовой информации рассказали всему свету о бывшем президенте Наджибулле, повешенном талибами, и об обращении с женщинами в Кабуле. Протесты со стороны Генерального секретаря ООН Бутроса Бутрос-Гали, глав ЮНИСЕФ, ЮНЕСКО, Верховного Комиссара по делам беженцев и Комиссара ЕС по правам человека были оставлены без ответа со стороны талибов.[143] Все парикмахерские и салоны красоты были закрыты, равно как и городские бани — единственное место в городе, где была горячая вода. Портным было запрещено снимать мерку с женщин — им следовало помнить размеры своих постоянных клиенток. Магазины модной одежды были разгромлены. «Если вы покрасили ногти, сфотографировали друга, играли на флейте, отбивали такт, пригласили иностранца на чашку чая — вы нарушили один из указов талибов», — писал американский журналист.[144]

До Кабула отсутствие у ООН внятного отношения к происходящему не привлекало к себе внимания, но после оно уже вызвало скандал. ООН подверглась разгромной критике феминисток. В конце концов все учреждения ООН были вынуждены выработать общую позицию. В заявлении ООН говорилось о «поддержке и пропаганде естественного равенства и достоинства всех людей» и «недопущении дискриминации по признаку пола, расы, национальности или религии».[145] Но в том же документе говорилось о том, что «международные организации с глубоким уважением относятся к местной культуре и обычаям». Это был классический ооновский компромисс, позволивший талибам придерживаться своей линии, обещая разрешить образование для женщин после того, как наступит мир. Несмотря на это, в октябре 1996 года ООН была вынуждена закрыть восемь проектов, дававших заработок женщинам Кабула, поскольку последним было запрещено там работать.

В течение следующих 18 месяцев бесплодных переговоров между ООН, неправительственными организациями, западными правительствами и талибами стало ясно, что твердолобая часть кандагарского духовенства хочет и вовсе избавиться от ООН. Талибан еще сильнее закрутил гайки. Они запретили домашние школы для девочек, которые еще продолжали работать, и запретили женщинам посещать больницы. В мае 1997 года религиозная полиция избивает пятерых женщин — сотрудников американской организации Care International — и требует, чтобы все благотворительные организации получали разрешение на свою деятельность не только от профильного министерства, но и от МВД, Минздрава, Министерства полиции и в Управлении насаждения добродетели и предотвращения порока. За этим следует требование, чтобы все мусульманки — сотрудники благотворительных организаций приезжали в Афганистан в сопровождении родственника мужского пола. Наконец, в июле 1997 года талибы потребовали от всех 37 благотворительных организаций переехать из своих офисов в одно место — полуразрушенное здание бывшего политехнического института. В связи с тем, что Европейский Союз прекратил оказание помощи, учреждения ООН и неправительственные организации покинули Кабул.

Судьба афганских женщин часто закрывает собой то обстоятельство, что и мужчинам, в особенности непуштунам, приходится немногим лучше. Все мужчины — жители Кабула были обязаны всего за шесть недель отрастить длинную бороду, хотя у некоторых народностей, например у хазарейцев, борода почти не растет. Борода не должна была быть короче мужского кулака. Шутили, что главный предмет афганской внешней торговли — волосы для бороды, а мужчинам нет нужды получать въездную визу — достаточно иметь бороду. Религиозная полиция стояла на перекрестках с ножницами, отстригая длинные волосы, а нередко и била виновных. Мужчины были обязаны носить широкие мешковатые штаны до щиколотки и творить молитву пять раз в день.

Талибан также боролся с гомосексуализмом. Кандагарские пуштуны известны своей склонностью к молодым мальчикам, и изнасилование мальчиков полевыми командирами было одним из главных мотивов Муллы Омара, когда он создавал Талибан. Но гомосексуализм продолжал существовать, и против него применялись странные, если не сказать бесчеловечные, наказания. Двое солдат, предававшихся любви в Кабуле в апреле 1998 года, были безжалостно избиты, связаны вместе и посажены в пикап, на котором их возили по всему городу, вымазав лица машинным маслом. Мужчины, обвиняемые в содомии, подвергались неслыханным ранее «исламским» наказаниям: их ставили к стене, а стену обрушивали на виновных.

В феврале 1998 году трое мужчин, приговоренных в Кандагаре к смерти за содомию, были поставлены у основания огромной стены из глины и кирпичей, на которую с другой стороны наехал танк и обрушил ее на них. Они оставались под завалом в течение получаса, но одному из них удалось выжить. «Его преосвященство Амир-уль-Муминиин [Мулла Омар) присутствовал в Кандагаре при наказании по исламским законам трех греховодников», — писала газета талибов «Анис».[146] В марте 1998 года двое мужчин в Кабуле были убиты таким же способом. Мулла Мохаммад Хасан привел прекрасный пример, какие богословские проблемы больше всего занимают талибов: «Наши ученые-законоведы не пришли к согласию, какое наказание избрать для гомосексуалистов. Некоторые предлагают сбрасывать этих грешников с крыши высоких зданий, а другие говорят, что нужно выкопать яму у подножия стены, закопать их, а стену повалить сверху».[147]

Талибы запретили все возможные способы развлечений, которых в бедном Афганистане и так было немного. Афганцы страстно любят кино, но и кино, и телевидение, видео, музыка и танцы оказались под запретом. «Конечно, мы понимаем, что людям нужны какие-то развлечения, но он могут пойти в парк и посмотреть на цветы, это поможет им постичь ислам», — сказал мне мулла Мохаммад Хасан. По словам министра образования муллы Абдул Ханифи, талибы «против музыки потому, что она вызывает напряжение ума и мешает изучению ислама».[148] Пение и танцы во время свадебных церемоний также были запрещены. Многие сотни лет свадьбы были главными общественными торжествами, на которых множество музыкантов и танцоров могли заработать себе на жизнь. Теперь они бежали в Пакистан.

Запрещалось держать дома картины, портреты или фотографии. Восьмидесятидвухлетний Мохаммад Машал, один из ведущих художников Афганистана, автор огромной фрески, на которой были изображены пятьсот лет истории Герата, был вынужден смотреть, как талибы закрашивали ее белилами. Говоря попросту, талибы отвергают саму идею культуры. Они запретили Навруз, традиционный афганский Новый Год, из-за его антиисламского характера. Древний весенний праздник Навруз отмечает начало года по персидскому солнечному календарю. В этот день принято навещать могилы своих родных. Тех, кто пытался сделать это, талибы останавливали силой. Они запретили праздновать День трудящихся 1 мая, потому что это коммунистический праздник, и даже Ашура, траурный месяц мусульман-шиитов, некоторое время был запрещен. Талибы даже ограничили торжества в день разговения Ид-аль-Фитр, главного мусульманского праздника.

Большинство афганцев были деморализованы тем, что исламский мир не осудил экстремизм талибов. Ни Пакистан, ни Саудовская Аравия, ни страны Залива ни разу не заявили о том, что женщинам нужно давать образование, или о том, что в Афганистане нарушаются права человека. Они ни разу не усомнились в интерпретации шариата Талибаном. Мусульманские страны Азии также хранили молчание. Удивительно, но один лишь Иран твердо встал на защиту прав женщин в исламе. «Эти ископаемые талибы запрещают девочкам учиться, запрещают женщинам работать вне дома, и все это делается именем ислама. Что может быть хуже — творить насилие, проявлять узость мышления, ограничивать права женщин и позорить ислам», — заявил аятолла Ахмад Джаннати еще в 1996 году.[149] Критика политики талибов со стороны Ирана стала еще резче после гибели иранских дипломатов в Мазари-Шарифе в 1998 году.

В Мазари-Шарифе находится гробница Рабии Балхи, прекрасной трагической поэтессы Средневековья. Она первая из женщин своего времени, писавшая любовные стихи на персидском языке. Рабия трагически погибла — ее брат отрубил ей кисти рук за то, что она провела ночь со своим возлюбленным-рабом. Умирая, она написала свое последнее стихотворение собственной кровью. Сотни лет узбекские юноши и девушки почитают ее как святую и просят ее об удаче в любви. После того как талибы захватили Мазари-Шариф, они запретили подходить к ее могиле. Любовь, даже для средневековой святой, теперь под запретом.

Глава 9. Ставка на героин Наркотики и экономика талибов

Всего в двух милях от центра Кандагара маковые поля простираются до самого горизонта. Весной 1997 года крестьяне бережно ощупывали нежные зеленые, похожие на салат листочки растений, посаженных за две недели до этого. Они тщательно рыхлили землю, чтобы убрать сорняки, распыляли удобрения, чинили ирригационные каналы, разрушенные Советской армией в 80-е годы, чтобы пустить воду на поля. Через несколько недель появятся ярко-алые цветы, они будут цвести, пока не опадут лепестки, оставив твердую коробочку.

