Талибан. Ислам, нефть и новая Большая игра в Центральной Азии.

Глава 11. Диктаторы и нефтяные магнаты Талибан, Средняя Азия, Россия, Турция и Израиль

Строительство большого нового аэропорта в Ашхабаде, столице Туркменистана, было завершено в 1996 году. Гигантское роскошное здание было построено в надежде на западные авиакомпании, которые, как ожидалось, устремятся в богатую нефтью и газом республику в пустыне. Но тишина эхом отдается в его пустых залах. Через несколько месяцев половину здания закроют, чтобы сэкономить на обслуживании, а другая половина до самого 1999 года будет принимать по несколько рейсов в неделю.

В 1995 году в городе Сарах на границе с Ираном был построен новый железнодорожный вокзал. Мраморные стены, мраморные кассовые стойки. Волны каракумского песка облизывают здание со всех сторон. Стоит удушливая жара. Вокзал находится на туркменской стороне новой железной дороги Мешхед-Ашхабад. Дорогу построил Иран. Это — первая прямая ветка между Средней Азией и мусульманскими странами после 70 лет взаимной изоляции. Из Ирана приходит два поезда в неделю: пассажирский и грузовой. Большую часть времени вокзал закрыт.

Связи с внешним миром были главным приоритетом для всех республик Средней Азии после того, как в декабре 1991 года они получили независимость. Но десять лет спустя оказалось, что движение по легендарному Шелковому пути было намного интенсивнее, чем в наши дни. Все эти памятники экстравагантности, неадекватных амбиций и несбывшихся надежд были творениями туркменского президента Сапармурада Ниязова. Большая часть скудного бюджета страны тратится им не на поддержание достойного уровня жизни 4,2 миллионов ее жителей, а на культ его драгоценной личности. Но эти миражи в пустыне пока воплощают лишь несбывшиеся надежды на превращение Туркменистана в «новый Кувейт» (так говорил мне Ниязов в декабре 1991 года).[193]

Получив независимость, Туркменистан, как и другие богатые нефтью республики Средней Азии, тщетно надеялся продавать свою нефть и газ на внешнем рынке. Среднеазиатские государства не имели выхода к морю. Их окружали конкуренты, потенциальные враги — Россия, Иран, Афганистан, Узбекистан. Сооружение трубопроводов позволило бы им покончить с изоляцией, избавиться от экономической зависимости от России и заработать валюту для того, чтобы поднять на ноги свою экономику после катастрофы, вызванной распадом Советского Союза. В течение 70 лет все пути сообщения: шоссе, железные дороги, трубопроводы — были устремлены в Россию. Теперь они хотели стать ближе к Аравийскому морю, Индийскому океану, Средиземноморью и Китаю.

Энергетические ресурсы Каспийского моря и Средней Азии (мы будем называть их районом Каспия, включая в него Казахстан, Туркменистан, Азербайджан и Узбекистан) были очень сильно завышены в течение последних лег. В начале 90-х годов США оценивали нефтяные запасы Каспия в 100–150 миллиардов баррелей (Мб). Цифра была весьма преувеличена, и теперь их оценивают вполовину меньше, или даже в 50 Мб. Доказанные запасы нефти Каспия составляют от 16 до 22 Мб, что сравнимо с запасами США (22 Мб) и Северного моря (17 Мб) и в 10–15 раз меньше, чем все запасы Ближнего Востока.

Несмотря на это, Каспий — последний неразведанный и неиспользованный нефтеносный район мира, и его открытие вызвало сильное оживление среди транснациональных нефтяных корпораций. Западные нефтяные компании сосредоточили свое внимание сначала на Западной Сибири (1991–1992 годы), затем на Казахстане (1993–1994), Азербайджане (1995–1997) и, наконец, Туркменистане (1997–1999). В 1994–1998 годах 24 компании из 13 стран подписали контракты в районе Каспия. Казахстан имеет самые большие запасы нефти — 85 Мб оценочно, но лишь 10–16 Мб доказанных. Азербайджан располагает 27 Мб оценочно и 4–11 Мб доказанных. Туркменистан имеет 32 Мб оценочно и всего 1,5 Мб доказанных запасов. Оценка запасов Узбекистана — 1 Мб.

Доказанные запасы газа в районе Каспия составляют 236–337 триллионов кубических футов (ткф), что сравнимо с запасами США (300 ткф). Туркменистан занимает 11-е место в мире по запасам газа, располагая: 159 ткф оценочных запасов. У Узбекистана 110 ткф, у Казахстана — 88 ткф, а у Азербайджана и Узбекистана[194] по 35 ткф.[195]

Руководители республик Средней Азии были заворожены проектами новых трубопроводов, их маршрутами и связанными с этим геополитическими проблемами. В 1996 году Каспий производил один миллион баррелей нефти в день (б/д), из которых только 300 тысяч б/д на экспорт, в основном из Казахстана. Однако лишь половина этого объема (140 тысяч б/д) вывозилась за пределы бывшего Советского Союза. Каспий давал всего 4 процента мировой добычи нефти. Натурального газа в 1996 году было добыто 3,3 ткф, но только 0,8 ткф пошло на экспорт за пределы бывшего Советского Союза, главным образом из Туркменистана. Регион остро нуждался в новых трубопроводах.

Борьба великих держав за каспийскую нефть и влияние в регионе сравнивали с тем, что происходило в 20-е годы на Среднем Востоке. Но современная Средняя Азия — еще более сложный клубок соперничающих интересов. Великие державы — Россия, Китай, США; соседние страны — Иран, Пакистан, Афганистан, Турция; сами государства Средней Азии и наиболее могущественные игроки, нефтяные компании, участвуют в «новой Большой игре». Название, введенное мною в оборот в журнальной статье 1997 года, прижилось и было подхвачено всеми: политиками, чиновниками, экспертами и нефтяными компаниями.[196]

Я впервые побывал в Средней Азии в 1989 году во время перестройки, начатой президентом Горбачевым. Я был убежден, что после вывода советских войск из Афганистана национальный вопрос там окажется весьма взрывоопасным. Мне хотелось понять происхождение афганских узбеков, туркменов и таджиков, побывать на их исторической родине. Я часто возвращался туда, его просторными ландшафтами и изучая этнополитический расклад, становившийся все более сложным и неустойчивым. Советский Союз распадался. Случилось так, что я оказался в Ашхабаде во время встречи глав республик Средней Азии 12 декабря 1991 года. Они говорили о распаде Советского Союза и о своей независимости.

Все они оказались националистами поневоле. Они боялись утратить надежность, основанную на поддержке советского государства, и оказаться в одиночестве в большом мире. После того как экономика развалилась в течение нескольких месяцев, значение нефти и необходимость новых трубопроводов стали очевидны. Они начали обсуждать это с западными компаниями, основываясь на переговорах Казахстана с американской компанией Chevron. Мои поездки вылились в книгу о Средней Азии. По мере того как Афганистан погружался в трясину гражданской войны, я пришел к выводу, что ее последствия неизбежно скажутся на Средней Азии, и проблема трубопроводов будет определять будущее геополитическое положение региона.[197]

Название «новая Большая игра» напоминает о прошлом. В конце девятнадцатого столетия англичане в Индии и царская Россия вели необъявленную войну за власть и влияние, противодействуя друг другу в Средней Азии и Афганистане. «Туркестан, Афганистан, Закаспийская область, Персия — для многих эти слова означают что-то бесконечно далекое или напоминают о необычайных пороках и смерти от любви. Для меня, признаться, все они — фигуры на шахматной доске, а ставка в этой игре — власть над миром», — писал лорд Керзон незадолго до 1898 года, когда он стал вице-королем Индии.[198] Обе империи расширялись — Британия шла через Индию в Афганистан, а царская армия тем временем покоряла Среднюю Азию.

Афганистан был точкой опоры для тех и других. Англичане боялись, что русские броском на Герат создадут угрозу британскому Белуджистану, а московское золото тем временем превратит кабульских властителей во врагов англичан. Русские опасались, что англичане будут вредить им в Средней Азии, поддерживая восстания мусульманских племен и правителей Бухары и Коканда. Как и сейчас, основная борьба разворачивалась за коммуникационные линии, поскольку обе империи имели обширные программы строительства железных дорог. Русские построили железные дороги через Среднюю Азию до своих границ с Афганистаном, Персией и Китаем, а англичане — через Индию до афганской границы.

Современная Большая игра также происходит между империями, которые расширяются и сжимаются. В то время как разоренная и ослабевшая Россия пытается сохранить контроль над границами Средней Азии, которые она по-прежнему считает своими, и регулировать поток каспийской нефти по трубопроводам, идущим по российской территории, США предлагают трубопровод в обход России и таким образом совершают прорыв в этот регион. Иран, Турция и Пакистан строят свои собственные дороги в Среднюю Азию, и каждая из стран хочет, чтобы трасса будущего трубопровода прошла именно по их территории. Китай хочет обеспечить стабильность в беспокойном Синьцзяне, жители которого — те же мусульманские народности, которые населяют Среднюю Азию, обеспечить энергоресурсами свой быстрый экономический рост и распространить свое политическое влияние в критически важном для него пограничном регионе. У самих среднеазиатских государств есть собственные споры, предпочтения и стратегические императивы. А поверх всего этого разворачивается жесточайшая конкуренция между американскими, европейскими и азиатскими нефтяными компаниями.

Но, как и в девятнадцатом веке, нестабильность в Афганистане и наступление талибов создали новое измерение для этого глобального соперничества. Талибан стал значимым центром новой Большой игры. Государства и частные корпорации оказались перед выбором — бороться против талибов или соблазнять их, поможет или навредит Талибан строительству трубопроводов из Средней Азии к новым рынкам Азии Южной.

Афганистан веками держал Среднюю Азию в своих тесных объятиях. Территория современного Таджикистана, южного Узбекистана и северного Афганистана на протяжении веков была единым целым, управлявшимся попеременно то бухарским эмиром, то афганским королем. Бухарский эмир нуждался в афганских наемниках для своего войска. Гонимые вожди племен, разбойники и муллы искали убежища то здесь, то там, пересекая несуществующие границы. (Поэтому решение Таджикистана передать в 1997 году авиабазу в Кулябе на юге Таджикистана в распоряжение Ахмад Шаха Масуда для того, чтобы тот мог получать военные грузы из Ирана и России, было только продолжением прежних связей.) Близость Афганистана и Средней Азии закончилась после русской революции 1917 года, когда Советский Союз закрыл границы со своими соседями — мусульманскими странами Юга. Открытие этих границ в 1991 году ознаменовало начало новой Большой игры.

Афганистан сегодня граничит с Туркменистаном, Таджикистаном и Узбекистаном, но только Туркменистан обладает значительными энергоресурсами. В горах Памира пятимиллионный народ Таджикистана отделен от Афганистана извилистой границей протяженностью 640 миль. Четверть населения Афганистана — таджики. Многие таджики рассеяны по другим республикам Средней Азии и еще 200 000 живут в китайской провинции Синьцзян. Таджики — единственная крупная среднеазиатская народность нетюркского происхождения. Они потомки первых персидских племен, населявших Центральную Азию в 1500–1000 годах до н. э., но позднее оттесненных на периферию в результате нескольких тюркских вторжений с территории Монголии.

В древности Таджикистан был военным и экономическим центром региона. Он был воротами для караванов Шелкового пути и для тюркских завоевателей, двигавшихся на запад, в Иран, на Русь и в Европу, или на юг, в Афганистан и в Индию. Россия аннексировала северную часть сегодняшнего Таджикистана в 1868 году, сделав его частью своей провинции Туркестан. По мере разрастания Большой игры англичане и русские провели демаркацию границы между Афганистаном и Средней Азией — в 1884 году, когда Россия аннексировала Южный Таджикистан.

После того как в 1924–1925 годах Сталин создал пять среднеазиатских республик, произвольно установив их границы, Бухара и Самарканд, два основных культурно-исторических центра таджиков, были переданы Узбекистану. Возникшая враждебность между двумя республиками кипит до сих пор. Ни один из прославленных исторических или экономических центров расселения таджиков не попал на территорию современного Таджикистана. Кроме того, Сталин создал Горно-Бадахшанскую автономную область в горах Памира, в которую вошло 44 процента территории Таджикистана, но всего 3 процента его населения. Таджики исповедуют ислам суннитского толка, а в Горном Бадахшане живут разные народности, в большинстве шииты. Многие из них — исмаилиты, шииты-сектанты, последователи Ага-хана. Исмаилиты живут и по другую сторону границы, в афганском Бадахшане.

Через несколько месяцев после революции 1917 года по всей Средней Азии появились мусульманские антибольшевистские отряды. Большевики называли их «басмачи» (уничижительный термин, означающий «бандиты, разбойники»). Это движение было исламским, националистическим и антикоммунистическим. Шестьдесят лет спустя те же идеи вдохновляли афганских моджахедов. Желая сокрушить власть Советов, англичане в 1919 году помогли басмачам, заплатив кабульским правителям за караваны с оружием и боеприпасами, которые те посылали басмачам. Тысячи таджикских басмачей нашли убежище в Афганистане. Борьба продолжалась до 1929 года, когда большевики разбили их окончательно. Повторяя историю, в 1980-х годах США побуждали афганских моджахедов пересекать границу и нападать на посты Советской Армии. В ответ советские солдаты в Афганистане часто называли моджахедов басмачами.

Таджикистан оставался бедной и отсталой республикой на периферии Советского Союза. Его финансы зависели от субсидий Москвы. После 1991 года вражда между узбеками и таджиками, а также между соперничающими таджикскими кланами вышла на поверхность. В результате гражданской войны между неокоммунистическим правительством и союзом исламистов страна была опустошена. Снова тысячи таджикских мятежников и беженцев нашли убежище на севере Афганистана, а правительственные войска пользовались поддержкой русской армии. В 1993 году президент Борис Ельцин заявил, что таджикско-афганская граница — это «на самом: деле граница России», а 25 тысяч русских солдат, размещенных там, будут защищать Россию.[199] Таким образом, Москва вновь утвердилась в Средней Азии.

Впоследствии неокоммунистическое правительство и исламская оппозиция в Таджикистане заключили мир при посредничестве ООН. Но ни те, ни другие не были способны объединить разрозненные таджикские кланы в целостную нацию. Внутренняя рознь и «отсутствие собственной интеллигенции, способной выработать национальную идею, связывающую людей со своей землей и друг с другом» оставили страну уязвимой для влияния из Афганистана.[200] Оба соперника в гражданской войне впоследствии сотрудничали с Масудом, который стал символом таджикского национализма во время своей борьбы с талибами. Талибы сами способствовали созданию такого образа Масуда, обвинив его в намерении создать «Великий Таджикистан» путем присоединения афганской провинции Бадахшан к Таджикистану. Масуд отрицал подобные планы. Для Таджикистана Талибан представлял собой исламский фундаментализм, враждебный более современной суфийской культуре Средней Азии. Пуштунский же национализм прямо противоречил стремлениям таджиков.

В Узбекистане воинствующий исламизм, отчасти питаемый из Афганистана, является наиболее серьезной угрозой для президента Ислама Каримова. Узбеки, самая многочисленная, агрессивная и влиятельная раса в этом регионе, занимают место политического центра и средоточия ислама в Средней Азии. Узбекистан граничит со всеми республиками Средней Азии и с Афганистаном. Его главные города — Самарканд и Бухара — за две с половиной тысячи лет существования стали домом бесчисленного множества цивилизаций и были вторым по значению центром исламской учености после Аравии. В Средние века в Бухаре насчитывалось 360 мечетей и 113 медресе, и даже в 1900 году 10 тысяч студентов учились в 100 действующих медресе. Протянувшаяся на 250 миль Ферганская долина имеет давние традиции ученого и воинствующего ислама (в частности, басмачества) — это богатейший сельскохозяйственный район Средней Азии, а также центр исламской оппозиции Каримову.

Узбеки ведут свою родословную от монголов Чингисхана. Один из монгольских родов — Шейбаниды — в 1500 году завоевал территорию современного Узбекистана и северного Афганистана. Махмуд ибн Вали, историк XVI века, описывал ранних узбеков как «знаменитых своим дурным нравом, быстротой, отвагой и твердостью» и довольных репутацией беззаконников.[201] С тех пор узбеки мало изменились в своем стремлении снискать власть и влияние. Узбекистан — крупнейшая республика Средней Азии с населением 22 миллиона человек. А благодаря тому, что еще шесть миллионов узбеков живут в других среднеазиатских республиках, причем в трех из них (Таджикистане, Туркменистане и Казахстане) составляют влиятельное меньшинство, Каримов имеет единокровных союзников для установления господства в регионе. Около двух миллионов узбеков проживает на севере Афганистана в результате миграций во время и после восстания басмачей. Еще 25 тысяч узбеков живут в китайской провинции Синьцзян.

Задолго до вывода советских войск из Афганистана Москва и Ташкент культивировали афганских узбеков, чтобы использовать их в качестве санитарного кордона на севере Афганистана, способного сопротивляться натиску моджахедов. Около десяти лет такой политике сопутствовал успех. Генерал Рашид Дустом контролировал шесть провинций и, пользуясь военной помощью Москвы и Ташкента, отбивал все атаки сначала моджахедов, а потом и талибов. Каримов тем временем пытался создать антиталибский блок из республик Средней Азии и России. Однако после падения Мазари-Шарифа в 1998 году политика Каримова провалилась, а Талибан оказался ближайшим соседом Узбекистана. После этого влияние Узбекистана в Афганистане заметно уменьшилось, так как Каримов не хотел поддерживать таджика Масуда.

Вместе с тем Каримов безуспешно пытался повлиять на события в Таджикистане, где узбеки составляют 24 процента населения. В 1992 году Каримов оказал военную помощь таджикскому правительству для подавления мятежа исламистов. В 1996 году во время переговоров между соперниками Каримов попытался заставить обе стороны предоставить больше прав узбекскому меньшинству и поддержал восстания узбеков на севере Таджикистана. Каримов продолжает противиться попыткам таджиков создать коалиционное правительство с участием мятежников, поскольку это показало бы исламистов в слишком хорошем свете — в том числе и отчаявшимся жителям Узбекистана.

Каримов управляет авторитарным полицейским государством и указывает на гражданскую войну в Афганистане как на причину репрессий в своей стране. Наиболее значительное сопротивление Каримову оказывает радикальное исламское подполье в Ферганской долине, включающее и группы ваххабитов. Многие подпольщики тайно учились в Саудовской Аравии и Пакистане или прошли подготовку в лагерях афганских моджахедов в 80-е годы. Впоследствии они установили связи с талибами.

Каримов ввел самые суровые в республиках Средней Азии законы против исламского фундаментализма. Он ограничил все, начиная от обучения в медресе и кончая ношением бород. Во всех беспорядках он обвинял ваххабитов — термин, применяемый узбекскими властями ко всем исламским активистам. Но поскольку половина населения Узбекистана моложе 18 лет, а безработица и инфляция растут, беспорядки среди молодежи возникают все чаще. Режим не признает права молодежи на недовольство своим социальным и экономическим положением. Хотя Узбекистан, возможно, и самое сильное государство в Средней Азии, но ему угрожает самая сильная политическая и религиозная поляризация. Неудачные вылазки Каримова в Афганистан и Узбекистан только придали сил воинствующему исламизму.

Но, несмотря на это, Узбекистан — ведущий игрок в новой Большой игре. Он производит достаточно нефти и газа, чтобы покрыть свои собственные потребности, и вскоре станет их экспортером. Сначала нефтяные компании пренебрегали Узбекистаном, торопясь заключить контракты с его соседями. Каримов с завистью относился к их успехам в деле привлечения иностранных инвестиций, хотя и отказывался ослабить государственный контроль над экономикой для привлечения иностранных инвесторов. По мере того как Узбекистан становится экспортером энергии, он приобретает больший интерес к постройке новых газо- и нефтепроводов, выгодных ему, но в то же время он будет стараться не допустить чрезмерного процветания своих соседей и увеличить свое влияние в регионе.

500-тысячное туркменское население Афганистана появилось вследствие гражданской войны 1920-х годов в Советском Союзе. Первыми переселенцами были люди племени эсари в начале XIX века, за ними, после неудачи антибольшевистского восстания, последовало племя теке. Туркмения — бедная страна пустынь и гор, населенная кочевыми племенами туркменов. После отчаянного сопротивления они последовательно покорялись персам, тюркам, а затем и русским. До девятнадцатого века границы не имели значения для туркменов, свободно перемещавшихся по региону. Около 300 тысяч туркменов до сих пор живут в Иране, 170 тысяч в Ираке, 80 тысяч в Сирии и несколько тысяч в Турции.

Самое большое туркменское племя, теке, начало сопротивляться наступлению русских в 1870 году и в 1881 году уничтожило русскую армию у крепости в оазисе Геок-Тепе. Через год русская армия в отместку уничтожила шесть тысяч туркменских всадников. В 1916 году туркмены под предводительством своего харизматического вождя, Мохаммада Курбан Джунаид-хана, начали долгую и кровавую войну сначала против царской России, а потом и против большевиков. В 1927 году Джунаид-хан потерпел поражение и ушел в Афганистан.

