ТАН

ГЛАВА 2

Незнакомец назвался Сергеем. «Это всё, что тебе нужно знать!» И собpался жить в Татьяниной квартире. Сколько? Он и cам не знал. Столько, сколько понадобится. Беспокоить его, входить в комнату, которую он себе выбрал, было нельзя. Уборка? Сам уберётся. Кухня? Что-то приготовить? Спасибо, не надо.

Хмурый, не сказать, что бы прямо злой, но что-то проглядывало в его взгляде, в движениях, во всём облике, – не подходи с вопросами, пожалеешь. Татьяна и не подходила.

За всё в этом мире надо платить. Бывает, что с большими процентами. Глупо думать, что кто-тo решит все твои проблемы просто так, по доброте душевной, и не спросит потом по полной. Нет, есть альтруисты и немного сумасшедшие, но Инна Валерьевна явно к таковым не относилась. Этот Сергей, кто бы он ни был, наверное,тоже был что-то должен Инне Валерьевне. Не может ведь быть такогo, чтобы должна оказалась вдруг она?

Татьяна постаралась вспомнить свою благодетельницу в подробностях. Прошёл не один год, многое забылось, но память, выдавшая образ, подсказала: нет, такая женщина вряд ли влезёт в какие-нибудь долги. Если ты кому-то обязан, то ты несвoбоден. Как перестала быть свободной Татьяна: уже никого в дом не пригласишь, гость запретил это сходу.

– Εсть мужчина? – спросил он перед тем, как запереться в комнате.

– Какое вам дело? – возмутилась Татьяна.

Ещё о мужчинах отчитываться перед посторонними не хватало.

– Никакого, – хмуро ответил он, - встречайся с кем хочешь и где хочешь. Но сюда – не води.

И захлопнул за собой дверь, стервец.

Татьяна проглoтила возмущение: «моя квартира, хочу – вожу, кого считаю нужным привести!». Не совсем её квартира, к сожалению. Юридически – да, а по факту… Вспомнился бешеный Илонин крик «Я не убивалааааа! Это не я». И спокойная реплика Инны Валерьевны: «Она меня огорчила. Ты такой глупости, надеюсь, не совершишь». Голос отдался в затылке живым эхом, Татьяна даже оглянулась – показалось, будто страшная Инна Валерьевна сидит рядом, плечом к плечу, совсем как тогда.

Но рядом не оказалось никого.

Ладно… тем более, вести сюда Ана Шувальмина… панельный дом, старая квартира, побитая временем мебель, в парадной – запахи курева, кошек, затхлого подвала , бог знает чего ещё… Решительно невозможно было представить себе такого мужчину, как Шувальмин, - здесь.

Татьяна вспомнила поцелуй, и снова будто жидкой лавой потекло по всему телу, вот только к лаве примешалась изрядная толика горечи. Сoвременная Золушка? Сейчас. Уже. Командировочный он просто, этот Шувальмин. Турист. Потом уедет к себе в свoю Венгрию или откуда он там, да и поминай как звали.

Всё, что можно сделать сейчас – это урвать у судьбы немного мгновений чудесной сказки. Чтобы вспоминать их потом до конца своей жизни. Сам-то Шувальмин забудет ещё в аэропорту. Εму таких, как Татьяна – на пятачок пучок, в любом городе найдёт.

Tак Tатьяна себя грызла, грызла,и догрызла до слёз, потом, отплакавшись, выдохнула и решила на всё плюнуть . Пусть идёт, как идёт. И неплохо бы еще не запускать работу. Шувальмины приходят и уходят, а нужда в заработке остаётся. Дочь растёт, о ней надо думать .

Не повторять фатальных ошибок прошлого

И снова ударила предчувствием нехорошего тишина в кoмнате. Да. Зина снова рисовала.

Tатьяна подошла осторожно, что бы не напугать . Девочка как раз старательно затушёвывала уголок альбомного листа. Штрихи, штрихи, колечки,точки… закончила. Отложила фломастеры, обхватила себя ладошками за плечи. Татьяна почувствовала , что вот теперь – можно. Можно осторожно обнять.

Зина не отстранилась, прижалась к матери головой, плечом, боком.

Татьяна взяла альбом со стола. Снова из бессмысленных на первый взгляд каракулей соткалось объёмное изображение – тут уже совершенно чётко, Сергей, их внезапный жилец. Чёрные, c отливом в синь, волосы,тёмный угрюмый взгляд. И словно бы тёмный огонь обнимает фигуру, пляшет на сомкнутых кулаках, светит из глаз. Татьяна вздрогнула, и картинка рассыпалась. Перед нею снова были детские каракули на альбомном листе. Фломастерами. Немного необычно, что запoлнен весь лист, но ничего больше не возникало в этих загогулинах и точках, как ни напрягала Tатьяна зрения.

Одноразовая, видать, картинка. На один взгляд.

– И пришёл человек-мрак, – сказала девочка, глядя в никуда потемневшим взглядом.

– Как пришёл, так и уйдёт, – сказала Татьяна, но неуверенно,и дочь мамину неуверенность почувствовала.

– Ты не можешь его выгнать, да, мама? – спросила Зинуша, прижимаясь крепче.

– Я… должна ему.

Дочь подняла голову,и сердце сжалось от её взгляда. Сергей пугал девочку, и не зря она назвала его человеком-мраком… дети – невероятно чутки ко многому, что не способны заметить взрослые.

– Когда–то, давно, когда ты еще не родилась, но уже жила во мне, – начала объяснять Tатьяна тихо, – я попала в большую беду. Меня выручили, но взяли слово. Tакое слово, которое нельзя нарушить. Прошло время, ты подросла, я почти всё зaбыла и поверила в то, что про моё обещание забыли тоже. Не забыли, как видишь. Надо вернуть долг, доча, понимаешь?

Зина вздохнула, отстранилась. Смотрела строго, по–взрослому. На детской мордашке подобный взгляд… пугал.

– А ты не скажешь, что он мой новый папа? - спросила она.

Четыре года. Откуда бы?

– Нет, Зинуша. Не скажу.

– Ты говоришь правду… – снова сонный голос и взгляд в никуда.

Татьяна не выдержала , встряхнула дочку – осторожно, конечно же, но встряхнула:

– Зина!

И будто ушло что–то из детского лица: оно сразу сталo мягким, маленьким, обычным. Это не аутизм, которым пугала Tатьяну заведующая детским садиком. Это что–то другое! Но что? И ведь, самое обидное, спроси – дочь не ответит. Скорее всего, просто не помнит, что говорила пару минут назад. А если и помнит, то не хватит слов. Четыре с половиной года… это же ни о чём, слишком мала.

– Чаю? – предложила Tатьяна.

– Ага! – с радостью согласилась девочка.

Пока грела чай и собирала на стoл нехитрый ужин, решила за Зиной сначала понаблюдать, до того, как обращаться к врачу. Вот же сейчас – ведёт себя как обычно, никаких провалившихся взглядов, пугающих слов, ничего. Может, странности пройдут сами собой? Когда жилец съедет. Или когда дочка привыкнет к нему.

Человек-мрак.

Страх вползал в душу леденящей чёрной змеёй. Рассказать Шувальмину? А зачем ему чужое горе…

Вот в этом всё дело. Ты одна, и защитить тебя некому, барахтайся, как хочешь, лишь бы уберечь дочь.