Через четыре месяца после посева семян коробочки созреют, и их надрежут тонкими самодельными лезвиями, чтобы получить от них жидкое золото. Крестьяне выжмут своими пальцами из каждой коробочки молочно-белую клейкую субстанцию. На следующий день опиум превратится в коричневую резину, которую соскребут лопаткой. Операция повторяется каждые несколько дней до тех пор, пока растение не перестанет давать сок. Опиум-сырец собирают, лепят из него нечто вроде теста и хранят в пластиковых мешках до приезда скупщиков. Самый лучший опиум, который собирают на щедро орошаемых землях, — темно-коричневого цвета и вязкий. Его называют тор, и именно он смазывает колеса военной машины всех афганских полевых командиров, но в особенности — талибов.[150]

«Мы бесконечно благодарны талибам, — говорит Вали Джан, беззубый старый крестьянин, пропалывая свое поле. — Талибан принес нам мир, так что мы можем спокойно выращивать мак. Мне нужен мак, чтобы содержать семью, 14 человек». Поставив цель навести порядок и мир в деревнях, Талибан оказал большую услугу всем, кто выращивает опиум. На небольшом участке земли Вали Джан каждый год получает 45 килограммов опиума-сырца и зарабатывает около 1300 долларов — целое состояние для афганского крестьянина. Вали Джан знает, что очищенный героин в Лондоне и Нью-Йорке стоит в 50 раз дороже, но он доволен тем, что получает. Результаты притока денег очевидны — вокруг Кандагара ведется намного больше восстановительных работ, чем в любом другом районе Афганистана.

Талибы благословили фермеров вроде Вали Джана выращивать еще больше опиума, хотя Коран и запрещает мусульманам производить или употреблять дурман. Абдур Рашид, глава службы по контролю над наркотиками движения Талибан в Кандагаре, излагает мне природу своей уникальной задачи. Он уполномочен строго запретить гашиш, «так как его употребляют афганцы и мусульмане». По «опиум разрешается, — говорит мне Рашид без тени сарказма, — так как его употребляют кяфиры [неверные] на Западе, но не афганцы и не мусульмане». Еще один политический аргумент в пользу свободы возделывания мака. «Мы разрешаем людям выращивать мак, потому что крестьяне получают за него хорошую цену. Мы не можем заставлять людей выращивать пшеницу, а если мы запретим им возделывать мак, то они поднимут восстание против Талибана. Поэтому мы выращиваем опиум, а пшеницу привозим из Пакистана», — сказал он.[151]

Губернатор Мохаммад Хасан оправдывает эту удивительную политику еще одним софизмом. «Наркотики суть зло и мы бы рады заменить мак другой доходной культурой, но сейчас это невозможно, поскольку нас не признают». В течение следующих двух лет Мулла Омар будет время от времени предлагать США и ООН прекратить возделывать мак, если Талибан получит международное признание — впервые в истории движение, контролирующее 90 процентов территории, предлагает международному сообществу такой выбор.

Талибан быстро понял, что экономика наркотиков должна быть правильно оформлена, чтобы доходы стали больше. Когда талибы взяли Кандагар, они заявили, что положат конец наркотикам. Американские дипломаты так обрадовались, что немедленно вступили с ними в контакт. Однако через несколько месяцев талибы поняли, что нуждаются в доходах от мака, а крестьяне сильно рассердятся, если его запретят. Они стали собирать исламский налог (закят) со всех торговцев опиумом. Согласно Корану, мусульмане должны отдавать 2,5 процента своего дохода в качестве закята в пользу бедных, но религиозная совесть талибов вполне позволяла им брать 20 процентов стоимости грузовика с опиумом. Помимо этого отдельные командиры и губернаторы провинций брали свои собственные налоги на пополнение своей казны и на прокормление своих солдат. Некоторые из них сами стали заметными торговцами опиумом и использовали своих родственников в качестве посредников.

Тем временем запрет гашиша, наложенный талибами (а гашиш составлял заметную часть рациона афганских водителей грузовиков), оказался весьма эффективным, показывая тем самым, что и запрет на опиум, если его введут, будет соблюдаться так же строго. Два склада в Кандагаре были заполнены сотнями мешков с гашишем, конфискованных у производителей и торговцев. Простой народ говорил, что они боятся употреблять гашиш с тех пор, как Талибан запретил его. Для тех, кто продолжает делать это подпольно, Талибан разработал новаторские методы лечения от наркомании. «Когда мы ловим тайных торговцев гашишем или наркоманов, мы их допрашиваем и бьем без жалости, чтобы узнать правду, — рассказывает Абдур Рашид. — Потом мы погружаем их в холодную воду на много часов, несколько раз в день. Это очень хороший способ».[152] Затем он прошагал в тюрьму и извлек нескольких испуганных наркоманов, чтобы те поговорили со мной. Они без колебаний подтвердили, что талибанская шокотерапия весьма действенна. «Когда меня бьют или сажают в холодную воду, я совсем забываю про гашиш», — признается Бахт Мохаммад, лавочник и торговец гашишем, отбывающий трехмесячный срок.

В 1992–1995 годах Афганистан выпускал добрых 2200–2400 метрических тонн опиума (м. т) в год, оспаривая у Бирмы первое место в мире по производству опиума-сырца. В 1996 году Афганистан произвел 2250 м.т. Сотрудники Программы ООН по международному контролю над наркотиками (ЮНДКП) говорят, что только в провинции Кандагар было собрано 120 м. т с 3160 гектар маковых посевов — впечатляющий рост в сравнении с 1995 годом, когда собрали всего 79 м. т с 2460 га. Затем в 1997 году, когда Талибан контролировал уже Кабул и даже севернее, урожай опиума вырос на 25 процентов, до 2800 м.т. Десятки тысяч пуштунских беженцев из Пакистана приезжали в районы, контролируемые талибами, и возделывали самую простую из доступных им культур.

По данным ЮНДКП, крестьяне получают менее 1 процента прибыли от торговли опиумом, еще 2,5 процентов остается у торговцев в Афганистане и Пакистане, еще 5 тратится внутри этих стран, пока героин идет на Запад, Остальную прибыль получают дилеры и дистрибьюторы в Европе и США, Даже при таком низком уровне прибыли по самой консервативной оценке миллион афганских крестьян зарабатывает примерно 100 миллионов долларов, выращивая мак. Следовательно, Талибан получает 20 миллионов долларов в год налогов и еще кое-что другими способами.

Еще в далеком 1980 году моджахеды использовали наркотики для того, чтобы финансировать свою войну и пополнить свои карманы. Они покупали дома и бизнес в Пешаваре, ездили на новых джипах и открывали банковские счета за границей. Они не признавались в этом публично, но всегда обвиняли в наркоторговле своих соперников из других фракций. Но никто из них не смог так же бесстыдно или так же честно, как талибы, признать, что вовсе не намерен заниматься борьбой с наркотиками. В 1997 году ЮНДКП и США полагали, что 96 процентов афганских наркотиков происходит из районов, контролируемых талибами.

Талибан не просто расширил ареал, доступный для выращивания опиума. Их завоевания укрепили торговлю и расширили дорожную сеть. Несколько раз в месяц тяжело вооруженные конвои на машинах Toyota Land Cruiser покидали провинцию Гильменд и отправлялись в долгое путешествие по пустыне. Некоторые караваны шли на юг через пустыни Белуджистана к портам Макранского побережья в Пакистане, другие — на запад в Иран, огибая Тегеран и достигая восточной Турции. Третьи двигались на северо-запад, в Герат и в Туркменистан. В 1997 году наркоторговцы стали возить опиум самолетами из Кандагара и Джелалабада в порты Залива — Шарджу и Абу-Даби.

Средняя Азия больше всего пострадала от героинового расцвета в Афганистане. Русская мафия, установившая связь с Афганистаном еще во времена оккупации, использовала свою сеть для перевозок героина через Среднюю Азию, Россию, страны Балтии в Европу. В Таджикистане и Киргизии появились важные транзитные маршруты, да и сами эти страны стали заметными производителями опиума. Раньше афганский опиум очищался в Пакистане, но закручивание гаек в этой стране и появление новых транзитных маршрутов побудили торговцев создавать свои собственные лаборатории в Афганистане. Уксусный ангидрид, химический реактив, необходимый для превращения опиума в героин, тайно везли в Афганистан через Среднюю Азию.

По иронии судьбы всплеск производства героина начался не в Афганистане, а в Пакистане. В 1980-х годах Пакистан превратился в основного производителя героина, выпуская около 800 м. т, или 70 процентов мирового производства героина. Крупная торговля наркотиками велась под крышей ЦРУ и ISI, создавших тайную систему снабжения афганских моджахедов. «В 80-е годы коррупция, тайные операции и наркотики настолько переплелись друг с другом, что пакистанский наркотрафик уже трудно отделить от более сложных проблем региональной безопасности и партизанской войны», — говорится в этапном исследовании 1992 года, посвященном провалу политики США по контролю над наркотиками.[153] Как и во Вьетнаме, где ЦРУ предпочитало не замечать наркоторговлю партизан-антикоммунистов, получавших деньги от ЦРУ, так и в Афганистане американцы решили не видеть крепнущую связь между моджахедами, пакистанскими наркоторговцами и некоторыми военными.