В советское время Москва пренебрегала Туркменистаном. Он имел самый высокий уровень безработицы, самую высокую младенческую смертность и самый низкий уровень промышленного развития среди всех советских республик, кроме Таджикистана.[202] Москва вкладывала средства в нефтяную и газовую промышленность Сибири, а туркменские потенциальные запасы оставались нетронутыми. Но даже несмотря на это, в 1989 году 47 процентов доходов Туркменистана были получены от продажи 3,2 ткф природного газа в другие советские республики. После распада Советского Союза клиенты Туркменистана превратились в бедные независимые государства, не способные платить по счетам. «Мы не представляем, кто будет покупать у нас газ и как они будут за него платить», — говорил мне министр иностранных дел Авды Кулиев в декабре 1991 года.[203]

Дилемма Туркменистана заключалась в том, что он был зажат между Ираном, через который нельзя было экспортировать газ из-за позиции США, Афганистаном, попавшим в ловушку гражданской войны, и Россией, стремившейся ограничить экспорт туркменского газа, конкурировавшего с их собственным сибирским газом. К 1992 году Украина, Армения, а затем и Россия отказались оплачивать поставки туркменского газа. В руках у Москвы была удавка: весь туркменский газовый экспорт осуществлялся по трубопроводной сети бывшего Советского Союза, принадлежащей России. После того как неоплаченные счета достигли одного миллиарда долларов, президент Ниязов прекратил поставки газа своим соседям. Добыча туркменского газа сократилась до 0,73 ткф в 1994 году — менее четверти того, что добывалось пятью годами ранее.

Хотя США были тверды в намерении изолировать Иран, Туркменистан не мог себе этого позволить, поскольку через Иран пролегает кратчайший путь на юг, к морю. Ниязов ловко искал поддержки США и в то же время просил Иран помочь в развитии железных и автодорог В декабре 1997 года иранцы построили 119-мильный газопровод между месторождением Корпедже на западе Туркменистана и Кордкуй на северо-востоке Ирана.[204] Этот трубопровод остается единственным итогом почти десятилетних попыток создать новый трубопровод, связывающий Среднюю Азию с внешним миром.

Одновременно Ниязов обхаживал западные нефтяные компании, уговаривая их построить газопровод, который избавил бы его от зависимости от русской трубопроводной сети. В апреле 1992 года Туркменистан, Турция и Иран договорились построить газопровод в Турцию и далее в Европу стоимостью 2,5 миллиарда долларов. Этот газопровод так и не был построен, и планы несколько раз менялись из-за того, что США пытались не допустить строительство трубопровода через Иран. Наконец, в феврале 1999 года Туркменистан подписал другое соглашение, на сей раз с американским консорциумом, о постройке газопровода Туркменистан-Турция по дну Каспийского моря через Азербайджан, минуя Иран.[205]

По мере того как его хозяйство рассыпалось на глазах, Ниязов искал альтернативные пути экспорта. В 1994 году разрабатывался проект газо- и нефтепровода протяженностью 5000 миль на восток в направлении Китая стоимостью более 20 миллиардов долларов, но этот проект до сих пор пребывает в стадии технико-экономического обоснования.[206] В том же 1994 году Bridas, аргентинская нефтяная компания, имевшая концессии в Туркменистане, предложила построить газопровод через Афганистан и поставлять газ в Пакистан и в Индию. Американская компания Unocal при поддержке Вашингтона в 1995 году выступила с аналогичным предложением. Битва между двумя компаниями за право строить этот трубопровод будет описана в двух следующих главах. В нее были втянуты талибы и другие афганские полевые командиры. Так Афганистан стал центром первой битвы новой Большой игры.

Слабый, бедный, не имеющий армии для защиты своих протяженных границ с Ираном, Афганистаном и своим соперником Узбекистаном, Туркменистан избрал политику нейтралитета. Это позволило Туркменистану держаться на расстоянии от России и не оказаться втянутым в экономические и военные договоры, возникшие после распада Советского Союза. Нейтралитет дал Туркменистану возможность не принимать чью-либо сторону в афганском конфликте, что вызвало большое раздражение Москвы и Ташкента, так как Туркменистан отказался присоединиться к альянсу против талибов. Ашхабад поставлял топливо коммунистическому режиму в Афганистане до самого падения Кабула в 1992 году. Он поступал также с Исмаил Ханом, владевшим Гератом до 1995 года, а позднее и с Талибаном. Туркменское консульство в Герате поддерживало добрые отношения с Талибаном, а туркменское консульство в Мазари-Шарифе — с его противниками. Туркменистан был единственной из республик Средней Азии, которая скорее дружила с талибами, чем противодействовала им.

Подобно своим среднеазиатским коллегам, Ниязов — жестокий авторитарный властитель, не допускающий никакой оппозиции, контролирующий средства массовой информации и держащий в руках государства всю экономику. Он устроил слишком откровенный культ личности на сталинский манер, расставив повсюду свои статуи и портреты. Существует специальное правительственное ведомство по распространению изображений президента. Ниязов, как и его соперник Каримов, были сиротами, воспитывались в коммунистическом детском доме и рано вступили в коммунистическую партию, став первыми секретарями задолго до независимости. Их образование, воспитание и идеология связаны с погибшей коммунистической системой. Но оба выучились умело играть в новую Большую игру.

Ни одна из стран региона не выиграла от распада Советского Союза больше, чем Турция. На протяжении веков Россия была самым могучим ее соперником. С конца семнадцатого века до Первой мировой войны Турция воевала с Россией более дюжины раз, и это соперничество заставило Турцию вступить в НАТО и добиваться приема в Европейский Союз. Однако распад Советского Союза внезапно заставил Турцию обратиться к своим намного более ранним истокам.

До 1991 года пантюркизм — идея единой родины всех тюрков, простирающейся от Средиземного моря до границ Китая, — был романтической мечтой немногих турецких ученых и едва ли фигурировал среди внешнеполитических планов Турции. Вдруг после 1991 года пантюркизм стал осязаемой реальностью и неотъемлемой частью турецкой внешней политики. Тюркоязычные народы теперь владеют легко достижимыми землями, образующими широкий пояс от Стамбула через Кавказ и Среднюю Азию до китайского Синьцзяна. Республики Средней Азии видели в Турции образец для своего экономического развития — мусульманский, но и светский, а Турция желала расширить свое влияние в регионе и стать крупным игроком на мировой арене.

Турция стала оказывать массированную помощь республикам Средней Азии и кавказским странам — прямые авиарейсы в их столицы, трансляция телепрограмм через спутник, тысячи стипендий для студентов, программы подготовки солдат, дипломатов и банкиров, наконец, ежегодная встреча глав тюркских государств. В 1992–1998 годах турецкие компании инвестировали в регион более полутора миллиардов долларов, Турция стала там крупнейшим зарубежным инвестором. Турция понимала, что для эффективной политики в Средней Азии нужно обеспечить нейтралитет России, что и было сделано путем закупок русского газа и расширения товарооборота с Россией. Последний вырос с 1,9 млрд. долларов в 1990 году до 4,1 млрд. долларов в 1997 году.[207] Когда Европейский Союз в 1997 году отказался принять Турцию в свои ряды, это озлобило турок и побудило их укреплять связи с США, Россией, Израилем и Средней Азией.

Турция превратилась в одного из крупных игроков в новой Большой игре. Ее потребность в источниках энергии и желание увеличить свое влияние побуждало сменявшие друг друга турецкие правительства к тому, чтобы стать главным маршрутом экспорта энергоносителей из Средней Азии. Летом 1997 года США и Турция совместно выдвинули идею «транспортного коридора» для основного нефтепровода из Баку через территорию Грузии до турецкого порта Джейхан на Средиземном море. Следовало убедить Казахстан и Туркменистан поставлять свою нефть для этого трубопровода. Это, по мнению США, должно обеспечить дорогой и долгий маршрут Баку-Джейхан необходимым количеством нефти для прокачки и таким образом сделать проект окупаемым.[208] США хотели, чтобы Туркменистан построил газопровод по дну Каспийского моря, который был бы продолжен по коридору Баку-Джейхан до Европы.

США одновременно побуждали Казахстан взять на себя обязательство построить аналогичный нефтепровод по дну Каспийского моря с тем, чтобы и казахская нефть могла прокачиваться по коридору Баку-Джейхан. Разработка обширных казахских нефтяных запасов велась силами двух западных нефтяных консорциумов в Тенгизе и Карачаганаке. Китай разрабатывал еще один нефтеносный район — Узень.[209] Казахстан уже планировал постройку нефтепровода от Тенгиза до русского черноморского порта Новороссийск, но маршрут Баку-Джейхан был альтернативным путем в обход России.

Azerbaijan International Operating Company (AIOC), созданная дюжиной мировых нефтяных компаний и занимающая господствующее положение в нефтяной отрасли Азербайджана, выступила против маршрута Баку-Джейхан, поскольку он был очень протяженным, слишком дорогим и пролегал через беспокойный турецкий Курдистан.[210] В 1998 году стало понятно, что американский план трансафганского трубопровода откладывается и Баку-Джейхан становится главным, направлением каспийской политики Вашингтона.

Споры вокруг маршрута Баку-Джейхан продолжались в течение двух лет, пока в конце 1998 году цены на нефть не упали из-за падения спроса, вызванного экономическим кризисом в Азии. Цены на нефть упали с 25 долларов в 1997 году до рекордных 13 долларов за баррель, так что немедленная разработка среднеазиатской нефти потеряла экономический смысл. И добыча, и транспортировка этих запасов стоили слишком дорого. Минимальная цена, окупающая разработку нефти Средней Азии, составляла 18 долларов за баррель.[211] Хотя маршрут Баку-Джейхан окончательно перестал быть рентабельным, Вашингтон продолжал настаивать на его постройке, поскольку он превратился в главное направление американской политики в Средней Азии.

Хотя Турция и поддерживала афганских моджахедов в 80-е годы, ее роль в этом была достаточно скромной. Но, встав на путь пантюркизма во внешней политике, Анкара перешла к активной поддержке тюркских меньшинств в Афганистане, в частности узбеков. Анкара оказывала финансовую помощь генералу Дустому и дважды предоставляла ему убежище. Турция стала решительным противником Талибана, что вызвало напряженность в отношениях с ее старым союзником — Пакистаном. Больше того, угроза со стороны талибов привела Турцию к большему взаимопониманию с ее соперником — Ираном.

Турция сыграла роль в изменении политики Израиля в отношении Афганистана. Турция и Израиль начали тесно сотрудничать в военно-стратегической области после соглашений в Осло в 1993 году. Израильтяне и, что еще важнее, часть еврейского лобби в США не были изначально критически настроены к Талибану.[212] В соответствии с воззрениями госдепартамента США Израиль видел в талибах антииранскую силу, которую возможно использовать для подрыва иранского влияния в Афганистане и Средней Азии. Кроме того, считалось, что трансафганский трубопровод Unocal помешает Ираму построить свой собственный трубопровод из Средней Азии.

Израильская разведка Моссад начала диалог с Талибаном через представительства талибов в США и при нефтяных компаниях. Пакистанская разведка ISI поддерживала этот диалог. Хотя Пакистан и не признавал Израиль, ISI имела контакты с Моссад через посредство ЦРУ во времена афганского джихада. При первоначальной поддержке Турции Израиль установил тесные дипломатические и экономические связи с Туркменистаном, Узбекистаном и Казахстаном. Израильские компании вкладывали деньги в сельское хозяйство, в нефтедобычу и связь.

Но по мере того, как изменялась американская политика в отношении талибов, то же происходило и с израильской политикой. Талибы предоставили убежище бин Ладену и поощряли торговлю наркотиками. Турция убедила Израиль в том, что Талибан представляет угрозу для безопасности в регионе и может экспортировать исламский фундаментализм в Среднюю Азию. Когда проект Unocal испарился и Израиль понял, с каким отвращением его среднеазиатские союзники и Турция относятся к талибам, Моссад наладила контакты с представителями Северного Альянса. Теперь Израиль был заинтересован в том, чтобы не допустить установления талибами контроля над всем Афганистаном, хотя у него и оставались подозрения в отношении поддерживаемого Ираном Ахмад Шаха Масуда. Как талибы, так и Северный Альянс обвиняли друг друга в получении помощи из Израиля.

После падения цен на нефть в 1999 году Иран оставался тузом в новой Большой игре. Иран обладает вторыми по величине запасами газа в мире и более 99 млрд. баррелей доказанных запасов нефти, он добывает 3,6 млн. баррелей нефти в день. Когда строительство новых трубопроводов было отложено на неопределенный срок, Иран вступил в игру и предложил республикам Средней Азии экспортировать их нефть через свою территорию и Персидский залив. Это обошлось бы в малую долю затрат на строительство турецкого трубопровода, поскольку Иран уже располагал обширной трубопроводной сетью и требовалось лишь соединить ее короткой перемычкой с Азербайджаном. «Иранский путь для среднеазиатской нефти — самый безопасный, экономичный и простой. Для Ирана он обойдется всего в 300 тысяч долларов. Как можно сравнивать это с тремя миллиардами долларов на строительство трубы через Турцию?» — заявил в Тегеране заместитель министра нефтяной промышленности Ирана Али Маджеди.[213] Помимо этого, Иран конкурировал с Туркменистаном по части строительства газопровода в Пакистан и Индию — намного более привлекательный маршрут, поскольку он шел в обход Афганистана.[214]

На первом этапе своей программы Иран предложил обмен среднеазиатской сырой нефти на иранскую. С 1998 года сырая нефть из Казахстана и Туркменистана перевозилась Каспийским морем в иранский порт Нека, где ее перерабатывали для внутреннего потребления. В обмен на это нефтяные компании могли забирать нефть в иранских портах Персидского залива. Поскольку строительство новых трубопроводов откладывалось в долгий ящик, это показалось привлекательным для нефтяных компаний. Несмотря на американское давление, они стали договариваться с Ираном о продолжении обмена. Две американские компании, Chevron и Mobil, располагавшие концессиями в Казахстане и Туркменистане, обратились в мае 1998 года к администрации Клинтона с просьбой разрешить им обмен нефтью с Ираном, что создало большие политические проблемы для Вашингтона и поставило под сомнение продолжение санкций против Ирана.[215]

В конечном счете, строительство трубопровода из Средней Азии в Южную станет безопасным только после окончания гражданской войны в Афганистане. «Для республик Средней Азии Афганистан — источник страха, но в то же время и источник новых возможностей, — сказал мне Лахдар Брахими, спецпредставитель ООН по Афганистану. — Страх происходит из понимания этими молодыми государствами того, что афганский конфликт не может бесконечно оставаться внутри афганских границ. Либо он будет разрешен, либо он распространится на их территорию. Они хотят избежать любых авантюр, исходящих из Кабула, будь то исламский фундаментализм, терроризм или наркотики. Новые возможности обусловлены тем, что странам, не имеющим выхода к морю, хочется не зависеть больше от России, им нужны дороги, нефте- и газопроводы, ведущие на юг. Им нужно ответственное правительство в Кабуле, которое было бы их добрым соседом. Они хотят открыть свои границы, а не закрывать их».[216]

Несмотря на снижение цен на нефть и отчаянное экономическое положение России, борьба между США и Россией будет определять будущую конкуренцию трубопроводов. Россия остается непреклонной в своем нежелании допустить американцев на свой среднеазиатский задний двор. «Мы не можем не замечать шумихи, поднятой в некоторых странах Запада по поводу энергетических ресурсов Каспия. Некоторые хотели бы исключить Россию из игры и нанести удар по ее интересам. Так называемая война трубопроводов в регионе часть этой игры», — сказал президент Борис Ельцин в 1998 году.[217] Добавляя дров в огонь афганского конфликта, Россия поддерживала нестабильность в регионе и находила оправдание своему военному присутствию там.

Теперь[218] США желают стабильности, поскольку беспокоятся о последствиях непрекращающейся афганской войны для их собственной политики в Средней Азии. «Из-за нестабильности в Афганистане и Таджикистане лидеры всех среднеазиатских государств ходят по острию ножа. Их страшит распространение иранского влияния и рост экстремизма и насилия в их странах», — сказал в марте 1999 года Стивен Сестанович, специальный советник госдепартамента США по делам бывшего Советского Союза.[219] Только после прекращения гражданской войны в Афганистане республики Средней Азии и нефтяные компании обретут уверенность, чтобы продвигать вперед проект трубопровода в Южную Азию, — и едва ли это произойдет в ближайшем будущем.

Глава 12. Роман с Талибаном — 1 Битва за трубу, 1994–1996

Карлос Бульгерони был первым, кто вывел талибов в большой мир — мир международных финансов, нефтяной политики и новой Большой игры. Этот аргентинец, президент компании Bridas, замыслил провести газопровод от своих туркменских месторождений в Пакистан и Индию. Инфраструктура должна была сыграть роль бинта, стягивая раны войны и создавая возможности для мира не только в Афганистане, но и между Индией и Пакистаном.

Подобно американским и английским нефтяным магнатам в начале XX века, которые видели в нефтяном бизнесе продолжение геополитики и требовали права влиять на международные дела, Бульгерони был человеком одержимым. В конце 1995 — начале 1996 года он оставил свой бизнес в Южной Америке и провел девять месяцев в своем личном самолете, посещая разных полевых командиров, Исламабад, Ашхабад, Москву и Вашингтон, пытаясь убедить их лидеров в реальности идеи газопровода.

Все, кто окружал его, тоже были воодушевлены — если не его мечтой, то самим трудоголиком Бульгерони.

Бульгерони — выходец из дружной семьи итальянских эмигрантов из Аргентины. Обаятельный, эрудированный, этот философ, ставший промышленником, мог часами говорить о распаде России, о будущем нефтяной промышленности или об исламском фундаментализме. Его отец, Алехандро Анхель, основал фирму в 1948 году. В то время Bridas была небольшой сервисной компанией, обслуживавшей молодую аргентинскую нефтепромышленность. Карлос и его брат Алехандро Бульгерони, бывший тогда вице-президентом Bridas, вывели компанию на международный уровень в 1978 году, и Bridas заняла третье место среди независимых нефтедобывающих компаний Латинской Америки. Но до Туркменистана Bridas еще никогда не работала в Азии.

Что привело аргентинцев в Афганистан, отделенный от их родины половиной земного шара? После развала Советского Союза Bridas сначала попробовала свои силы в Западной Сибири. «Но там было слишком много проблем — трубопроводы, налоги, и мы пошли в Туркменистан, как только он открылся», — сказал мне Бульгерони в своем единственном интервью о роли Bridas в Афганистане.[220] В 1991 году Bridas была единственной западной компанией, претендовавшей на туркменские месторождения, и это был огромный риск. Другие нефтяные корпорации называли это безумием. Туркменистан был далекой страной, не имевшей ни выхода к морю, ни законов, защищавших иностранного инвестора. «Другие нефтяные компании отказались от Туркмении, так как считали, что там был в основном газ, а они не знали, где и как его продавать, — говорил Бульгерони. — Наш латиноамериканский опыт, когда мы находили газ и доставляли его на различные рынки по газопроводам, пересекающим границы, убедил меня в том, что то же самое можно делать и в Туркменистане», Президент Ниязов был польщен тем вниманием, которое оказывал ему Бульгерони, в то время как никто из глав других западных компаний и не думал стучаться к нему в дверь. Они даже подружились.

В январе 1992 года Bridas получила месторождение Яшлар в восточном Туркменистане, поблизости от афганской границы и к северо-востоку от большого Довлетабадского газового месторождения, открытого еще при Советах. Через год, в феврале 1993 года, Bridas получила участок Кеймир на западе страны, возле Каспийского моря. Будучи первым и единственным претендентом, Bridas добилась отличных условий — раздел прибыли в пропорции 50 на 50 по Яшлару и 75 на 25 (в пользу Bridas) по Кеймиру. «Мы хотели разрабатывать новые запасы, чтобы Россия не попрекала нас разработкой старых месторождений советских времен», — говорил Бульгерони.

Bridas вложила в разработку 400 миллионов долларов — немыслимая сумма для небольшой нефтяной компании, в то время как крупнейшие корпорации даже не появились в Средней Азии. Bridas начала экспортировать нефть из Кеймира в 1994 году, увеличив добычу до 16 800 баррелей в день. Потом, в июле 1994 года, в жаркой и бесплодной пустыне Каракумы, Bridas нашла золото — огромное месторождение газа в Янтаре, оценочные запасы которого достигали 27 ткф — это более чем в два раза превосходит все запасы газа Пакистана. «В отличие от нефти, газу требуется немедленный доступ на рынок, и мы решили его создать», — говорил Хосе Луис Суреда, директор Bridas, отвечающий за перевозки, — крепкий, настойчивый инженер, которому предстояло в ближайшие месяцы исколесить весь Афганистан в поисках возможного маршрута для газопровода.[221]

«После того как мы открыли Яшлар, мы собирались отправлять часть газа на север по русским трубопроводам, но были нужны альтернативные рынки, а это либо Китай, либо Южная Азия, — рассказывал Бульгерони. — Газопровод через Афганистан мог оказаться бизнесом, несущим мир, — это трудно, но возможно». В ноябре 1994, сразу после захвата талибами Кандагара, Бульгерони убеждает Ниязова создать рабочую группу для изучения возможности строительства газопровода в Пакистан через Афганистан.