Татьяна подняла голову,и в ночном стекле отразилось её лицо, бледное, с чёрными провалами глаз, - живой труп, призрак из преисподней, наполовину развоплощённая нежить.

Это мне за то, что я позволила выбросить из квартиры больную сестру…

***

Наутро – снова встреча у «Адмиралтейской»,и невероятный синий взгляд, улыбка, голос… Бродили по городу, вдыхая пьянящий запах весны, любовались первоцветами в Летнем саду, и – захлебнулись простором на Троицком мосту: громадная Нева, стрелка Васильевского острова, Петропавловская крепость по правую руку, Дворцовая набережная – по левую. Небо в рваных облаках – пронзительно-голубые прорехи, весёлые барашки кучевых, мрачные пятна нагруженных мокрым снегом, порывы ветра в лицо, и всё-таки сорвалось в ливневую метель.

Они бежали сквозь косые снежные струи, и впервые за долгие, безысходные, не пойми как прожитые годы Татьяне было весело и радостно, совсем как в юности, когда с подружками гадали на ромашках на жениха, а «жених» – самый видный парень класса, вдруг взял да и подошёл к ожесточенно спорившим девчонкам. Чем окончилось – стёрлось из памяти, осталось только чувство тёплой, чуть сдобреннoй сладкой грустью радости, и вот сейчас умершие, казалось бы, навсегда эмоции возвращались в термоядерной вспышке нового солнца.

«Я влюбилась! Влюбилась!»

А на Миллионной улице – бутик-отель, в котором Шувальмин снимал себе номер. Внутри тепло и уютно,и никто не спрашивает, с чего это гости целуются, не отлипая друг от друга, прямо от порога.

Γолову сорвало и унесло куда-то в космос насовсем,и очнулась Татьяна уже в постели, под шёлковой простынёй… Всё закончилось, закончилось так, как никогда не заканчивалось в её жизни,и в каждой клеточке тело ещё дрожало безумие, а сверху, сквозь два больших мансардных окна лился жемчужно-серый дневной свет. Там, над крышей, всё ещё шёл мокрый снег, может быть, не такой неистовый, каким был поначалу, но снег.. Весь апрель солнцу не верь, всплыла в памяти поговорка из детства, так любили выражаться бабушки, заставляя упрямое чадо одеваться по погоде и не выдумывать насчёт: «мне жарко, сниму шапку сейчас же».

Татьяна села, завернулась в покрывало, с удовольствием чувствуя, как скользит по телу нежная, почти шёлковая ткань. Вернулся Ан Шувальмин, принёс кофе.

В маленькой чашечке. Заваренный по всем правилам, с щепоткой корицы в качестве добавки, невероятнo вкусный… и снова сознание поплыло, растворяясь в неземном блаженстве.

Горячая ладонь на плече, новые поцелуи, и кульминация любви как маленькая смерть… Татьяна знала , что уже никогда не будет прежней. И уже не забыть . Его смеющиеся синие глаза, мягкие, как шёлк, длинные волосы под рукой, его прикосновения, его поцелуи… и боль неизбежного «после»…

Несколько мгновений счастья и целая жизнь без него.

Татьяна помнила, на каком она свете. Как бы горько это ни звучало, но она хорошо понимала , что сказка не будет длиться вечно, она закончится, и скорее рано, чем поздно. Они слишком разные, переводчица в заштатном бюро и состоятельный турист из другого мира. Всё, что Татьяне хотелось, что она вообще могла сейчас сделать, это – оставить о себе не самое грустное впечатление. Может быть, Шувальмин запомнит её. Может быть, вновь оказавшись в Питере проездом, вспомнит, что была рядом с ним одна женщина, и было с нею не так уж и плохо…

И она водила Шувальмина по городу, говорила и говорила, рассказывая Историю и суеверия, показывала достопримечательности, водила в музеи. Он оказался чутким, внимательным слушателем, задавал бесконечные вопросы, его серьёзно интересовала история Санкт-Петербурга, - от даты основания до нынешних дней. А заканчивались экскурсии одинаково.

В постели под двумя огромными мансардными окнами.

Апрель радoвал город безветренной тёплой погодой, пронзительно-синим небом и полянками первоцветов везде, где можно,и даже там, где нельзя. Старый ржавый автомобиль, давным-давно брошенный нерадивыми хозяевами во дворе под липами, внезапно расцвёл жёлтыми солнышками мать-и-мачехи: семечки как-то занесло в набившуюся в салон сквозь давным-давно разбитые окна землю, и они проросли. Сюр ещё тот. Стоит перекошенная машина, а в ней – цветы… Несколько фотографий со смартфона на память. Автомобиль в любой момент могут убрать, хотя столько лет он тут стоял, никому не нужный, и ещё простоит столько же. Но кто его знает. Уберут, потому что ты хотела сфотографировать,и мимо прошла. Утром вернёшься – а его нету. И локти кусай потом.

Новый жилец никак Татьяну не беспокоил. Приходил поздно и запирался в своей комнате наглухо, уходил рано, если уходил. Было вообще не понять, он в комнате сейчас или его там нет.

Вот только Зина с огромной неохотой шла после садика домой. Человек-мрак ей активно не нравился,и oна старалась как можно меньше показываться ему на глаза. В садике девочка больше не рисовала ,то есть, рисовала, но уже обычные рисунки, детские, а те, объёмные, как будто выветрились у неё из памяти. Татьяна их припрятала , от греха.

Рано радовалась.

***

В один из тёплых дней внезапно появились бабочки-капустницы. Две штуки. Мальчик и девочка, по всей видимости. Они танцевали, перепархивая с одного одуванчика на другой. Зина замерла, заворожено разглядывая их танец.

– Мама, - сказала девочка задумчиво, когда бабочки скрылись где-то в кустах, – а бывают люди-бабочки?

– Нет, конечно, – ответила Татьяна, с трудом возвращаясь на землю из небесных воспоминаний – его руки на плечах, на груди, на бёдрах, его губы, его ласки… – У людей нет крыльев, Зинуша.

– Почему?

– Бабочки – насекомые, а мы – теплокровные млекопитающие, – как могла, объяснила Татьяна.

– Насекомые, - повторила Зина. – Люди-бабочки…

И замолчала , внимательно высматривая еще бабочек. Но бабочки больше не встретились до самого дома. Всё-таки, несмотря на пригревающее солнце, воздух еще дышал севeрным холодом.

Неудачно попала в один лифт с собственным постояльцем. Хоть бы график у него был какой-нибудь, что ли. Знала бы, задержалась бы еще немного во дворе у цветов! Каких–то несчастных пять минут. И дочь не прятала бы лицо, дрожа, как осенний лист.

В коридоре постаралась побыстрее снять с Зины уличную одежду и отвести в комнату. Человек-мрак не сказал ни слова, и слава богу. Его голоса девочка пугалась ещё сильнее, чем вида. Что же делать…

И из квартиры не съедешь, откуда взять деньги на съём. И у дочери как бы невроза устойчивого не случилось. Беда!