Несколько примеров таких связей, получивших огласку в 80-х, — не более чем вершина айсберга. В 1983 году начальник ISI генерал Ахтар Абдур Рахман был вынужден сменить весь персонал ISI в Кветте из-за его участия в торговле наркотиками и оружием, предназначавшимся для моджахедов[154]. В 1986 году майор Захуруддин Африди был пойман по пути из Пешавара в Карачи с 220 кг героина высшей очистки — самая крупная партия героина, захваченная полицией за всю историю Пакистана. Через два месяца офицер ВВС Халилур Рахман был пойман на той же дороге еще с 220 кг героина. Он спокойно признал, что это его пятая поездка. По американским уличным ценам только эти две партии стоили 600 млн. долл., что примерно равнялось объему американской помощи Пакистану в том году. Оба офицера содержались в тюрьме города Карачи, но таинственным образом им удалось бежать. «Дело Африди-Рахмана указывает на существование героинового синдиката внутри армии и разведки, связанного с Афганистаном», — писал Лоуренс Лифшульц.[155]

В 80-е годы Американское Управление по контролю над наркотиками (Drug Enforcement Administration, DEA) имело в Пакистане 17 штатных сотрудников. Они раскрыли 40 главных героиновых синдикатов, некоторые из них — с высшими правительственными чинами во главе. Но не один из синдикатов за эти десять лет не был разгромлен. Существовал понятный конфликт интересов между ЦРУ, не желавшим показывать связей между «героическими» моджахедами и пакистанскими наркоторговцами, и DEA. Несколько сотрудников DEA потребовали перевода в другое место, а как минимум один из них подал в отставку из-за того, что ЦРУ не давало им делать свою работу.

Во время джихада и моджахеды, и офицеры коммунистической армии в Кабуле не упускали своего счастья. Логистика всего дела была проста. Караваны ослов, верблюдов или машин, привозившие оружие в Афганистан, раньше шли назад пустыми. Теперь они везли опиум-сырец. ЦРУ и ISI приплачивали пуштунским вождям за беспрепятственную доставку оружия через их территорию. Вскоре те же вожди собирали дань с героина, следующего в Пакистан. Национальная служба тыла, армейская транспортная компания, возившая оружие ЦРУ из Карачи в Пешавар и Кветту, часто использовалась наркоторговцами со связями для доставки экспортного героина в Карачи. Героиновый транзит восьмидесятых не мог бы существовать без ведома, если не согласия, высших должностных лиц в армии, правительстве и ЦРУ. Все предпочитали не замечать этого, чтобы решить более важную задачу — победить Советский Союз. Никто не планировал бороться с наркотиками.

Только в 1992 году, когда во главе пакистанской армии встал генерал Азиф Наваз, военные всерьез взялись за искоренение наркомафии, расплодившейся в вооруженных силах. Но теперь уже героиновые деньги пропитали всю пакистанскую экономику, политику и все общество. Западные антинаркотические службы в Исламабаде собирали досье на наркобаронов, становящихся депутатами Национального Собрания во времена первого кабинета Беназир Бхутто (1988–1990) и Наваза Шарифа (1990–1993). Наркобароны проплачивали депутатов и от Пакистанской Народной Партии Бхутто, и от Мусульманской Лиги Пакистана Шарифа. Промышленность и торговля финансировались за счет отмытых наркотических денег, теневая экономика, составлявшая от 30 до 50 процентов всей экономики Пакистана, тоже сильно зависела от героиновых субсидий.

Лишь после вывода советских войск из Афганистана США и Запад стали давить на Исламабад, требуя пресечь производство опиума в Пакистане. В следующем десятилетии (1989–1999) Пакистан получил более 100 миллионов долларов западной помощи на борьбу с наркотиками. Сбор мака резко сократился с 800 тонн до 24 в 1997 году и до 2 тонн в 1999 году. Проекты замены мака другими культурами в СЗПП оказались весьма успешными. Но наркоторговцы и транспортная мафия никуда не исчезли, поскольку с приходом талибов и последовавшим ростом производства героина в Афганистане их бизнес получил новый толчок. Пакистан перестал производить героин, но он превратился в основной путь транзита для героинового экспорта талибов. Те же дилеры, водители грузовиков, медресе и правительственные связи, обеспечивающие Талибан оружием, топливом и продовольствием, служили и для экспорта героина — точно так же, как и в 80-е годы.

Пакистан возвращался к своим скверным привычкам. В феврале 1998 года администрация Клинтона обвинила Исламабад в том, что он слабо борется с производством и экспортом героина. США отказались подтвердить, что Пакистан борется с производством наркотиков, подали отсрочку в интересах национальной безопасности США.[156] Но проблема наркотиков уже вышла за границы Пакистана и Афганистана. По мере открытия новых путей экспорта потребление героина в регионе быстро росло. В 1998 году 58 процентов опиатов потреблялось внутри региона, и только 42 процента экспортировалось[157]. Пакистан, где в 1979 году не было ни одного наркомаиа-героинщика, насчитывал 650 000 таковых в 1986 году, три миллиона в 1992 году и пять миллионов (оценочно) в 1999 году. Потребление героина и наркоденьги усугубляли проблемы правопорядка, безработицы и позволяли крайним националистам и религиозным экстремистам вооружаться.

В Иране, по признанию правительства, было 1,2 миллионов наркоманов в 1998 году, но высшие чиновники в Тегеране говорили мне, что реальная цифра — примерно три миллиона. И это при том, что Иран ведет крайне жестокую борьбу с наркотиками и каждый пойманный с несколькими унциями героина автоматически получает смертный приговор.[158] И Иран относился к наркотикам намного серьезнее, чем Пакистан. Начиная с 80-х годов, Иран потерял более 2500 человек убитыми в боях с перевозчиками наркотиков на афганской границе. После того как Иран закрыл границу в ходе противостояния с Талибаном в сентябре 1998 года, иранские службы безопасности задержали более пяти тонн героина всего за несколько недель. Талибан столкнулся с тяжелым финансовым кризисом из-за закрытия границы и падения экспорта героина, а вместе с тем и налоговых сборов.

Потребление героина в Узбекистане, Таджикистане, Туркменистане и Киргизии также вырастало из-за того, что они стали частью экспортного маршрута. В 1998 году пограничники перехватили на таджикско-афганской границе одну тонну опиума и 200 кг героина. В январе 1999 году президент Таджикистана Имомали Рахмонов заявил на международной конференции, что количество наркотиков, ввозимых в страну из Афганистана, составляет одну тонну в день, а их потребление растет. Узбекистан говорит, что объем наркотиков, ввозимых из Афганистана, вырос за 1998 год на 11 процентов.

Я сам видел, как героин открыто продавали рядом с пятизвездочным отелем в Ашхабаде, столице Туркменистана. А в самой гостинице русские и туркменские мафиози со своими подругами, одетые столь же ярко, сколь и безвкусно, говорили о своих поездках «по делам» на афганскую границу. В 1997 году власти захватили две тонны героина и 38 тонн гашиша. В 1999 году Туркменистан благодаря своей примирительной политике в отношении Талибана стал основным путем для экспорта афганского героина, а продажные туркменские чиновники наживались на этом.[159] Президент Киргизии Аскар Акаев говорил мне в январе 1999 года, что его страна стала «основной дорогой для перевозки наркотиков, а от этого растет и преступность». Акаев говорил, что война против наркотиков не может быть выиграна до тех пор, пока не наступит мир в Афганистане, и что гражданская война превратилась в главную причину нестабильности в регионе.[160]

Резкий рост производства героина в Афганистане сегодня влияет на политику и экономику региона в целом. Он разрушает общество, искажает экономику и без того слабых государств и создает новую наркоэлиту, а народ между тем нищает. «Наркотики влияют на региональную политику, как никогда раньше, — говорит посол одной из западных стран в Исламабаде, — мы считаем его одной из главных угроз, наряду с исламским фундаментализмом, терроризмом и потенциальным экономическим крахом в некоторых странах».[161] Ухудшение ситуации побудило международное сообщество вступить в переговоры с Талибаном. После шести месяцев тайных переговоров ЮНДКП в октябре 1997 года заключило соглашение с Талибаном. Талибан согласился уничтожить посевы мака, если международное сообщество даст средства на помощь крестьянам в замене его на другие культуры. Пино Арлакки, глава ЮНДКП, просил у стран-до норов 25 миллионов долларов на десятилетнюю программу уничтожения культуры мака в районах, подконтрольных талибам. «Афганский героин — это 80 процентов европейского героина и 50 процентов мирового героина. Мы говорим об уничтожении половины мирового героина», — говорил он с энтузиазмом.[162] ЮНДКП обещала помочь завести новые доходные культуры, улучшить орошение, построить новые предприятия и заплатить за охрану порядка.

Но это соглашение не было выполнено Талибаном, а после отзыва персонала ООН из Афганистана в 1998 году оно и вовсе умерло. Шесть месяцев спустя Арлакки был намного менее оптимистичен. Он говорил мне: «Афганистан — это самая сложная и важная точка в мире, но прежде, чем взять под контроль наркотики, необходимо общее политическое решение».[163] Поддержка инициативы ЮНДКП со стороны богатых стран тоже не вселяла больших надежд. В 1993–1997 годах ЮНДКП просила у стран-доноров 16,4 миллиона долларов, а получила лишь половину.

Налоги на опиум стали главным источником дохода талибов и основой их военной экономики. В 1995 году доходы от экспорта наркотиков из Пакистана и Афганистана составили, по оценкам ЮНДКП, 50 миллиардов рупий (1,35 миллиардов долларов) за год. В 1998 году экспорт героина удвоился и составил 3 миллиарда долларов. На деньги от продажи наркотиков покупалось продовольствие и одежда для солдат, оплачивались жалование, транспорт и премии бойцам Талибана. Единственное, что можно сказать в похвалу вождям талибов — в отличие от прежних времен они не клали денег себе в карман, а продолжали жить очень скромно. Но афганские и пакистанские наркоторговцы обогащались несметно.