Через четыре месяца он убеждает премьер-министра Пакистана Беназир Бхутто объединить усилия с Ниязовым. 16 марта 1995 года Туркменистан и Пакистан подписывают меморандум, разрешающий Bridas подготовить предварительное технико-экономическое обоснование предполагаемого газопровода. «Этот газопровод станет воротами в Среднюю Азию для Пакистана, он откроет гигантские возможности», — говорил мне муж Бхутто, Азиф Зардари. По словам Зардари, то, что талибы контролируют маршрут газопровода, делает его строительство возможным. За спиной Зардари в его кабинете висела гигантская карта будущего маршрута, которую он с гордостью показывал.[222]

В то время пакистанская армия и разведка поддерживали талибов, чтобы открыть южную дорогу в Туркменистан через Кандагар и Герат. В то же время Пакистан вел переговоры с Катаром и Ираном о поставках газа по двум различным маршрутам. Но с геостратегической точки зрения, учитывая пакистанские долгосрочные интересы в Афганистане и Средней Азии, предложение Bridas открывало перед Пакистаном самые широкие возможности.[223]

Bridas предлагала построить трубу длиной 875 миль, от своего яшларского месторождения через южный Афганистан до города Суи в провинции Белуджистан, откуда начиналась пакистанская газопроводная сеть. Впоследствии газопровод мог быть дотянут через Мултан до Индии, чей рынок был еще больше. Bridas предполагала открыть доступ к газопроводу и другим компаниям, которые могли бы в будущем качать через него и свой собственный газ. Это было особенно интересно для афганских полевых командиров, так как месторождения газа на севере Афганистана, снабжавшие в свое время Узбекистан, были законсервированы. Бульгерони решил соблазнить полевых командиров. «Я виделся со всеми их лидерами: Исмаил Ханом в Герате, Бурхануддином Раббани и Масудом в Кабуле, Дустомом в Мазари-Шарифе и с талибами в Кандагаре. Меня везде принимали хорошо, потому что афганцы понимали: им нужно возрождать страну, им нужны иностранные инвестиции», — говорил Бульгерони.

В феврале 1996 года Бульгерони доложил Бхутто и Ниязову, что «достигнуты соглашения со всеми полевыми командирами, дающие нам право прохода по их территории».[224] В том же месяце Бульгерони подписал с правительством Афганистана, во главе которого стоял тогда президент Бурхануддин Раббани, договор сроком на тридцать лет о строительстве и эксплуатации газопровода силами Bridas и международного консорциума, который будет ею создан. Bridas начала переговоры с другими нефтяными компаниями, включая Unocal, 12-ую по величине нефтяную компанию США. Unocal обладала значительным опытом работы в Азии и с 1976 года вела деятельность в Пакистане. Туркменская делегация впервые встретилась с Unocal в Хьюстоне в апреле 1995 года по приглашению Bridas, и делегация Unocal посетила Ашхабад и Исламабад якобы для обсуждения своего участия в строительстве газопровода совместно с Bridas.

Но к тому времени у Bridas возникли большие проблемы в Туркменистане. Советники убедили Ниязова в том, что Bridas наживается на Туркмении, и в сентябре 1994 года правительство запретило экспорт нефти из Кеймира и потребовало пересмотра условий контракта с Bridas. К январю 1995 года вопрос был, кажется, решен после согласия Bridas сократить свою долю на 10 процентов — до 65 процентов. Когда Bridas нашла газ в Яшларе, Ниязов и его помощники отказались принять участие в торжествах и вместо этого потребовали нового пересмотра условий и по Яшлару, и по Кеймиру. Ниязов не разрешил Bridas разрабатывать Яшлар и снова запретил экспорт кеймирской нефти. На этот раз Bridas заявила, что не откажется от первоначальных условий контраста, которые Туркменистан обязан соблюдать.

Ниязов был диктатором коммунистического образца, который мало что понимал в международном праве и международных договорах, да и не очень ими интересовался. Но были и другие причины, побудившие Ниязова закрутить гайки именно в это время. Когда Unocal выразила желание построить свой собственный трубопровод от уже существующего туркменского газового месторождения Довлетабад, вся прибыль от которого полностью отходила бы Туркмении, Ниязов решил использовать это и привлечь крупную американскую нефтяную компанию и администрацию Клинтона к участию в развитии Туркменистана. Американцы были нужны Ниязову, и он начал интенсивный диалог с их дипломатами. Американцы должны поддержать его, если они не хотят, чтобы Туркмения попала в зависимость от Ирана. Ниязов посещает ООН и вызывает Bridas и Unocal в Нью-Йорк. Там 21 октября 1995 года на глазах потрясенных руководителей Bridas Ниязов подписывает договор о строительстве газопровода через Афганистан с Unocal и его партнером, Delta Oil Company, принадлежащей Саудовской Аравии. «Мы были шокированы, и когда мы заговорили с Ниязовым, он просто повернулся и сказал: почему бы вам не построить второй газопровод?» — рассказывал один из руководителей Bridas.[225]

На церемонии присутствовал Генри Киссинджер, бывший госсекретарь США и консультант Unocal. Обдумывая афганский маршрут, он ехидно назвал проект «победой надежды над опытом». Но Bridas не собиралась сдаваться, и первый раунд новой Большой игры начался. «Мы всего лишь нефтяная компания, занимающаяся добычей полезных ископаемых, но мы оказались участниками чужой Большой игры, в которой сражались великие державы», — говорил позднее управляющий директор Bridas Марио Лопес Оласирегуль.[226]

Unocal предложила провести газопровод из Довлетабада (запасы газа 25 ткф) до Мултана в центральном Пакистане. Unocal создала консорциум CentGas, 75 процентов в котором она оставила за собой, 15 отдала Delta, 10 — российской государственной компании «Газпром» и 5 — туркменской государственной компании «Туркменросгаз». Unocal подписала второе, еще более далеко идущее соглашение, привлекательное для многих в регионе. Проект Центральноазиатского нефтепровода, созданный Unocal, предусматривал строительство 1050-мильной трубы из Чарджоу (Туркменистан) до нефтяного терминала на пакистанском побережье, позволяющей экспортировать миллион баррелей в день. Существующие с советских времен нефтепроводы из Омска и Сургута в Западной Сибири до Чимкента (Казахстан) и Бухары (Узбекистан) могли быть присоединены к Центральноазиатскому нефтепроводу и собирать нефть со всей Средней Азии в Карачи.

«Стратегия состоит в том, чтобы воспользоваться обширной сетью существующих труб для соединения инфраструктуры региона с побережьем, давая русским, казахским, узбекским и туркменским производителям выход на растущие азиатские рынки. Торговый коридор пересечет всю Центральную Азию», — говорил вице-президент Unocal Роберт Тодор.[227] Чтобы избежать проблем с Россией, возникших у Chevron в Казахстане, Unocal вовлекла Москву в дело с самого начала. Русские нефтяные компании получат новый выход к южным морям, а «Газпром» будет иметь долю в газопроводе. «Мы не рассматриваем вопрос о России только как афганский вопрос. Получается беспроигрышная для всех ситуация», — сказал мне Генри де ла Роса, директор Unocal в Туркменистане.[228]

Внезапный интерес администрации Клинтона и Unocal к Туркмении не был случаен. Ему предшествовала существенная перемена в американской политике в Средней Азии. В 1991–1995 годах Вашингтон оказывал стратегическую поддержку Казахстану и Киргизии в проводимой этими странами быстрой экономической и политической либерализации, которая должна была проложить путь для американских инвестиций. Казахстан все еще обладал оставшимся с советских времен ядерным оружием и, кроме того, внушительными запасами нефти, газа и других полезных ископаемых. Президенты Буш и Клинтон лично добивались благосклонности казахского президента Нурсултана Назарбаева. Но к 1995 году ставка на Назарбаева все больше казалась ошибкой по мере того, как его правительство погрязло в коррупции, а сам он вел себя как диктатор.

Казахстан отдал свое ядерное оружие России к 1993 году. Учитывая то, что 49 процентов населения Казахстана составляли русские, которые были явно враждебны к его правительству, Назарбаев был вынужден уступать требованиям России в области экономики и безопасности. В течение четырех лет Казахстан не мог убедить Россию позволить компании Chevron перекачивать нефть из Тенгиза по русским трубопроводам в Европу, Отчаявшись, Chevron, обещавшая в 1991 году вложить в освоение Тенгиза 5 миллиардов долларов, сократила свои обязательства и к 1995 году инвестировала всего 700 миллионов.[229]

В этот период (с 1991 по 1995 годы) США игнорировали Таджикистан с его гражданской войной, а Туркменистан и Узбекистан с их диктаторскими режимами находились, с точки зрения госдепартамента США, за гранью приличия. До тех пор пока политику в отношении бывшего Советского Союза определял русофил, заместитель госсекретаря Строуб Талбот, Вашингтон не рисковал противоречить Москве и бросать вызов ее интересам в Средней Азии. Задачей Талбота было вовлечь Россию в НАТО, а не создавать проблемы в русско-американских отношениях, залезая на задворки России.

Однако по мере того как Россия погружалась в хаос, пророссийская политика Талбота начала подвергаться суровой критике со стороны американской внешнеполитической верхушки, еврейского и израильского лобби в Вашингтоне и американских нефтяных компаний. Все они хотели от Соединенных Штатов более разноплановой политики в отношении бывшего Советского Союза. Такой политики, которая позволила бы им воспользоваться ресурсами Каспия, помогла бы прикаспийским государствам утвердить их независимость от России и превратила бы их в союзников Запада. Американские нефтяные компании, бывшие в авангарде проникновения США в регион, хотели получить больше влияния на процесс выработки американской политики.

В начале 1995 года крупнейшие нефтяные компании США для поддержки своих интересов на Каспии создали в Вашингтоне частную группу компаний, добывающих нефть за границей. Unocal входила в эту группу, которая стала вербовать отставных политиков эпохи Буша и Картера, чтобы лоббировать в свою пользу в Вашингтоне.[230] Группа встретилась с Шейлой Хеслин, экспертом по энергетике в Совете национальной безопасности, а впоследствии и с ее боссом, советником по национальной безопасности Сэмюэлем Бергером. Бергер создал межведомственный комитет по политике в отношении Каспия, который включал представителей нескольких министерств и ЦРУ.[231]

Стратегический интерес к Каспию в Вашингтоне и среди американских нефтяных компаний возрастал, и Вашингтон начал относиться к России с пренебрежением. Узбекистан и Туркменистан немедленно оказались в выигрыше. Однажды Вашингтон остановил попытку американских лоббистов продвинуть Ниязова. В марте 1993 года Ниязов нанял бывшего советника по национальной безопасности Александра Хейга и привез его в Вашингтон с тем, чтобы убедить американские компании инвестировать в Туркменистан и смягчить позицию Вашингтона в отношении трубопроводов через Иран. Визит окончился неудачей, Ниязову не удалось встретиться с американским руководством. Но к 1995 году Вашингтон понял, что, отталкивая Ниязова, он не оставляет ему другого выхода, кроме как обратиться к Ирану. Экономическое положение Туркменистана ухудшалось из-за того, что он не мог продавать свой газ. Для Америки проект афганского трубопровода был привлекателен не только тем, что Иран оставался в стороне, но и возможностью обозначить поддержку Туркменистана, Пакистана и Талибана, явно пренебрегая интересами России и Ирана.

США не могли установить стратегический контроль над Средней Азией без помощи Узбекистана, крупнейшего и самого мощного государства региона, единственного, которое могло бы противостоять России. Началось осторожное движение навстречу друг другу. Каримов поддержал натовский план создания Центразбата, против которого решительно высказалась Россия. «Мы не допустим НАТО на нашем заднем дворе. США должны признать Среднюю Азию частью „ближнего зарубежья“ — сферой влияния России», — сердито сказал мне русский дипломат в Ашхабаде в 1997 году.[232] Американские компании стали инвестировать в добычу полезных ископаемых в Узбекистане, и торговля между двумя странами внезапно расцвела, увеличившись восьмикратно в 1997 году в сравнении с 1995 годом. Каримов совершил свой первый визит в Вашингтон в июне 1996 года. «К концу 1995 года Запад, и США в особенности, очевидно, избрали Узбекистан как единственный возможный противовес возрожденному русскому гегемонизму и иранскому влиянию», — пишет доктор Ширин Хантер.[233]

Таким образом, в регионе образовались основы для двух коалиций. США встали на сторону Узбекистана, Туркменистана и Азербайджана, склоняя своих союзников — Израиль, Турцию и Пакистан — инвестировать в них, тогда как Россия сохраняла контроль над Казахстаном, Киргизией и Таджикистаном. Теперь США были готовы выступить против России по мере того, как борьба за ресурсы Каспия накалялась. «Хотя очевидно, что американские политики не хотят русской гегемонии, но последствия этой гегемонии будут намного серьезнее, если Россия получит возможность контролировать доступ Запада к последним из известных запасов нефти и газа, имеющихся в мире. Даже минимальное участие США вызывает максимальное подозрение у русских», — говорит доктор Марта Брилл Олкотт, ведущий американский специалист по Средней Азии.[234]

Я начал расследовать историю, разворачивающуюся пред вами, лишь летом 1996 года. Неожиданный захват Кабула талибами в сентябре 1996 года побудил меня попытаться разобраться с двумя вопросами, озадачивавшими многих западных журналистов. Поддерживают ли американцы Талибан — прямо или косвенно, через своих союзников, Пакистан и Саудовскую Аравию? И что вызвало мощный раскол в регионе между США, Саудовской Аравией, Пакистаном и талибами, с одной стороны, и Ираном, Россией, государствами Средней Азии и Северным Альянсом — с другой? Некоторые сосредотачивали внимание на возрождении старых, времен джихада в Афганистане, связей между ЦРУ и пакистанской разведкой. Мне же стало очевидно, что именно трубопроводы вызвали интерес Вашингтона к талибам, что в свою очередь спровоцировало ответную реакцию России и Ирана.

Но исследование этого вопроса напоминало блуждание в лабиринте, где никто не говорит правды и не раскрывает своих подлинных мотивов или интересов. Работа больше для детектива, чем для журналиста, настолько мало было улик. Даже получить доступ к реальным игрокам было нелегко, поскольку решения принимали не дипломаты или публичные политики, а скрытные сотрудники нефтяных компаний и местных разведок. Самыми скрытными были нефтяники — эта привычка осталась у них после отчаянных войн с конкурентами по всему миру. Открыть, где они собираются бурить, или какой маршрут трубопровода лучше, или даже с кем они обедали час назад, — означало выдать всю игру врагам, нефтяным компаниям-конкурентам.

Руководители Bridas никогда не разговаривали с журналистами, и лишь время от времени публиковали заявления через скромную лондонскую компанию по связям с общественностью. Unocal была более доступна, но ее сотрудники были приучены отвечать мягко и бессодержательно. Но между двумя компаниями существовало одно выраженное различие, которое впоследствии окажет сильное воздействие на их отношения с Талибаном. Bridas была небольшой семейной фирмой, руководители которой получили европейское воспитание и живо интересовались политикой, культурой, историей и личностью тех, с кем они имели дело. Люди из Bridas знали все перипетии Большой игры и взяли на себя труд изучить этнические, племенные и семейные связи вождей, с которыми они встречались.

Unocal была огромной компанией, нанимавшей людей для того, чтобы руководить глобальным нефтяным бизнесом. Те, кого она посылала на места, интересовались, за редким исключением, своей основной работой, но не политическим окружением, в котором она совершалась. Если инженеры из Bridas могли часами сидеть и попивать чай с уважаемыми людьми из разных племен, то люди Unocal, стремясь побыстрее закончить дело, принимали на веру все, что им говорили знаменитые своим лукавством полевые командиры. Афганцы давно научились говорить каждому из своих собеседников именно то, что он хочет услышать, нисколько не заботясь о совпадении. Следующая слабость Unocal была в том, что ее позиция с необходимостью должна была совпадать с позицией правительства Соединенных Штатов. Как следствие, Unocal читала талибам лекции о том, как последним следует себя вести. Bridas же не испытывала никаких угрызений совести и была готова договариваться с талибами, несмотря на то, что ни одно государство не признавало их законной властью в Афганистане.

Unocal была скорее склонна полагаться на посольство США в Исламабаде и на пакистанскую и туркменскую разведки в части сбора данных, нежели находить информацию самостоятельно. Когда были напечатаны мои первые статьи о новых поворотах Большой игры и соперничестве между Bridas и Unocal, обе компании приняли меня сперва за шпиона, тайно работающего на конкурента. Unocal оставалась в этом убеждении даже после того, как Bridas поняла, что я всего лишь любопытный журналист, писавший об Афганистане слишком долго, чтобы довольствоваться их официальными заявлениями. Мне понадобилось провести семь месяцев в пути, взять более ста интервью и полностью погрузиться в литературу о нефтяном бизнесе, о котором я ничего не знал, чтобы написать передовую для Far Eastern Economic Review (апрель 1997 года).

В июле 1997 года Строуб Талбот произнес речь, ставшую этапной для американской политики в регионе. «Стало модным заявлять или, по меньшей мере, предсказывать, что на Кавказе и в Центральной Азии разыгрывается новый раунд Большой Игры. Это означает, разумеется, что основной движущей силой в регионе будет соперничество великих держав за нефть. Наша цель в том, чтобы избежать этого исхода и ни в коем случае не способствовать ему. Оставим Редьярда Киплинга и Джорджа Макдоналда Фрейзера там, где им надлежит быть, — на книжных полках истории. Большая Игра, которая завораживала киплинговского Кима и фрейзеровского Флашмена, относилась к разряду игр с нулевой суммой».

Но Талбот знал, что Игра уже идет, и высказал суровое предупреждение игрокам, хотя и заявлял о том, что основная задача Вашингтона — разрешение конфликтов. «Если внутренние и пограничные конфликты будут удерживаться в котле, время от времени вырываясь наружу, то регион может стать рассадником терроризма, источником религиозного и политического экстремизма и, в конце концов, театром настоящей войны».[235]

Между тем решение Ниязова подписать контракт с Unocal привело Бульгерони в бешенство. В феврале 1996 года он подал иск против Unocal и Delta в суд округа Форт-Бенд, неподалеку от Хьюстона, Техас. Bridas требовала возмещения ущерба в размере 15 миллиардов долларов, утверждая, что ответчик «злонамеренно препятствовал ведению бизнеса» и что Unocal, Delta и [вице-президент Unocal Марти] Миллер совершили «мошенничество в форме обмана и злоупотребления доверием». В своем иске Bridas говорит, что она «раскрыла Миллеру свои стратегические планы относительно строительства и эксплуатации трубопровода. Bridas пригласила Unocal присоединиться к совместному предприятию».[236] Короче говоря, Bridas обвиняла Unocal в том, что та украла идею Bridas.

Позднее Бульгерони объяснял мне свои тогдашние чувства. «Unocal пришла сюда, потому что мы ее пригласили. Не было никаких причин, мешавших нам работать вместе. Мы хотели, чтобы они участвовали в этом, и позвали их в Туркменистан, — сказал он мне. — Сперва американцы считали, что газопровод — это просто смешно, и не интересовались ни Туркменией, ни Афганистаном». Bridas также подала на Туркменистан в арбитражный суд Международной торговой палаты за троекратное неисполнение договоров и блокаду месторождений компании в Яшларе и Кеймире.

Unocal утверждала, что ее предложение было совсем другим, так как в нем речь шла о Довлетабаде, а не о Яшларе. В письме, которое позднее будет предъявлено суду, президент Unocal Джон Имле писал Бульгерони, что Туркменистан сказал ему, что никаких договоров с Bridas у него нет, поэтому Unocal была вправе действовать по своему усмотрению.[237] «Мы были убеждены, что проект CentGas не имеет ничего общего с проектом, предложенным Bridas. Мы предлагали приобретать газ из имеющихся газовых месторождений и транспортировать его по экспортному газопроводу. Bridas предлагала перемещать газ из своего собственного Яшларского месторождения… проект CentGas не препятствует Bridas построить трубопровод для продажи своего собственного газа», — писал Имле.[238]

Тем временем администрация Клинтона выступила на стороне Unocal. В марте 1996 года посол США в Пакистане Том Симмонс крупно поссорился с Бхутто, когда он просил ее поддержать Unocal вместо Bridas. «Бхутто поддерживала Bridas, и Симмонс обвинил ее в вымогательстве, когда она стала защищать Bridas. Она была в бешенстве», — рассказывал один из помощников Бхутто, присутствовавший при встрече. «Бхутто потребовала письменных извинений от Симмонса и получила их», — добавил один из пакистанских министров.[239]

Во время двух своих поездок в Пакистан и Афганистан в апреле и августе 1996 года помощник госсекретаря по Южной Азии Робин Рейфел тоже высказывалась в пользу проекта Unocal. «Одна из американских компаний заинтересована в постройке газопровода от Туркмении до Пакистана, — заявила Рейфел в Исламабаде на пресс-конференции 21 апреля 1996 года. — Этот проект выгоден Туркменистану, Пакистану и Афганистану, поскольку он принесет Афганистану не только рабочие места, но и энергию». В августе Рейфел побывала в среднеазиатских столицах и в Москве с тем же самым посланием.

Открытая американская поддержка Unocal вызвала тревогу у России и Ирана, которые утвердились в своих подозрениях, что талибы пользуются поддержкой ЦРУ. В декабре 1996 года высокопоставленный иранский дипломат говорил мне шепотом, что саудовцы и ЦРУ перевели талибам два миллиона долларов — хотя никаких доказательств этому не было. Но после нескольких неловкостей, допущенных. США и Unocal, обвинения посыпались со всех сторон.

Когда Талибан в сентябре 1996 года захватил Кабул, Крис Таггерт, один из руководителей Unocal, заявил информационным агентствам, что осуществление проекта газопровода сильно упростится с захватом Кабула талибами. Unocal быстро отказалась от своих слов, означавших недвусмысленную поддержку талибов со стороны компании. За несколько недель до этого Unocal объявила, что пошлет гуманитарную помощь в качестве «бонуса» афганским полевым командирам, — как только они согласятся создать совместный орган для координации проекта газопровода. И снова это означало готовность компании платить деньги полевым командирам.

