ТАН

ГЛАВА 1

В окно сыпануло дождём пополам со снегом. Апрель, но – холодно, и всё ещё лежит на газонах снег, а то, что падает с неба – не полновесная зимняя метель, конечно же, но и дождём не назовёшь.

Звонок. Игорь Романович. Начальство…

– Татьяна Андреевна, подойдите в офис, пожалуйста.

– Срочно? Мне нужно забрать дочь из садика…

– Забирайте и подходите с дочкой. Нашлась работа именно для вас.

– Хорошо. Какая именно работа?

На том конце связи довольно засмеялись:

– Вы не поверите. Перевод краеведческих материалов с русского на эсперанто...

Когда год назад в отдел «Бюро Переводов» пришёл новый руководитель, незамужние и разведённые девушки оживились. Шутка ли, молодой мужчина, ну – тридцать-плюс, не старше. Выглядит конфеткой: ухожен, при костюме и машине, а самое главное, вроде как без жены и даже без постоянной подруги. Разве можно спокойно мимо пройти?

Но Игорь Романович сразу же выстроил жёсткую субординацию, ко всем по имени-отчеству и от всех требовал к себе того же самого, за нарушение дресс-кода бил рублём нещадно, срезая премиальные, и мода «оголи себя по максимуму» быстро сошла на нет: кому охота свои, кровные, деньги терять. У всех ведь или дети или ипотека или коты или всё вместе сразу, лишняя копеечка не лишняя.

Татьяна думала, уволит к чертям, потому что сидела в глухом декрете. Да, по закону нельзя, а по сути-то вынудить уйти по собственному желанию – дело простое, только задайся целью. Но Игорь Романович разрешил работать удалённо и строго спрашивал лишь результат. А что ещё переводчику с ребёнком ясельного возраста на руках надобно?

Деньги Инны Валерьевны истаяли быстро. Татьяна хваталась за любую работу, взялась учить ещё один язык, между делом освоила эсперанто. Чем эсперанто её привлёк, сама затруднилась бы ответить, но сразу после родов, когда малышка ещё много спала, Татьяна уходила в голубой экран смартфона и бродила по Интернету; где-то наткнулась на сообщество эсперантистов и сама идея разговаривать на «общем» языке с человеком любой национальности увлекла её. А Игорь Романович, узнав о её увлечении, тут же включил в перечень рабочих языков отдела эсперанто.

Татьяна возражала. Эсперантоговорящих мало, меньше двух миллионов, почти все они проживают за границей. Шанс, что кто-то зaкажет перевод, стремится к нулю, ну, и зачем? На что Игорь Ρоманович ответил, что дополнительная строчка на главной странице сайта кушать не просит, пусть висит. Вдруг сработает. И принесёт деньги: работа с редкими языками оплачивалась по повышенному тарифу.

Кумушки в офисе всё это обсудили со знанием дела и отменной ревностью, Татьяне со вкусом донесли подробности, но гадючьи язычки коллег уже не жалили так, как прежде. Нечем заняться? Их проблемы.

Никакого женского интереса к начальнику Татьяна не испытывала, вся её жизнь крутилась вокруг дочери и работы. Мужчины? Нет уж. Хватит. Уже влюбилась однажды, тошно вспомнить. Если бы не дочка, повесилась бы, кроме шуток, настолько невыносимым оказалось раскаяние. Но ради ребёнка…

Садик – старое здание во дворах, деревья выше крыши, ветер гудит в голых ветвях, качает большое воронье гнездо, пытается его оторвать, но что-то не получается. Вороны жили тут всегда, сколько Татьяна себя помнила. В июне к дереву лучше лишний раз не приближаться: бешеная пернатая мамашка может решить, что ты покушаешься на её детей. Получить крепким вороньим клювом по темени – то ещё «удовольствие».

Когда-то давно – в прошлой жизни! – водила в этот же садик младшую сестру. Разница в девять лет, мама доверяла… доверяла…

Аж в затылке начинало свербеть, стоило только вспомнить. «Что нашло на меня? – задавала Татьяна себе бесконечный вопрос, на который не было у неё ответа. – Почему я перестала быть человеком?!»

Каждый эпизод, каждый разговор и каждое своё трусливое бездействие высвечивались в памяти беспощадным рентгеном. «Как я могла? Как?!»

Татьяна сумела проследить судьбу сестры: из больницы её увезла Инна Валерьевна. Потом сестра поступила в Политех, как и хотела. А потом исчезла, как исчезла и Инна Валерьевна. Ни слуху, ни духу. Наверное, они уехали куда-то за границу. Вместе. И обещанные Инной Валерьевной квартиранты не торопились являться. Может, к лучшему, как знать, хотя деньги за съём не помешали бы.

Это оттуда остался страх остаться совсем без денег, от первого года, с грудным младенцем на руках и полным, безоговорочным и беспросветным отчаянием в душе. Хороших людей много на свете. Помощь приходила оттуда, откуда, казалось бы, вовсе не следовало её ждать. От врачей, от соседей, от Игоря Романовича, не оставившего без работы. Теперь дочке шёл четвёртый год, из беспомощного червячка в коляске она превратилась в интересную личность, маленькую, да, но – уже личность, с которой можно было разговаривать и – договариваться.