Наряду с торговлей наркотиками при талибах расцвела и традиционная контрабанда товаров из Пакистана и стран Персидского залива, разрушавшая экономику сопредельных стран. Афганская транзитная торговля (ATT), подробно описанная в главе 15, является крупнейшим официальным источником доходов Талибана и приносит афганской экономике до 3 миллиардов долларов ежегодно. Таможенники в Кандагаре, Кабуле и Герате отказываются говорить о своей дневной выручке, но при 300-х грузовиках, проходящих через Кандагар в Иран или в Среднюю Азию через Герат, и еще 200-х, идущих на север через Джелалабад и Кабул, она должна быть немалой. Незаконная торговля потребительскими товарами, продовольствием и топливом через Афганистан разрушает местную промышленность, сокращает государственные доходы и приводит к периодической нехватке продовольствия в соседних странах. Во времена антисоветского джихада такого никогда не бывало.

Таможенные доходы Талибана от контрабанды сосредотачиваются в Государственном Банке Афганистана. Последний пытается открыть свои отделения во всех провинциальных центрах. Но учет и контроль за приходом и расходом денег отсутствует. «Официальные» цифры не учитывают военный бюджет, который распределяется лично Муллой Омаром в Кандагаре и состоит из денег за наркотики, пакистанской и саудовской помощи и других пожертвований. «У нас есть таможенные, горные доходы и закят, но есть и другие источники доходов, идущие на военные нужды, и они не проходят через Государственный Банк Афганистана», — признает маулави Арифулла Ариф, заместитель министра финансов.[164]

Поскольку войну ведет сам Мулла Омар, а военный бюджет в «цинке» из-под патронов лежит у него под койкой, — сверстать государственный бюджет невозможно, даже при наличии квалифицированных специалистов. Впрочем, их тоже нет. В министерстве финансов нет ни одного дипломированного финансиста или банкира. Министр и его заместители — муллы, учившиеся в медресе, а все квалифицированные бюрократы изгнаны. Скудость официальных фондов видна хотя бы из того, что в 1997/98 финансовом году (с февраля 1997 года по январь 1998) на нужды управления и развития всего Афганистана министерством финансов было выделено всего 100 000 долларов, чего на самом деле едва хватило на зарплату государственным служащим.

Некоторые муллы-торговцы внутри Талибана пытаются поддерживать промышленность и иностранные инвестиции, но, кажется, они не находят серьезной поддержки у руководства. «Мы хотим, чтобы Афганистан был современным государством, и мы располагаем огромными запасами минералов, нефти и газа, которые должны заинтересовать иностранных инвесторов, — говорит маулави Ахмад Джан, который оставил торговлю коврами в Саудовской Аравии, чтобы возглавить афганскую промышленность. — Пока мы не установили контроль на юге, в стране не было ни одной действующей фабрики. Сейчас мы открыли несколько шахт и ковроткацких фабрик с помощью торговцев из Пакистана и Афганистана». Он согласился с тем, что немногие члены Кандагарской или Кабульской Шуры интересуются экономикой, поскольку они слишком заняты войной.[165]

Пытаясь привлечь инвесторов, в особенности пакистанских купцов, Ахмад Джан обещал бесплатно давать землю каждому, кто построит новую фабрику. Но так как инфраструктура была разрушена, любой инвестор должен был бы сам строить себе дороги, электростанцию и жилье. Лишь немногие пакистанские и афганские купцы и перевозчики из Кветты и Пешавара, занятые контрабандой или нелегальной торговлей афганским лесом, проявляют интерес к проектам наподобие добычи полезных ископаемых.

Все образованные люди: и профессионалы покинули страну. После 1992 года люди бежали из городов несколькими потоками. Уехали все, вплоть до телефонистов, электриков и механиков. Большинство талибов, стоящих во главе экономических ведомств, это торгующие муллы — бизнесмены, перевозчики и контрабандисты, которые видят государственное строительство сточки зрения расширения рынка контрабанды и грузовых перевозок.

Один из этих людей — мулла Абдур Рашид, зверского вида полевой командир из провинции Гильменд. Он стал знаменит после того, как взял в плен пакистанский военный патруль, зашедший на афганскую территорию из Белуджистана в ходе преследования банды наркокурьеров. Рашид арестовал солдат и отправил их в Кандагар, чем вызвал дипломатический скандал с Пакистаном, Еще он руководит принадлежащими Талибан у мраморными копями в Гильменде. В копях работают пятьсот человеке кирками, но нет ни одного инженера или специалиста, ни оборудования, ни электричества. Мрамор добывают с помощью взрывчатки — вот и вся горная техника.

Страсть Талибана к иностранным инвестициям впервые зажглась при виде соперничества двух нефтяных компаний, аргентинской Bridas и американской Unocal, за право построить газопровод из Туркменистана в Пакистан через южный Афганистан (см. главы 12 и 13). Трубопровод привлек некоторых отчаянных и рисковых бизнесменов. В их числе афганские и пакистанские торговцы, построившие бензоколонки в Кандагаре и по дороге в Герат. Еще они обещали построить дороги. В 1999 году американская телефонная компания построила мобильную телефонную сеть между Кабулом и Кандагаром. Но всего этого слишком мало для восстановления нормальной хозяйственной жизни. Они лишь пытались усовершенствовать инфраструктуру контрабанды и облегчить жизнь купцам и перевозчикам.

Серьезные иностранные инвестиции и даже безвозмездная помощь для восстановления страны не придут до тех нор, пока не кончится война и не появится правительство, дающее хотя бы минимум безопасности и пользующееся хоть каким-то доверием, Афганистан сегодня — это экономическая черная дыра, испускающая волны неуверенности и хаоса в регион, уже пораженный экономическим кризисом. Инфраструктура Афганистана лежит в руинах. Нет даже самых элементарных удобств, существующих даже в самых отсталых странах. Нет проточной воды, почти нет электричества, телефонов, проезжих дорог и регулярных поставок топлива. Жестокая нехватка воды, продовольствия, жилья и других предметов первой необходимости. То, что есть в продаже, слишком дорого для большинства людей.

За время войны были установлены миллионы мин в самых плодородных и обжитых районах, это вызвало огромную проблему переселения людей. С 1979 года 400 000 афганцев было убито и столько же искалечено взрывами мин. В 13 процентах всех афганских семей есть хотя бы один человек, убитый или искалеченный минами, более 300 человек гибнут или получают увечья по той же причине. Хотя около 4000 саперов, нанятых ООН и другими неправительственными организациями, пытаются очистить страну от мин, но даже разминирование крупных городов будет закончено не раньше чем через десять лет. Даже в Кабуле после шести лет непрерывной работы в 1998 году еще оставалось 200 кв. миль неразминированных при общей площади города 500 кв. миль.[166]

Не считая мин, основная проблема для большинства жителей Кабула — это найти достаточное количество грязных афганских банкнот и заплатить за еду. Хотя лавки полны контрабандными продуктами из Ирана и Пакистана, у людей нет денег, чтобы это купить. Афганские хирурги, еще не уехавшие из Кабула, получают 5 долларов в месяц. Выжить они могут только благодаря тому, что им доплачивает Международный Комитет Красного Креста. Среднемесячная зарплата составляет 1–3 доллара США. Из-за повальной нищеты и отсутствия работы значительная часть городского населения полностью зависит от субсидий на продукты, предоставляемых ООН и другими благотворителями. Половина из 1,2 миллионов жителей Кабула получают ту или иную помощь от западных благотворительных организаций.

Это заставляет ООН постоянно мучиться вопросом, не служит ли гуманитарная помощь продолжению войны. Она дает военным вождям возможность на законном основании не заботиться о гражданском населении. Талибан всегда говорил, что он не отвечает за население, — Аллах подаст. Ко страдания простых афганцев только возрастут, если ООН и другие благотворители перестанут оказывать им помощь. В особенности это касается вдов и сирот.

В 1998 году экономическое положение заметно ухудшилось. Землетрясения разрушили Северный Афганистан, осада талибами Хазараджата вызвала голод в центральных районах, наводнение в Кандагаре затопило селения и посевы, а городское население осталось без хлеба после американских ракетных ударов и ухода благотворительных организаций в августе 1998 года. Холодной зимой 1998/99 годов на улицах Кабула было много голодающих, которым приходилось каждый день выбирать между едой и топливом для своего жилища. Но есть и некоторые признаки надежды — если наступит мир. Мировая продовольственная программа ООН считает, что урожай пшеницы в 1998 году составит 3,85 миллионов тонн, что на пять процентов больше прошлого года, он станет самым высоким урожаем с 1978 года.