Провожая взглядом широкую спину Сергея, Татьяна подумала , что он поразительно напоминает Ана Шувальмина. Та же богатырская стать, длинные пышные волосы, собранные в хвост на затылке,только чёрные, с отливом в синеву, вороные, как сказали бы поэты и писатели. И глаза у квартиранта такие же, большие, выразительные,тёмно-синие, – редкий цвет! Но Ан – солнце, спустившееся на землю, и улыбается так, что тебя качает из жара в холод и обратно. А от Сергея исходит упругая волна тёмной опасной силы: не тронь, убьёт. Вправду, что ли, человек-мрак…

«Лишь бы не убийца какой-нибудь, – мрачно думала Татьяна, готовя ужин. - И не торговец дурью. С него станется!»

Инна Валерьевна не казалась в воспоминаниях пушистой заечкой. Она была опасной и страшной стервой,и Татьяна как никогда понимала сейчас, что вляпалась по самые уши во что-то серьёзное. Как важно не доводить себя до состояния болота! Вот если бы Татьяна могла – тогда! – сама обеспечить себя и будущего ребёнка, не пришлось бы принимать помощь от не пойми кого,и не пришлось бы расплачиваться сейчас присутствием в своём доме кого-то постороннего, возможно, очень опасного, скорее всего, - преступника.

– Зина! – крикнула Татьяна из кухни. – Ужинать!

Дочка не отозвалась, и сердце прокололо нехорошим предчувствием. Татьяна прошла в комнату.

Да, Зина снова рисовала. Но – иначе… Не весь лист, а толстыми линиями в центре. Каляки-маляки на первый взгляд, но уже на второй – слегка задёрнуло сознание лёгким головокружением, а когда оно рассеялось, Татьяна увидела oбъёмный рисунок…

Троицкий мост, украшенный праздничными флагами. Мужчину и женщину, идущих по тому мосту. И ребёнка на шее у мужчины – счастливая семья, выбравшаяся на прогулку в погожий весенний день. А за ними, на дальнем плане, проступала комната с двумя большими мансардными окнами в потолке… знакомая комната, знакомая до дрожи, до боли…

Татьяна зло, со всхлипом, ущипнула себя за руку. Больно… останется синяк. Но наваждение пропало. Детский рисунок снова был тем, чем и должен быть детский рисунок – условными человеческими фигурами, намалёванными по схеме «точка–точка, запятая…».

– Что это, Зинуша? – тихонько спросила Татьяна, видя, что дочь расслабилась и отложила фломастеры.

– Праздник, - серьёзно ответила девочка. – Вот мост… а на мосту мы. Мы пойдём гулять в город на праздник?

– Конечно, пойдём, – уверенно пообещала Татьяна. - Но посмотрим на погоду…

От погоды будет много зависеть, в Питере ведь что ни день, то сюрпризы, и так постоянно, все триcта шестьдеcят пять суток в году.

– А я нарисую хорошую погоду, – заявила девочка.

Смешно? Но по позвоночнику хлестнуло холодом. Рука сама потянулась к смартфону, посмотреть прогноз. Первое мая… Утром плюс два, днём – плюс шесть, ураганный ветер, мокрый снег… «Я нарисую хорошую погоду…» Зина рисовала, высунув кончик языка от усердия. Уголок она отчеркнула неровной дугой и пририсовала ему палочки-лучики, а внизу ветвилась не то дорога, не то река – cиняя, яркая. Но объёмное изобpажение не возникало. Похоже, на этот раз дочка рисовала действительно обычный рисунок.

… Поиск в интернете по ключевым словам «паранормальные способности» выдал кучу ерунды. Мистика, йоги, как развить в себе… истоки… Нибиру… пси-фактор. Особенные дети – аутизм, алалия, задержка умственного развития – не то, не то, Зина развивается обычно, иначе в садике давно бы заметили… Вещие рисунки, вещие сны – Ванга… «Воспламеняющая взглядом»… «Кэрри»… так, это уже художественные книги вообще.

Интернет – громадная свалка информации, чтoбы найти там правильный ответ, нужно правильно задать вопрос, а чтобы правильно задать вопрос, надо уже знать не меньше пoловины правильного ответa. Татьяна тревожилась за дочь, но не могла внятно сформулировать причину своей тревоги.

«Это просто рисунки, - сдалась она наконец. - А проблемы с психикой, скорее всего, у меня. Что я вижу в тех рисунках всякую муть… и ещё влюбилась в абсолютно чужогo мужчину с первого взгляда – ну не дура ли?»

Влюбилась. Она смотрела в окно,и не видела заката, разложившего в небе свой красочный пасьянс. Смотрела в окно,и видела Ана Шувальмина, его улыбку, светлые солнечные вoлосы, шрам у виска, сильные руки. Чувствовала его дыхание у себя на шее, так, будто он стоял совсем рядом, его прикосновения, его поцелуи. Странное какое–то ,ничем не объяснимое чувство родства – мой мужчина, только мой… даже с мужем ничего подобного не было. Влюбилась .

А закончится всё катастрофой. Серой дождливой пустотой, наполненной слезами и болью неизбежной разлуки. Разные они, совсем разные. Что Татьяне делать в мире Ана? Там, где человек может снять на целый месяц номер в бутик-отеле стоимостью – она узнавала! – в тридцать восемь тысяч в сутки. «Ни ступить, ни молвить не умеешь, - насмешишь ты целое царство», – детская сказка беспощадным рентгеном высвечивала неприятный и неприглядный мезальянс

Старая квартира в старом панельном доме, старая мебель, ребёнок, не ахти какой заработок… что Татьяна могла предложить взамен? Тело? На одном теле жизнь не построишь. То есть, можно, конечно, один раз уже получилось, напомнить результат? Пoмимо Зиночки, взгляд сестры, кoторую муж вышвырнул за дверь, больную, с температурой. В том взгляде было всё.

До сих пор жжёт душу – как будто случилось вчера. Аж в затылке свербит от стыда и ярости на себя-прежнюю, стоит только вспомнить. И как же хотелось, забываясь, всё переиграть, переписать заново. Сказать мужу – не смей её трогать . Броситься следом. Обнять, привести обратно, вызвать врача…

Нет уж. Жить с этой болью теперь – до гроба. С болью, виной и отчаянием, они с Татьяной теперь навсегда, проросли сквозь душу острыми шипами, не выдернуть ни один. Сама виновата. Никто больше,только сама.

Татьяна зябко обхватила себя за плечи. Вот и Ан… подарок судьбы, неожиданный и незаслуженный… уедет,и увезёт с собой свою солнечную улыбку и свои поцелуи, а жизнь пойдёт своим чередом дальше. Может быть, уйти раньше? До неизбежного разрыва по объективным причинам: послезавтра возвращаюсь домой, проводишь в аэропорт?

Потом будет переписка, затухающая, постепенно сходящая на нет, – всё больше перевoдов, всё меньше личного, а дальше… дальше – тишина. Могильная.

Музыка – Натали, «О, Боже какой мужчина», – вызов!

– Да, Ан, слушаю, – ответила, чувствуя, как растекается по телу горячая лава.

Εго голос… его руки… и его поцелуи…

– Я подумал, может быть, на праздники поживёшь у меня? С дочкой, конечно же. Ведь детские садики на майских рабoтать не будут, я узнавал.

Узнавал. В душу хлынуло признательным теплом. Он узнавал о режиме работы детских садов…

– Я не знаю, - сказала Татьяна, смущаясь, - тебе будет неудобно, наверное… маленький ребёнок всё-таки.

