Глава 29. Вспомнить все

Я сглотнула тугой комок и, все еще крепко жмурясь, сцепила руки в замок. Сжала пальцы, стараясь унять дрожь. Нет, уже не просто дрожь. Слабое тело, неуклюжее, тяжелое — неудобное, оно едва слушалось, и для малейшего действия, казалось, необходимо было прилагать больше усилий. Его колотило, и с каждой секундой колотило все сильнее. Морщась и сдерживая слезы, я отвлекалась глупостью — искала сравнение для ощущения собственного тела. Знаю. Как после хорошей парилки. Та же слабость и вялость, но существенное отличие имеется — после парилки подобное состояние приятно, сейчас же мое сознание всадили в непривычное нечто.

Когда-то я и в правду была такой?..

— Так че, Сорока, со мной поедешь? — женский голос едва перекричал ритмичные удары и странное пение, будто исполнитель пытался читать текст, но вместо этого жевал собственный язык.

Я медленно подняла веки, впуская в глаза светомузыку ночного клуба. Оттягивая время, чтобы верно осознать смысл обычного вопроса, вдохнула глубоко. Едкий сигаретный дым въелся в нос, осел горечью во рту и расцарапал горло. Я закашляла, приставив кулак к губам. Глаза заслезились не то от дыма, не то от кашля, но этого хватило. Кашель плавно перешел во всхлипывание. Блондинка с ярким макияжем налегла на стол и указала в мою сторону красным коготком.

— Что с ней?

Света. Это точно Света. Просто… Мелькающее освещение? Яркий макияж? А может, укладка…

Сколько времени прошло?

Я съежилась и прикусила указательный палец, надеясь, что эта боль притупит ноющую боль в груди. Наружу рвалось рычание и бессвязные вопли. Мысли носились кругом, скакали от одного к другому, и из-за этого хотелось просто закричать. Завыть!

— Ань, что с тобой? Что-то болит? — мужской голос рядом со мной прозвучал взволнованно.

Сквозь мутную пелену я увидела темноволосого парня. Взор зацепился за единственное отличие, которое не позволяло мне забыть того, кого я, как думала когда-то, любила… Родинка возле губы. Женя? Идиотские мысли и с трудом контролируемые эмоции прорвались рычащим стоном. Голова закружилась, и мне захотелось ухватиться за столик, или за диван, или… но все вокруг стало невообразимо гадким, отвратным. Не отыскав ничего более подходящего, я вцепилась в волосы. От Земли тошнило, и я уставилась себе в ноги, чтобы не видеть ничего вокруг. На коленях поблескивал тонкий капрон, а бедра прикрывал красный подол короткого платья. В Фадрагосе такие, как я, одеваются практичнее…

— Ты ей что-то подлил? — прокричал Женя и потянулся рукой ко мне.

Мое сердце замерло, время замедлилось. Кончики пальцев приворожили, как самый ужасный кошмар в моей жизни. Такого страха не вселял даже брат Гар’хорта, живущий в пещере.

Тук. Еще секунда — и он прикоснется к моему плечу.

— Ни хрена не подливал! — грубо отозвался мужчина с другой стороны стола. — Я че, дебил, по-твоему?

Тук.

Еще полсекунды — и он уничтожит последнюю надежду на дурацкий мираж.

Я отшатнулась, но его это не остановило. Он тянулся ко мне! И это…

Это омерзительнее близости нечисти!

Собрав все силы, которые могли быть в чертовом слабом теле, я заставила ноги повиноваться — вскочила и, едва удержав равновесие, попятилась. Икры напрягались от каждого шага так, что их сводило легкой болью. Под пятками что-то мешалось. Не отрывая взгляда от знакомых, но позабытых лиц, я отступила еще на шаг. Женя что-то крикнул и быстро оттолкнулся вслед за мной. Опоры под пяткой не оказалось, и меня повело назад. Но падение на твердый пол оказалось не таким страшным, как стремление «прошлого» отобрать настоящее.

А где прошлое и где настоящее, Аня?

Я отползала по скользкой плитке, елозя длинными каблуками по полу, но Женя был быстрее. Он присел на корточки рядом и обхватил меня за плечи. Попытался обнять, обдавая запахом сигарет и чем-то терпким, но замер, пристально вглядываясь в мое лицо. Отнял руки и нахмурился, демонстрируя мне их раскрытыми ладонями.

Поздно, Женя. Слишком поздно. И ты тут вовсе ни при чем.

Обнимая себя за голые плечи, я осмотрелась. Вокруг нас расступились посетители клуба и наблюдали, обсуждая и указывая пальцами. Какой-то парень подошел к Жене и о чем-то спросил, но гремящая музыка съела половину слов. Кажется, он предлагал помощь.

Меня затошнило. Наспех стянув бестолковую обувь, я попыталась подняться. Тело вновь повело назад, затем в сторону. В непослушных ногах каждая мышца натягивалась на полную, но будто по приказу сознания работала вхолостую. Пошатываясь и упираясь ладонями в пол, я все же встала и поспешила к выходу. Людей обходить не приходилось — они сами шарахались от меня, как от прокаженной.