Это результат роста безопасности в сельских районах, контролируемых талибами, прекращения боевых действий и возвращения беженцев, которые начинают обрабатывать свою землю. Хотя до сих пор 1,2 миллиона беженцев живут в Пакистане и 1,4 миллионов — в Иране, но в 1992–1999 годах более 4 миллионов беженцев вернулось домой. Однако Талибан и ООН по-прежнему вынуждены были импортировать 750 000 тони пшеницы в 1998 году, чтобы возместить недостаток продовольствия в городах. Ясно, что не Талибан превратил Афганистан в экономическую пустыню. Скорее, он унаследовал ее с гражданской войны, которую различные партии вели друг против друга с 1992 года. Но ни одна партия, включая Талибан, не уделяла внимания нуждам гражданского населения.

Неудивительно, что страны Запада уже устали подавать нищим — они с неохотой выделяют новые средства на гуманитарную помощь стране, в которой постоянно идет война, а военные вожди ведут себя безответственно. «Мера страданий, перенесенных афганским народом, буквально чудовищна, — говорит Альфредо Витски-Честари, бывший до 1998 года координатором ООН по Афганистану. — Проходят годы, а денег все меньше и меньше. Мы собираем меньше половины того, что просим».[167] Военные вожди совершенно не задумываются о будущем восстановлении страны. Черная дыра на месте афганской экономики становится все шире и шире, затягивая в себя все больше афганцев и всех жителей региона.

Глава 10. Глобальный джихад «Арабские афганцы» и Усама бин Ладен

Торкхам — пограничный поселок, с которого начинается Хайберский перевал. Цепь, натянутая поперек дороги, обозначает афгано-пакистанскую границу. С пакистанской стороны стоят нарядно одетые ополченцы из пограничной стражи в серых шальвар камиз и тюрбанах. На дворе апрель 1989 года, советские войска только что покинули Афганистан. Я возвращался в Пакистан из Кабула, но граница оказалась закрыта. Утомившись в пути, я лежал на поросшей травой обочине с афганской стороны и ждал.

Неожиданно за моей спиной подъехал и остановился грузовик, полный моджахедов. Но его пассажиры не были афганцами. Бледнолицые арабы, голубоглазые уроженцы Средней Азии и темные, похожие на китайцев, люди в небрежно завернутых тюрбанах и плохо подогнанных шальвар камиз. Подпоясанные патронными лентами, они держали в руках автоматы Калашникова. Не считая единственного афганца, бывшего у них за переводчика и гида, ни один из тридцати иностранцев не говорил на пушту, дари и даже на урду. Дожидаясь, пока граница откроется, мы разговорились.

Группа состояла из филиппинцев народности моро, узбеков из советской Средней Азии, арабов из Алжира, Египта, Саудовской Аравии и Кувейта и уйгуров из китайского Синьцзяна. Их проводник был членом хекматьяровской партии Хизб-и-Ислами. Они проходили подготовку в лагере недалеко от границы и ехали в Пешавар на выходные. Там они надеялись получить почту из дома, переодеться в чистую одежду и хорошо поесть. Они приехали, чтобы вести джихад вместе с моджахедами, научиться владеть оружием, изготавливать бомбы и вести бой, чтобы потом начать джихад у себя дома.

Вечером того же дня премьер-министр Беназир Бхутто давала обед для журналистов в Исламабаде. Среди гостей был генерал-лейтенант Хамид Голь, глава разведки и самый ярый исламист среди военных после смерти Зия-уль-Хака. Советы ушли, и генерал Голь торжествовал. Я спросил, не играет ли он с огнем, приглашая мусульманских радикалов из исламских стран, считающихся союзниками Пакистана, Если они будут устраивать беспорядки у себя на родине, это может угрожать внешней политике Пакистана, не так ли? «Мы ведем джихад, и это первая исламская интербригада современной эпохи. У коммунистов есть свои интербригады, у Запада есть НАТО, почему бы и мусульманам не быть вместе и не создать единый фронт?» — ответил генерал. Это было первым и единственным оправданием явления, которое уже тогда называли «арабскими афганцами», — хотя никто из этих людей не был афганцем, а многие не были арабами.

Тремя годами ранее, в 1986 году, директор ЦРУ Уильям Кейси расширил войну против Советского Союза, приняв три важных, но совершенно секретных для того времени решения. Он убедил Конгресс передать моджахедам переносные зенитно-ракетные комплексы «Стингер» американского производства, чтобы сбивать с их помощью советские самолеты, и направить американских советников для подготовки партизан. До той поры ни американское оружие, ни американские военнослужащие не принимали прямого участия в войне. Во-вторых, ЦРУ, английская разведка МI6 и пакистанская ISI совместно выработали провокационный план партизанских набегов на советские среднеазиатские республики — Таджикистан и Узбекистан, мусульманское мягкое подбрюшье советского государства и ближний тыл советской группировки в Афганистане. Эта задача была поручена фавориту пакистанской разведки среди лидеров моджахедов Гольбуддину Хекматьяру. В марте 1987 года небольшие группы партизан, действуя со своих баз на севере Афганистана, переправились через Амударью и впервые обстреляли ракетами несколько таджикских деревень на советской стороне. Получив эту весть, Кейси был в восторге, и во время очередного тайного визита в Пакистан он пересек афганскую границу вместе с президентом Зия-уль-Хаком и произвел смотр моджахедов.[168]

В-третьих, Кейси от имени ЦРУ поддержал давнюю инициативу пакистанской разведки — вербовать мусульманских радикалов со всего мира для того, чтобы воевать совместно с афганскими моджахедами. Пакистанская разведка поддерживала это движение с 1982 года, а теперь и все остальные игроки имели свои причины одобрить идею. Президент Зия-уль-Хак стремился укрепить мусульманское единство, сделать Пакистан лидером исламского мира и помочь исламской оппозиции в Средней Азии. Вашингтону хотелось показать, что весь мусульманский мир сражается против Советского Союза плечом к плечу с афганцами и их американскими благодетелями. А саудовцы увидели в этом возможность для пропаганды ваххабизма и избавления от своих собственных разочарованных радикалов. Никто из участников игры не понимал, что у добровольцев есть и свои планы, а их ненависть к Советам впоследствии обернется против американцев и против их собственных правителей.

Все пакистанские посольства уже имели указание без проволочек выдавать визы любому, кто захочет сражаться вместе с моджахедами. На Ближнем Востоке «Братья-мусульмане», саудовская Всемирная Мусульманская Лига и организации палестинских радикалов-исламистов собирали рекрутов и передавали их пакистанцам. Пакистанская ISI и Джамаат-и-Ислами создали приемные комиссии, которые встречали, устраивали и обучали прибывающих бойцов, а затем помогали им присоединиться к моджахедам, обычно к Хизб-и-Ислами. Все это делалось на деньги саудовской разведки. Французский ученый Оливье Руа называл это «совместным предприятием саудовцев, „Братьев-мусульман“ и Джамаат-и-Ислами, созданным пакистанской разведкой».[169]

В 1982–1992 годы около 35 тысяч мусульманских радикалов из 43 мусульманских стран Среднего Востока, Северной и Восточной Африки, Средней Азии и Дальнего Востока получили боевое крещение у афганских моджахедов. Кроме того, десятки тысяч иностранных исламистов приехали учиться в сотнях новых медресе, созданных на деньги правительства генерала Зия-уль-Хака в Пакистане и на афганской границе. Таким образом более 100 тысяч исламистов были связаны с Пакистаном и Афганистаном и попали под влияние идей джихада.

Радикалы, впервые встретившие друг друга в лагерях под Пешаваром или в Афганистане, вместе учились, вместе проходили военную подготовку и вместе сражались. В большинстве своем; они впервые узнали о существовании радикального ислама в других странах и приобрели связи, которые сослужат им хорошую службу в будущем. Лагеря стали настоящими университетами будущего радикального ислама. Ни одна из разведывательных служб, участвовавших в деле, не хотела задуматься о последствиях скопления в одном месте тысяч исламистов со всего мира. «Что важнее для всемирной истории? Талибан или крах Советской Империи? Несколько взбудораженных мусульман или освобождение Центральной Европы и конец холодной войны?» — говорил Збигнев Бжезинский, бывший советник президента США по национальной безопасности.[170] Американские граждане проснулись только в 1993 году, когда исламские боевики, прошедшие Афганистан, взорвали Всемирный Торговый Центр в Нью-Йорке, убив шестерых и ранив более 1000 человек.

«После войны, — писал Самюэль Хантингтон, — сложилась неустойчивая коалиция исламистских организаций, преисполненных решимости бороться за распространение ислама против всех немусульманских сил. В наследство от войны также достались хорошо обученные и опытные бойцы, тренировочные лагеря и полигоны, служба тылового обеспечения, разветвленные трансисламские сети личных и организационных отношений, большое количество военного снаряжения, в том числе от 300 до 500 ракет к установкам „Стингер“, и, что наиболее важно, опьяняющее чувство силы и уверенности в себе, гордость от совершенных деяний и горячее стремление к новым победам».[171]

Большинство исламистов рассуждало так: если афганский джихад победил одну великую державу, Советский Союз, то почему они не смогут победить и другую сверхдержаву, США, и своих собственных правителей? Логика этого рассуждения опирается на простую посылку, что афганский джихад сам по себе был единственной причиной, поставившей Советский Союз на колени. Многочисленные внутренние причины, приведшие к краху советского строя, обычно опускались. Тогда как США воспринимали крах Советского государства как провал коммунистической системы, многие мусульмане видели в этом лишь победу ислама. Для боевиков, вдохновленных этой верой, случившееся напоминало тот смерч, которым ислам пронесся по миру в VII–VIII веках. Они полагали, что новая исламская умма может быть основана на крови и жертвах нового поколения мучеников и в последующих победах.