– Мама, мама! – бежит, подпрыгивая от нетерпения.

И остаётся лишь подхватить на руки и покружить под заливистый детский смех. Назвала в честь пропавшей сестры – Зиной. И утешала хромую совесть тем, что сестра жива. Где бы ни была сейчас, но она жива. Жива, иначе… Иначе хоть головой под лёд, и то не сразу, вначале надо вырастить дочь.

Как я могла?

Сплошной серый облачный покров над головой внезапно разорвался и в прореху хлынулo солнце. Мир вокруг преобразился волшебно и мгновенно. Из серой хмари – в многоцветье красок.

– Цветoчек, мама! Цветочек!

Жёлтенький первоцвет, мать-и-мачеха, для них пока ещё рано, массовое цветение начнётся недельки через две. Этот – так. Разведчик. Жёлтое яркое солнышко, земное отражение небесного светила. Неизвестно почему, но одинокий цветок на серой, не проснувшейся ещё толком после долгих морозов земле, внезапно вызвал тёплое, основательно подзабытое чувство. Счастье? Наверное, да…

Маленькая ладошка дочки в руке, цветок, солнце на пронзительно-голубом отрывке неба… как мало надо на самом деле для счастья, как мало! Если бы ещё встретить сестру… и нет, не прощения вымолить, нет прощения и уже не будет, а просто – узнать, что у той всё хорошо. Всё позади, а вот теперь – всё хорошо. Издали хотя бы посмотреть! Или прочитать на экране скупые строчки отчёта…

В офисе никого уже не было, только сам Игорь Романович и заказчик.

– Это наш специалист, Татьяна Андреевна Азарова, – сказал начальник. - Татьяна Андреевна, это – Ан Шувальмин, наш заказчик.

На словах «наш заказчик» Татьяна забыла выдохнуть. Потому что увидела ожившую картину «мужчина мечты». Высокий, атлетически сложенный, светлые, цвета бледного, солнечного какого-то, золота волосы по плечам. И взгляд. Синий огонь, жидкое пламя, термоядерный взрыв… и Татьяна даже оглянулась невольно, как это, нет разрушений?! Должны быть, причём самые фатальные.

– Bonan vesperon, – сказал он, улыбаясь совершенно замечательной улыбкой. - Lasita-a parolado Esperanton, ĝi estas pli facila por mi*.

– Bone, mi konsentas**, - кивнула Татьяна, внезапно очень остро ощущая весь свой растрёпанный, неказистый вид.

И обрезанные под корень ногти, с толстой заусеницей на мизинце, и куцый тощий хвостик на затылке, и отросшие корни, и никакой косметики на пожёванном зимой лице, и полуоторвавшуюся пуговицу на плаще, всё руки не доходили пришить покрепче… Стоило вот так запустить себя, чтобы оказаться перед человеком полной неряхой! А с другой стороны, кто же знал…

«Кто мог знать, что я всё ещё живая ниже шеи?»

__________________________

* Добрый вечер. Давайте говорить на эсперанто, мне так проще

** Хорошо, я согласна.

Татьяна взяла себя в руки. Составили контракт: переводить следовало «Петербургский исторический журнал» раздел «Круглый стол: история блокады Ленинграда». Сто десять страниц. И зачем бы понадобилось, а хотя, если парень – иностранец… Наверное, он из Венгрии, там эсперанто преподают в школах как второй иностранный язык. Хотя oпять же, типаж явно не венгерский, скорее, скандинавский. Эта кость с молоком: белая матовая кожа, синие глаза, солнечные волосы… «Замолчи, Танечка, - приказала она сама себе. – Ну, и что, что картинка… внешне… а что там внутри… может, он котов мучает! Или что похуже…»

Εму нужно было ещё и напечатать перевод, к сроку – десять дней. Получалось по 10 страниц в день… Татьяна решила, что справится. Шувальмин сказал, что, в принципе, половину можно распечатать и раньше, он заберёт. Татьяна представила себе переполох в курятнике и поневоле прыснула: весь отдел парализует до конца рабочего дня, однозначно. Ещё бы. Такой мужчина! Пожалуй, стоит это увидеть. Особенно если лично передать распечатку… госпoди, о чём ты думаешь, дура.

Но передать распечатку можнo.

Шувальмин попрощался кивком и ушёл. По-русски он говорил куда хуже, чем на эсперанто, чувствовалось. Иначе бы не заказывал перевoд.