Затем, через несколько часов после взятия Кабула, госдепартамент США объявил, что он установит дипломатические отношения с Талибаном и пошлет в Кабул своего официального представителя, — эти слова тоже были быстро взяты назад. Пресс-секретарь госдепартамента Глин Дэвис сказал, что США «не имеют возражений» против установленных талибами законов ислама. Он сказал, что Талибан обращен скорее против современности, нежели против Запада. На стороне Талибана выступили и американские конгрессмены. «Происходящее означает, что одной из фракций удалось создать правительство в Афганистане», — сказал сенатор Хэнк Браун, сторонник проекта Unocal.[240] Смущенные американские дипломаты позднее говорили мне, что поспешное заявление было сделано без консультаций с американским посольством в Исламабаде.

Но причиненный ущерб был огромен. Ошибки Unocal и путаница в госдепартаменте еще больше убедили Иран, Россию, среднеазиатские страны, Северный Альянс и большинство пакистанцев и афганцев в том, что США и Unocal совместно поддерживают Талибан и желают полной победы талибов — несмотря на уверения США и Unocal о том, что в Афганистане у них нет фаворитов. Некоторые пакистанские министры, спеша показать, что США поддерживают Талибан и позицию Пакистана, по секрету признавались пакистанским журналистам, что за талибами стоят США.

Земля полнилась слухами и разговорами. Даже традиционно нейтральные информационные агентства делились своими подозрениями. «Кажется очевидным, что Талибан способствует американской политике изоляции Ирана, выстраивая крепкий барьер суннизма на иранских границах и создавая потенциальную возможность для безопасной прокладки торговых путей и трубопроводов, разрушающих монополию Ирана на торговых путях к югу от Средней Азии», — писало агентство Reuters.[241]

Bridas еще предстояло многое преодолеть, чтобы продолжать участвовать в гонке. Ее месторождения в Туркмении были блокированы. У нее не было ни договора с Туркменистаном о закупке газа, ни договора с Пакистаном о ее продаже. Несмотря на это, Bridas по-прежнему содержала представительства в Ашхабаде и Кабуле, хотя Ниязов и пытался выставить их вон. «Bridas больше нет, мы отдали афганскую трубу Unocal. Наше правительство больше не работает с Bridas», — говорил мне в Ашхабаде Мурад Назджанов, министр нефтяной и газовой промышленности Туркмении.[242]

У Bridas было одно преимущество в глазах талибов. Bridas сказала им, что не нуждается в займах международных финансовых организаций, которые потребовали бы международного признания правительства в Кабуле. Вместо этого Bridas создала консорциум ТАР Pipelines, 50 процентов которого принадлежали саудовской компании Ningarcho, близко связанной с начальником саудовской разведки эмиром Турки. По словам Bridas, она могла бы получить от саудовцев 50 процентов средств, необходимых для постройки афганской части трубопровода, а остальное — от создаваемого ею международного консорциума для строительства менее рискованных туркменского и пакистанского участков. «Мы полностью отделяем наши проблемы с правительством Туркмении от трубопровода через Афганистан. Мы создадим два консорциума: один для строительства афганской трубы и другой — для строительства туркменского и пакистанского концов трубы», — говорил один из руководителей Bridas.[243]Таким образом, Bridas предлагала начать работу немедленно, без предварительных условий. Ей требовалось лишь некоторое соглашение между афганскими фракциями, но даже и это оказалось недостижимым.

С другой стороны, позиция Unocal была тесно связана с американской политикой в Афганистане — что означало невозможность начала строительства газопровода или обсуждения условий договора с талибами до тех пор, пока в Кабуле нет признанного другими странами правительства и Всемирный банк и другие не могут открыть кредиты на проект. «С самого начала мы ясно заявили всем сторонам, что для успеха проекта, необходимо известное согласие между фракциями в Афганистане и создание действующего правительства, признанного кредитными организациями», — сказал Джон Имле.[244] Реальное влияние Unocal на талибов было связано с тем, что ее проект содержал возможность американского признания, которое Талибан отчаянно хотел получить.

И Bridas, и Unocal «ухаживали» за теми странами региона, которые имели влияние на талибов, в особенности за Саудовской Аравией. На переговорах с талибами Bridas упирала на свою крепкую связь с эмиром Турки. «Саудовцы много лет вкладывали деньги в афганский джихад, и они действительно думали, что трубопровод поможет установлению мира», — говорил Бульгерони. Чтобы не остаться позади, Unocal завела свои связи в Саудовской Аравии. Президент Delta Oil Бадр аль-Айбан был близок к саудовской королевской семье, в особенности к наследному принцу Абдулле ибн Абд аль-Азизу, а брат Бадра, Мосаед аль-Айбан, состоял при дворе короля Фахда. Так конкуренция между Unocal и Bridas отражала соперничество внутри саудовской королевской семьи.

США и Unocal перетянули на свою сторону и Пакистан. После ухода правительства Бхутто в 1996 году новоизбранный премьер Наваз Шариф, его министр нефти Чаудри Нисар Али Хан, армия и разведка полностью поддерживали Unocal. Пакистан хотел, чтобы США прямо поддержали Талибан, и побуждал Unocal начать строительство немедленно, чтобы дать талибам официальный статус. В принципе, США и Unocal были согласны с выводами и целями пакистанской разведки: победа Талибана в Афганистане сильно облегчит работу Unocal и ускорит американское признание.

Пакистан не только хотел добиться признания талибов Соединенными Штатами — он отчаянно нуждался в новых источниках газа. Газ составлял 37 процентов потребляемой Пакистаном энергии, а запасы крупнейшего месторождения Суи в Белуджистане подходили к концу. При доказанных запасах газа 22 ткф его годовое потребление в Пакистане составляло 0,7 ткф и увеличивалось еще на 0,7 ткф ежегодно. К 2010 году Пакистан ожидал дефицита газа в размере 0,8 ткф в год. Другие альтернативы — газопровод из Ирана или из Катара — не двигались с места из-за отсутствия финансирования. Пакистан сильно нуждался и в надежных источниках дешевой нефти. В 1996 году он импортировал нефти на два миллиарда долларов, что составляло 20 процентов от всего пакистанского импорта. Внутреннее производство нефти сократилось с 70 000 баррелей в день в начале 1990-х до 58 000 баррелей в день в 1997 году. Предлагаемый Unocal нефтепровод мог не только удовлетворить потребности Пакистана, но и превратить его в важный перевалочный пункт для экспорта среднеазиатской нефти на рынки Азии.

Президент Ниязов тоже стремился к немедленному началу строительства и побуждал Пакистан заставить талибов принять условия, предложенные Unocal. «Ухаживания» Ниязова за США начали приносить плоды. В январе 1997 года Туркмения подписала договора с американским нефтяным гигантом Mobil и с британской Monument Oil о нефтяной разведке на больших пространствах на западе Туркмении. Это был первый нефтяной контракт Туркменистана с крупной американской компанией, так как Unocal еще не сделала никаких прямых вложений в этой стране.

В ноябре 1996 года Bridas заявила, что подписала договоры о строительстве трубопровода с Талибаном и с генералом Дустомом, согласие же Бурхануддина Раббани было получено ранее. Unocal и Пакистан запаниковали. 9 декабря 1996 года министр иностранных дел Пакистана Наджмуддин Шейх посетил Муллу Омара в Кандагаре с целью убедить его принять предложения Unocal, но Омар уклонился от твердых обещаний. В классическом афганском стиле Талибан ловко использовал свои карты, оставаясь уклончивым, не давая никаких обязательств и побуждая обоих партнеров повышать ставки. Талибан хотел не только получать ренту от эксплуатации трубопровода, которая могла достигать ста миллионов долларов в год, но и привлечь нефтяные компании к строительству дорог, водопроводов, линий связи и электропередачи.

В частном порядке некоторые лидеры: талибов говорили, что предпочли бы Bridas, которая не выдвигала им никаких требований, тогда как Unocal убеждала их улучшить свой имидж в области прав человека и начать переговоры с Северным Альянсом, что было основной линией американской политики. Кроме того, Unocal противостояло мощное феминистское движение в Америке, которое требовало, чтобы США и Unocal прекратили переговоры с Талибаном. ООН также была настроена критически. «Все внешнее участие в делах Афганистана сейчас связано с битвой вокруг нефте- и газопроводов. Есть опасения, что эти компании и другие страны региона просто наняли Талибан для достижения своих собственных целей», — сказала мне Ясуси Акаси, заместитель Генерального секретаря ООН по гуманитарным вопросам.[245]

Обе компании настаивали, что их трубопровод должен принести мир. Но ни один западный банк не согласился бы финансировать трубопровод в стране, которая воюет сама с собой. «Те, кто играют в политику вокруг трубопроводов, должны напомнить себе, что мир может привести к трубопроводу, но трубопровод не может привести к миру», — говорил Роберт Эбель.[246] Большая Игра приобрела новое измерение.

Глава 13. Роман с Талибаном — 2 Битва за трубу, США и талибы в 1997–1999 годах

Симпатичные секретарши в коротких юбочках, населявшие штаб-квартиру Bridas в Буэнос-Айресе, переодеты в длинные платья и блузки с длинным рукавом — так, что ни рук, ни ног почти не видно. В Буэнос-Айресе ждут делегацию Талибана. Когда они приехали в феврале 1997 году, их ожидал королевский прием. Им показывали достопримечательности, летали с ними на самолете по всей стране, демонстрируя буровые установки и газопроводы Bridas, и, наконец, отвезли на крайнюю южную точку континента, покрытую снегом и льдом.

А в то же самое время другая делегация Талибана испытывала культурный шок иного рода. Она находилась в Вашингтоне, где встречалась с сотрудниками госдепартамента и Unocal и добивалась признания их правительства Соединенными Штатами. По возвращении обе делегации встретились в Саудовской Аравии, где посетили Мекку и встретились с начальником саудовской разведки эмиром Турки. Талибы сказали, что еще не решили, предложение какой из компаний они склонны принять. Они быстро научились всем приемам Большой Игры.[247]

Обе компании изо всех сил старались склонить Талибан на свою сторону. Позиции Bridas укрепились после того, как арбитраж Международной Торговой Палаты своим определением предписал Туркменистану не препятствовать Bridas экспортировать нефть с месторождения Кеймир. Но президент Ниязов его проигнорировал, отказываясь идти на компромисс с Bridas. В марте 1997 года Bridas открыла представительство в Кабуле, и Бульгерони приехал на встречу с лидерами талибов.

Bridas приступила к обсуждению контракта с талибами. В течение долгих летних недель трое руководителей Bridas обсуждали 150-страничный документ с двенадцатью муллами, среди которых не было ни одного профессионала — не считая одного дипломированного инженера, ни дня не работавшего по специальности. Талибы не располагали специалистами по нефти и газу и мало кто из них прилично говорил по-английски, поэтому контракт был переведен на дари. «Мы обсуждаем каждое предложение, чтобы никто не обвинил нас в намерении надуть Талибан. Мы представим тот же самый контракт на одобрение всех оппозиционных групп, чтобы он превратился во всеафганский документ», — сказал мне один из руководящих сотрудников Bridas.[248] Unocal отказалась говорить о контракте до тех пор, пока в Кабуле не появится признанное правительство.

Между тем Unocal подарила 900 тысяч долларов Центру афганских исследований Университета Омахи, штат Небраска, во главе которого стоял Томас Гутьерре, ветеран афганистики. Центр создал программу подготовки кадров и гуманитарной помощи для афганцев, открыл школу в Кандагаре во главе с Джеральдом Бордманом. Последний в 80-е годы был начальником пешаварского офиса Агентства США по международному развитию (USAID), помогавшего моджахедам. Школа начала готовить около 400 афганских учителей, электриков, плотников и трубоукладчиков, которые должны были участвовать в прокладке трубопровода Unocal. Unocal передала талибам и другие подарки, в частности факс и генератор, которые и послужили причиной разразившегося в том же году скандала.

Все, что Unocal давала талибам, еще больше убедило Северный Альянс, Иран и Россию в том, что Unocal финансирует Талибан. Unocal горячо отвергала эти обвинения. Позднее представители Unocal сообщили мне, сколько средств было потрачено на проект. «По нашим оценкам, затраты на проект CentGas составили 15–20 миллионов долларов. Сюда вошла гуманитарная помощь, помощь при землетрясении, подготовка рабочих и некоторое новое оборудование, например, факс и генератор», — сказал мне в 1999 году президент Unocal Джон Имле.[249]

Роль компании Delta также усиливала подозрения. Сначала Unocal побуждала Delta, с ее саудовскими корнями и связями среди талибов, привлечь и другие афганские фракции к сотрудничеству. Вместо того, чтобы поручить это кому-нибудь из уважаемых саудовских арабов, Delta наняла для работы с афганцами американца Чарльза Сантоса. Сантос время от времени участвовал в попытках посредничества в Афганистане, предпринимавшихся ООН начиная с 1988 года. Однако два сменивших друг друга представителя ООН осуждали его за чрезмерную близость к американскому правительству и склонность действовать в своих личных интересах. Сантос был политическим советником специального представителя ООН Махмуда Местири, который руководил провалившейся попыткой посредничества в 1995 году, когда талибы стояли у ворот Кабула. Когда Delta взяла его на работу, Сантосу уже никто не доверял, и все афганские лидеры испытывали к нему глубокую антипатию. Позднее, когда Сантос не достиг никаких результатов, несмотря на многократные поездки в страну, Unocal признала свое решение ошибкой.

По мере того как из-за неспособности Delta склонить афганцев на свою сторону напряжение в отношениях между Unocal и Delta росло, Unocal создала собственную команду экспертов по Афганистану. Она наняла Роберта Оукли, бывшего посла США в Пакистане и позднее — специального посланника США в Сомали. Оукли играл ведущую роль в организации американской помощи моджахедам в 80-е годы, но это не принесло ему любви афганцев после того, как США ушли из Афганистана. Многие в Афганистане и Пакистане считали его высокомерным и тяжелым в общении — во время его пребывания в Исламабаде его прозвали «вице-королем». Оукли посетил Москву и Исламабад, чтобы получить поддержку проекта, и помог Unocal нанять других специалистов. Среди них были Гутьерре, Бордман, Залмай Хализад (американец афганского происхождения, работавший в Rand Corporation), и специалист по Средней Азии Марта Брилл Олкотт.

Американские компании: часто берут на работу бывших американских правительственных чиновников или научных работников. Все американские нефтяные компании — участники Большой игры — поступали так же, чтобы лоббировать свои интересы в Вашингтоне, и работавшие у них бывшие чиновники занимали в администрации Рейгана и Буша намного более крупные посты, чем люди, нанятые Unocal. Но в регионе этого не понимали и смотрели на Unocal с большим подозрением, считали эту компанию политическим инструментом американского правительства и рассуждали о возрождении существовавшего в 80-е годы сообщества ЦРУшников-афганистов.

Огромные проблемы для Unocal создал президент Ниязов, все так же далекий от действительности. Отказываясь учитывать проблемы, порождаемые непрерывной войной в Афганистане, он требовал от Unocal начать работы немедленно. Когда испуганные сотрудники туркменского МИДа попытались объяснить ему, что строительство не может начаться посреди непрекращающейся гражданской войны, он криком заставил их замолчать, Ниязов рассерженно говорил мне: «Мы хотим этот трубопровод. Мы связываем все наши крупнейшие проекты с миром и стабильностью в Афганистане».[250] Поэтому туркменские чиновники просто боялись рассказывать своему боссу плохие новости из Афганистана, отчего Ниязов окончательно утратил представление о реальности.

Несмотря на эти проблемы, Unocal двигалась вперед. В мае 1997 года на региональной встрече в верхах в Ашхабаде Пакистан, Туркменистан и Unocal подписали соглашение, обязывающее компанию обеспечить финансирование и согласовать финансовые условия проекта к декабрю 1997 года и приступить к строительству в начале 1998 года. Пакистанская разведка ISI сообщила США и Туркменистану о том, что талибы вот-вот возьмут Мазари-Шариф, важный укрепленный пункт Северного Альянса. Однако через две недели талибы были выбиты из Мазари-Шарифа, потеряв сотни людей, и по всему Афганистану снова вспыхнули бои. США снова были повергнуты в смущение своей зависимостью от ISI.

На первой встрече рабочей группы по проекту CentGas в Исламабаде вице-президент Unocal Марти Миллер выразил серьезные сомнения в том, что Unocal успеет к декабрю 1997 года. «Нет уверенности в том, что проект сдвинется с места. Это зависит от ситуации в Афганистане и от правительства, с которым мы могли бы работать. Это может случиться в конце этого года, на следующий год, через три года или это может оказаться пустышкой — если война будет продолжаться», — говорил Миллер на пресс-конференции 5 июня 1997 года. Пакистан и Туркменистан были вынуждены подписать новый контракт с Unocal, откладывающий срок начала работ до декабря 1998 года. Но для большинства наблюдателей даже эта дата выглядела чересчур оптимистической.

К тому времени Вашингтон и Пакистан все более и более скептически относились к способности талибов объединить Афганистан. В результате этого США стали рассматривать и другие возможности помочь Туркмении экспортировать свой газ. Внезапно изменив прежнюю политику, в июле 1997 года США заявили, что не будут препятствовать газопроводу Туркменистан-Турция, пересекающему Иран. Вашингтон утверждал, что это решение не означает поворот на 180 градусов в режиме санкций против Ирана. Но по мере того как европейские и азиатские нефтяные компании, расталкивая друг друга, пытались проникнуть на иранский рынок, американские компании усмотрели в этом открывшуюся возможность и усилили давление на администрацию Клинтона с тем, чтобы ослабить санкции против Ирана.[251]

Возможность перевозить каспийскую нефть и газ через Иран сделала непредсказуемый афганский трубопровод еще менее жизнеспособным. Решение Вашингтона оказалось ударом по Unocal и напоминанием для Исламабада; американская помощь — вещь ненадежная, сегодня она есть, завтра ее нет, и времени для насильственного объединения Афганистана у талибов остается совсем мало. Кроме того, Иран и австралийская ВНР Petroleum объявили о своей поддержке проекта газопровода из южного Ирана до Карачи, и далее в Индию, длиной в 1600 миль, стоимостью 2,7 миллиарда долларов и пропускной способностью 2 миллиарда кубических футов газа в день. Очевидным преимуществом этого конкурирующего с Unocal проекта было то, что полоса будущего газопровода не была разорена гражданской войной.

16 октября 1997 года премьер-министр Пакистана Наваз Шариф приехал на один день в Ашхабад, чтобы обсудить с Ниязовым проект Unocal. В результате Unocal, Пакистан и Туркменистан подписали предварительное соглашение о цене импортируемого туркменского газа, согласно которому Талибан получал 15 центов за 1000 куб. футов в качестве платы за транзит.[252] Решение Ниязова и Шарифа было совершенно неправдоподобным, они напрочь забыли о продолжающейся войне. Талибы были в бешенстве, так как решение было принято за их спиной, а они претендовали на большую плазу за транзит.

Unocal объявила 25 октября о расширении консорциума CentGas, в него вошли нефтяные компании из Японии, Южной Кореи и Пакистана.[253] Но попытка Unocal привлечь русских провалилась. Хотя 10 процентов в консорциуме были зарезервированы за «Газпромом», русский газовый гигант отказался подписать соглашение. Москва критиковала поддержку Талибана Соединенными Штатами и их попытку ослабить влияние России в Средней Азии.[254] Генеральный директор «Газпрома» Рэм Вяхирев заявил, что Россия не позволит Туркменистану или Казахстану экспортировать свою нефть и газ в обход России. «Упустить такой рынок… было бы, по меньшей мере, преступлением перед Россией», — сказал Вяхирев.[255]

Американские официальные лица уже вполне откровенно заняли антироссийскую позицию. «Политика США — способствовать быстрому развитию энергетики Каспия… Мы делаем это в особенности затем, чтобы способствовать независимости богатых нефтью стран, чтобы разрушить монополию России на путях транспортировки нефти из этого региона и, откровенно говоря, чтобы укрепить энергетическую безопасность Запада, диверсифицируя поставки», — говорила Шейла Хеслин, эксперт по энергетике Совета национальной безопасности.[256]

Bridas оставалась в игре, обзаведясь на этот раз могущественным партнером, против которого даже Вашингтон не смог бы возразить. В сентябре 1997 года Bridas продала 60-процентную долю своих латиноамериканских предприятий американскому нефтяному гиганту Amoco в надежде на то, что Amoco повлияет на Ниязова и поможет выручить активы Bridas в Туркменистане. Bridas пригласила делегацию Талибана во главе с муллой Ахмад Джаном, бывшим торговцем коврами, ставшим министром промышленности, вторично посетить Буэнос-Айрес в сентябре. Пакистанские власти отказались разрешить талибам вылет из Пешавара до тех пор, пока они не согласились посетить Unocal. Другая делегация талибов во главе с одноглазым муллой Мохаммадом Гаусом прибыла в Хьюстон на встречу с Unocal в ноябре 1997 года. Их поселили в пятизвездочном отеле, водили в зоопарк, показывали супермаркеты и космический центр НАСА. На обеде у Марти Миллера они восхищались его большим, удобным домом и плавательным бассейном. Талибы встречались с чиновниками госдепартамента и снова ставили вопрос об их признании со стороны США.[257]

После зимнего затишья весной 1998 года в Афганистане вновь начались бои, и проекты обеих компаний стали казаться еще менее осуществимыми. В марте в Ашхабаде Марти Миллер сказал, что проект откладывается на неопределенное время, так как, пока идет война, финансировать его невозможно. Ниязов был готов взорваться от нетерпения, a Unocal просила еще об одной отсрочке, после декабря 1998 года, чтобы найти источники финансирования. У Unocal возникли проблемы и в Америке. На ежегодном собрании акционеров некоторые акционеры выступили против проекта из-за плохого обращения талибов с афганскими женщинами. Группы американских феминисток начали поднимать общественное мнение против Талибана и Unocal.