Среди этих тысяч иностранных рекрутов был и молодой саудовский студент Усама бин Ладен, сын строительного магната из Йемена Мухаммада бин Ладена, близкого друга покойного короля Фейсала, чья компания сказочно разбогатела на заказах на реставрацию и расширение священных мечетей в Мекке и Медине. Пакистанской разведке давно хотелось, чтобы эмир Турки, директор Истахбарат (саудовской разведки), поставил во главе саудовского легиона одного из принцев крови, чтобы показать мусульманам приверженность королевской семьи джихаду. В борьбе участвовали только бедные саудовцы: студенты, водители такси и кочевники-бедуины, но ни один из избалованных членов правящей династии не был готов к нелегкой жизни в горах Афганистана. Бин Ладен, хотя и не королевской крови, был достаточно близок к трону и богат, чтобы возглавить саудовский легион. Впоследствии бин Ладену эмир Турки и генерал Голь крепко подружились и стали союзниками в общей борьбе.

Центром «арабских афганцев» были офисы Всемирной Мусульманской Лиги и «Братьев-мусульман» в Пешаваре. Последним руководил Абдулла Азам, палестинец из Иордании. Бин Ладен познакомился с ним в университете Джидды и уважал его, как своего наставника. Азам был убит взрывом бомбы в 1989 году в Пешаваре вместе со своими двумя сыновьями. В 80-е годы Азам установил прочные связи с Хекматьяром и Абдур Расул Сайафом, афганским знатоком ислама, направленным саудовским правительством в Пешавар для пропаганды ваххабизма. Саудовцы давали деньги Азаму и Центру Обслуживания (Мактаб-уль-Хидмат), созданному Азамом в 1984 году для приема новых добровольцев и сбора пожертвований от исламских благотворительных организаций. Пожертвования от саудовской разведки, саудовского Красного Полумесяца, Всемирной Мусульманской Лиги и от частных лиц распределялись через Мактаб. Спустя десять лет Мактаб вновь выйдет на поверхность, став центром паутины радикальных организаций, способствовавших взрыву Всемирного Торгового Центра в 1993 году и американских посольств в Африке в 1998 году.

До Афганистана жизнь бин Ладена не была отмечена ничем экстраординарным. Он родился примерно в 1957 году и был 17-ым из 57 детей. Его отец был из Йемена, а мать — из Саудовской Аравии. Она была одной из многих жен Мухаммада бин Ладена.

Бин Ладен учился на магистра управления в Университете имени короля Абд аль-Азиза в Джидде, но быстро переключился на изучение ислама. Худой, высокорослый (шесть футов пять дюймов), длиннорукий, длинноногий и длиннобородый, он запомнился своим друзьям-сверстниками спокойным, благочестивым человеком, вовсе не созданным для великих дел.[172]

Его отец поддерживал борьбу афганцев и помогал им деньгами. Когда бин Ладен решил присоединиться к джихаду, его семья горячо поддержала такое решение. В 1980 году он впервые побывал в Пешаваре, где встретился с вождями моджахедов. Он часто приезжал туда, привозя с собой деньги для движения, а в 1982 году решил обосноваться в этом городе. Он привез с собой инженеров-строителей и тяжелую строительную технику, чтобы строить дороги и склады для моджахедов. В 1986 году он помогал строить подземный город в районе Хоста, высоко в горах, неподалеку от пакистанской границы, где на деньги ЦРУ сооружался большой склад оружия, тренировочный центр и госпиталь для моджахедов. В Хосте он впервые построил свой собственный тренировочный лагерь для «арабских афганцев», которые все более и более считали этого голенастого, богатого и харизматического саудовца своим вождем.

«Когда надо было бороться с русскими атеистами, саудовцы назвали меня своим представителем в Афганистане, — рассказывал бин Ладен позднее. — Я обосновался в Пакистане, в районе афганской границы. Там ко мне приходили добровольцы из Саудовского Королевства и из других арабских и мусульманских стран. Я основал свой первый лагерь, там пакистанские и американские офицеры обучали добровольцев. Оружие давали американцы, деньги — саудовцы. Я понял, что мало сражаться в Афганистане, но мы должны воевать на всех фронтах, против коммунистов или против западных угнетателей».[173]

Позднее бин Ладен утверждал, что участвовал в засадах против советских войск, но главным образом он использовал свое богатство и саудовские пожертвования, чтобы строить для моджахедов и распространять среди афганцев ваххабизм. После гибели Азама в 1989 году он возглавил организацию Азама и основал Аль-Каиду, или «военную базу», центр, помогавший «арабским афганцам» и их семьям. Конечная цель — союз бойцов. При помощи бин Ладена тысячи арабских боевиков обосновались в провинциях Кунар, Нуристан и Бадахшан. Но их крайний ваххабизм вызывал отторжение у большинства афганцев. А своим союзом с пуштунами-ваххабитами «арабские афганцы» настроили против себя непуштунов и мусульман-шиитов.

Ахмад Шах Масуд позднее критиковал «арабских афганцев». «В годы джихада у моей фракции не было добрых отношений с „арабскими афганцами“. Но зато у них были очень хорошие отношения с фракциями Абдур Расул Сайафа и Гольбуддина Хекматьяра. Когда моя фракция в 1992 году вошла в Кабул, „арабские афганцы“ сражались против нас вместе с Хекматьяром. Мы попросим их [арабов] уйти из нашей страны. Бин Ладен больше вредит, чем помогает», — сказал Масуд в 1997 году после того, как талибы выгнали его из Кабула.[174]

В 1990 году бин Ладен, удрученный склоками среди моджахедов, вернулся в Саудовскую Аравию с тем, чтобы работать в семейном бизнесе. Он основал благотворительную организацию для арабских ветеранов Афганистана, которых только в Мекке и Медине было не менее 4000 человек, и давал деньги семьям погибших. После иракского вторжения в Кувейт он предлагал королевскому двору создать народное ополчение для защиты страны, намереваясь поднять ветеранов-«афганцев» на борьбу с Ираком. Вместо этого король Фахд позвал американцев. Для бин Ладена это стало тяжелейшим ударом. Когда полумиллионная американская армия начала прибывать в страну, бин Ладен открыто критиковал королевскую семью и лоббировал среди улемов издание фетвы, или религиозного запрета на пребывание немусульманских войск в стране.

Его критика стала еще острее после того, как 20 000 американских солдат остались в Саудовской Аравии и после освобождения Кувейта. В 1992 году в жарком споре с министром внутренних дел эмиром Наифом он назвал последнего предателем ислама. Наиф пожаловался королю, и бин Ладен был объявлен persona non grata. Но у него остались сторонники в королевской семье, которые, как и он, не любили Наифа. Бин Ладен сохранил свои связи с саудовской и пакистанской разведкой.

В 1992 году бин Ладен уехал в Судан, чтобы принять участие в исламской революции, вождем которой был харизматический Хасан Тураби. Его постоянная критика настолько раздражала королевскую семью, что в 1994 она решилась на неслыханный шаг — он был лишен саудовского гражданства. Именно в Судане бин Ладен, пользуясь своими связями и богатством, собрал вокруг себя еще большее число ветеранов афганской войны, которые, как и он, с отвращением отнеслись к американской победе над Ираком и к поведению арабской правящей элиты, позволившей американцам остаться в Персидском Заливе. Поскольку США и Саудовская Аравия упрекали Судан за укрывательство бин Ладена, правительство Судана попросило его уехать.

В мае 1996 года бин Ладен вернулся в Афганистан, прилетев в Джелалабад чартерным рейсом в сопровождении десятков арабских боевиков, телохранителей и домашних, включая трех жен и тринадцать детей. Там он и жил под покровительством Джелалабадской Шуры до завоевания талибами Кабула и Джелалабада в сентябре 1996 года. В августе 1996 года он впервые объявил джихад Америке, которая, по его словам, оккупировала Саудовскую Аравию. «Стены угнетения и унижения падут только под градом пуль», — говорилось в его заявлении. Подружившись с Муллой Омаром, он в 1997 году перебрался в Кандагар, под покровительство Талибана.

К тому времени ЦРУ создало специальную группу для отслеживания его действий и связей с другими исламскими боевиками. В докладе госдепартамента США в августе 1996 года отмечалось, что бин Ладен «является одним из наиболее значимых спонсоров деятельности исламских экстремистов во всем мире». Доклад сообщал, что бин Ладен финансирует лагеря террористов в Сомали, Египте, Судане, Йемене и Афганистане. В апреле 1996 года президент Клинтон подписал Закон о борьбе с терроризмом, который позволил США замораживать активы террористических организаций. Он был впервые приведен в действие для того, чтобы закрыть бин Ладену доступ к его состоянию, которое оценивалось в 250–300 миллионов долларов США.[175] Через несколько месяцев египетская разведка объявила, что бин Ладен готовит тысячу боевиков, второе поколения «арабских афганцев», чтобы совершить исламскую революцию в арабских странах.[176]

В начале 1997 году ЦРУ создало специальный отряд и отправило его в Пешавар с тем, чтобы захватить бин Ладена и вывезти его из Афганистана. Американцы завербовали нескольких афганцев и пакистанцев в качестве помощников, но затем операция была отменена. Из-за активности американцев в Пешаваре бин Ладена убедили перебраться в более безопасный Кандагар. 23 февраля 1998 году на встрече в том самом лагере под Хостом все группы, связанные с Аль-Каида, выпустили манифест от имени Международного исламского фронта джихада против евреев и крестоносцев. В манифесте было заявлено, что «более семи лет США оккупируют землю ислама, средоточие его святынь — Аравийский полуостров, присваивают его богатства, диктуют свою волю правителям, унижают его народ, устрашают его соседей, превращают свои базы на полуострове в орудие борьбы против соседних мусульманских народов».