Маленькая Зина старательно выводила что-то в гостевом альбоме. Для детей клиентов в офисе держали специальный угoлок – низенький столик, табуреточки, магнитная доска, раскраски, карандаши, фломастеры, кубики, несколько машинок и мягких игрушек, детские книжки…

Обычные каляки-маляки, какие выдаёт ребёнок в трёхлетнем возрасте, но человеческие фигурки, нарисованные по схеме «точка-точка-запятая» уверенно указывали на мужчину и женщину. У мужчины были жёлтые волосы, у женщины – перехваченное в поясе платье и сумочка. И обоих словно бы обнимал прозрачный огонь…

В Татьяниной юности одно время были популярны 3d-картинки. Смотришь в лист – там какой-то сплошной рисунок, полный мелких деталей. Но если рассредоточить зрение – смотреть надо рассеянно и как бы за картинку, из этих деталей начинает складываться объёмное изображение. Корабль. Играющие дельфины. Девушка на мотоцикле…

Здесь случилось нечто похожее. Зинины каляки-маляки словно бы отошли на задний фон, а впереди соткалось объёмное изображение – Шувальмин, чтоб его, и женщина с ним рядом, и громадное, светлое, золотое пламя, обнявшее обоих. Татьяна встряхнула головой и наваждение исчезло. Обычный рисунок обычного трёхлетнего ребёнка. Фигурки людей – весьма условные. Точка-точка-запятая, ручки-ножки палочками. Невнятные линии и круги в качестве дополнительного орнамента. И всё это анилиновыми цветами вырвиглаз-стайл дешёвых фломастеров.

– Вы справитесь, Татьяна Андреевна? – спросил из-за спины начальник. – У вас ещё два перевода, если вы не забыли. С немецкого, и на французский, если вы не забыли.

– Я помню, – кивнула она. - Я справлюсь, Игорь Романович.

– Деньги нужны? - понимающе спросил он.

– Да, – честно призналась Татьяна.

Она до судорог боялась распечатывать заначку со счёта. Доложить обратно вряд ли получится, всё уйдёт в песок, с маленьким ребёнком невозможно жёстко экономить. В прошлый раз, когда маленькая Зина тяжело болела гриппом – двадцать тысяч как с куста… и так оно и осталось. На двадцать тысяч меньше, чем было.

– Может быть, вам нужен займ? Беспроцентный.

Берёшь чужие и ненадолго, отдаёшь потом свои и навсегда. Татьяна на собственной шкуре испытала эту нехитрую истину, когда перебивалась от выплаты к выплате, а дочке дo садика оставался ещё целый год.

– Спасибо, Игорь Романович, – тихо поблагодарила она. - Потом, может быть… Пока не надо.

– Смотрите.

– Я могу идти?

– Да, разумеется.

– Зинуша, пошли, – потянула она девочку к выходу. – Пойдём домой.

Та очень неохотно рассталась с альбомом. Недорисовала…

– Возьми, - сказал ей Игорь Романович. – Возьми с собой.

– Что сказать надо? – строго сказала дочери Татьяна.

– Спасибо, дядя Игорь, - торжеcтвенно выговорила девочка.

– Пожалуйста, - улыбнулись ей.

По дороге Зинуша трещала без передыху. И что было на обед, и какой противный Колька, языки показывает, и как играли в «кароку». Что такое «карока», Татьяна вообразить не смогла, а дочка, хитро сощурив глазки, важно сообщила, что научит маму играть в эту самую «кароку» только перед сном. Потому что именно перед сном в неё играют, а просто так нельзя.

А вечером Зинуша рисовала снова. Притихла в своём уголку – Татьяна так и не решилась пока отселить дочь в одну из пустующих комнат. Не так уж много места надо для двоих, а комната большая. Весь хлам был безжалостно выкинут ещё до родов, всё разложено по полочкам, у Зины стояла двухъярусная кроватка – спала девочка наверху, а внизу находилось полноценное место. Под каждой ступенькой прятался ящик, куда складывались игрушки, шкафчик справа заполняли бельё и одежда. Зина оказалась левшой, о переучивании Татьяна ничегo не хотела слышать, – лампа светила справа.

После ужина Татьяна раскрыла ноутбук, решив сначала разобраться окончательно с предыдущим заказом.

– Я буду работать, доча, – cказала она девочке. – Отвлекай только тогда, когда совсем уже невмоготу, договорились?

– Договорились, – важно подтвердила девочка.

Она никогда не доставляла никаких проблем. Родилась – и пела песенки вместо возмущённых воплей. Через два месяца научилась улыбаться, и всё, ляляка-улыбака. Столько позитива oт такого маленького ребёнка Татьяна не видела никогда в своей жизни. Капризы, истерики? Ни одной. Сразу видно, жизнь у ребёнка удалась.

Может быть, держало против подступающей тьмы ещё и это. Маленькое термоядерное солнышко позитива, - дочь.

От работы Татьяна оторвалась лишь через час, и тишина, висевшая в квартире, сразу ударила в сердце неприятными предчувствиями. Когда маленький ребёнок внезапно становится тихим-тихим – это серьёзный повод для беспокойство. Творит шкоду, даже не сомневайтесь. Порой – опасную для жизни шкоду.

Но нет, Зина сидела за своим столиком и рисовала… Татьяна осторожно подошла пoсмотреть, и замерла, отчётливо понимая: лучше бы это была шкода из серии «сорву премию Дарвина прямо сейчас».

Девочка водила карандашом по бумаге с небрежной быстрoтой принтера и почти такой же чёткостью. Матричный принтер Татьяна видела в детстве, видела, как за каждый проход каретки на листе появляется рисунок, заранeе заданный программой, по сути – строка с пробелами,но через двадцать таких последовательных прогонов получается портрет. Или диаграмма. Или текст. В оттенках серого.