В течение 1998 года давление феминисток на Unocal усилилось. В сентябре 1998 года группа «зеленых» потребовала у прокурора штата Калифорния ликвидировать компанию за ее преступления против человечества и окружающей среды, а также из-за связей Unocal с талибами. Unocal назвала обвинения «смехотворными». Сначала Unocal пробовала отразить атаки феминисток, а затем притворилась, что не слышит их обвинений. Но у Unocal не было шансов, компания имела дело не с иностранцами, а с американскими женщинами, которые пользовались поддержкой у администрации Клинтона.

«Мы не согласны с некоторыми американскими феминистскими группами в вопросе о том, как Unocal должна была бы себя здесь вести… Мы — гости в суверенных странах, имеющих свои политические, общественные и религиозные убеждения. Никакая компания, и наша в том числе, не может решить эти проблемы в одиночку. Уход из Афганистана, идет ли речь о трубопроводе или о наших гуманитарных проектах, не поможет решить эту проблему», — говорил Джон Имле.[258]

Бомбардировка американцами лагерей бин Ладена в августе 1998 года вынудила Unocal вывести свой персонал из Пакистана и Кандагара. Наконец, в декабре 1998 года Unocal заявила о своем выходе из созданного ее усилиями консорциума CentGas. Падение мировых цен на нефть, сильно ударившее по нефтяной отрасли, нанесло мощный удар и по Unocal. Unocal отказалась от участия в турецком трубопроводном проекте, закрыла свои представительства в Пакистане, Туркменистане, Узбекистане и Казахстане и объявила о 40-процентном сокращении запланированных на 1999 год капитальных вложений из-за низких цен на нефть. Единственной хорошей новостью в эти тяжелые дни была победа над Bridas. 5 октября 1998 года окружной суд штата Техас отказал Bridas в ее 15-миллиардном иске к Unocal — на том основании, что отношения сторон регулируются законами Туркменистана и Афганистана, а не Техаса.

Теперь, когда США были озабочены поимкой бин Ладена, могло показаться, что один раунд Большой игры закончен. Было понятно, что ни одна американская компания не сможет построить афганский трубопровод, — из-за позиции Талибана в женском вопросе, из-за бин Ладена и из-за непрекращающихся боевых действий. Unocal могла понять это и значительно раньше, но этого не произошло, пока талибы и Пакистан постоянно сулили скорую победу. Bridas оставалась в игре, но старалась не привлекать к себе внимания на протяжении нескольких трудных месяцев. Хотя проект почти умер, Пакистан упорно пытался поддержать в нем жизнь. В апреле 1999 года на встрече в Исламабаде Пакистан, Туркменистан и Талибан попытались оживить проект и заявили, что подыщут нового спонсора для консорциума, но уже никто не хотел связываться с Афганистаном и талибами, и иностранные инвесторы держались подальше от Пакистана.

Стратегия США была «клубком недоразумений», по словам Пола Старобина, и «высокомерной, запутанной, наивной и опасной», по словам Марты Брилл Олкотт. Писатель Роберт Каплан назвал этот регион «анархическим пограничьем».[259] Тем не менее, США, прочно связавшие себя с трубопроводом Баку-Джейхан, невзирая на крах нефтяных цен и нежелание нефтяных компаний инвестировать, упорно верили в возможность построения трубопроводов без ясной стратегии или урегулирования региональных конфликтов.

Передав моджахедам оружие и снаряжение на миллиарды долларов, американцы начали отходить от афганских дел после завершения вывода советских войск в 1989 году. Отход превратился в бегство в 1992 году после падения Кабула. Вашингтон предоставил своим союзникам в регионе, Пакистану и Саудовской Аравии, свободу самим разбираться с последовавшей гражданской войной в Афганистане. Для простых афганцев уход США со сцены был огромным предательством, а отказ Вашингтона организовать давление извне и заставить главарей враждующих групп договориться — предательством вдвойне. Другие афганцы были возмущены тем, что США разрешили Пакистану хозяйничать в Афганистане. Американское «стратегическое отсутствие» позволило всем странам региона, включая получившие независимость государства Средней Азии, подкармливать «своих» полевых командиров, усиливая и затягивая тем самым гражданскую войну. Поток американской военной помощи моджахедам не превратился в поток международной гуманитарной помощи, который мог бы склонить главарей банд помириться и восстановить страну.

После окончания холодной войны политика Вашингтона в отношении Афганистана, Пакистана, Ирана и Средней Азии страдала от отсутствия стратегии. США решали вопросы по мере их поступления, беспорядочно и по кусочкам, вместо того, чтобы опираться на внятную региональную стратегию. Можно выделить несколько этапов американской политики в отношении Талибана, порожденных внутренними политическими проблемами США или попытками найти быстрое решение вместо политической стратегии.

В 1994–1996 годах США оказывали политическую поддержку Талибану через своих союзников — Пакистан и Саудовскую Аравию, поскольку Талибан представлялся Америке антииранским, антишиитским и прозападным движением. США закрывали глаза на фундаменталистскую программу талибов, угнетение женщин и озабоченность, которую они вызывали в Средней Азии, поскольку общая картина их не интересовала. В 1996–1997 годах США еще более настойчиво поддерживали талибов, так как они стояли за проект Unocal, хотя Америка не имела стратегического плана доступа к источникам энергии в Средней Азии и думала, что трубопроводы можно построить до прекращения гражданской войны в регионе.

Поворот на 180 градусов в американской политике с 1997 года по настоящее время[260] сначала был вызван исключительно кампанией американских феминисток против Талибана. Как это обычно бывало с Клинтоном, соображения внутренней политики перевесили внешние задачи и пожелания союзников. Клинтон открыл для себя афганскую проблему только тогда, когда американские женщины постучались к нему в дверь. Президент и миссис Клинтон сильно зависели от голосов женщин на выборах 1996 года и от их поддержки в истории с Моникой Левински. Они не могли позволить себе вызвать недовольство у либерально настроенных женщин Америки. Больше того, как только в дело вмешались либерально настроенные звезды Голливуда — именно они были главными фигурами при финансировании предвыборной кампании Клинтона, а Альберт Гор сам рассчитывал на их поддержку для своего собственного избрания, — Америка уже не могла позволить себе мягкого отношения к талибам.

В 1998–1999 годах поддержка талибам и бин Ладена, их отказ поддержать проект Unocal и пойти на компромисс со своими противниками и новым правительством умеренных в Иране стали новыми причинами сурового отношения США к Талибану. В 1999 году «поймать бин Ладена» стало основной целью американской политики, а новый исламский радикализм, расцветавший в Афганистане, оставался без внимания — хотя именно он мог произвести сколько угодно новых бин Ладенов. Несмотря на это, США впервые оказались в лагере мира и полностью поддержали попытки прекратить войну, предпринимаемые ООН.

Американская политика изобиловала ложными предпосылками. Когда я разговаривал с дипломатами из посольства США в Исламабаде сразу после появления Талибана в 1994 году, они были полны энтузиазма. Талибы рассказывали американским дипломатам, непрерывной чередой направлявшимся в Кандагар, о своей нелюбви к Ирану, о желании покончить с выращиванием опиумного мака и производством героина, о том, что они против всех иностранцев в Афганистане, включая арабов, а также о том, что они не хотят брать власть и управлять страной. Некоторые американские дипломаты представляли талибов глубоко религиозными и добродетельными людьми, похожими на новых христиан из «Библейского пояса» в Америке. Американские дипломаты считали, что талибы решат главные задачи американской политики в Афганистане — «убрать наркотики и бандитов», по словам одного из дипломатов. Надежда была более чем наивном, учитывая социальную базу талибов и то, что сами талибы не знали, кого они представляют и хотят ли они взять государственную власть.

Когда талибы в 1995 году захватили Герат и выкинули сотни девушек из школ, США не сказали ни слова против этого. На самом деле США и пакистанская разведка ISI считали, что падение Герата поможет Unocal и затянет петлю вокруг Ирана. Желание Вашингтона использовать талибов для блокады Ирана было столь же близоруким, так как настраивало Иран против Пакистана, суннитов против шиитов и пуштунов против непуштунов. «Каковы бы ни были достоинства политики изоляции Ирана в борьбе против терроризма, она не дает США ничего сделать в Афганистане», — писал Барнетт Рубин.[261] Иран, который и так все время боялся заговоров ЦРУ, из кожи вон лез, чтобы продемонстрировать поддержку талибов со стороны ЦРУ, и усиленно вооружал Северный Альянс. «Политика США вынуждает нас объединиться с Россией и Северным Альянсом против Пакистана, Саудовской Аравии и Талибана», — сказал один иранский дипломат.[262]

Некоторые американские дипломаты, озабоченные отсутствием генеральной линии в политике Вашингтона, признавали, что у США нет никакой связной политики, кроме как следовать пожеланиям Пакистана и Саудовской Аравии. В конфиденциальном меморандуме госдепартамента, написанном непосредственно перед захватом Кабула в 1996 году, часть которого мне довелось прочесть, было сказано, что в случае экспансии талибов Россия, Индия и Иран будут поддерживать Северный Альянс и война будет продолжаться, что США будут разрываться между поддержкой своего старого союзника Пакистана и нежеланием оттолкнуть Индию и Россию, с которыми США пытаются наладить отношения. В такой ситуации, предполагали в госдепартаменте, США не могут надеяться на ведение внятной политики в Афганистане. Впрочем, в год выборов они в ней особо и не нуждались.

Была и еще одна проблема. Мало кто в Вашингтоне интересовался Афганистаном. Робин Рейфел, помощник госсекретаря по южноазиатским делам и главный человек, отвечавший за политику в отношении Афганистана, в частном порядке признавала, что ее инициативы не вызывали особого интереса у руководства. Государственный секретарь Уоррен Кристофер не упомянул об Афганистане ни единого раза за все время пребывания в этой должности. Предпринятая Рейфел попытка обсудить идею эмбарго на поставки оружия в Афганистан на Совете Безопасности ООН не получила поддержки Белого Дома. В мае 1996 года ей удалось поставить вопрос о положении в Афганистане в повестку дня Совета Безопасности ООН — впервые за шесть лет. В июне сенатор Хэнк Браун, при поддержке Рейфел, провел сенатские слушания по Афганистану и организовал трехдневное совещание в Вашингтоне между лидерами афганских фракций и американскими законодателями, которое Unocal помогла профинансировать.[263]

Рейфел признавала опасность, исходящую из Афганистана. В мае 1996 года она говорила в Сенате Соединенных Штатов о том, что «Афганистан превратился в рассадник наркотиков, преступности и терроризма, который может разрушить Пакистан, соседние государства Средней Азии и оказать воздействие на Европу и Россию».[264] Она сказала, что тренировочные базы экстремистов в Афганистане занимаются экспортом терроризма. Но настойчивость Рейфел выродилась в дипломатическое латание дыр, так как она не была подкреплена серьезным интересом США к региону.

Когда талибы в сентябре 1996 года захватили Кабул, ЦРУ, воодушевленное аналитиками из ISI, решило, что завоевание всей страны талибами возможно и проект Unocal может дать плоды. США хранили молчание в отношении репрессий талибов против женщин в Кабуле и усиления боевых действий, а в ноябре Рейфел призвала все страны вступить в диалог с талибами и не оставлять их в изоляции. «Талибан контролирует более двух третей территории страны, они афганцы, они местные, они показали свою устойчивость. Истинный источник их успеха — готовность многих афганцев, в особенности пуштунов, получить немного мира и безопасности вместо непрекращающейся войны и хаоса, даже ценой суровых ограничений в общественной жизни, — говорила Рейфел. — Изоляция Талибана была бы не в интересах Афганистана и не в наших интересах».[265]

Некоторые озабоченные американские комментаторы обращали внимание на непоследовательность политики США в то время. «США хотя и выступают против нарушений прав человека, но не выработали никакой ясной политики в отношении этой страны и не заняли недвусмысленной позиции против вмешательства своих друзей и давних союзников — Саудовской Аравии и Пакистана, чья помощь помогла талибам захватить Кабул».[266]

США и Unocal хотели верить в то, что Талибан победит, и соглашались с пакистанцами, что так оно и будет. Самые наивные из американских политиков надеялись построить отношения с талибами по образцу отношений с Саудовской Аравией в 20-е годы. «Вероятно, Талибан будет развиваться по саудовскому образцу. Там будет Aramco, трубопроводы, эмир, никакого парламента и сплошной шариат. Мы это переживем», — говорил один американский дипломат.[267] Вполне понятно, что Северный Альянс, Иран и Россия считали проект Unocal орудием в руках США/ЦРУ и главной причиной американской поддержки талибов. Связи Unocal с американским правительством стали предметом постоянных разговоров. Американский комментатор Ричард Маккензи писал, что Unocal регулярно получает информацию от ЦРУ и ISI.[268]

Unocal не подтверждала, но и не опровергала факт поддержки со стороны госдепартамента, которую получила бы любая американская компания за границей, но начисто отвергала свою связь с ЦРУ. «Так как Unocal была единственным американским участником консорциума CentGas, то поддержка маршрута госдепартаментом вылилась в поддержку CentGas и Unocal. В то же время правительству Соединенных Штатов хорошо известно, что позиция Unocal — это политический нейтралитет», — говорил мне президент Unocal Джон Имле.[269] Причина неудачи Unocal была в том, что ему не удалось построить отношения с афганскими фракциями, не зависевшими ни от американского, ни от пакистанского правительств.

Существовала и более крупная проблема. До вашингтонской, речи Строуба Талбота в июле 1997 года у США отсутствовал стратегический план обеспечения доступа к источникам энергии в Средней Азии. Перед американскими компаниями стояла задача, разрешить которую они не могли, — а та, которую они могли решить, перед ними не ставилась, так как строить трубопровод через Россию и Иран им было запрещено. Когда Вашингтон, наконец, внятно объявил о политике «транспортного коридора» от Каспия до Турции (в обход России и Ирана), то нефтяные компании не были готовы подписаться на участие в нем из-за высоких издержек и нестабильности в регионе. Основной вопрос, который США отказались на себя взять, — установление мира в регионе. До тех пор, пока не закончатся все военные конфликты в Центральной Азии и на Каспии (Афганистан, Таджикистан, Грузия, Чечня, Нагорный Карабах, курдский вопрос) и пока не будет достигнут консенсус с Ираном и Россией, строить трубопроводы будет не только небезопасно, но и коммерчески невыгодно, так как Иран и Россия смогут блокировать их на каждом шагу.

Интерес Ирана и России заключался в том, чтобы поддерживать нестабильность в регионе, вооружая Северный Альянс, и не давать США осуществить их план строительства трубопровода. Даже сейчас США не дают ясного ответа на вопрос, хотят ли они спасти нищие страны Средней Азии, позволив им экспортировать энергию любым доступным им путем, или продолжат блокировать трубопроводы через Иран и Россию.

Вопрос, стоявший перед США и Unocal в Афганистане, был прост. Стоило ли полагаться на Пакистан и Саудовскую Аравию и дождаться, пока талибы объединят страну силой, по старому доброму обычаю? Или США следовало заняться миротворчеством, собрать все афганские народности и фракции вместе и создать единое правительство, которое могло бы надолго обеспечить стабильность? Хотя в общем: случае Вашингтон поддерживал идею коалиционного многонационального правительства в Кабуле, на практике он долгое время верил в Талибан, и, даже перестав верить, он не хотел призвать к порядку Пакистан и Саудовскую Аравию.

Хотя ЦРУ и не платило за оружие и снаряжение для талибов из своего бюджета, a Unocal не оказывала талибам военной помощи, США поддерживали Талибан через своих традиционных союзников — Пакистан и Саудовскую Аравию, соглашаясь с тем, что они дают оружие и деньги талибам. «США не возражали против поддержки Талибана из-за наших связей с Пакистаном и саудовским правительством, которые были за него. Но мы так больше не делаем и сказали им категорически, что нам нужно мирное соглашение», — говорил мне в 1998 году высокопоставленный американский дипломат, работавший в Афганистане.[270]

Вашингтон не вел тайную политику — он не вел никакой. Тайная политика подразумевает планирование, финансирование и принятие решений, но ничего подобного в отношении Афганистана в вашингтонских верхах не происходило.

Углубляющийся экономический и политический кризис в Пакистане также был одной из причин того, что отношение Вашингтона к талибам в конце 1997 года изменилось. Американские официальные лица стали вслух опасаться того, что наркотики, терроризм и угроза исламского фундаментализма, исходящая от талибов, сломают их старого и слабеющего союзника — Пакистан. США предостерегали Пакистан от растущей опасности, но приходили в отчаяние, видя отказ ISI надавить на талибов и заставить их смягчить свою политику и свое отношение к женщинам.

Первое публичное выражение перемена позиции США получила во время визита госсекретаря Мадлен Олбрайт в Исламабад в ноябре 1997 года. На пороге пакистанского МИДа она назвала Талибан «недостойным» за его политику в отношении женщин. Внутри здания она предостерегла Пакистан, что он может оказаться в одиночестве в Центральной Азии, что, в свою очередь, ослабит рычаги США в регионе. Но режим Шарифа продолжал противоречить сам себе, желая стать проводником для энергоносителей из Средней Азии, желая мира в Афганистане, но пытаясь добиться его через победу Талибана. Пакистан не мог одновременно получить победу талибов, доступ в Среднюю Азию, дружбу с Ираном и конец бин-ладеновского терроризма. Это была обреченная на поражение, внутренне противоречивая и полная самообмана политика, в которой Пакистан даже не мог признаться.

Сдвиг в политике США произошел также из-за перемен в Вашингтоне. В начале жесткий и невезучий Уоррен Кристофер уступил пост госсекретаря Мадлен Олбрайт. Ее собственное детство, проведенное в Центральной Европе, было залогом того, что права человека займут почетное место в ее деятельности. Новая команда американских дипломатов стала работать на афганском направлении как в Вашингтоне, так и в Исламабаде. Новый помощник госсекретаря по южноазиатским делам, Карл Индерфурт, работал в Афганистане журналистом и был намного ближе к Олбрайт, чем Рейфел — к Кристоферу.

После того как Олбрайт приватно покритиковала Пакистан и публично — Талибан, Билл Ричардсон, представитель США в ООН, побывал в апреле 1998 года с визитом в Исламабаде и Кабуле. Но поскольку Пакистан не оказал реального давления на талибов, а лишь посоветовал им принять Ричардсона с подобающими церемониями, поездка превратилась в упражнение по связям с общественностью. Договоренности, достигнутые Ричардсоном и талибами, Мулла Омар разорвал через несколько часов. Единственным положительным итогом поездки было то, что отныне США стали считать Тегеран партнером на будущих мирных переговорах по Афганистану, а американо-иранские противоречия смягчились.

Так же, как и в случае с инициативой Рейфел в 1996 году, американцы пробовали воду в афганском болоте, но не хотели брать на себя реальную ответственность. США не желали принимать чью-либо сторону или связываться с повседневными задачами миротворчества. Пакистанцы поняли эту слабость и попытались парировать американское давление. Министр иностранных дел Пакистана Гохар Айюб нанес удар по американцам пред самым приездом Ричардсона. «Американцы думают посадить там [в Кабуле] своих марионеток. В Пакистане есть люди, которые только ходят по приемам, но с ними каши не сваришь, у них нет поддержки в Афганистане», — сказал Айюб во время визита в Токио.[271]

Напряженность между США и Пакистаном существенно возросла после нападения бин Ладена на американские посольства в Африке в августе 1998 года. Тот факт, что ISI свела бин Ладена с талибами в 1996 года и поддерживала с ним связь, а теперь отказалась помочь американцам поймать его, сильно затруднил их отношения, Американцы стали намного жестче. «Существует явная и опасная связь между политической жизнью Пакистана и хаосом в Афганистане. С появлением Талибана есть все больше причин опасаться того, что воинствующий экстремизм, обскурантизм и сектантство заразят и соседние страны. Если „талибанизация“ будет распространяться дальше, Пакистан потеряет от этого больше всех», — сказал в январе 1999 года заместитель госсекретаря США Строуб Талбот.[272]

Но американцы не были готовы публично критиковать Саудовскую Аравию за ее поддержку талибов, хотя в частном порядке они убеждали Саудовскую Аравию использовать ее влияние на Талибан и для выдачи бин Ладена. Даже американские конгрессмены стали задаваться вопросами о противоречивости политики США. «Я хочу ответа на вопрос, не привела ли тайная политика нашей администрации к победе Талибана и не она ли позволила этой жестокой партии удержаться у власти, — сказала конгрессмен Дана Рорабахер в апреле 1999 года. — США поддерживают очень тесные отношения с Саудовской Аравией и Пакистаном, но, к несчастью, не мы руководим ими, а они определяют нашу политику».[273]

У Пакистана появилась проблема: американцы до такой степени демонизировали бин Ладена, что для многих мусульман, особенно в Пакистане, он стал героем. США снова сосредоточились на одном — поимке бин Ладена, упустив из виду общую проблему терроризма в Афганистане и установления мира. У Вашингтона существовала политика в отношении бин Ладена, но не в отношении Афганистана. От поддержки Талибана США ударились в другую крайность — полное отвержение талибов.