На встрече была составлена фетва. «Закон гласит, что убивать американцев и их союзников — гражданских и военных — личный долг каждого мусульманина, который в состоянии сделать это, в любой стране, где это возможно». Впервые бин Ладен сформулировал политический принцип, направленный не просто против саудовского королевского дома или против американцев, а призывающий к освобождению всего мусульманского Среднего Востока. По мере усиления американской воздушной войны против Ирака в 1998 году бин Ладен призвал всех мусульман «противостоять, сражаться и убивать» американцев и англичан.[177]

Однако лишь после взрывов американских посольств в Кении и Танзании, где было убито 220 человек, имя бин Ладена стало известно каждому мусульманину и каждому жителю Запада. Всего 13 дней спустя США обвинили бин Ладена в совершении террористического акта и отомстили ему, выпустив 70 крылатых ракет по лагерям в районах Хоста и Джелалабада, Пострадали несколько лагерей, которые Талибан передал бин Ладену и пакистанским радикальным организациям. Основной удар пришелся по лагерю «Аль-Бадр», контролируемому бин Ладеном, и по лагерям «Халид бин Валид» и «Муавия», принадлежавшим пакистанскому движению Харакат-уль-Ансар. Харакат использовала свои лагеря для подготовки кашмирских боевиков, воевавших против индийской армии. При обстреле погибло несколько иностранцев: трое йеменцев, двое египтян, один из Саудовской Аравии и один турок. Кроме того, погибло семь пакистанцев и двадцать афганцев.

В ноябре 1998 года США объявляют о награде в 5 миллионов долларов за поимку бин Ладена. Американцы были еще больше взбудоражены, когда бин Ладен заявил, что, будучи мусульманином, он считает своим долгом завладеть химическим и ядерным оружием и использовать его против США. «Для мусульманина было бы грехом не пытаться завладеть оружием, которое помешало бы неверным причинять вред мусульманам. Борьба с Америкой — обязанность правоверного, и мы надеемся получить за это награду у Бога», — сказал он.[178]

В течение нескольких недель, прошедших после африканских взрывов, американцы до такой степени превратили бин Ладена в пугало, что стали обвинять его во всяком враждебном действии, совершенном против Америки в мусульманском мире за последнее время. В постановлении суда Нью-Йорка бин Ладен обвинялся в смерти 18-ти американских солдат в городе Могадишо, Сомали, в 1993 году; в гибели 5-ти военнослужащих при взрыве бомбы в Эр-Рияде в 1995 году и в смерти еще 19-ти американских солдат в Дахране в 1996 году. Его подозревали также в причастности к взрыву в Адене в 1992 году, взрыве во Всемирном Торговом Центре в 1993 году, в заговоре с целью убийства президента Клинтона на Филиппинах в 1994 году и в подготовке взрыва дюжины американских гражданских самолетов в 1995 году.[179] Но даже американские эксперты высказывали большие сомнения по поводу его причастности ко всем этим операциям.[180]

Но администрация Клинтона в это время барахталась в болоте дела Моники Левински и нуждалась в простом и всеобъемлющем объяснении всех нераскрытых терактов. Вашингтон объявил бин Ладена центром всемирного заговора против США. Вашингтон не мог признать, что афганский джихад, организованный при поддержке ЦРУ, породил десятки организаций исламских фундаменталистов во всем мусульманском мире. Эти фундаменталисты были обижены не столько на американцев, сколько на своих собственных правителей, продажных и некомпетентных. Еще в 1992–1993 годах лидеры Алжира и Египта советовали Вашингтону принять активное участие в афганских делах, закончить войну и покончить с пребыванием там «арабских афганцев». Но Вашингтон не обратил внимания на это предупреждение и по-прежнему пренебрегал Афганистаном, несмотря на эскалацию гражданской войны.[181]

Опасения алжирцев вполне оправдались — первый взрыв с участием «арабских афганцев» случился именно в Алжире. В 1991 году Исламский фронт спасения (ИФС) победил в первом туре парламентских выборов, получив более 60 процентов мест. Алжирская армия отменила выборы, установив в январе 1992 года президентское правление. Через два месяца разразилась кровавая гражданская война, число жертв которой к 1999 году достигло 70 тысяч человек. ИФС уступил первенство организации «Исламский джихад», которая в 1995 году была переименована в «Вооруженную исламскую группу» (Groupe Islamique Arme, GIA). Ею руководили «алжирские афганцы» — ветераны войны в Афганистане, неоваххабиты. Они планировали устроить в Алжире кровавую бойню, дестабилизировать положение в Северной Африке и вызвать рост исламского экстремизма во Франции. И Алжир был только началом. Следы от взрывов бомб, устроенных исламистами в Египте, также вели к египетским ветеранам, получившим подготовку в Афганистане.

Бин Ладен был знаком со многими из организаторов этих актов насилия, поскольку жил и воевал вместе с ними в Афганистане. Его организация, помогавшая ветеранам войны и их семьям, поддерживала с ними связи. Он мог финансировать некоторые из их операций, но едва ли он знал обо всем, что они собираются делать и какие задачи они себе ставят. Положение бин Ладена внутри исламской религиозной структуры всегда было непрочным. Он не был ни законоведом, ни богословом, а потому не мог на законном основании издавать фетвы — хотя и делал это. На Западе его призывы «уничтожить Америку» считались фетвами, хотя для мусульман они не были настолько значимы.

«Арабские афганцы», знавшие его во времена джихада, говорят, что он не был интеллектуалом и не высказывался определенным образом о том, что необходимо изменить в мусульманском мире. В этом отношении он не являлся для исламской революции ни Лениным, ни Че Геварой.

Своим бывшим сотрудникам бин Ладен казался очень впечатлительным человеком, постоянно нуждавшимся в учителях, которые знали бы больше, чем он, как об исламе, так и о современном мире. К длинному списку учителей его юности следует добавить доктора Аймана аз-Завахири, главу запрещенного египетского «Исламского джихада», и двух сыновей шейха Омара Абд ар-Рахмана, слепого египетского проповедника, ныне сидящего в американской тюрьме за взрыв во Всемирном Торговом Центре, возглавлявшего также запрещенную организацию Аль-Гамаа Исламийя в Египте. На протяжении афганского джихада он был знаком с руководящими лицами Национального Исламского Фронта Судана, Хизбулла в Ливане и палестинской ХАМАС, радикальной организации, действующей на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа. В Кандагаре вокруг него были люди из Чечни, Бангладеш, Филиппин, Алжира, Кении, Пакистана, американские мусульмане, многие из которых были более начитаны и лучше информированы, чем бин Ладен. Но они не могли выехать из Афганистана, так как числились в американском розыске. Бин Ладен давал им убежище и финансовую поддержку.

После взрывов в Африке США организовали операцию поистине глобального масштаба. Было арестовано более 80 боевиков в двенадцати странах. Боевиков ловили в границах «полумесяца», тянущегося от Танзании, Кении, Судана и Йемена через Пакистан, Бангладеш и Малайзию до Филиппин.[182] В декабре 1998 года индийские власти арестовали боевиков из Бангладеш, готовившихся взорвать американское консульство в Калькутте. Семеро афганцев с фальшивыми итальянскими паспортами были арестованы в Малайзии по обвинению в подготовке серии взрывов.[183] По данным ФБР, йеменские боевики, похитившие в декабре 1998 году 16 западных туристов, получали деньги от бин Ладена.[184] В феврале 1999 года власти Бангладеш объявили, что бин: Ладен послал миллион долларов организации Харакат-уль-Джихад в Дакке, некоторые члены которой прошли подготовку и воевали в Афганистане. Лидеры Харакат-уль-Джихад заявили, что хотят превратить Бангладеш в исламское государство по примеру талибов.[185]

За тысячу миль от Дакки, в Западной Африке, в столице Мавритании Нуакшоте было арестовано еще несколько боевиков, прошедших подготовку у бин Ладена. Их подозревали в заговоре и подготовке взрывов.[186] Тем временем на суде над 107-ю членами организации Аль-Джихад в военном трибунале в Каире офицеры египетской разведки показали, что бин Ладен финансировал Аль-Джихад.[187] В феврале 1999 года ЦРУ утверждало, что, наблюдая за контактами бин Ладена с помощью спутника, ему удалось предотвратить взрывы американских учреждений в Саудовской Аравии, Албании, Азербайджане, Таджикистане, Уганде, Уругвае и Кот-д’Ивуар — подчеркивая тем самым географический размах афганских ветеранов. Администрация Клинтона выделила в 1999 году 6,7 миллиардов долларов США на борьбу с терроризмом, а антитеррористический бюджет ФБР вырос с 118 миллионов долларов до 286 миллионов. ФБР отрядило на борьбу с терроризмом 2650 своих агентов, что вдвое больше, чем в предыдущем году.