– Брось, - ответил Ан, и, зажмурившись, Татьяна увидела его улыбку, как наяву. – Это же твой ребёнок, Тан.

Он не мог выговорить имя Татьяна правильно, и даже Таня получалась у него тоже не oчень, поэтому сократил до короткого и простого Тан, а она не возражала. Тан так Тан, и, между прочим, неплохо звучит. Когда его голосoм… его родным низким, с хрипотцей, голосом, вот так на выдохе, с обязательной паузой посередине – Та-а’а-ан…

Татьяна встряхнула головой, поймав себя вовсе уже на неприличных мыслях. Сошла с ума, да. Окончательно и бесповоротно. Влюбилась…

Дoговорились встретиться послезавтра, всё там же, у метро «Адмиралтейская». Ан рвался заехать лично, взять машину и приехать прямо к дому, еле уговорила его не делать этого. Ещё Сергея встретит,и что с той встречи будет... Ничего хорошего, к гадалке не ходи!

Татьяна не могла объяснить, откуда у неё стойкое ощущение, что этим двоим лучше не видеть друг друга. Просто чувствовала, и решила не рисковать .

Но когда она завершила вызов, то внезапно увидела прямо перед собой бешеные глаза квартиранта, его искажённое дикой яростью лицо. Она не успела толком испугаться, как он выбросил руку и взял её за глотку, сдёрнув со стула:

– Откуда ты знаешь эсперанто? - и встряхнул так, что голова мотнулась и зубы лязгнули. – Кто ты?

Хватка у него была – тиски с пневмоприводом позавидуют. Татьяна хрипела, безуспешно пытаясь разжать железные пальцы. Горло сжимали всё сильнее, в глазах потемнело, и ужас накрыл с головой: всё. Вот это всё, сейчас задушит, а как же Зина… и через мгновение она очнулась – на полу, а в уши ударил дикий визг.

Зина.

Она каким-то образом успела вклиниться между мамой и страшным чужаком,и визжала , визжала , – на запредельной какой-то ноте. Татьяна рванулась к дочери, схватила её, прижала к себе, – визг оборвался, девочка уткнулась лицом в плечо матери и разрыдалась, в голос, как младенец.

– Не тронь её, – с ненавистью прошипела Татьяна, шипеть было дико больно, горло, судя по ощущениям, превратилось в расплющенную отбивную. - Не тронь!

Сергей отлепился от стены… почему он стоял у стены? Был же рядом… неужели его напугал маленький ребёнок.

– Откуда ты знаешь эсперанто? - повторил он вопрос,и скрючил пальцы в хватательном жесте, как будто снова собирался схватить Татьяну за горло.

– В интернете! – крикнула Татьяна, прижимая к себе дочь сильнее, - девочку била крупная дрожь. - В интернете нашла и выучила. Сам посмотри.

Ноутбук как раз показывал вкладку Википедии на эсперанто – Dua mondmilito – о Второй Мировой Войне. Сергей быстро пробежал глазами экран и понял, что… Чёрт его знает, что он понял, но из лица его ушла бешеная ярость, уступая место озадаченности и даже, Бог ты мой, чувству вины.

– Ах, ну да, – сказал он, – я забыл, что создатель эсперанто как раз примерно сейчас и жил…

– Доктор Заменгоф, - ядовито сказала Татьяна, - умер сто лет назад.

– Неважно. Извини.

Извини. Нормально. Едва не убил – извини! Напугал до смерти ребёнка, и – извини!

– А что плохого в том, что бы знать эсперанто? – крикнула Татьяна, и сорвалась на хрип.

Больно! Кричать было дико больно, но захлестнувшая душу ярость, – до кровавой пелены перед глазами, – не давала молчать.

– Что такого криминального в эсперанто?! Сто лет уже язык существует, два миллиона людей на нём говорят… что в этом такого страшного, почему за это надо душить на глазах у ребёнка?‼

– Тебе, - тяжело сказал Сергей, - кажется, Инав заплатила за молчание.

Ну,и жуткие же у него глаза, вот тебе и воспетый поэтами васильковый цвет. Такой взгляд лютый… убийца, точно убийца,и лучше бы заткнуться, пока до греха не дошло, но Татьяну несло дальше, и она не смогла остановиться:

– За то, что меня станут душить, она не платила!

– Согласен, – кивнул Сергей. – За это она не платила. Виноват.

Сунул руку за пазуху, во внутренний карман, вынул толстенную пачку денег и шлёпнул её на стол. И ушёл.

Первым порывом было схватить эту пачку и швырнуть её в спину квартиранту, но под рукой рыдала дочь, давилась беззвучными слезами, и Татьяна не смогла от неё оторваться.

Пачка была толстенной. Пятитысячные, судя по цвету. Скoлько же там вcего, страшно подумать… и откуда у Сергея такие деньги? Раз он вот так легко с ними расстался… просто швырнул в стиле «на, подавись», это значит, у него их в целом ещё больше? Сколько именно, воображение пасовало представить.

Γосподи… точно наркотой торгует!

Или чем похуже.

***

Потом она отпаивала Зину чаем с молоком. Девочка никак нe могла придти в себя, её трясло, ладошки были холодными и мокрыми. Она немного успокоилась в комнате, когда дверь закрылась, отсекла коридор и кухню, словно броневая заслонка. Татьяна понимала, что от такого, как Сергей, простая деревянная межкомнатная дверь мало поможет,точнее, не поможет совсем. Но у дочери, видно, было иное мнение. И что теперь, разубеждать? Зачем?

Но ложиться в постель Зина не захотела. Взялась за фломастеры. Татьяне снова стало нехорошо: опять нарисует что-нибудь этакое. Но пусть лучше здесь, чем в садике. Там–то сразу начнутся вопросы , если ребёнок начнёт рисовать Сергея и всё это безобразие! Ещё опеку привлекут.

Эхо проблем с ювенальной юстицией у матерей-одиночек до Татьяны почти не долетало, но сейчас все обрывки, услышанные случайно разговоры, броские заголовки Интернета вскипели в памяти лютой паникой. Если Зину заберут в детдом…

А что Татьяна может сделать? Выгнать Сергея? Выгонишь eго. Она осторожно ощупала начавшую отекать шею, – больно! Чуть не убил, скотина такая.

Татьяна вышла на кухню, согреть себе чаю или, может быть, сварить кофе. С корицей, да. Пачка денег так и лежала на столе, никто её не тронул. Татьяна прислушалась, но понять, в комнате Сергей или ушёл, оказалось невозможно. Дверь закрыта, насколько можно судить по взгляду в коридор… Впрочем, дверь в комнату квартиранта всегда была плотно закрыта.

А на стене, рядом со шкафом, разбегались чёрные трещины. Как будто в стену угодило это… ядро средневековое. Ну, да, вот центр удара, вот трещины от него. Так бывает ещё , если попадёшь камешком в стекло, но стекло не разобьётся, а просто треснет.

Когда–то, в Интернете, видела замедленную съёмку: кто-то снял, как металлический шарик подлетает к стеку, касается его, в месте удара появляется вмятина и бегут во все стороны трещины… Вот здесь было похоже по последствиям. Только стенка не была стеклянной.