Соединенные Штаты отказались от поддержки талибов в основном из-за давления, оказываемого феминистами внутри США. Афганские женщины-активисты, например, Зиба Шориш-Шемли, побудили феминистское большинство развернуть кампанию по сбору средств в поддержку афганских женщин, чтобы заставить Клинтона занять более жесткую позицию в отношении Талибана. В ней приняли участие около трехсот женских, профсоюзных и правозащитных организаций. Кампания стала особенно популярной после того, как Мэйвис Лено, жена комика Джея Лено, пожертвовала 100 000 долларов. «США несут долю ответственности за те условия, в которых находятся афганские женщины. Многие годы наша страна снабжала моджахедов оружием для войны против Советов», — заявила миссис Лено на слушаниях в Конгрессе в марте 1998 года.[274]

С помощью Лено организация Feminist Majority организовала в честь афганских женщин большой прием с участием звезд сразу после церемонии вручения премии Оскар в 1999 году. «Война Талибана против женщин стала последней cause celebre[275] в Голливуде. Тибет больше не в моде. Теперь в моде Афганистан», — писала Washington Post.[276] Лено была знаменитостью в американской «культуре знаменитостей», поэтому ее мнение приобрело популярность. Хиллари Клинтон, стараясь приобрести поддержку феминистов в видах своей будущей политической карьеры, несколько раз выступила против талибов. «Когда так называемая религиозная полиция избивает женщин за то, что они не полностью закрывают свое тело или слишком шумно передвигаются, само по себе избиение не есть цель. Цель — сломить дух этих женщин», — говорила госпожа Клинтон в одной из речей в 1999 году.[277] Казалось, политика США описала полный круг, от безусловного принятия Талибана до его безусловного отвержения.

Глава 14. Хозяин или жертва Афганская война для Пакистана

В последние дни июня 1998 года в пакистанском МИДе и министерстве финансов стоял переполох. Бюрократы метались между двумя министерствами и секретариатом премьер-министра с портфелями, набитыми бумагами, требовавшими подписей разных министров, Через несколько дней, 30 июня, заканчивался 1997/98 финансовый год и начинался новый. Все министерства старались потратить выделенные им на текущий год ассигнования и выбить у министерства финансов больше денег на будущий год. За несколько недель до этого (28 мая) Пакистан, вслед за Индией, испытал шесть ядерных зарядов, после чего Запад ввел карательные санкции против обеих стран, породив крупный валютный кризис в Пакистане и усугубив глубокую рецессию, продолжавшуюся с 1996 года.

Несмотря на это, 28 июня страдающее от отсутствия наличности министерство финансов утвердило выплату 300 миллионов рупии (6 миллионов долларов) на зарплату для администрации Талибана в Кабуле. Ассигновка позволяла МИДу тратить 50 миллионов рупий ежемесячно в течение следующих шести месяцев на зарплату правителям Афганистана. МИД должен был замаскировать эти деньги в своем бюджете и бюджетах других ведомств, чтобы они не фигурировали в бюджетном отчете за 1998/99 финансовый год и не попались на глаза странам-донорам, требовавшим сокращения государственных расходов ради выхода экономики из кризиса.

В 1997/98 финансовом году Пакистан оказал Талибану помощь в размере около 30 миллионов долларов.[278] Сюда вошли 600 000 тонн пшеницы, дизельного топлива, бензина и керосина, частично оплаченного Саудовской Аравией, вооружение и боеприпасы, авиабомбы, техническое обслуживание и запчасти для оставшегося от советских времен вооружения, например, танков и тяжелой артиллерии, ремонт и обслуживание ВВС талибов и их аэродромов, дорожное строительство, поставки электричества в Кандагар и зарплата. Пакистан также помогал Талибану самому закупать оружие и боеприпасы на Украине и в Восточной Европе. Деньги, выделенные на зарплату, редко доходили по назначению и тоже шли на военные нужды. Многие месяцы чиновники Талибана в Кабуле не получали зарплату вовремя. Официально Пакистан отрицал, что он поддерживает талибов.

Такой объем помощи был наследием прошлого. На протяжении 80-х годов через руки пакистанской разведки ISI прошли миллиарды долларов, направленные Западом и арабскими странами на поддержку моджахедам. При одобрении и технической поддержке ЦРУ часть этих средств была направлена на колоссальное расширение самой ISI. ISI поставила сотни армейских офицеров следить не только за Афганистаном, но и за Индией, за всей внешней разведкой, а также и за внутренней политикой самого Пакистана, его экономикой, средствами массовой информации и всеми аспектами общественной и культурной жизни страны.

ЦРУ снабдило ISI последними техническими новинками, например, оборудованием, позволяющим прослушивать любые телефонные разговоры внутри страны. ISI стала глазами и ушами военного режима президента Зия-уль-Хака и к 1989 году превратилась в самую могущественную политическую силу в Пакистане, множество раз настаивая на своем в противовес гражданскому правительству и парламенту в вопросах, которые она считала ключевыми для национальной безопасности. Прежде всего, это относилось к Индии и Афганистану.

На протяжении 1990-х годов ISI пыталась сохранить свое исключительное влияние на афганскую политику Пакистана. Однако окончание холодной войны лишило разведку источников финансирования, а жестокий экономический кризис в Пакистане привел к еще более жестокому сокращению ее тайного бюджета. Кроме того, из своих скудеющих ресурсов ISI приходилось финансировать еще одну войну на истощение — за умы и сердца народа Кашмира, который восстал против Индии в 1989 году.

Во время второго срока пребывания Беназир Бхутто на посту премьера (1993–1996) министр внутренних дел, отставной генерал Назирулла Бабар, поддерживал Талибан. Он хотел освободить афганскую политику от влияния ISI. И Бхутто, и Бабар с большим подозрением относились к возможностям и могуществу разведки. И то, и другое было использовано спецслужбой против Бхутто во время ее первого премьерского срока, что и привело к ее отстранению от власти в 1990 году. Кроме того, сначала ISI сомневалась в потенциале талибов и предпочитала поддерживать Гольбуддина Хекматьяра, а не тратить скудные средства на движение афганских студентов. Бабар начал поддерживать Талибан через невоенные структуры. Ои создал Сектор торговли и развития Афганистана в МВД, официальной задачей которого было координировать усилия по прокладке торговых путей в Среднюю Азию, — хотя по существу он занимался обеспечением деятельности талибов, беря деньги не из секретных фондов, а из бюджетов правительственных ведомств.

Бабар приказал пакистанской телефонной компании создать телефонную сеть для талибов, которая стала частью пакистанской телефонной сети. Из любой точки Пакистана можно было позвонить в Кандагар, набрав 081, - тот же префикс был у Кветты. Инженеры Департамента общественных работ и Управления водо- и энергоснабжения чинили дороги и обеспечивали снабжение Кандагара электричеством. Полувоенный Корпус пограничной охраны, подчиненный лично Бабару, помог талибам наладить мобильную связь для командного состава. Pakistan International Airlines (PIА) и Управление гражданской авиации направили техников, чтобы исправить международный аэропорт в Кандагаре, а также истребители и вертолеты, захваченные талибами. Пакистанское радио оказывало техническую поддержку радио Афганистана, переименованному в «Радио Шариат».

После захвата Талибаном Герата в 1995 году пакистанская помощь усилилась. В январе 1996 года генеральный директор Сектора торговли и развития Афганистана совершил поездку из Кветты в Туркменистан в сопровождении сотрудников Управления гражданской авиации, Pakistan Telecom, PIA, пакистанских железных дорог, «Радио Пакистан» и Национального банка Пакистана. Пакистанские министерства и государственные компании строили дальнейшие планы помощи талибам — за счет средств, предназначенных для развития экономики Пакистана.[279]

Несмотря на помощь талибам и попытки контролировать их действия, они не были ничьими марионетками и сопротивлялись любым попыткам Исламабада навязать им свою волю. На протяжении всей истории Афганистана чужакам не удавалось манипулировать афганцами — британцы и Советы дорого заплатили за эту истину. Пакистан, казалось, не извлек из истории никаких уроков и продолжал жить в недавнем прошлом, когда деньги саудовцев и ЦРУ позволяли Пакистану руководить джихадом. Больше того, талибы были накрепко связаны с пакистанским пограничьем, населенным пуштунами. Экономические, общественные и политические связи образовались за два десятилетия войны и беженской жизни в Пакистане. Талибы родились в пакистанских лагерях беженцев, они учились в пакистанских медресе и обучались военному делу у моджахедов, базировавшихся в Пакистане. Члены их семей имели пакистанские удостоверения личности.

Прочные связи талибов с пакистанскими государственными учреждениями, политическими партиями, исламскими группами, сетью медресе, наркомафией, бизнесменами и перевозчиками пришлись очень кстати в то время, когда пакистанская государственность была неупорядоченной и фрагментированной. Это оказалось удобным для талибов, не зависящих от какого-то одного пакистанского лобби, вроде ISI. В 1980-х годах, когда моджахеды были связаны только с ISI и Джамаат-и-Ислами, у них не было связей с другими политическими и экономическими группами влияния. В отличие от этого Талибан имел доступ к большему числу групп влияния в Пакистане, чем большинство пакистанцев.

Такое влияние позволяло Талибану использовать одну группу против другой и еще более усиливать свое влияние в Пакистане. По временам они бросали вызов ISI, обращаясь за помощью к правительственным ведомствам или к транспортной мафии. В другой раз они бросали вызов федеральному правительству, зовя на помощь правительства Белуджистана и Северо-Западной Пограничной Провинции (СЗПП). По мере расширения движения Талибан вопрос, кто кем управляет, становился все менее ясным. Вместо того чтобы быть хозяином талибов, Пакистан оказался их жертвой.

Изначальные представления Пакистана о безопасности своих границ сформировались под влиянием претензий Афганистана на часть территорий СЗПП и Белуджистана, из-за которых в 50–60-х годах случались стычки. Афганистан настаивал на том, чтобы пуштуны, живущие в местах расселения своих племен в Пакистане, могли бы избрать независимость либо присоединение к Пакистану или Афганистану. Афганистан защищал идею «Великого Пуштунистана», которую поддерживали левые пуштуны в Пакистане. Это было причиной двух разрывов дипломатических отношений между двумя странами — в 1955 и в 1962 годах. Режим Зия-уль-Хака считал поддержку джихада лучшим средством навсегда покончить с этими территориальными притязаниями, приведя к власти в Кабуле послушное пропакистанское правительство пуштунов-моджахедов.

Военные стратеги считали, что это обеспечит Пакистану «стратегическую глубину» в его противостоянии с главным врагом — Индией. Меридиональная протяженность Пакистана, недостаток пространства и малая глубина тыла не давали ему возможности выдержать долгую войну с Индией. В 1990-х годах к этому добавилась возможность базирования кашмирских боевиков в дружественном Афганистане, где их тренировали, вооружали и снабжали.

В 1992–1993 годах США под давлением Индии были близки к тому, чтобы объявить Пакистан государством, поддерживающим терроризм, — из-за кашмирских боевиков, нападавших на индийскую часть Кашмира с пакистанской территории. Пакистан пытался решить эту проблему, переместив большую часть баз кашмирских боевиков в восточный Афганистан и заплатив сначала Шуре (Совету) в Джелалабаде, а позднее талибам за их покровительство. Правительство также передало поддержку кашмирских боевиков в частные руки, возложив ответственность за их финансирование и подготовку на исламские партии. Поскольку бин Ладен тоже поддерживал одну из баз для кашмирских боевиков в районе Хоста, его присоединение к Талибану в 1996 году всячески приветствовалось.

Постепенно кашмирский вопрос стал основным мотивом в пакистанской политике в отношении Афганистана и в их поддержке талибов. Талибан ловко использовал это и отказывался подчиняться пакистанским требованиям, зная, что пока он держит у себя базы кашмирских и пакистанских боевиков, Исламабад ни в чем не сможет ему отказать. «Мы поддерживаем джихад в Кашмире, — сказал Мулла Омар в 1998 году. — То, что многие афганцы сражаются против индийских оккупационных войск в Кашмире — это правда. Но они поехали туда по собственной воле».[280]

С точки зрения многих, концепция «стратегической глубины» была логически несостоятельной, поскольку игнорировала ту очевидную истину, что политическая стабильность внутри страны, экономическое развитие, распространение грамотности и установление добрых отношений с соседями могут дать большую безопасность, чем мифическая «стратегическая глубина» в горах Афганистана. «Достижение стратегической глубины было главной целью политики Пакистана в Афганистане со времен генерала Зия-уль-Хака. С точки зрения военной науки это имеет смысл, только если речь идет о труднодоступном месте, где армия может укрыться после поражения, — писал пакистанский ученый Икбал Ахмад. — В итоге вся страна запуталась в стальной паутине из ложных предпосылок, магических догм, позерства и междоусобной борьбы. Победа Талибана не только не улучшит стратегическое положение Пакистана, но заведет его еще глубже в политический и стратегический тупик».[281]

Военные рассчитывали на то, что Талибан признает «линию Дюранда» — спорную границу между двумя странами, проведенную англичанами и не признававшуюся ни одним афганским режимом. Военные также рассчитывали на то, что Талибан победит пуштунский национализм в СЗПП и станет точкой приложения сил пакистанских исламских радикалов, ослабив исламистов внутри самого Пакистана. В действительности все оказалось наоборот. Талибан отказался признать «линию Дюранда» или снять претензии Афганистана на часть Северо-Западной Пограничной Провинции. Талибан способствовал распространению пуштунского национализма, хотя и с исламской окраской, среди пакистанских пуштунов.

Хуже того, Талибан предоставил убежище и вооружал наиболее воинствующие группы суннитских экстремистов из Пакистана, которые убивали пакистанских шиитов, требовали провозгласить Пакистан суннитским государством и выступали за свержение правящего слоя путем исламской революции. «Хотя Пакистан и казался победителем, его успехи могут дорого обойтись ему. Триумф Талибана фактически уничтожил границу между Пакистаном и Афганистаном. По обе стороны ее пуштунские племена дрейфуют в сторону фундаментализма, и все более вовлекаются в наркоторговлю. Они становятся все более автономными, на пакистанской земле возникают маленькие фундаменталистские эмираты. Поглощение Афганистана de facto усилит центробежные тенденции внутри Пакистана», — предсказывал в 1997 году Оливье Руа.[282] Результатом афганских событий стала «талибанизация» Пакистана. Не Талибан обеспечивал Пакистану стратегический тыл, а наоборот, Пакистан обеспечивал стратегический тыл Талибану.

Пакистан оказался жертвой не только своих представлений о стратегии, но и своих разведывательных ведомств. ISI удавалось управлять джихадом на микроуровне, лишь потому, что в условиях военного режима и щедрого внешнего финансирования всякая внутренняя оппозиция могла быть подавлена. Зия-уль-Хак и ISI имели возможность делать то, что не могла делать никакая другая разведка, даже ЦРУ, — самостоятельно формулировать афганскую политику и проводить ее в жизнь. ISI могла сосредоточить все свои силы для достижения одной цели. У разведки не было могущественных политических соперников, появившихся во времена Талибана, когда ISI пришлось вступить в борьбу со многими влиятельными силами, каждая из которых поддерживала талибов, исходя из собственных интересов.

Занимаясь разработкой афганской политики и одновременно приводя ее в исполнение, ISI не оставляла места ни для критического переосмысления, учета мнений несогласных, ни для гибкости и воображения, чтобы приспособиться к постоянно меняющейся геополитической ситуации.

Теряя возможность контроля за талибами, ISI оказалась жертвой собственной негибкости и упрямства. Сотрудники разведки, работавшие в Афганистане, были пуштунами, и многие из них склонялись на сторону исламских фундаменталистов. Работая с Хекматьяром, а позднее и с талибами, пуштунские офицеры разработали собственную программу, направленную на расширение власти пуштунов и распространение радикального ислама в Афганистане за счет национальных меньшинств и умеренных исламистов.

По словам отставного сотрудника ЦРУ, «эти офицеры стали большими талибами, нежели сами талибы». Вследствие этого их доклады о Северном Альянсе и о ситуации вокруг трубопровода были искажены из-за их упрямства, догматизма и исламских идеологических клише, мешавших видеть объективные факты. Но к тому времени ISI была настолько могущественной, что ни один глава правительства не рисковал ставить под сомнение выводы разведки и ни один начальник штаба не осмеливался взяться за чистку ее рядов.

Когда Талибан только зародился, ISI оценивала его шансы невысоко. Тогда ISI находилась в обороне из-за неудачной попытки Хекматьяра захватить Кабул и из-за недостатка средств. Отступление ISI дало правительству Бхутто возможность организовать поддержку Талибана собственными силами. На протяжении 1995 года ISI продолжала обсуждать вопрос о поддержке талибов.[283] Основной спор возник между пропуштунским и происламским оперативным составом, выступавшим за увеличение поддержки Талибана, и теми, кто отвечал за стратегическое планирование и желал свести пакистанское участие к минимуму, чтобы не ухудшать отношения со Средней Азией и Ираном. К лету 1995 года пуштунское лобби в армии и ISI решили поддержать Талибан, особенно после обращения президента Афганистана Бурхануддина Раббани за помощью к соперникам Пакистана — России, Ирану и Индии.[284]

Но теперь ISI противостояли другие группы влияния, имевшие свои связи с талибами: от радикальных священнослужителей до наркобаронов. Ожесточенное соперничество между ISI, правительством и этими группами влияния еще больше раскоординировало процесс принятия решений по афганским вопросам. Пакистанский МИД был настолько ослаблен, что оказался совершенно несостоятельным в афганских делах и не мог парировать выдвигавшиеся всеми соседями — Россией, Ираном, среднеазиатскими государствами — обвинения в дестабилизации региона. Попытки изменить критическое отношение к Исламабаду в ходе тайных поездок нескольких руководителей ISI в Москву, Тегеран, Ташкент и Ашхабад закончились неудачей.

Подвергаясь все возрастающей критике из-за рубежа, вновь избранное правительство Наваза Шарифа и ISI еще более укрепились в намерении поддерживать Талибан. В мае 1997 года во время попыток талибов захватить Мазари-Шариф, ISI решила, что если Пакистан признает талибов, то это вынудит враждебных соседей иметь с ними дело, а для этого им потребуется помощь Исламабада. Эта весьма рискованная игра провалилась, когда Пакистан поспешил с признанием талибов, выбитых после этого из Мазари-Шарифа.[285]

Пакистан отреагировал на это нападками на тех, кто критиковал его, в том числе и на ООН, которая к тому времени открыто критиковала всякую внешнюю поддержку любых афганских фракций. Пакистан обвинил Генерального секретаря ООН Кофи Аннана в пристрастности. «ООН постепенно утратила свою роль в Афганистане и не пользуется доверием как нейтральный посредник», — сказал в январе 1998 года Ахмад Камаль, представитель Пакистана в ООН. Позднее на совещании послов в Пакистане Камаль говорил, что вовсе не Пакистан находится в изоляции в связи с Афганистаном, а все остальные страны изолировали себя от Пакистана и будут вынуждены согласиться с точкой зрения Пакистана в отношении талибов.[286]

Пока Пакистан защищал политику Талибана, невзирая на повсеместную критику за рубежом, правительство совершенно не учитывало тех потерь, которые из-за этого несет страна. Наиболее ярким проявлением ущерба была афганская контрабанда. Этот бизнес, распространившийся на Среднюю Азию, Иран и страны Персидского залива, был пагубен для всех стран, но в особенности для Пакистана, чья промышленность разорялась из-за притока импортных потребительских товаров. То, что скрывалось за эвфемизмом «афганская транзитная торговля» (ATT), стало крупнейшей системой контрабанды в мире, объединяющей талибов, пакистанских контрабандистов, перевозчиков, наркобаронов, бюрократов, политиков, полицейских и армейских офицеров. Эта торговля стала основным источником дохода Талибана, хотя она и подрывала экономику соседних стран.

Пограничный пункт между Чаманом в провинции Белуджистан и Спинбулдаком на афганской стороне — лучшее место, где можно наблюдать за потоком контрабанды. В хороший день через него проходят примерно 300 грузовиков. Водители, пакистанские таможенники и талибы встречаются, как старые друзья, и пьют бесконечный чай, пока грузовики ждут своей очереди. Кажется, здесь все знакомы друг с другом, а от историй, рассказанных водителями, волосы у Всемирной Торговой Организации встали бы дыбом. Множество грузовиков Mercedes и Bedford — краденые, а их номера фальшивые. Они везут товары без документов. Водители могут проехать через шесть границ с фальшивыми номерными знаками, без водительских прав и паспортов. Грузы самые разные — от японских видеокамер до английского белья и чая с бергамотом, от китайского шелка до американских комплектующих для компьютеров, от афганского героина до пакистанской муки и сахара, от автоматов Калашникова из Восточной Европы до нефтепродуктов из Ирана. И никаких пошлин или налогов с продаж.