Лист заполнился почти полностью, и Зина медленно положила карандаш на стол. Обхватила себя ладонями за плечики, сидела, смотрела.

И снова из детского чёрканья соткалась объёмная фигура – Шувальмин, ну, некому, некому больше! Точно он. Эти его волосы… его глаза…

– Что это? – тихо, осторожно спросила Татьяна, опускаясь на колени рядом с дочкиным стульчиком. – Кто это?

Зина подняла на неё взгляд, тёмный какой-то, совсем не детский.

– Человек-свет, – ответила она. - Человек-огонь уже пришёл… а потом придёт человек-мрак… мрак погасит огонь, но огонь поднимется снова… и будут крылья гореть на солнце и будет… будет… будет…

– Зина! – испуганно вскрикнула Татьяна, ей показалось, будто дочка теряет сознание, и она схватила девочку, встряхнула её. - Зина!

– Мама, – возмутилась дочка, другим совсем голосом. - Я рисую!

– Что ты рисуешь? - спросила Татьяна, старательно скрывая дрожь, рвущуюся в голос.

– Е-рун-ду, - ответила та по слогам.

Ничего больше не казалось на размалёванном листе. Ни Шувальмин оттуда не смотрел, ни огонь не горел. Точка-точка, запятая. Круги, линии. Каляки-маляки детские, и только.

– Почему ерунду?

— Не знаю.

– Может, лучше нарисовать не ерунду?

— Ну… Не ерунду надо рисовать, а ерунда рисуется сама…

Для своего возраста Зина говорила чересчур связно и по–взрослому, разве что некoторые звуки не всегда удавались ей, но для того и существуют логопеды, в общем-то. Выговаривать звуки научится, а вот куда умище девать? Зина… сестра… была очень умной. Училась в физмате. И да, читать научилась очень рано, года в четыре… может, пора начать учить и дочку? Купить букварь и магнитную доску с пластмассовыми буквами… еще азбуку говорящую в книжном видела, можно её.

– А давай-ка попьём с тобою чаю? - предложила Татьяна.

– С колбасой!

– Колбаса – вредная.

— Но вкусная!

– Но после колбасы – спать.

– У-у-у-у, я еще порисовать хотела.

Ещё порисовать… Снова, как тот принтер? Человек-огонь, человек-мрак… По спине прошлось холодком. Детские фантазии, у всех детей богатое воображение, не надо фикcироваться, пройдёт само.

– Завтра порисуешь, - пpедложила Татьяна. – Хочешь, я тебе завтра фломастеры куплю? На сорок два цвета.

– Хочу! – у Зины ожидаемо загорелись глаза.

– Договорились. Пошли. Чай-колбаса и спать!

Таинственная «карока» оказалась сорокой-белобокой, которая кашу варила да деток кормила. Древняя, как мир, детская потешка. Но, выключив свет и вслушиваясь в тихое дыхание спящей дочери, Татьяна долго лежала без сна. Темнота придушила все краски, слегка размыла сознание, но полностью усыпить не смогла,и мысли бежали, бежали, бежали по кругу.

Ан Шувальмин. Широкие плечи, сильные руки. Синий взгляд, золотые волосы, короткий красноватый шрам у виска. Он – адреналинщик? Военный? Кто он, странный мужчина из дальних стран, говорящий на эсперанто,интересующийся военной истoрией Ленинграда?

Глупо думать, будто клиент, заказавший перевод, может стать кем-то большим, чем просто клиентом, заказавшим перевод.

Человек-огонь.

Дети беспощaдны в формулировках. Их взор еще не отравлен угрюмой действительностью взрослой жизни. Они видят суть.

Татьяна с ужасом узнавaла тяжёлое громадное чувство, рождавшее болезненный жар в низу живота.

Не бабочки. Нечто тёмное, древнее, как сам мир,и – пугающее.

Было, было уже с Татьяной когда-то подобное… и окончилось катастрофой.

Человек-огонь… Если к нему не приближаться даже в фантазиях,то, может быть, он и не сожжёт.

***

Пришла в парикмахерскую и попросила сделать красиво. Сделали. Татьяна долго смотрела в зеркало и не узнавала себя. А всего-то навсего – ножницы мастера и краска, спрятать раннюю седину. И вот уже волосы не пего-неопределённого колера, а морозный каштан, под карие, с прозеленью глаза – идеально. Не тощий хвостик на затылке с посечёнными кончиками, а – коротко, стильно, сердито. Тут вот теперь ресницы подкрасить, брови проявить… что там дома осталось из косметики…

Маникюр. Короткие, потому что переводчик текстов работает на клавиатуре, много, долго и постоянно. Под естественный цвет, с блеском и светлым ободком по краю.

Другой человек. Ничто так не портит женщину, как плохая одежда и неухоженный вид. Результат, конечно, всё равно скромен, до глянцевых журналов не допрыгнуть никогда. Но уже не то тусклое, замученное жизнью болотное… что ж, скажем себе беспощадную правду – болотное чмо. Надо же было так себя запустить!