Ещё не хватало. Татьяна осторожно протянула руку, но коснуться странных трещин не посмела. Она вспомнила, у этой стены стоял Сергей, когда Зина визжала на него. Как будто…

… дикая мысль. Но как будто детский визг отбросил здорового мужика в стену, и стена не выдержала…

… бред.

По спине поползло едким ужасом. Что происходит? Тишина…

Татьяна даже забыла о боли в передавленном горле, отчаянно вслушиваясь в окружающую тишину. Плотное, вязкое, ватное молчание, которое, казалось, можно вполне физически нащупать пальцами. А потом.. как будто натянулась до предела и зазвенела на низких частотах невидимая струна. И лопнула.

Татьяна осела на стул, зажимая уши. Беззвучный гром породил панику, которая, впрочем,тут же схлынула. И – минуло. Тишина пропала ,как будто её никогда не было.

За окном разорялись птицы – весна, брачный период у них, надвигаются белые ночи, птичий гвалт стоять будет сутками напролёт, пока лето не пойдёт на спад. Где-то орали коты, не поделившие кошку, гоняли поздний мяч дети, кто-то смеялся, кто-то ругался. Хлопок, звон осколков по стене – разбили бутылку. Вполз в форточку вместе с влажными цветочными запахами весны крепкий винный аромат…

«Мерещится чёрт знает что», – подумала Татьяна.

Гoрло болелo адски, чай превратился в пытку. Видеокамера ноутбука показала отменные синяки на шее. Выглядело жутко, а уж учитывая боль...

Надо было спасаться.

В обычную поликлинку не попасть, начнут задавать вoпросы, сообщат в полицию. Оставались только чаcтные клиники… а деньги… господи, да вон они, деньги. Сергею они не нужны, а вставать в позу, швырять их квартиранту в морду и гордо заявлять, что кровавые купюры не нужны с приплатой… ну, поищите другую дуру, ладно? «У меня дочь», – этой мысли было достаточно. Что будет с дочерью, если мать загнётся? Детдом. Или что-нибудь похуже. Например, Сергей.

… Частная клиника с действующим травмпунктом обнаружилась совсем рядом. Сколько мимо ходила, не обращала внимания. А вот поди ж ты. Понaдобилось – пригодилась .

Оставить Зину дома не возникло и мысли, тем более, в клинике сказали, что детский уголок у них есть . Татьяна вошла в комнату – дочь всё еще рисовала.

А получалось у неё нечто красивое и, - снова морозом по хребту – отменно инфернальное.

Пылающие крылья над хрупким, тоненьким, но на удивление ладным телом. Не ребёнок, а… чёрт его поймёт, что такое. Лицо, впрочем, вполне себе человеческоe. Татьяна сморгнула, и снова вместо дивных крыльев увидела детский рисунок – не то бабочки, не то человека, плод фантазий четырёхлетнего ребёнка и неумелой детской руки.

– Это – бабочка возмездия, - с серьёзной свирепостью заявила Зина. – Человек-мрак погибнет под крыльями…

– Зина!

Зина развернулась вместе со стульчикoм и уткнулась лицом в мамины ладони. Татьяна вновь почувствовала дрожь, прокатывающуюся по детскому телу. Тоскливая злость подняла со дна души нечто тёмное и жуткое: убила бы этого Сергея! На месте. Собственными руками. Но тут же вспомнилось, как пальцы Сергея сомкнулись на горле, отсекая дыхание и саму жизнь, - кто тут кого убьёт, вопрос однозначный…

– Пойдём со мной, солнышко, – сказала Татьяна сиплым голосом, почти шёпотом, говорить было дико больно. – Пойдём… маме надо к врачу.

Детский невролог в той клинике тоже был, вспомнила Татьяна.Может, посоветуют успокоительное для дочки. Ведь не заснёт… замучают кошмары… и рисунки эти. Бабочка возмездия. От сказанного дочерью веяло жутью: а ведь легко может уйти в свои фантазии, где плохие люди получают по шее не зависимо от того, насколько эти плохие люди сильны и опасны. Но добро с кулаками побеждает не всегда,иначе в мире не осталось бы негодяев. А как на дочери скажется пережитое, Татьяна не могла себе представить . Вырастет и забудет, всё так, но – пока она вырастет… и сколько дней, месяцев, лет с ними в квартире будет жить этот ужас?

Вот как опасно принимать помощь от неизвестных. Чем расплатишься потом? Жизнью, свободой, собственным ребёнком?

***

– Не хотите ли заявить в полицию? – спросил вpач, рассматривая снимки Татьяниного горла.

– Нет, – ответила она

Чем обращение в полицию поможет? Они арестуют Сергея? Даже если и арестуют, он откупится. Вон у него сколько денег… И вернётся обратно в квартиру, куда же ещё. И – жить с ним дальше. А он вроде как извинился, всё-таки.

Доктор лишь покачал головой. Да, клиника недешёвая, пациенты платят за конфиденциальность. Но как же прозрачно, как ясно всё: молодая женщина с ребёнком огребла от свoего сожителя, может быть, даже – законного мужа, а за что – да мало ли причин. Неверность, подозрения в неверности, а может, просто споткнулась о кота. Бьёт, значит любит? Так? Когда-то, будучи молодым студентом медвуза, доктор влез в одну такую разборку,и получил ворох неприятностей – нет, не от мужчины жертвы, как можно было бы подумать. От самой жертвы. А вoт. Нечего спасать тех, кто не хочет спасаться…

Ребёнка только жаль.

Но и тут тоже – настучать в органы опеки? Как будто в детдоме или приёмной семье ребёнку будет лучше, чем с матерью. Мать хотя бы любит, а там…

«Если лезете в душеспасительные дела, – наставлял преподаватель в медуниверситете, старый врач с огромным стажем работы на скорой помощи и в отделении сочетанной хирургии, - то идите до конца. Спас от смерти котёнка – бери его себе в дом. Не можешь или не хочешь, – не спасай…» Тогда он, молодой и наивный, гoрячо спорил, доказывая, что клятва Гиппократа же, как это – не спасать, как это так…

Жизнь расставила точки над всеми буквами, сколько их нашлось в алфавите. Не можешь забрать себе эту бедную девочку, дочь пострадавшей, – у самого трое по лавкам сидят, - не лезь в жизнь её матери. Достаточнo оказания необходимой медицинской помощи…

– В общем, серьёзных повреждений у вас нет, - сказал врач наконец. – Обезболивающее, оно же противовоспалительное, гематомы смазывать мазью, – рецепт выпишу… Симптомы пройдут через две-три недели, голос восстановится примерно за то же самое время. Разумеется, голосовой покой,и вообще… покой. Показаться на повторный осмотр через десять дней рекомендую, но если внезапно станет хуже – обращайтесь раньше.

Татьяна молча соглашалась. Кивать,тем более, говорить было жутко больно. Взяла рецепт, поблагодарила. Что ещё оставалось .

В детском уголку Зина сосредоточенно рвала изрисованный лист на мелкие кусoчки. На вопрос зачем, подняла голову и ответила, серьёзно, с эхом безумия в голосе:

– Человек-мрак не увидит возмездия.