Этот Дикий Запад свободной торговли расцвел на почве гражданской войны в Афганистане, наркоторговли и разложения и распада государственных институтов во всех странах вдоль их афганской границы. Это совпало с дефицитом потребительских товаров в регионе. Пакистанская и афганская наркомафия и транспортная мафия объединились, чтобы удовлетворить этот спрос. «Все это происходит совершенно бесконтрольно, — говорил мне еще в 1995 году чиновник пакистанского Центрального управления доходов. — Перевозчики платят талибам за то, что те открывают им дороги для контрабанды, и эта мафия теперь решает, какое правительство будет в Афганистане и в Пакистане. Доходы Пакистана в этом году упадут на 30 процентов из-за таможенных пошлин, недополученных вследствие ATT».[287]

Торговля всегда имела ключевое значение для сердцевины исламского мира. Великий Шелковый путь, соединявший Китай с Европой в Средние века, проходил через Среднюю Азию и Афганистан, и те же самые кочевники, что водили по нему караваны, сегодня превратились в водителей грузовиков. Шелковый путь повлиял на Европу почти так же сильно, как арабские завоевания, ибо караваны доставляли не только предметы роскоши, но и идеи, религии, новые виды оружия и научные открытия. Караван мог состоять из пяти-шести тысяч верблюдов, «по количеству перевозимого груза он был равен очень большому торговому судну. Караван двигался, как армия, со своим командующим, штабом суровым уставом, обязательными привалами и предосторожностями против кочевников-грабителей», — писал французский историк Фернан Бродель.[288] Кажется, за 2000 лет мало что изменилось. Сегодняшние контрабандисты обладают похожей военной организацией, хотя верблюдов заменили грузовики.

В 1950 году, в соответствии с международными договорами, Пакистан разрешил не имеющему выхода к морю Афганистану беспошлинно ввозить товары через порт Карачи по договору об ATT. Перевозчики везли опечатанные контейнеры из Карачи, пересекали границу, продавали часть товара в Кабуле, затем возвращались и продавали остальное на пакистанском рынке. Это был Цветущий бизнес малого масштаба, так как Пакистан и сам имел доступ к дешевым импортным потребительским товарам, особенно к японской электронике. ATT расширилась в 1980-х годах, обслуживая контролируемые коммунистами афганские города. Падение Кабула в 1992 году совпало с появлением новых рынков в Средней Азии и ростом потребности в топливе, продовольствии и строительных материалов для возвращающихся афганских беженцев — это сулило транспортной мафии большие выгоды.

Но перевозчики были удручены продолжавшейся гражданской войной и необходимостью платить бандитам несколько десятков раз на протяжении всего маршрута. Хотя пешаварская мафия продолжала действовать между Пакистаном, северным Афганистаном и Узбекистаном, несмотря на продолжавшиеся бои вокруг Кабула, мафия Кветты не могла справиться с жадными главарями кандагарских банд, поставивших на дороге из Пакистана десятки цепей, за проезд через которые надо было платить. Транспортная мафия Кветты стремилась открыть безопасный путь в Иран и Туркменистан, и ту же политику проводило правительство Бхутто.

Лидеры Талибана были прочно связаны с мафией Кветты, которая первой стала оказывать финансовую помощь их движению. Сначала мафия Кветты платила талибам помесячно, но по мере продвижения талибов к западу они стали требовать больше денег. В апреле 1995 года очевидцы в Кветте говорили мне, что Талибан собрал 6 миллионов рупий (130 000 долларов) с перевозчиков в Чамане только за один день и вдвое большую сумму — на следующий день в Кветте, так как они готовились к первой атаке на Герат. Эти «пожертвования» взимались отдельно от единой пошлины, взимаемой теперь талибами за проезд из Пакистана в Афганистан и сделавшейся их основным официальным источником дохода.

После того как дороги стали свободны и безопасны, объем и сфера распространения контрабанды изрядно возросли. Караваны грузовиков двигались из Кветты в Кандагар, затем — на юг в Иран, на запад в Туркменистан и в другие страны Средней Азии, даже в Россию. Вскоре транспортная мафия Кветты стала убеждать Талибан захватить Герат и получить, таким образом, полный контроль над дорогой в Туркменистан.[289] Несмотря на то, что ISI сперва не советовала талибам нападать на Герат, у мафии Кветты оказалось больше влияния на талибов. В 1996 году перевозчики побудили талибов расчистить дорогу на север, захватив Кабул. После захвата столицы Талибан брал в среднем по 6000 рупий (150 долларов) за проезд грузовика от Пешавара до Кабула, а раньше это обходилось водителям в 30 000–50 000 рупий. Транспортная мафия дала Талибану долю в своем бизнесе, предлагая его лидерам купить себе грузовики или помогая сделать это их родственникам. А после того как наркомафия согласилась платить закят (налог) на перевозку героина, транзитная торговля приобрела решающее значение для казны талибов.

Пакистан же понес от этой торговли наибольшие потери. Центральное управление доходов (ЦУД) оценивало потери Пакистана от неполученных пошлин в 3,5 миллиардов рупий (80 миллионов долларов) в 1992/93 финансовом году, 11 миллиардов рупий в 1993/94 году, 20 миллиардов рупий в 1994/95 году и 30 миллиардов рупий (600 миллионов долларов) в 1997/98 году — невиданный рост год от года отражает усиление влияния Талибана.[290] Огромная паутина коррупции оплела Пакистан благодаря ATT. Все пакистанские ведомства, причастные к ней, брали взятки: таможня, таможенная разведка, ЦУД, пограничная полиция и руководящие чиновники в зоне племен. Доходные места на таможне покупались претендентами, которые давали взятки таможенному начальству, чтобы получить должность. Эти взятки, считавшиеся инвестициями, окупались по мере того, как вновь назначенные чиновники брали взятки с участников ATT.

Паутина включала политиков и министров провинциальных правительств в Белуджистане и СЗПП. Главные министры и губернаторы провинций выдавали подорожные для грузовиков и лицензии на экспорт пшеницы и сахара в Афганистан. Высшие армейские чины в 1995, а потом и в 1996 годах жаловались мне на то, что конкуренция между министрами и губернаторами при выдаче подорожных стала основным источником коррупции, парализующим весь административный механизм, затрудняющим и часто противоречащим политике ISI в Афганистане и дающим Талибану осуществлять повсеместный «контроль» за пакистанскими политиками.

По мере того как мафия расширяла свою деятельность, она раздела догола и Афганистан. Миллионы акров леса в Афганистане были вырублены и отправлены на пакистанский рынок, никаких компенсирующих лесопосадок, конечно, не производилось. Заброшенные фабрики растаскивались, машины и цистерны разрушались, даже электрические и телефонные столбы были проданы в Лахор на металлолом. Мафия организовала местных угонщиков автомобилей в Карачи и других городах, автомобили переправлялись в Афганистан и затем продавались афганским или пакистанским клиентам. Шестьдесят пять тысяч автомобилей было угнано только в Карачи за 1992–1998 годы, большая часть из них оказалась в Афганистане только затем, чтобы вновь вернуться в Пакистан с новыми номерными знаками.[291]

Транспортная мафия также перевозила электронику из Дубая, Шарджи и других портов Персидского залива, экспортируя туда героин, спрятанный в афганских сухофруктах или сухой древесине. Для этого использовались самолеты Ariana, афганской национальной авиакомпании, контролируемой теперь талибами. Рейсы из Кандагара, Кабула и Джелалабада направлялись в сторону Персидского Залива, приобщая талибов к веку реактивной авиации и придавая контрабанде вдоль Великого Шелкового пути оттенок современной коммерции.

ATT придала новый стимул и так достаточно мощной теневой экономике Пакистана. Согласно одному исследованию, подпольная экономика Пакистана выросла с 15 миллиардов рупий в 1973 году до 1115 миллиардов рупий в 1996 году, а ее доля в ВВП возросла с 20 до 51 процента.[292] За тот же самый период уклонение от налогов — включая уклонение от уплаты таможенных пошлин — выросло с 1,5 миллиардов рупий до 152 миллиардов рупий и продолжает расти со скоростью 88 миллиардов рупий в год. Контрабандная торговля принесла теневой экономике около 100 миллиардов рупий в 1993 году и более 300 миллиардов рупий в 1998 году. Это составляет примерно 30 процентов от всего импорта страны (10 миллиардов долларов) и равно всем запланированным доходам государственного бюджета на 1998/99 финансовый год (300 миллиардов рупий). Кроме того, афгано-пакистанская наркоторговля составляет, оценочно, 500 миллиардов рупий в год.

В Северо-Западной Пограничной Провинции (СЗПП) рынки контрабанды, или бара, переполнены импортными потребительскими товарами, что приносит большие убытки пакистанской промышленности. Например, в 1994 году Пакистан, сам производивший кондиционеры, импортировал их на сумму всего 30 миллионов рупий. Афганистан, в котором почти не было электричества, импортировал путем ATT кондиционеров на 1 миллиард рупий, и все они оказались на пакистанских барахолках, подкосив местное производство. Если японские телевизоры или посудомоечные машины продаются по той же цене, что и сделанные в Пакистане, покупатели, естественно, выберут японские продукты. На барахолке в Хайятабаде, недалеко от Пешавара, для привлечения покупателей были открыты фирменные магазины, например, Marks and Spencer, Mothercare, Sony, в которых беспошлинно продавались фирменные товары. «АТТ разрушила всю экономику провинции, люди отказались от мысли зарабатывать честно и считают контрабанду своим естественным правом», — сказал в декабре 1998 года Махтаб Ахмад Хан, главный министр СЗПП.[293]

Такое же угнетение хозяйства и распространение коррупции происходило и в Иране. Контрабанда горючего и других товаров из Ирана в Афганистан и Пакистан привела к потере бюджетных доходов, подорвала местную промышленность и развратила самых высокопоставленных руководителей. Иранские чиновники говорили мне неофициально, что буния, или государственные промышленные корпорации, и Корпус стражей исламской революции (КСИР) получают выгоду от контрабанды нефтепродуктов, продажа которых в Афганистан дает 2000–3000 процентов прибыли сравнительно с ценами в Иране. Боевые действия в Афганистане пожирали неимоверное количество топлива, и вскоре владельцы АЗС в Белуджистане стали заказывать у мафии дешевое иранское горючее, минуя пакистанские компании (и таможенные пошлины).

Пакистан сделал несколько неуверенных попыток ограничить АТТ, запретив импорт некоторых товаров, например, бытовой электроники, но правительство всякий раз отступало, поскольку Талибан отказывался подчиняться запретам, а мафия давила на министров. В Исламабаде не существовало влиятельных сил, обладающих волей показать ущерб, наносимый пакистанской экономике, или готовых принудить Талибан подчиниться. ISI не хотела угрожать талибам отказом в поддержке до тех пор, пока они не подчинятся. Изумленные внешние и внутренние инвесторы смотрели на то, как правительство разрушает экономику собственной страны в угоду Талибану, поскольку Исламабад фактически отказывался от своих доходов в пользу талибов. Эта форма неофициальной помощи талибам сделала многих причастных к ней пакистанцев сверхбогачами. Они-то и были самой могущественной силой, выступавшей за продолжение поддержки Талибана Пакистаном.

Происходящее в Афганистане подливало масла в огонь нестабильности в Пакистане. В восьмидесятых годах выброс от советского вторжения в Афганистан создал «культуру героина и Калашникова», подрывавшую политическую и экономическую жизнь Пакистана. «За десять лет активного участия в афганской войне пакистанское общество изменилось настолько, что перед любым правительством стоит серьезная проблема управляемости. Пакистанское общество сегодня более раздроблено, насыщено сложным оружием, оно стало более грубым из-за растущего насилия, оно затоплено наркотиками», — писал американский историк Пол Кеннеди.[294]

В конце 1990-х последствия были намного более глубокими, они разрушали все государственные институты. Пакистанская экономика была подорвана ATT, его внешняя политика привела к изоляции от запада и от ближайших соседей, правопорядок был разрушен исламскими боевиками, утверждавшими свои законы, и антишиитскими исламскими радикалами, убившими сотни пакистанских шиитов в 1996–1999 годах и находившими убежище у талибов. Межобщинные столкновения сегодня ведут к расколу между суннитским большинством и шиитским меньшинством и подрывают отношения между Пакистаном и Ираном.[295] В то же время более 80 000 пакистанских исламских боевиков проходили боевую подготовку и сражались вместе с талибами начиная с 1994 года. Они образуют ядро исламских боевиков, всегда готовых совершить в Пакистане исламскую революцию в стиле Талибан.[296]

Племенные группы подражателей Талибана распространились по всему пуштунскому поясу в СЗПП и Белуджистане. Еще в 1995 году маулана Суфи Мохаммад во главе движения Танзим Нифаз Шариат-и-Мохаммеди поднял восстание в округе Баджаур, требуя установления законов шариата. До того как бунт был подавлен армейскими частями, к нему присоединились сотни талибов из Афганистана и Пакистана. После этого лидеры Танзим нашли убежище в Афганистане у талибов. В декабре 1998 года Техрик-и-Тулеба, или «Движение талибов», совершило публичную казнь в округе Оракзай в присутствии более 2000 зрителей, в нарушение всех норм закона. Они пообещали навести талибский порядок по всей зоне пуштунских племен, и запретили телевидение, музыку и видео, подражая талибам.[297] Другие пуштунские проталибские группы появились в Кветте, где они жгли кинотеатры, убивали владельцев видеосалонов, разбивали спутниковые антенны и прогоняли женщин с улиц.

Несмотря на это, после захвата талибами Мазари-Шарифа Пакистан объявил это победой и потребовал, чтобы весь мир признал движение, контролирующее 80 процентов территории Афганистана. Пакистанские военные и политические руководители настойчиво считали успехи талибов успехами Пакистана, а свою политику — верной и не нуждающейся в изменениях. Пакистан считал, что влияние Ирана в Афганистане кончилось, что России, а также государствам Средней Азии придется иметь дело с Талибаном через Исламабад, а Западу не останется ничего, кроме как признать ту интерпретацию ислама, которую дает Талибан.

Хотя общественность все более тревожила талибанизация Пакистана, руководство страны не обращало внимание на нарастающий хаос. Для внешнего наблюдателя Пакистан все больше становился похож на распадающееся или распавшееся государство, подобное Афганистану, Судану или Сомали. Распавшееся государство не обязательно означает умирающее государство, хотя и такое возможно. В распавшемся государстве постоянные неудачи политики, проводимой в жизнь обанкротившейся политической элитой, никогда не считаются достаточным основанием для ее пересмотра. Пакистанская элита не обнаруживает ни малейшей склонности изменить свою политику в Афганистане. Генерал Зия-уль-Хак, как Великий Могол, мечтал «воссоздать пространство суннизма между неверным „Индостаном“, „еретическим“ [шиитским] Ираном и „христианской“ Россией».[298] Он верил, что послание моджахедов Афганистана распространится на Среднюю Азию, возродит ислам и приведет к образованию исламского блока государств во главе с Пакистаном. Но Зия-уль-Хак никогда не думал о том, во что превратится сам Пакистан после его ухода.

Глава 15. Шииты и сунниты Иран и Саудовская Аравия

Весной 1999 года в Тегеране запахло обновлением и переменами. Все 20 лет после исламской революции женщины Тегерана были обязаны закутываться в хиджаб — накидку из черной ткани без рисунка. И вдруг появились хиджабы с узором, похожим на шкуру леопарда, или отороченные мехом. Некоторые женщины стали носить плащи-дождевики, а другие просто набрасывали хиджаб, как накидку, из-под которой были видны мини-юбки, обтягивающие джинсы, черные шелковые чулки и туфли на высоких каблуках. Женская скромность из предписанного способа поведения стала частным делом. Послабления в части хиджаба было лишь одним из признаков того, как преобразилось иранское общество после избрания в мае 1997 года нового президента — Сеида Мохаммада Хатами. Он получил более 70 процентов голосов избирателей и одержал сокрушительную победу над более консервативным соперником. За Хатами голосовала молодежь, которая была сыта по горло 25-процентной безработицей и высокой инфляцией и надеялась, что Хатами приведет за собой экономическое развитие и сделает общество более открытым.

Победа Хатами вызвала быстрое потепление в отношениях Ирана с внешним миром. Иран открылся в сторону Запада, призывал своего старого врага — США — к «диалогу цивилизаций» и постарался улучшить отношения с арабским миром. Афганистан был главной темой, способной помочь растопить лед между Ираном, США и арабским миром. Во время своего визита в Кабул в апреле 1998 года американский посланник Билл Ричардсон уже дал понять, что США считают Иран партнером в диалоге, который может помочь разрешить кризис в Афганистане. Иран также вступил в переговоры со своим старым врагом — Саудовской Аравией.

«Позитивный климат между Ираном и Саудовской Аравией обнадеживает, и обе стороны готовы сотрудничать ради урегулирования конфликта в Афганистане», — сказал в мае 1998 года новый министр иностранных дел Ирана Камаль Харрази.[299] Приятный и хорошо говорящий по-английски дипломат, в течение 11 лет представлявший Иран в ООН, мягкий, хорошо воспитанный, он был характерным представителем этой доброжелательной революции.

Новые руководители Ирана были глубоко враждебны Талибану, но достаточно прагматичны, чтобы понять, что мир в Афганистане есть необходимое условие экономического развития и политической стабильности в Иране. Хатами был далек от того, чтобы хотеть войны с Талибаном, но всего через шесть месяцев после того, как талибы убили девятерых иранских дипломатов в Мазари-Шарифе, Иран сосредоточил на границе четверть миллиона солдат и угрожал вторжением. По мере возрастания напряженности между Ираном и талибами новые отношения первого с Саудовской Аравией приобрели еще большее значение.

Афганистан был лишь одной из зон конфликта между персами и арабами. Оба народа попеременно завоевывали и правили друг другом в ходе спора между суннитами Аравии и шиитами Персии. В 1501 году шах Исмаил из династии Сефевидов превратил Иран в первое и единственное шиитское государство в исламском мире. И персы, и арабы властвовали над Афганистаном и Средней Азией, но правление персов было более длительным и оставило устойчивый след в культуре и языке.

В двадцатом веке долгая война между революционным Ираном и Ираком (1981–1988), стоившая около 1,5 миллионов жизней, лишь углубила это соперничество. Арабские страны поддерживали Ирак Саддама Хуссейна. Эта война началась в одно и то же время с войной в Афганистане, в которой вековое соперничество также нашло продолжение — в контексте холодной войны и попыток США изолировать Иран с помощью арабских стран.

По-видимому, и Иран, и Саудовская Аравия находились в Афганистане на одной стороне. Они были крайне возмущены советским вторжением, поддерживали моджахедов и выступали за международную изоляцию кабульского режима и Советского Союза. Но они поддерживали разные фракции моджахедов, и Иран так и не разорвал дипломатические отношения с режимом в Кабуле. Саудовская поддержка моджахедов следовала американской и пакистанской стратегии — давать оружие и деньги в основном самым радикальным группам суннитов-пуштунов и игнорировать афганских шиитов. Саудовцы также отдельно финансировали афганских сторонников ваххабизма.

На каждый доллар, данный моджахедам Соединенными Штатами, Саудовская Аравия тоже давала доллар. Саудовская помощь моджахедам в 1980–1990 годы составила почти 4 миллиарда долларов. И это не включая неофициальную помощь от исламских благотворительных организаций, благотворительных фондов, частных фондов членов королевской семьи и мечетей.[300] Средства переводились также напрямую пакистанской разведке ISI, например, в 1989 году саудовцы дали более 26 миллионов долларов на подкуп вождей моджахедов во время переговоров о формировании временного правительства в изгнании в Исламабаде.[301] Моджахеды в знак благодарности назначили премьер-министром одного из афганских ваххабитов.

В марте 1990 года саудовцы дали дополнительно 100 миллионов долларов партии Хизб-е-Ислами, возглавляемой Хекматьяром, которая поддержала неудавшуюся попытку военного переворота и свержения президента Наджибуллы, предпринятую Хекматьяром и генералом Шахнавазом Танаем в Кабуле.[302] После 1992 года Саудовская Аравия продолжала снабжать правительство моджахедов в Кабуле деньгами и горючим. Горючее, которое переправлялось через Пакистан, стало основным источником коррупции и рэкета со стороны сменявшихся пакистанских правительств и ISI.

Из-за отчуждения между Ираном и США группы афганских моджахедов, базировавшиеся в Иране, не получали иностранной военной помощи. Два миллиона беженцев, осевших в Иране, были лишены международной гуманитарной помощи, которую получали три миллиона беженцев в Пакистане. Поддержка моджахедов Ираном наталкивалась на бюджетные ограничения, связанные с ирано-иракской войной. На протяжении 80-х годов США фактически лишили Иран доступа к внешнему миру в части, связанной с Афганистаном. Это обстоятельство еще больше настроило иранцев против Америки и обусловило непреклонную позицию Ирана в Афганистане после окончания холодной войны и ухода американцев с афганской сцены.

Первоначально вся помощь, которую Иран оказывал моджахедам, попадала к афганским шиитам, в особенности хазарейцам. В то время Корпус стражей исламской революции помогал шиитским боевикам повсюду — от Ливана до Пакистана. В 1992 году, под воздействием и при помощи Ирана, молодое поколение радикальных хазарейцев решило свергнуть традиционных лидеров Хазараджата, которые возглавили сопротивление советскому вторжению в 1979 году. Впоследствии восемь афганских шиитских партий получили официальный статус в Тегеране, но Ирану никогда не удавалось снабдить их в достатке деньгами и оружием. В результате хазарейцы оказались на обочине афганского конфликта и больше воевали между собой, чем против Советов. Раздробленность хазарейцев усугублялась близорукой и догматической политикой Ирана, для которого верность хазарейцев Тегерану была важнее, чем их внутреннее единство.