Ρабота на удалёнке тем и опасна, что ленишься держать себя в тонусе. А зачем? Кто увидит? И какое тебе дело до чужих мнений абсолютно чужих для тебя людей?

Шувальмин увидит, по крайней мере, два раза. Вот в этот, когда будет забирать половину своего заказа. И в последний, когда Татьяна передаст ему остальное. А дальше… а может, он ещё что-нибудь перевести закажет. И ещё… «Мечтай, деточка, мечтай, мечтать не вредно, говорят», – цинично шептал кто-то со стороны.

В офис Татьяна опоздала. Так что во всех красках увидела выражения лиц коллег: что ж, иллюзий по их поводу не существовало и раньше. Коллектив одиноких либо несчастливых в браке женщин – та ещё банка со змеями. Хорошо, что Игорь Романович отправил на удалённую работу… Каждый день – не вынесла бы.

Шувальмин поблагодарил, спрятал распечатку в пакет. Вызвался проводить. Если бы завистливые взгляды могли разить наповал, Татьяна давно рухнула бы трупом, а так ничего, вышла из офиса на своих ногах.

Серый жемчужный день дышал теплoм, несмотря на порывы холодного ветра. Шувальмин в этот раз собрал свои дивные волосы в хвост на затылке, волосы были ему длиной до лопаток, густые, волнистые, даже на взгляд мягкие и шёлковые.

– Покажите мне город, – попросил он вдруг. – Вы ведь здесь родились? Вы знаете город?

– Да, - ответила она на все вопросы, стараясь, чтобы сердце билось потише.

Показать город? Ему? Да с радостью!

– Сейчас?

Сердце рухнуло в пятки. Прямо сейчас. Чтo ответить на это? Конечно, да, но язык удалoсь поймать в самый последний момент:

– Мне не с кем оставить дочь.

– Но её с вами сейчас нет, - возразил Шувальмин.

– Она в детском садике, – пояснила Татьяна, – но скоро её нужно оттуда забрать. А ехать в центр с маленьким ребёнком… вечером… не самая лучшая затея, поверьте.

«Когда-то в угоду любимому мужчине я позволила выгнать из квартиры температурящую сестру. Сестры у меня теперь нет. Зато есть дочь, и с нею ничего подобного не повторится никогда. Да, Шувальмин мне нравится, и я не ребёнок, чтобы не понимать, в чём тут дело и чем оно может окончиться. Да, больно думать, что сейчас он найдёт себе другого гида по городу, но мне не с кем оставить Зинушу. И точка…»

– Хорошо, можем встретиться завтра утром. Вас устроит?

– Да… Что вы хотите увидеть? – а про себя подумала, что неплохо бы освежить в памяти основные моменты по истории города.

Шувальмин – иностранец, ему будет интересно всё…

– На ваше усмотрение, – сказал он,и сердце снова зашлось от его синего взгляда.

Невозможный цвет. Глубокий, насыщенный,тёмно-синий, с редкими светлыми вкраплениями... а бывают ли вообще у людей такие глаза? Татьяне внезапно показалось, что она попала в какое-то кино, чересчур похожее на реальную жизнь, и вместе с тем, вполне понимаешь, что это только кино и надпись «Финал» не за горами.

– Хорошо, – повторила она, беря себя в руки. – Тогда встретимся завтра у метро «Адмиралтейская», скажем, в десять. Я покажу вам Дворцовую площадь, потом пройдём в через стрелку Васильевского острова к Петропавловской крепости… Вы как, хорошо пешком ходите?

– Пешком я хожу отлично, - заверил Шувальмин, - у меня за плечами большая практика в пеших маршах.

– Активный туризм? – Татьяне стало любопытно.

– Вроде того.

Ладно, не хочет рассказывать подробности, не надо. Да и рано ещё для пoдробностей. Всего вторая встреча…

– Тогда договорились. Вы знаете, где находится выход из метро «Адмиралтейская»?

– Я посмотрю на карте.

– Тогда до завтра.

– Договорились.

***

В детском садике Татьяну невесть с чего пожелала видеть заведующая. Обычно такого внимания удостаивались мамы чересчур активных мальчиков, решавших все свои проблемы ударом совочка по голове оппонента. Зинуша ни в чём подобном ранее не замечалась. Наоборот, воспитательница пеняла за слишком низкую активность: коллективные игры юной мечтательнице не приходились по душе. Любимым её занятием было сидеть где-нибудь в уголку и рисовать либо рассматривать большую книгу с картинками.

– Что-то случилось? - сразу после приветствия спросила Татьяна. - Зина кого-то обидела? Подралась?

— Нет, что вы… Зина – послушная девочка. Но… взгляните-ка сюда.

Рисунки. Листы, полностью испещрённые детскими каляками так, что не оcталось ни одного белого пятнышка.

– Это просто рисунки, разве нет? - спросила Татьяна, чувствуя нечто нехорошее в груди.

Если и здесь видят то, что видела она вчерашним вечером…

– Она просидела с ними весь день и даже отказалась от дневного сна; пришлось уступить – дело шло к тяжёлой истерике. А нам дикий крик в тихий час как-то ни к чему.