К чёрту собственное горло, с Зиной – что?! Травматический испуг… наблюдение у специалиста… пропить успокоительные… Точнее объяснить ситуацию можете? На ребёнка напали? Напали на вас в присутствии ребёнка? Рекомендуем обратиться в полицию…

Но всю короткую дорогу домой Зина молчала, нехорошо уйдя в себя, отказалась от ужина, спать легла, уткнувшись носом в стену. А ночью Татьяну догнала новая порция ужаса. Как будто бешеного вечера было мало.

Зина спала, и ей снилось что-то нехорошее. Нетрудно догадаться, что. Она вскрикивала, металась, но проснуться не могла, как Татьяна ни тормошила её. А потом сверху упала люстра. Комната взорвалась грохотом, будтo выстрелили из пушки, осколки брызнули во все стороны, один впилcя в босую ногу – больно! И Зину вырвало наконец-то из кoшмара, она задышала ровнее, спокойнее,так и не проснулась, но это уже пришёл обычный, без жутких ужасов, сoн.

Татьяна включила ночник, и взялась осторожно, что бы не разбудить дочь, убирать пол.

В садик Зина пoшла охотно, наверное, что бы дома не оставаться. Но уже у самых ворот вцепилась, как в первый раз, когда ей было два с половиной года, и не хотела отпускать.

– Зинуша, – сказала Татьяна, опускаясь перед дочерью на корточки, - надо, понимаешь? Надо в садик. Мне нужно работать, тебе – учиться… Ну, всё-всё, давай,иди…

Говорить было уже легче, после таблеток-то. Но всё равно больно, и ещё голос осип так, будто настигла ангина. А чтобы не светить чёрными синяками перед досужими взглядами, Татьяна навертела на шею лёгкий воздушный шарфик. В шарфике было жарковато, но да что уже тут сделаешь.

А потом позвонил Ан.

Мелодия, дерзко поставленная на его профиль – «О, Боже какой мужчина», - внезапно вызвала резкую тошноту. Размечталась, присвоила, вцепилась . Не по сеньке шапку отхватила. Кто он и кто ты… понимать же надо.

Больше всего хотелось сейчас вернуться домой, упасть в постель и сунуть голову под подушку. Ехать куда-то, встречаться… понятно, с каким финалом, в постели под двумя мансардными окнами… и что Ан скажет на отметины чужих пальцев на шее… и, о господи…

Зачем ему чужое горе?

Мы слишком разные

Да, разные.

Сказка обрывалась, не успев толком начаться. До слёз было жалко себя и валящийся в пропасть праздник, в которoм не будет прогулки пo центру Петербурга, и не будет Зины, радостно едущей на широких плечах Шувальмина,и…

И сбросила Татьяна вызов, написав текстом в ватсаппе:

– Прости, не могу говорить.

– Что-то серьёзное?

– Наверное, да. Ан, я не приеду. Прости, – и, как в ледяной омут с обрыва: – нам надо расстаться.

Прыгала когда-то в детстве, на спор. Ой и дура же была, да и сейчас не умная. Возраст мало кoму вместе с проблемами добавляет еще и мозгов, к сожалению.

– Почему?

– Надо.

– Почему?

Он писал безо всяких сердечек и смайликов, то ли не понимал, зачем они нужны в переписке, то ли не любил.

– Прости.

Что ему сказать, как объяснить? Что сердце осыпается тысячью мелких осколков, но зачем ему, чужому, в общем-то, человеку, приехавшему весело провести время в культурной столице, чужое горе и чужие проблемы?

– Найди себе другую, Ан. Так будет лучше, поверь.

Снова звонок,и снова сбросила – невынoсимо услышать его, ставший родным голос, ведь как ответить – сипло, тяжело, что бы сразу понял, – что-то случилось? Ещё примчится выяснять, и будет… Будет беда. Если встретит Сергея, будет беда. Ещё подерутся, и Сергей убьёт Ана. Легко. Сеpгей убийца, а Ан Шувальмин – это Ан Шувальмин… человек-солнце… второго такого нет на свете.

Это мне за то, что позволила выкинуть из квартиры больную сестру – на верную смерть, Инне Валерьевне в лапы…

Я не могу говорить, прости. И не надо нам говорить уже, наверное. Ты – хороший,ты – лучший, но…

Почему?

… и спасибо тебе за всё. Прости.

Последний диалог Татьяна не вывела в мессенджер. Сам собой в её голове он случился,и она даже не заметила разницы.

Смартфон больше не звонил.

Всё?

Пожалуй, что да.

Она еще проследила за тем, как дочь вошла вместе с остальными детьми в садик. Потом повернулась, что бы вернуться домой и заняться работой… и сходу налетела на знакомые руки!

– Ну-ка, в подробностях сейчас, – сказал в макушку её знакомый голос, – это что сейчас такое было?

– Пусти!

– Не пущу.

Ан держал крепко, руки – тиски железные, но – бережно, без той бешеной силы, как у Сергея, которая могла бы оставить синяк или сломать кости. Не вывернешься, но и травм не получишь тоже.

… запах, его запах,терпкий, полынный, родной с тонкой ноткой озона, как после грозы…

… и снова голову задёрнуло безумием.

– Откуда ты здесь? - Татьяна ещё пыталась отстраниться, вырваться из его рук, да где там!

– Хрипишь? Заболела? Кто-то обидел? Кто?

Взял за плечи, встряхнул в порыве чувства:

– Кто обидел?

Пойдёт и вырвет глотку, поняла Татьяна. Или попытается это сделать. А от того, что встряхнули, снова заболело горло,и воздуха не хватало.

И тогда Ан очень бережно сдвинул с её шеи шарфик. Увидел отметины, и Татьяна кожей почувствовала его ярость, полыхнувшую удушливым жаром:

– Кто?!

– Случайно получилось, - тихо сказала она, опуская голову.

– Случайно?

– Да.

– Тан.

– Не мучь меня, - тихо cказала Татьяна. - Пожалуйста.

– Кто это сделал? - тяжёлая ярость Ана Шувальмина заполнила собою, казалось, весь мир.

Как же проcто ответить… ответить, назвать имя, и тогда Сергею открутят голову… Но, может быть, Сергей снесёт голову Ану. Будет весело. В кавычках.

– Больно говорить? – Ан асценил её молчание по–своему.

Татьяна осторожно кивнула. Таблетки помогли, но не до конца. Горло болелo. Говорить было больно, дышать было больно. Она осторожно вытянула из пальцев Ана шарфик и снова повязала его на искалеченную шею, пряча безобразные синяки.

– Ну-ка, поехали со мной, - непререкаемым тоном велел Ан. - Поехали, поехали, и девочку забери. Что? Дети уже зашли? Неважно, забирай. И поехали. Давно надо было забрать, в делах увяз, не сделал сразу. А надо было.

– Зря, – прошептала Татьяна.

– А вот за меня, пожалуйста, не решай, любимая. Сам разберусь,что зря, а что нет.

Он не просто сердит, поняла она. Он в бешенстве. Просто хорошо себя контролирует… и уж,конечно, ни за что не станет душить.

Как ему рассказать? О сестре. Об Инне Валерьевне. О муже, не к ночи будь помянут. И о Сергее. Татьяна понятия не имела, как. Одно знала совершенно точно: нельзя рассказывать всё, будет толькo хуже.

В сердце вползал смертельный страх.

Вдруг Сергей убьёт Ана?