К 1988 году, когда вывод советских войск был неизбежен, Иран пришел к необходимости укрепить позиции хазарейцев. Он помог восьми группировкам хазарейцев объединиться в партию Хизб-е-Вахдат. Иран начал настаивать на включении Вахдат в международные переговоры о формировании нового правительства моджахедов — в прежнем преобладали пешаварские партии. Несмотря на то, что хазарейцы были малым меньшинством и не могли надеяться получить власть в Афганистане, Иран потребовал для них сначала 50 процентов, а затем 25 процентов мест в любом будущем правительстве моджахедов.

По мере нарастания вражды между Ираном и Саудовской Аравией, которая перебрасывала в Афганистан арабов и распространяла там ваххабизм и антишиитские настроения, Пакистан старался сохранить между ними равновесие. Близкий союзник обеих стран, Пакистан указывал на необходимость держаться вместе и противостоять кабульскому режиму. Соперничество между Саудовской Аравией и Ираном усилилось после вывода советских войск, когда Иран сблизился с режимом в Кабуле. Иран расценивал кабульский режим как единственную силу, способную противостоять захвату Афганистана пуштунами-суннитами. Иран перевооружил Вахдат, и к моменту падения Кабула в 1992 году Вахдат контролировала не только Хазараджат, но и значительную часть западного Кабула.

В это время саудовцы оказались в крайне неприятном положении из-за раскола между своими главными протеже — неоваххабитами — Гольбуддином Хекматьяром и Абдур Расул Сайафом. Хекматьяр не признал вновь созданного правительства моджахедов в Кабуле и вместе с хазарейцами начал обстреливать город. Этот раскол был продолжением намного большего по масштабам внешнеполитического поражения, понесенного Саудовской Аравией в результате вторжения Ирака в Кувейт в 1990 году. На протяжении двадцати лет саудовцы финансировали сотни неоваххабитских партий в мусульманском мире, чтобы приобрести влияние среди исламских движений в этих странах и распространить ваххабизм.

Но когда Эр-Рияд попросил эти исламские группы, в свою очередь, поддержать Саудовскую Аравию и антииракскую коалицию, возглавляемую США, то большинство, включая Хекматьяра и большую часть афганских партий, поддержало Сад дама Хуссейна. Многие годы усилий и миллиарды долларов ушли впустую, так как Саудовской Аравии не удалось построить внешнюю политику, исходящую из собственных национальных интересов. Роковая слабость Саудовской Аравии заключалась в том, что правящая прозападная элита основывала свою легитимность на консервативном фундаментализме, выразители которого не принадлежали к этой элите и были категорическими противниками Запада. Элита продвигала радикальный ваххабизм, хотя это подрывало ее власть внутри страны и вне ее. По иронии судьбы, лишь умеренные афганские партии, которыми Саудовская Аравия пренебрегала, в трудную минуту оказали помощь королевству.[303]

Усиление войны в Афганистане в 1992–1995 годах привело к возрастанию соперничества между Ираном и Саудовской Аравией. Саудовцы и пакистанцы много раз пытались посадить все партии за один стол. Вместе с тем они прилагали все усилия, чтобы отстранить Иран и хазарейцев от участия в соглашении. Иран и хазарейцы не были допущены ни к Пешаварскому соглашению 1992 года, определявшему порядок раздела власти в Кабуле, ни к недолговечным исламабадскому и джелалабадскому соглашениям, заключенным впоследствии. Отторжение Ирана Пакистаном и Саудовской Аравией, похожее на отношение к нему США, вызвало еще большую горечь Тегерана.

Вместе с тем иранцы стали более прагматичными, поддерживая не только афганских шиитов, но и все ираноязычные этнические группы, сопротивляющиеся пуштунскому господству. Иранцы имели природную связь с таджиками — они происходили от одной древней расы и говорили на одном языке, — но иранцы были взбешены после жестокого нападения Ахмад Шаха Масуда на хазарейцев в Кабуле в 1993 году. Несмотря на это, Иран понял, что если он не поддержит непуштунские народы, сунниты-пуштуны будут господствовать в Афганистане. В 1993 году Иран впервые начал оказывать существенную военную помощь президенту Бурхануддину Раббани в Кабуле и узбекскому полевому командиру Рашиду Дустому и призвал все этнические группы присоединиться к Раббани.

Новая стратегия Ирана привела к усилению конфликта интересов с Пакистаном. Исламабад был полон решимости привести своих протеже в Кабул, при этом пакистанцы и саудовцы равно не собирались допускать хазарейцев к участию в разделе власти. Политика баланса интересов между Саудовской Аравией и Ираном, проводившаяся Исламабадом в 80-е годы, была отброшена. Пакистан открыто встал на сторону саудовцев.

После краха Советского Союза открытие Средней Азии внешнему миру дало Ирану новый стимул для выхода из международной изоляции. Иран быстро продвинулся в Среднюю Азию после прорыва, совершенного благодаря поездке министра иностранных дел Али Акбаша Велаяти в ноябре 1991 года, когда он подписал договор о строительстве железной дороги из Туркмении в Иран. Но и здесь США постарались остановить Иран, когда госсекретарь Джеймс Бейкер заявил в 1992 году, что США сделают все, чтобы не допустить иранского влияния в Средней Азии.[304] Неокоммунистические правители Средней Азии с подозрением относились к Ирану, опасаясь распространения исламского фундаментализма.

Но Иран устоял перед этим искушением и вместе с тем ковал прочные связи с Россией. Лед был разбит визитом советского министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе в Тегеран в 1989 году, где он встретился с аятоллой Хомейни. Разрешение установить более тесные связи с Россией, данное аятоллой перед смертью, придало новой России легитимность в глазах иранцев. Кроме того, в 1989–1993 годах Россия поставила Ирану оружия на 10 миллиардов долларов для восстановления его боевого арсенала. Иран улучшил свое положение в регионе, установив связи с неисламскими постсоветскими государствами — Грузией, Украиной и Арменией. Тегеран отказался поддержать Азербайджан в войне с Арменией, хотя 20 процентов его собственного населения были азербайджанцами, и помог России и ООН прекратить гражданскую войну в Таджикистане.[305] И наконец, Иран и государства Средней Азии разделяли глубокое недоверие к афгано-пуштунскому фундаментализму и к той поддержке, которую он получал от Пакистана и Саудовской Аравии. В силу этого союз между Ираном, Россией и государствами Средней Азии в поддержку непуштунских этнических групп существовал намного раньше, чем появился Талибан.

Напротив, Саудовская Аравия почти не пыталась улучшить межгосударственные отношения с Россией или с республиками Средней Азии. Только через четыре года саудовцы открыли посольства во всех столицах Средней Азии. Вместо этого Саудовская Аравия посылала миллионы экземпляров Корана, давала деньги на хадж для мусульман из Средней Азии и предоставляла стипендии муллам для учебы в Саудовской Аравии, — где они впитывали в себя ваххабизм. Эти меры лишь смущали среднеазиатских правителей. Через несколько лет правители Узбекистана, Казахстана и Киргизии назовут ваххабизм самой большой угрозой для политической стабильности в своих странах.[306]

Саудовская Аравия расценивала Талибан как важный актив в условиях падения своего влияния в Афганистане. Первые контакты между саудовцами и талибами состоялись во время поездок эмиров на охоту. Маулана Фазлур Рахман, глава пакистанской Джамиат-и-Улема Ислам, зимой 1994–1995 годов впервые организовал охоту на дроф для эмиров из Саудовской Аравии и стран Залива. Арабские охотники прилетали в Кандагар на гигантских транспортных самолетах, груженных десятками роскошных джипов, многие из которых по окончании охоты были оставлены хозяевам-талибам наряду с пожертвованиями. Начальник саудовской разведки эмир Турки стал регулярно бывать в Кандагаре. После визита Турки в Исламабад и Кандагар в июле 1996 года саудовцы дали деньги, машины и горючее для успешного наступления талибов на Кабул. Тем временем две саудовские компании, Delta и Ningarcho, участвовали в проекте постройки трансафганского газопровода, усиленно лоббируя в Эр-Рияде идею поддержки талибов для их полной победы.

Но ваххабитское духовенство (улемы) королевства сыграло наибольшую роль в том, чтобы убедить правящую семью поддержать Талибан. Улемы выступают главным советчиком саудовского монарха в Совете Ассамблеи Высшего Духовенства и в четырех других государственных органах. Они последовательно поддерживали экспорт ваххабизма в исламский мир, а королевская семья была весьма чувствительна к мнению духовенства.[307] Король Фахд был вынужден созвать совещание 350 наиболее влиятельных духовных лиц, чтобы убедить их выпустить фетву, позволяющую американским войскам базироваться в королевстве во время войны с Ираком в 1990 году.[308] Саудовская разведка тесно сотрудничала с духовенством; то же самое делали и многочисленные благотворительные фонды, финансируемые государством, которые давали деньги моджахедам в 80-е годы и теперь начали давать их талибам. Кроме того, духовенство располагало сетью мечетей по всему королевству, в которых во время пятничных проповедей и создавалась поддержка талибов снизу.[309]

По словам саудовского аналитика Науафа Обайда, основными игроками из числа духовенства, лоббировавшими поддержку талибов Саудовской Аравией, были шейх Абд аль-Азиз бин Баз, Великий муфтий и председатель Совета высшего духовенства, и шейх Мухаммад бин Джубер, министр юстиции и один из главных членов Совета духовенства.[310] В обмен на это Талибан демонстрировал свое почтение к королевской семье и к улемам и скопировал некоторые обычаи ваххабитов, например, учредил религиозную полицию. В апреле 1997 года один из лидеров талибов мулла Раббани встретился с королем Фахдом в Эр-Рияде и безудержно восхвалял Саудовскую Аравию. «Поскольку Саудовская Аравия является центром мусульманского мира, мы бы хотели получать от нее помощь. Король Фахд был счастлив при известии о добрых делах, совершенных Талибаном, и об установлении шариата в нашей стране», — сказал мулла Раббани.[311] Встретившись с королем пятью месяцами позже, лидеры талибов сказали, что саудовцы пообещали помогать им и дальше. «Король Фахд был слишком добр. Саудовцы пообещали нам все, что они могли дать», — сказал мулла Мохаммад Станакзай.[312]

Поддерживая талибов, Эр-Рияд с большой неохотой отнесся к требованию США добиться от Талибана высылки Усамы бин Ладена. Лишь после того, как в Кандагаре Мулла Омар нанес личное оскорбление эмиру Турки, саудовцы ограничили свои дипломатические связи с Талибаном. Важно, что это решение было принято из-за личного оскорбления, а не из-за полной перемены внешней политики. Похоже было, что саудовцы извлекли недостаточно уроков из своих попыток экспортировать ваххабизм.

Первоначальная поддержка талибов Саудовской Аравией убедила Иран в том, что США также оказывают им поддержку в контексте своих усилий по окружению Ирана врагами и его изоляции. По мнению Тегерана, новой целью политики США было строительство, прокладка новых нефте- и газопроводов из Средней Азии, минуя Иран. После захвата Кабула талибами это давно сложившееся официальное мнение отразилось в газетах. «Захват талибами Кабула был спланирован Вашингтоном, финансировался Эр-Риядом, а снабжение было обеспечено Исламабадом», — писала газета «Джомхури Ислами».[313]

Несмотря на это, главным для Тегерана был внутренний раскол в отношении Афганистана. «Ястребы» все еще пытались поддерживать шиитов по всему миру, а умеренные склонялись к большей сдержанности в поддержке противников Талибана и к меньшей конфронтации с талибами. Иран страдал от той же болезни, что и Пакистан: множество ведомств и групп влияния пытались протолкнуть свои собственные взгляды на политику в Афганистане. Военные, Стражи исламской революции, разведывательные ведомства, шиитское духовенство и могущественные буния, или фонды, руководимые духовенством, контролирующие большую часть госсектора экономики и финансирующие внешнеполитические авантюры из своих бюджетов, не подлежащих контролю, — вот лишь некоторые из соперничавших групп влияния.

Министерство иностранных дел в лице заместителя министра по делам Афганистана Алаеддина Боруджерди должно было сохранять равновесие между всеми этими лоббистами. Боруджерди, руководивший афганской политикой более десяти лет, был ловким дипломатом. Он пережил режим президента Акбара Али Рафсанджани и занимал тот же пост при президенте Хатами, пока не был вынужден подать в отставку после убийства иранских дипломатов в Мазари-Шарифе. Он мог быть и «голубем», и «ястребом», в зависимости от того, с кем он в данный момент говорил, и его задачей было удерживать конфликт Ирана с Пакистаном и Саудовской Аравией в пределах разумного. Напротив, в Саудовской Аравии министр иностранных дел эмир Сауд аль-Фейсал передоверил афганскую политику своему младшему брату эмиру Турки, начальнику разведки.[314]

Коллапс государства в Афганистане уменьшил безопасность Ирана, вызвав массовый приток наркотиков и оружия. Призрак этнического конфликта угрожал перетечь в Иран вместе с экономическим бременем содержания миллионов афганских беженцев, которых простые иранцы сильно не любили. В Иране насчитывалось более трех миллионов наркоманов, употребляющих героин, — столько же, сколько в Пакистане, хотя население Ирана (60 миллионов человек) вполовину меньше, чем в Пакистане. Контрабанда топлива, продовольствия и других товаров из Ирана в Афганистан вела к потере доходов и периодическим проблемам в экономике — в то самое время, когда Иран недополучил большое количество доходов из-за падения цен на нефть и одновременно пытался восстановить свою экономику.

Еще большее беспокойство у Ирана вызывала тайная поддержка талибами иранских антиправительственных групп, начавшаяся в 1996 года. Талибан предоставил в Кандагаре убежище для движения Ахль-и-Сунна Валь Джамаат, которое вербовало боевиков из числа иранских суннитов в провинциях Систан и Хорасан. Его представители — иранские туркмены, афганцы и белуджи — заявляли, что их цель — свержение шиитского режима в Тегеране и установление суннитского режима в стиле Талибана. Эта идея была довольно безумной, поскольку 90 процентов населения Ирана исповедовали шиизм, хотя она и получила поддержку небольших групп инсургентов. Эта группа получала от талибов оружие и поддержку, и иранцы были уверены, что Пакистан тоже поддерживает их.

Иранская военная помощь Северному Альянсу усилилась после падения Кабула в 1996 году, и вновь — после падения Мазари-Шарифа в 1998 году. Но Иран не имел непосредственной границы с территорией, контролируемой Альянсом, и был вынужден снабжать Масуда по воздуху или по железной дороге, на что требовалось разрешение от Туркмении, Узбекистана и Киргизии. В 1998 году иранская разведка перебросила несколько самолетов с оружием на базу Ахмад Шаха Масуда в таджикском Кулябе. После этого Масуд стал частым гостем в Тегеране. Опасность, которой подвергалась иранская линия снабжения, стала очевидна после того, как киргизская служба безопасности в октябре 1998 года задержала поезд, в 16-ти вагонах которого обнаружилось 700 тонн оружия и боеприпасов. Поезд направлялся из Ирана в Таджикистан, а оружие было замаскировано под гуманитарную помощь.[315]

Поддержка Ираном Северного Альянса приводила талибов в бешенство. В июне 1997 года Талибан закрывает иранское посольство в Кабуле, обвинив Иран в разрушении мира и стабильности в Афганистане.[316] Заявление Талибана после неудачной попытки взятия Мазари-Шарифа было недвусмысленным. «Иранские самолеты, грубо нарушая все принятые международные нормы, вторглись в воздушное пространство нашей страны, чтобы доставлять снабжение в аэропорты, контролируемые оппозицией. Тяжелые последствия такого поведения остаются на совести Ирана — врага ислама. Афганистан может дать пристанище на своей территории оппонентам иранского правительства и создать тем самым проблемы для Ирана», — говорилось в заявлении.[317]

Но убийство иранских дипломатов в Мазари-Шарифе в 1998 году едва не привело к войне между Ираном и Талибаном. Идея вторжения в Афганистан пользовалась широкой народной поддержкой, которая была использована сторонниками жесткой линии в Тегеране, желавшими дестабилизировать правительство президента Хатами. Даже сдержанный Камаль Харрази, министр иностранных дел, заговорил самым жестким языком. «Талибы — пуштуны, и они не вправе устранять все другие этнические группы с политической арены, не вызывая вспышки сопротивления. В таких условиях мир в стране невозможен. Я предостерегаю талибов и тех, кто их поддерживает, что мы не потерпим нестабильности и заговоров у наших границ. Мы достигли договоренности с Пакистаном о том, что афганская проблема не будет решаться военным путем. Но именно это происходит сейчас, и мы не можем с этим согласиться», — заявил Харрази 14 августа 1998 года.[318]

Иран считал, что Пакистан предал его несколько раз. В 1996 году в то самое время, когда президент Бурхануддин Раббани, по совету Ирана, пытался расширить базу своего правительства и включить в него пуштунов и другие народы, Талибан захватил Кабул. В июне 1997 года премьер-министр Наваз Шариф посетил Тегеран. Вместе с президентом Хатами он призвал к прекращению огня в Афганистане и заявил, что военного решения быть не может. Но Иран считал, что у Пакистана нет намерения следовать соглашению. «Пакистан утратил доверие иранского народа. Мы больше не верим ему. Мы не можем допустить, чтобы Пакистан создавал проблемы для нашей национальной безопасности», — писала «Джомхури Ислами».[319]

Затем, летом 1998 года, Пакистан уговорил Иран участвовать в совместной дипломатической миссии мира. Иранские и пакистанские дипломаты среднего звена впервые вместе посетили Кандагар и Мазари-Шариф 4 июля 1998 года для переговоров с враждующими сторонами. Всего через несколько недель талибы атаковали Мазари-Шариф и казнили иранских дипломатов, что положило конец этой мирной инициативе. Иранцы были убеждены в том, что Пакистан сознательно ввел их в заблуждение своей якобы мирной инициативой в то самое время, когда ISI готовила нападение на Мазари-Шариф. Кроме того, Иран утверждал, что Пакистан дал гарантии безопасности для дипломатов в Мазари-Шарифе. Когда они были убиты, Иран пришел в бешенство и обвинил Талибан и Пакистан. По словам иранских официальных лиц, мулла Дост Мохаммад, который якобы возглавлял нападение на иранское консульство, сначала собрал дипломатов в подвале и поговорил по рации с Кандагаром, и только после этого расстрелял их.[320]

Талибан отвечал, что иранцы были не дипломатами, а агентами разведки, снабжавшими противников Талибана оружием, и это было похоже на правду. Тем не менее в ходе последующих дипломатических схваток всякое доверие между Ираном и Пакистаном испарилось.[321] Иранцы были возмущены также тем, что действия талибов угрожали растущему сближению между Ираном и США. Как заявила в июне 1998 года государственный секретарь США Мадлен Олбрайт, критически важная роль, которую Иран играет в регионе, «делает вопрос американо-иранских отношений крайне важной темой для государственного секретаря».[322]

Иранцы были ободрены тем, что США впервые восприняли их всерьез. Американо-иранское сотрудничество «несомненно может стать свидетельством того, что США лучше понимают реальности в нашем регионе и ту роль, которую Иран способен играть в установлении мира и безопасности, — сказал мне Камаль Харрази. — Мы долгое время пытаемся дать им [США] понять, что Иран — это ключевой игрок в регионе».[323] Еще одной причиной ирано-американского сближения было изменившееся отношение США к Талибану. Теперь обе страны имели одинаковые взгляды и критически относились к политике талибов в отношении равенства полов, наркотиков, к их обычаю давать приют террористам и к угрозе региону со стороны исламского фундаментализма в духе Талибана. По иронии судьбы, не шиитский, а суннитский фундаментализм талибов оказался новой угрозой для США.

Талибан оказался проблемой даже для Саудовской Аравии, что помогло сближению Тегерана и Эр-Рияда. Тот факт, что Талибан предоставил убежище бин Ладену, показало всем экстремизм талибов и создало угрозу для безопасности Саудовской Аравии. Знаменательно, что ирано-саудовское сближение не прекратилось даже тогда, когда Иран угрожал напасть на Афганистан в 1998 году. В мае 1999 года президент Хатами стал первым почти за три десятилетия иранским лидером, посетившим Саудовскую Аравию.

Талибан, поддерживающий недовольных в Саудовской Аравии, представляет большую угрозу для безопасности королевства. В прошлом саудовцы с уважением относились к фундаментализму талибов, не особенно задумываясь о том, каким должно быть государственное устройство Афганистана и какие политические компромиссы это повлечет за собой, но теперь они больше не могли позволить себе такого легкомысленного отношения. Поскольку саудовская внешняя политика покоилась в основном на личных отношениях покровительства, а не на государственных институтах, сложно было представить, как могла бы возникнуть новая политика в отношении Афганистана, основанная на саудовских национальных интересах, а не на ваххабизме, и направленная на установление стабильности в регионе.

Если президент Хатами будет продвигать вперед свою программу реформ, то иранский режим будет все больше желать и стремиться к мирному урегулированию в Афганистане, — чтобы не тратить средства на поддержку противников Талибана, предотвратить распространение наркотиков, оружия и национальной розни через границу и еще более сблизиться с США. По иронии судьбы, экстремизм талибов помог сближению Ирана с Саудовской Аравией и ослабил отношения Пакистана с каждой из этих стран. Главные потери от возвращения Ирана в круг цивилизованных стран понес Пакистан. Но чтобы покончить со своей изоляцией от Запада, Иран должен показать себя ответственным и уравновешенным членом международного сообщества. Первым и главным испытанием для него будет его помощь в установлении мира в Афганистане.