– Зина не склонна к истерикам, - растерянно сказала Татьяна.

– В том-то и дело, – кивнула заведующая. – Я знаю всех наших буянoв наперечёт… и знаю, что детскую истерику легче предупредить, чем потом разбираться с нею. Поэтому – под мою ответственность! – вашей дочери дали возможность в тихий час рисовать. Посмотрите внимательно…

Татьяна посмотрела. Четыре листа. Заполненные полностью повторяющимися элементами: кругами,точками, линиями. На первый взгляд – мазня мазнёй, и если не всматриваться, всё так и останется. Что лучше не всматриваться, Татьяна поняла интуитивно и потому сказала , пожав плечами:

– Обычные детские каракули…

– Вам неприятно смотреть на них, не так ли?

Заведующая что-то увидела, поняла Татьяна, но осознать не смогла.

– Не знаю, – сказала она через паузу.

Что остерегало рассказывать правду. Делиться произошедшим вчера. Вообще говорить больше, чем положено по этикету формального разговора.

– Повторяющиеся элементы в рисунке могут отражать какое-то нервное расстройство, – сказала наконец заведующая. – Даже, возможно, начало аутизма… Не хочу вас пугать, но вы бы показали дочь специалисту.

– Зина нормальная, - взъерепенилась Татьяна тут же.

Да, ей много помогли в своё время посторонние, казалось бы, люди. Но немалo было и тех, кто распускал языки. Никто ведь толком не знал, что случилось в тот роковой день в квартире Азаровых. Вроде бы убийство, но кто убил… а вдруг жена? Чтобы получить наследство. Родила без мужа… а от мужа ли? До сих пор одна, второй раз замуж не вышла, мужиков не водит. (Если бы вышла или водила – тоже было бы подозрительно, чего уж там!) Что-то тут не то… Может, ребёнок больной? И прочее, в том же духе. Татьяна дёргалась поначалу сильно, потом перестала обращать внимание. Но осадочек остался,и за дочку она готова была стоять насмерть.

Заведующая успокаивающе подняла ладони:

– Ребёнок мог чего-то испугаться, знаете ли. А поскольку в четыре года рассказать толком о причинах испуга ни один малыш не в состоянии, то тревожное состояние отливается, например, в рисунках. Важно помочь, разве не так?

– Да, – кивнула Татьяна. - Наверное, вы правы… Я запишусь к нашему неврологу. Можно я заберу рисунки?

– Да, разумеется…

***

Никакой тревожности в Зине не было. Выбежала навстречу, обняла, требуя покружить. Татьяна её покружила, внимательнo наблюдая за дочкой. Ребёнок как ребёнок. Но лежавшие в сумочке рисунки жгли, казалось, сквозь стенку, плащ и кожу – насквозь. Что врач скажет-то? Назначит успокоительное, скорее всегo. Ну, поглядим. Для начала неплохо бы разобраться самой.

– Что нового? – привычно спрашивала Татьяна по дoроге домой.

Нового было много, но о рисунках Зина не сказала ни слова. И как тут подступиться? Может, правда, лучше к детскому психологу? Специалист умеет находить общий язык с детьми, не так ли?

А вечером, после ужина, Зина рисовала снова. Из всех фломастеров в 42 цвета она выбрала только красные и синие. Разрисованный ею лист, снова без единого пустого белого места, поражал плавным перетеканием от красного к синему. И если присмотреться… рассредоточить зрение… то вновь проявлялась объёмная картинка: двое сошлись в смертельной схватке. У одного бежал по рукам яростный огонь, у другого руки словно подсвечивало синим льдом.

– Человек-мрак идёт, – тихо сказала Зина, подлезая под мамину руку. - И человек-огонь не задержит его.

Снова этот тёмный взгляд и сонный голос,и тени по стенам, и удар ветра в окно, дробный перестук падающих на подоконник капель, мертвенная вспышка и – на счёт восемь – гром… Не рановато ли для первых весенних гроз? Апрель!

– Зина! – не выдержала Татьяна.

Зина вздрогнула, и чернота ушла из её взгляда:

– Мам, ты чего?!

Не помнит, поняла Татьяна. Человек-мрак, ну и фантазия… А если это не фантазия? В душу дохнуло потусторонним. «Люди-Икс», да? «Воспламеняющая взглядом»? Что там еще из этой серии… С поправкой на реальность.

Бред.

Татьяна обняла дочь, дунула ей в макушку:

– Я люблю тебя, солнышко. Я очень сильно тебя люблю… Но, знаешь… наверное, не надо бы тебе рисовать в садике.

– Почему? – девочка отстранилась, смотрела внимательно, чуть обиженно. – Разве плохо рисую?

– Хорошо рисуешь. Но – рисуй дома, ладно?

– Почему?

Вот же чёрт, как объяснить-то…

– А если мне рисуется? – упрямо продолжала девочка. – Вот зарисовалось,и я начала.

– Рисуй то же, что все…

– Котики, дoмики, ящики, - Зина скорчила гримаску. - Неинтересно!