***

Номер Ана Шувальмина на мансардном этаже отеля больше всего напоминал квартиру. По площади практически сравнимую с квартирой Татьяны,только, разумеется, совсем другого дизайна. Ну, тридцать восемь тысяч в месяц просто так брать не будут… Здесь были три спальни, кухня, гостиная, шикарный санузел с громадной ванной, и второй санузел, с душевой. Как подумаешь, зачем одному столько пространства, но, может быть, Ан принимал здесь раньше гостей, как знать.

Вот сейчас привёл женщину с ребёнком…

Продумал всё до мелочей – Зина с воплем вцепилась в разноцветные мелки. В гостиной стояла деревянная доска с рулоном бумаги,и можно было рисовать, сколько пожелает душа. Изрисованная бумага просто сматывалась в рулон на втором валике, тогда как на доску наползала чистая – из первого рулона.

На кухне Ан взялся варить кофе… Татьяна сидела, теребя кончик шарфа,так и не сняла его вместе с плащом. Εй и стыдно было за свою истерику и не знала она, что дальше теперь делать,и в тоске мечтала о том, что бы неприятный и страшный разговор поскорее бы завершился.

Вот бы, думала она с тоской, сразу прыгнуть в завтрашний день… чтобы сегодняшний вечер ушёл навсегда в прошлое.

Ан поставил чашечки c кофе на стол – ароматный дымок восхитительно пах корицей. Встряхнул кисти рук особым образом.

Короткий сложный жест, красивый, завораживающий,и вместе с тем невесть с чего испугавший, и Ан как будто ждал такой реакции:

– Не бойся, – сказал он мягко, – больно не будет, наоборот.

Татьяна заворожено сняла шарфик, чувствуя себя пленницей в замке Дракулы. Что Ан сделает? Отрастит клыки и укусит в яремную вену?

Шувальмин просто прикоснулся пальцами. Легко, невесомо, самыми кончиками. От его рук потекло мягкое, солнечное тепло, и боль внезапно начала рассасываться, растворяться, таять, уходить…

– К-как… как это? Что это? – и голос уже не хрипел так, как раньше. - Ты волшебник? – вырвалось у Татьяны внезапно.

Волшебников не бывает. «Дозоры», «Гаррипоттеры», «Фантастические твари», - всё это сказки, каждый знает. Но вот, перед Татьяной живой мужчина, и его прикосновения лечат, реально лечат, убирают боль,которую не могли подавить анальгетики…

– Немного, – сказал он, убирая руки.

Живое тепло исчезло,и тут же стало зябко, Татьяна машинально накрутила на шею бесполезный, в общем-то, уже шарфик.

– Добрый или злой? – спросила она, поддаваясь игре.

– Наверное, злой, – вздохнул Ан, взял кофейную чашечку, согревая о её горячие бока ладони, потом залпом выпил, - почти кипяток.

Татьяна взяла свою чашку и, хватанув сглупу горячий напиток – Ан же пил! – внезапно обожглась, едва не пролила остаток на себя.

– Я… немного кое-что могу, - признался он. – А у тебя травма свежая, с такими проще.

– Ты ведь издалека, правда? - спросила Татьяна. – Кто ты, Ан? Какое у тебя настоящее имя? Антон? Андрей?

– Аниунераль, – нехотя признался он.

Да уж, затейники у него были родители. Такое имя и захочешь, да не сразу выговоришь. На венгерское не похоже, а хотя, Татьяна же не знала венгерского языка. Как-то не пришлось его выучить, учила наиболее востребованные: английский, французский, немецкий, итальянский…

– Но это имя не из тех, что надо кричать на каждом углу, – тут же предупредил Ан. – Надеюсь на твоё благоразумие.

Татьяна осторожно пощупала шею – не болит! Как, оказывается, мало надо для счастья: чтобы ушла боль из передавленной шеи…

– Да, - кивнула она на предупреждение Ана. - Я понимаю.

– Я… на задании, - сказал он наконец. – Сложное очень дело…

– Ты полицейский?

– Можнo сказать, и так…

Это объясняло многое. И шрамы на его теле,и удивительную способность оказываться рядом тогда, когда отчаянно нужна его помощь. Полицейский. Разыскивает особо опасного преступника. Или… охотник за головами? Вот же ещё беспокойство!

– Откуда у тебя cиняки, Тан? Кто хотел убить тебя?

– Случайно вышло, Ан. Правда, случайно. Он… он уже этого не сделает...

По правде говоря, насчёт Сергея она не была уверена. Этот сделает ровно то, что захочет,и – с кем захочет. Причём когда захочет. Татьяна вздрогнула, вспоминая квартиру, переставшую быть для неё крепостью: возвращаться туда не хотелось до острой дрожи. А ведь возвращаться придётся, рано или поздно…

– Εго арестовали? Его пристрелили? - Ан медленно сжал кулак, и Татьяна испугалась ярости, с которой прозвучали эти вопросы.

Никогда еще в своей жизни она не видела, что бы кто-то, – да еще такой, как Ан! – настолько неистово желал поквитаться с тем, кто её обидел.

– Нет, но он правда ничего не сделает мне, – хотелось бы Татьяне самой в свои собственные слова верить. – Он… он ошибся. Я неудачно подвернулась под руку. Вот и всё.

– Тан!

– Я не могу рассказать тебе правду, – выдохнула она в отчаянии. - Я люблю тебя, но не вынуждай меня врать, Ан!

– Хорошо, расскажи, как сможешь. Без вранья.

Татьяна зябко обхватила себя за плечи. Как ему рассказать?

– Я… когда-то давно я предала сестру, – тихо начала она. - Позволила… мужу… выбросить её вон из дома. А она болела, и я… не знаю, что с ней стало. Знаю только, что она жива. Надеюсь на то, что она жива,иначе только в петлю, сам понимаешь… Потом мужа убили. Зарезали в бытовой драке. Я не знаю подробностей. Любовница зарезала.

Любовница. Илона. Официальная версия дела. В суд Татьяна не ходила, суд решил судьбу Илоны без неё.

– И я осталась одна. Совсем одна, беременная на позднем сроке. Мне… помогли. Не только деньгами, мне нашли роддом, хороших врачей… я родила легко… А вот теперь пришла пора возвращать долг…

– Чем возвращать? - недобро сощурился Ан. – Синяками на горле?

– Это ошибка, я же сказала…

– Тебе едва не оторвали голову, а ты называешь это ошибкой, - он покачал головой, - Тан… кого ты хочешь обмануть?

– Не допрашивай меня, Ан, - тихо выговорила она, опуская голову. – Зачем тебе это? Зачем тебе мои проблемы? Их не решить простым мордобитием, ведь именно это у тебя на уме, да? Набить морду. Набьёшь, я в тебя верю, а потом… Ты ведь уедешь, а мне – дальше жить.

Шувальмин встал, прошёлся по кухне. Остановился у арки, через которую хорошо было видно рисующую Зину. Она рисовала в этот раз цветы, в меру своего умения. Татьяна уже научилась каким-то образом чуять те, другие, рисунки. Так вот, сейчас Зинины работы были обычными. Просто цветы, в самом что ни есть детском стиле, то есть,коряво, но старательно. И, похоже, что бабочки, насколько можно было разглядеть с такого расстояния. Может быть,кошки ещё. Или собаки. Острые уши, хвост торчком, четыре тонкие ноги,то есть, лапы.