Но больше всего от деятельности «арабских афганцев» пострадали Пакистан и Саудовская Аравия, стоявшие у колыбели их движения. В марте 1997 году три араба и двое таджиков были убиты в перестрелке с полицией в лагере афганских беженцев под Пешаваром. Они принадлежали к радикальной группе ваххабитов Тафкир и планировали взрыв во время встречи глав исламских государств в Исламабаде.

С благословения Пакистана, Талибана и бин Ладена «арабские афганцы» вступали в пакистанскую организацию Харакат-уль-Ансар, чтобы воевать против индийской армии в Кашмире. Когда арабы стали наводить в долине Кашмира свои ваххабитские порядки, настоящие кашмирские боевики почувствовали себя оскорбленными. Правительство США в 1996 году объявило Ансар террористической организацией, после чего та сменила имя на Харакат-уль-Муджахиддин. Все пакистанцы, погибшие во время ракетного обстрела лагерей в районе Хоста, были членами Ансар. В 1999 году Ансар объявила, что установит в Кашмире строгий ваххабитский порядок в одежде и запретит джинсы и куртки. 15 февраля 1999 году члены Ансар обстреляли и ранили троих владельцев кабельных сетей в Кашмире за то, что те транслировали западные спутниковые каналы. До этого Ансар уважала свободные обычаи кашмирских мусульман, но действия «арабских афганцев» пошли во вред интересам кашмирского движения и дали Индии удачный повод для пропаганды.[188]

Когда Вашингтон потребовал у премьер-министра Наваза Шарифа арестовать бин Ладена, Пакистан встал перед серьезной проблемой. Пакистанская ISI поддерживала тесные контакты с бин Ладеном, который помогал финансировать и готовить кашмирских боевиков в лагерях под Хостом. Приехав в Вашингтон в декабре 1998 года, Шариф оказался перед дилеммой. Сам Шариф попытался замять вопрос, но другие пакистанские официальные лица довольно грубо напомнили американцам о том, как они вместе помогли появлению на свет сначала бин Ладена в 80-е годы, а потом: и Талибана в 90-е. Сам бин Ладен в интервью указал на то, что некоторые люди в пакистанской разведке продолжают его поддерживать: «В Пакистане, слава Богу, есть правительственные учреждения, в которых исламские чувства масс находят поддержку. Это выражается в симпатии и сотрудничестве. К несчастью, другие правительственные учреждения попали в сети, расставленные неверными. Мы молим Бога, чтобы он вернул их на путь истины».[189]

Поддержка бин Ладена частью пакистанской элиты — еще одно противоречие афганской политики Пакистана, которое подробно иссдедуется в главе 14. США были ближайшим союзником Пакистана и располагали тесными связями в военных кругах и в разведке. Но и талибы, и бин Ладен давали убежище и готовили кашмирских боевиков, поддерживаемых Пакистаном, и не в интересах Исламабада было мешать этому. Хотя американцы много раз пытались убедить пакистанскую разведку помочь в поимке бин Ладена, пакистанцы отказывались, хотя и помогли США в аресте нескольких его сподвижников. Без поддержки Пакистана США не могли даже надеяться захватить бин Ладена силами коммандос или провести более точную бомбардировку — для таких рейдов им нужно было иметь базу в Пакистане. В то же время США не решались публично говорить о пакистанской поддержке талибов, так как все еще надеялись на их помощь в поимке бин Ладена.

Саудовцы находились в еще большем затруднении. В июле 1998 года эмир Турки посетил Кандагар, а через несколько недель туда прибыли 400 новых пикапов для движения Талибан, еще с дубайскими номерами. Саудовцы финансировали завоевание талибами Северного Афганистана осенью того же года. До взрывов в Африке саудовцы, несмотря на американское требование прекратить поддерживать Талибан, продолжали снабжать талибов деньгами и ничего не говорили про необходимость выдачи бин Ладена.[190] Причины их молчания объяснить еще сложнее. Саудовцы предпочитали оставить бин Ладена в Афганистане, так как если бы американцы арестовали и судили его, то правда о его отношениях с некоторыми симпатизирующими ему членами династии и сотрудниками разведки вышла бы наружу — а это было бы крайне нежелательно. Саудовцы предпочитали, чтобы бин Ладен был мертв или в плену у талибов — но не в плену у американцев.

После африканских взрывов в августе 1998 года давление американцев на Саудовскую Аравию возросло. Эмир Турки снова приехал в Кандагар, на сей раз для того, чтобы убедить талибов выдать бин Ладена. Мулла Омар отказался это сделать и оскорбил эмира Турки и всю саудовскую королевскую династию. Сам бин Ладен так описывал случившееся; «Он [эмир Турки] просил Муллу Омара выдать нас или изгнать нас из Афганистана. Не дело для саудовского режима приезжать и требовать выдачи Усамы бин Ладена. Эмир Турки приехал как посланец американского правительства».[191] Придя в бешенство от оскорблений, саудовцы прервали дипломатические отношения с Талибаном и прекратили всякую помощь, хотя и не перестали признавать правительство талибов.

Сегодня бин Ладен приобрел большое влияние среди талибов, но так было не всегда. До захвата Кабула в 1996 году талибы не имели контактов с «арабскими афганцами» и их панисламской идеологией. Пакистан сильно помог знакомству бин Ладена с лидерами талибов, так как был заинтересован в использовании лагерей вокруг Хоста кашмирскими наемниками. А лагеря были в руках у талибов. Уговоры Пакистана, настойчивость наиболее образованной части талибов, разделявших панисламские идеи, и стремление получить финансовые дивиденды склонили лидеров Талибана к тому, чтобы принять бин Ладена и передать ему лагеря в районе Хоста.

Отчасти для его безопасности, отчасти для того, чтобы: иметь над ним больший контроль, в 1997 году талибы перевели бин Ладена в Кандагар. Сначала он жил как гость, который платит за постой. Он построил дом для Муллы Омара и давал средства другим вождям талибов. Он пообещал вымостить дорогу от города до аэропорта, построить мечети, школы и плотины. Но его благотворительная деятельность так и не началась, поскольку его активы были заморожены. Тем временем бин Ладен вел роскошную жизнь в своем кандагарском особняке в окружении семьи, слуг и товарищей по оружию. Надменное поведение «арабских афганцев» и неудача его благотворительных проектов вызвали недовольство местных жителей. Кандагарцы видели, что плоды щедрости арабов достаются не простым людям, а вождям талибов.

Бин Ладен показал себя еще более ценным человеком, послав несколько сот «арабских афганцев» участвовать в наступлении на севере в 1997–1998 годах. Эти бойцы-ваххабиты помогли талибам устроить резню шиитов-хазарейцев на севере. Несколько сотен «арабских афганцев», базировавшихся в военном гарнизоне Ришкор неподалеку от Кабула, сражались против Масуда на кабульском фронте. Воззрения бин Ладена стали все больше определять видение мира у руководства Талибана. Длившиеся заполночь беседы бин Ладена с вождями талибов начали приносить результаты. До его приезда талибы не были особенно враждебны западу и США, а только настаивали на своем дипломатическом признании.

Однако после взрывов в Африке талибы стали все громче высказываться против американцев, ООН, саудовцев и мусульманских правителей во всем мире. Их язык становится похожим на язык бин Ладена, язык вызова и ненависти, изначально несвойственный талибам. По мере того как США все больше давили на Талибан, требуя выдать бин Ладена, те отвечали, что он их гость, и не в обычаях афганцев выгонять своих гостей. Когда им показалось, что США готовят еще одну военную операцию против бин Ладена, Талибан попробовал договориться с Вашингтоном — позволить бин Ладену уехать из страны в обмен на признание со стороны США. До зимы 1998 года бин Ладен представлялся Талибану скорее активом, разменной монетой в переговорах с американцами.

Государственный департамент США установил спутниковую телефонную линию для прямых переговоров с Муллой Омаром. Сотрудники афганского отдела вместе с переводчиком, владевшим пушту, вели долгие беседы с Омаром и обсуждали различные варианты, но безуспешно.[192] К началу 1999 года талибы начали понимать, что компромисс с США невозможен, и они стали смотреть на бин Ладена как на обузу. Срок ультиматума, поставленного Соединенными Штатами, истекал в феврале 1999 года — талибы должны были либо выдать бин Ладена, либо понести ответственность за последствия. Им пришлось сделать так, чтобы бин Ладен незаметно исчез из Кандагара. Этим Талибан выиграл немного времени, но не более того.

«Арабские афганцы» прошли полный круг истории. Сначала, в 80-е годы, они были просто приложением к афганскому джихаду и холодной войне. В 90-е они сами стали играть главную роль для афганцев, их соседей и Запада. Теперь США расплачиваются зато, что они пренебрегали Афганистаном в 1992–1996 годах, когда талибы дали приют наиболее враждебным и воинственным исламистам из тех, с которыми мир столкнулся после окончания холодной войны. Афганистан стал вторым домом всех исламских интернационалистов и террористов, а американцы и западный мир растеряны и не знают, как поступить.