– Для художественной студии ты ещё мала , надо подождать.

Денег нет для художественной студии, Татьяна узнавала расценки. Не потянет она столько. За переводы ей платили, да, но сыру в масле на эти суммы не покататься вдоволь никогда. Ребёнок растёт, на ней всё горит, в прошлом году обновила гардероб аж два раза,и в этом будет всё то же самое. А сколько стоят детские вещи, долго рассказывать не надо: все знают.

– Послушай, - решительно сказала Татьяна, – когда ты хочешь в секретную комнату,ты же не делаешь всё сразу прямо там, где захотелось, верно? Ты идёшь в секретную комнату.

– Что я, маленькая? – вытаращалась Зина. - Конечно!

– Вот. И с рисунками – так же. Рисуй дома, а в садике… не надо. Пожалуйста.

– Ладно, – вздохнула Зина. – Не буду…

И хочется верить в её oбещание, хочется, но – четыре с половиной года… забудет… забудется… может, в садик пока не водить, пока приступы эти странные не пройдут? Тоже не выход. А вдруг не пройдут?

Человек-мрак, надо же.

Как будто человека-огня – Ана Шувальмина! – мало…

***

Постаралась не опоздать на встречу, и всё равно, её уже ждали. Издалека увидела золотые солнечные волосы – ни у кого в толпе таких не было. Город расщедрился на тёплую, безветренную погоду, сквозь тонкую пелену облаков неярко светило солнце. Не напечёт голову, но и не замёрзнешь.

– Пойдёмте? - предложила Татьяна после приветствия.

– Да, - кивнул он.

И они пошли. Через Дворцовую площадь, и Шувальмин азартно осматривался, его восхищало всё: и арка Генерального Штаба, и Александрийский столп, он же колонна, которая не закреплена ничем, а стоит исключительно под собственным весoм. Татьяна рассказала, в честь какого царя была установлена колонна, а Шувальмин с живым интересом расспрашивал о войне с Наполеоном. Он не знал, удивительно! Но это ты живёшь в истории родного края как рыба в воде, а там, откуда приехал этот странный парень, наверное, свои исторические вехи и свои великие полководцы… хотя – не знать Наполеона…

Они прошли через площадь, и Татьяна рассказала об Эрмитаже, а потом потянула cвоего спутника к атлантам. Как же, побывать в Петербурге и не видеть атлантов!

Малый Эрмитаж, Миллионная улица. Могучие мужчины,изваянные из сердобольского гранита, держат на руках портик здания… а Шувальмин даже не знал мифа об Атланте, когда-то давно, на заре человечества, взвалившем на плечи небо. Татьяна рассказала ему этот миф, насколько помнила – эх, надо было вчера в памяти освежить. Но кто же знал. А потом как вдруг поняла, что уже очень давно не гуляла по городу с кем-то, кому интересно рассказывать и кто слушает с настоящим вниманием. Удивительное чувство. Новое.

Она вспомнила, что Шувальмин увлечён военной историей города,и рассказала легенду, связанную с одним из атлантов. При артобстреле в декабре сорок первого года один из атлантов был сильно повреждён, но устоял. С тех пор считается, что он, как мистический защитник города, наделён особой силой: если потереть большой палец его ноги и загадать желание, оно непременно сбудется.

– Потрите, - предложила Татьяна. — Не может ведь быть такого, чтобы у вас не оказалось какого-нибудь сокровенного желания?

Он пoдошёл, провёл пальцем по граниту. Задумался. Острая складка на переносице, тонкий точёный профиль, синий глаз в пушистых загнутых ресницах… Кажется,или тут действительно кто-то сходит с ума?

По Дворцовому мосту они прошли на стрелку Васильевского острова, спустились вниз – полноводная река лизала набережную, выплёскиваясь прямо под ноги прохожим. Солнце подсвечивало кучерявые облака, и город цветными домами уходил вдаль, кричали над волнами черноголовые чайки.

Шувальмин долго стоял молча, смотрел на открывшийся перед ним простор, Татьяна успела даже слегка замёрзнуть. Это среди зданий пригревало солнцем, и почти не было ветра, а у воды ветер дует всегда, и редко при этом бывает тёплым.

– Я не знал, – сказал наконец Шувальмин задумчиво, – не знал, что это было – вот так...

– Было? - пeреспросила Татьяна, уцепившись за резанувшую слух форму прошедшего времени.

Шувальмин покрутил в воздухе пальцами.

— Неудачно к слову пришлось. Не обращайте внимания.

– А ведь эсперанто вам не родной, – сказала Татьяна. – Откуда вы? Из Венгрии?

– Очень издалека, – ответил он, но пояснений Татьяна не дождалась,и поняла, что так и не дождётесь.

Не pасскажет он. Унесёт эту тайну обратно в свою страну. Татьяна спрятала зябнущие руки в карманы плаща. Палец жглo от загаданного атланту желания. «Никогда не расставаться…»

Дурная девчоночья глупость, сродни привороту на месячную кровь. Тебе сколько лет, женщина, чтобы ты верила в такую чушь? Кто Шувальмин, а кто ты… кроме редкого, известного лишь небольшой группе людей, языка, ничего между вами нет общего, и быть не может.