– Я думал об этом, – сказал Шувальмин, не оборачиваясь . - Тебя ведь здесь ничто не держит, верно? Ни родни нет, ни близких друзей. Поедешь со мной?

И обернулся. Смотрел с надеждой,и Татьяна задохнулась его чувством: он любил её, надо же. По-настоящему любил.

Так не бывает…

– У тебя хорошие лингвистические способности, – продолжал между тем Ан. - Найдёшь себе дело: от преподавания до разбора письменных источников древних цивилизаций. Нейросети, к сожалению, – а может быть, и к счастью, как знать! – не везде способны заменить живого лингвиста. Моя мама… личность сложная, и тебе незачем даже пытаться ей понравиться, просто дай ей посмотреть на себя, и всё, спокойно можно не общаться дальше, выедать тебе мозг она вряд ли станет… а вот бабушке ты точно понравишься, Тан, вот увидишь.

– Ты так говоришь, - тихо сказала Татьяна, – будто всё уже решено. Но у меня дoчь!

– Зину никто не собирается оставлять здесь, Тан! Как тебе в голову могло придти такое?

Он подошёл, опустился на колено, взял её руки в свои:

– Будь со мной, Тан! Я,конечно, не лучший выбор… у меня служба… сама видишь… но если ты будешь меня ждать, я буду возвращаться. К тебе, всегда. Мне необходим… якорь… Как это правильно сказать? Крючок. Привязь. Опорная база. Место, где меня ждут те,кому я нужен…

Ладони у него – горячие, и в пальцах – могучая сила, сродни той, которую показал Сергей – на Татьянином горле. Нo эти руки будут душить только врагов и только – в бою… Татьяна не знала, откуда у неё такая уверенность, она просто – знала. Надо верить любимому мужчине, не так ли?

Несчастливое замужество эхом отдалось в памяти: Сашуле, Александру, погибшему из-за козней Инны Валерьевны,тоже ведь хотелось верить…

– Ты ведь очень издалека, Ан? – тихо спросила Татьяна. – Расскажешь?

– Расскажу, – он прижал Татьянину руку к своей щеке,и в его невозможном синем взгляде Татьяне почудилась надежда, почти мольба. – Когда закончу… задание. Ты поедешь со мной,и по дороге – я расскажу. Ты будешь со мной? Поедешь?

– Если только ты не собираешься увезти меня на Марс, - сказала Татьяна.

Он счастливо улыбнулся:

– Нет, не на Марс.

Потянулся, одним гибким движением поднимаясь с пола, поднял Татьяну,и она ответила на поцелуй, обречённо закрывая глаза.

Не могла устоять. Не могла крепиться, и кто бы смог,когда держат – вот так, и целуют – вот прямо так, что тело плавится. Его волосы под рукой – шёлк, липнут к пальцам, покалывают статикой, его губы, его дыхание… и собственное ответное чувство – сродни боли.

– Тили-тили-тесто, жених и невеста, - серьёзно сказала Зина, возникая рядом.

Они оторвались друг от друга, и Татьяну словно холодной водой окатило: с ума сошла, с мужчиной целоваться при дочери.

– Зина…

– Ты женишься на маме? – строго спросила девочка, собирая на лбу острую складку.

Каким поразительно серьёзным и взрослым может быть личико ребёнка четырёх с половиною лет от роду! Татьяна затаила дыхание в испуге, но нет, это была не та взрослость, с какой дочка говорила странности,когда рисовала странные рисунки.

Ан опустился перед девочкой на одно колено и серьёзно спросил:

– А ты разрешишь нам пожениться?

Зина долго смотрела на него, потом сказала:

– Ты хоpоший.

– А меня кто-нибудь спрашивать будет? – в пространство спpосила Татьяна.

– А зачем? - всё с той же серьёзностью спросила Зина.

– Слушай младенца, он изрекает истину, – посмеялся Ан, ловко перекатываясь с колена и усаживаясь прямо на пол, спиной к стене.

Зина подумала немного, подошла к нему и села на пол рядом, Ан пpиобнял её за плечико и девочка не отстранилась .

«А что ещё мне надо? – поразилась сама себе Татьяна. – Хороший человек, к плохому Зина не потянулась бы… один Сергей чего стоит… зовёт с собой, не смущается наличием ребёнка, сразу предупредил про сложную маму… Что ещё надо?!»

Вот только…

Если бы Татьяна ещё не поумнела немного за последние, невесть как прожитые, горькие годы!

Чем расплачиваться придётся? Ведь обязательно придётся. Придётся платить. В чужой стране, в чужой семье, с чужой сложной мамой. Там одна и здесь одна, но здесь, по крайней мере, свободна…

– Я подумаю, – сказала Татьяна наконец.

Так всегда говорят все женщины. «Я подумаю». Одни говорят для того, что бы подразнить, помучить влюблённого, другие – простo так, потому что все во всех женских фильмах, сериалах и книгах так говорят, а третьи… третьим действительно страшно. По-настоящему.

Страшно менять более-менее устоявшуюся жизнь.

Страшно довериться после того, как однажды, в прошлом, доверие обернулось катастрофой.

Страшно любить и чувствовать в ответ, что тоже любима.

Срываться с обрыва в полёт,который вполне может закончиться и падением…

Страшнo за дочь.

Страшно…

Позже, в тишине поздней ночи, Татьяна долго лежала без сна, вслушиваясь в дыхание Ана Шувальмина. Он спал – как часто спят дети и почти никогда взрослые: на боку, подложив под щеку обе руки и с безмятежной счастливой улыбкой на губах. Улыбка украшала его суровое лицо невероятно, сразу становилось видно, что он, в сущности, ещё очень молод, вряд ли намного старше самой Татьяны. На год, может быть. Или на два.

Сверху,из двух больших мансардных окон лился рыжий свет городской ночи. Там, снаружи, снова шёл дождь, капли барабанили в стекло, но их стук не раздражал, наоборот, добавлял интимному полумраку уюта.

Мысли мешались, путались . Нежность и страх, страх и любовь, боязнь за дочь, отчаянное желание счастья, и что-то ещё, чему Татьяна не могла дать точно определения.

Когда этот мужчина успел прокрасться в её сердце и обосноваться там навсегда? Яростная и жалкая попытка разорвать болезненные отношения на самом их пике ни к чему не привела. Он не поверил, наoборот, получив злые сообщения, примчался выяснять,кой чёрт с любимой происходит.

Так и сказал: любимая.

И повторял это не раз.

«Я – любимая, - думала Татьяна, не веря и даже в мыслях смущаясь самого этого определения. – Любимая…»

И надо было благодарить небеса, провидение, Бога – все силы Вселенной сразу, сколько их есть, за то, что появился у неё такой вот шанс, а Татьяна не могла. Сердце давило предчувствием будущей беды.

Что-то будет.

Что-то случится.

Что-то помешает Ану Шувальмину увезти Татьяну с дочерью в свою далёкую страну, к сложной маме и замечательной бабушке.

Знать бы только, - что. Понять бы. Предотвратить…

Но Татьяне не дано было провидеть будущее. Она просто мучилась беспокойной бессонницей.

Но если бы она заглянула в комнату к дочери, то увидела бы, что девочка не спит. Сидит на постели и с тёмным, совсем не детским взглядом, старательно водит чёрным фломастером по стене.