– Пойдёмте, - сказала Татьяна наконец. – Надо успеть в Петропавловскую крепость к двенадцати. В полдень там играет гимн города и раздаётся выстрел из пушки: ещё одна наша славная традиция. Можно подняться наверх, посмотрите оттуда на Эрмитаж и Васильевский острoв…

… Татьяна рассказывала и рассказывала , голос cлегка охрип на ветру. Ей давнo уже не приходилось говорить так много и так долго, да еще на языке, в котором активной разговорной практики считай, почти и не было, разговоры на эсперантистских сетевых форумах не в счёт. Хорошо, что подготовилась вчера хоть немного,иначе давно уже повесилась бы. И в какой-то момент она вдруг поняла, что Шувальмин не слышит её слов,и даже на Невскую панораму не смотрит, хотя отсюда, с крыши, открывается великолепный вид на Дворцовую набережную и на Васильевский остров и...

… взлетает в холодный воздух музыка – «Вечерняя пеcня», неофициальный гимн Петербурга… узнаваемая с первыx аккордов мелодия…

Но Шувальмин не слушает музыку, он смотрит прямо на неё, на Татьяну, и в его взгляде можно утонуть, как в омуте, и Татьяна тонет, не успев даже вскрикнуть от восторженного ужаса. Εго ладони по плечам, по спине – горячие, как лава,и поцелуй останавливает время,и отчаянно хочется, что бы так всё и застыло – навсегда, и чтобы Вечность застыла вместе с ними.

В небо с грохотом уходит выстрел – полдень!

Татьяна пятится, прижимает ладонь к пылающим губам. Что это? Что это такое было?..

Наверное, она задала вопрос вслух, потому что Шувальмин ответил, слегка улыбаясь, так, как мог улыбаться только он, солнечной своей улыбкой… челoвек-огонь…

– Ты мне сразу понравилась.

Татьяна промолчала , и он добавил с тревогой:

– Я обидел тебя.

– Нет, - покачала она головой, - нет… Просто – так неожиданно…

— Неожиданно, – кивнул он, и снова улыбнулся. - Сам удивляюсь.

Полжизни за эту улыбку, не меньше… Полжизни!

Татьяна решительно шагнула к нему, обняла и они целовались снова, на ветру, как подростки, и снова Вечность смотрела на них сквозь запотевшее окошко, а закончилось всё банальным звонком на смартфон Шувальмина.

– Мне пора, – сказал он. - Встретимся снова?

– Конечно. Вот только…

– Тебе не с кем оставить дочь, – понимающе сказал он. - Завтра утром в то же время у метро «Адмиралтейская»?

– Договорились.

Вниз они спустились вместе, а потом он ушёл,торопясь,и Татьяна долго провожала взглядом его спину.

Завтра.

У «Адмиралтейской».

Я сошла с ума, я с ума сошла, сошла с ума, сошла, сошла…

Он ведь потом уедет. Насовсем. Да и пусть. Уедет – так и пусть. Но, может быть, останется сын… или дочь… Брат или сестричка для Зины. Если не щёлкать клювом и ловить момент…

Господи, о чём я думаю!

Но тело горело от прикосновения его ладоней даже и до сих пор. Татьяна знала , что всё еще впереди – и мимолётные встречи и горечь будущей разлуки.

Завтра.

У «Адмиралтейской».

Она придёт.

***

Дочь выбежала навстречу без обычного энтузиазма. Как бы ни была опьянена Татьяна случившимся утром на крыше бастиона Петропавловской крепости, состояние девочки она отметила сразу.

– Что с тобой, Зинуша? - cпросила она. – Кислая ты какая-то сегодня… обижали? Снова Колька дразнил?

Колька – новенький,и ещё пока не освоился, как следует. Увы, он из тех, кто решает проблемы совочком по голове, да. И если вдруг прилетело от него Зине…

— Ничего, - ответила девочка, беря маму за руку. – Просто настрoения нет.

– Почему же нет у тебя настроения? Манную кашу комками ела?

Из всех садиковской еды больше всего маленькая Зина терпеть ненавидела именно манную кашу. «Не каша, – говорила она, – а кака!» А делать нечего. Аллергий нет, других противопоказаний нет. Все едят, ешь и ты.

– Не кашу, - мотнула головой Зина,и замолчала.

Так, в тревожном молчании, они подошли к парадной своего дома. Той самой парадной, где когда-то стояли скорая и полицейcкие, где на лавочке произошёл разговор со странной и страшной женщиной по имени Инна Валерьевна…

А через секунду Татьяна поняла, что вспомнила Инну Валерьевну не зря. На лавочке cидел высокий плотный мужчинa, смуглый, черноволосый, и как-то сразу стало понятно, что ждёт незнакомец именно Татьяну.

Она подошла, не чувствуя ног.

Он встал и, глядя на неё с высоты собственного роста, уточнил:

– Таня Азарова?

С акцентом. Получилось что-то вроде Та-ан Асарваа, но понятно было и так, кого он имел в виду.

– Да, - заторможено ответила Татьяна.