С дверью я не ошиблась, и уже через несколько мгновений, миновав узкую серую лестницу и осилив небольшой подъем, вышла под ночное небо. Запрокинула голову, поглаживая зудящую кожу на макушке — кажется, я выдрала себе часть волос. Еще сильно дергало безымянный палец, и его кончик горел огнем — кажется, при падении я осталась без ногтя, или сломала его до мяса. Но волновало меня совсем другое. Где звезды? Где чертовы звезды на черном небе? Почему в этом мире ночное небо даже не черное и тем более не темно-синее, а какое-то грязное? Где Луна? Где Луна?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я закрутилась на месте, хватая шершавый, колючий воздух ртом. Луны не было. Глядя на крышу высокого здания, стала отступать, надеясь, что Луна прячется за ним.

Взрыв пьяного хохота за спиной вернул в реальность, обрушил ее на мою голову. Нет ничего общего, Аня. И никогда не было.

Пока веселая компания из нескольких парней проходила мимо и окидывала меня заинтересованным взглядом, из клуба выскочила Светка. Ловко семеня на высоких каблуках, она несла в руках кожаную куртку и звала меня.

— Сорока, куда ж ты убежала?! — Она слишком быстро приблизилась и как-то по-отечески накинула куртку на мои плечи. — Че те Женька сделал? Вот те раз! Никогда не ругались, нервы друг другу не трепали — прямо пара для подражания, а тут нате вам!

Шустро вытащив из лаковой сумочки сигареты, вытянула одну и, зажав ее в губах, подала приоткрытую пачку мне.

— Бушь? — хмуро спросила, второй рукой откидывая челку с глаз. Ресницы были такими длинными, что волосы цеплялись за них.

Я мотнула головой. Разве я когда-то курила? Видимо, хочет, чтобы я успокоилась.

Моему отказу давняя подруга не расстроилась — щелкнув зажигалкой, раскурила тонкую сигарету и мельком оглянулась на вход в клуб. Значит, ждет остальных… Вышла сюда, чтобы за мной присмотреть, пока остальные собираются. А кто за столом был еще? Пара незнакомых девчонок и несколько парней. Кажется, один из них был Виктором, или я обозналась. Да и какая разница? Чем я забиваю голову?

А о чем тебе еще думать?..

Я посмотрела на ладонь — почти чистую и почти здоровую. С ногтя и впрямь текла кровь.

— Бляха-муха! — охнула Светка, потянувшись к моей руке, но я отдернула ее и отступила. — Ты че, Анька? А я тебе че сделала?

Она смотрела на меня, округлив светлые глаза и втянув голову в плечи.

— Совсем спятила девка, — пробормотала и затянулась, снова оборачиваясь к клубу.

Наконец до меня дошло, что мне холодно. Асфальт скупо мерцал в свете фонарей, но мерцал не от влаги. Осколки битых бутылок валялись возле бордюра, урн и столбов. На низком, облезлом кустарнике ветерок шуршал белым пакетом. Сразу за кустами, в тени одинокого дерева, страстно целовалась пара. Я отвернулась, вспоминая адрес родителей и формируя в мыслях предложение на русском языке. Первое предложение за огромный период времени, которое мне предстояло сказать так, будто я все это время говорила только на нем.

— Дай телефон. — Дождалась, когда Света с подозрением посмотрит на меня и добавила: — Пожалуйста.

Она переступила с ноги на ногу, бросила взгляд на сумочку, но, стряхнув пепел, деловито спросила:

— Зачем?

Я шумно выдохнула, снова формируя мысль, затем повторяя ее. На удивление воспоминания приходили гораздо быстрее и незаметнее для меня, чем в первые минуты моего возвращения.

— Такси вызову. Хочу к р-родителям. — Букву «р» пришлось искусственно вытягивать, хоть и хотелось привычно смешать его с хрипящим звуком.

— Сорока, я не знаю, че у вас с Жекой стряслось, но дождись его. Он тебя домой отвезет, а по дороге как раз обсудите…

— Дай телефон! — потребовала я, протягивая руку.

Света снова уставилась на кровь так, будто у меня не ноготь отломался, а палец откушен. Передернулась, выбросила окурок под ноги и полезла в сумочку, бормоча едва слышно:

— Тебе в больницу надо, а не к родителям переться. Если не палец обработать, то желудок промыть. Уж не знаю, чего ты нажраться успела, но мозги у тебя, конечно, здорово поплыли!

Наконец откопав смартфон, всунула его мне в руку и отдернула свою от крови, приподнимая костлявые плечи и кривя пухлые губы. А я посмотрела на собственное отражение в черном экране и поняла, что даже не помню, как снять блокировку… От обиды опять защипало глаза.

Разреветься из-за простейшей глупости мне не позволил Женя. Я заметила двух высоких парней, взбегающих по ступенькам и что-то живо обсуждающих, в тот момент, когда поняла, что, кроме блокировки, мне еще предстоит вспомнить номер какого-нибудь такси. Да и набрать этот номер тоже нужно было…

Виктор, друг и партнер Жени, нес мои туфли. Сам Женя сжимал в кулаке сумочку — наверное, мою, — а во второй руке мельтешил ключами от машины. Я оглянулась и увидела у обочины знакомую черную мазду. Не успела прийти в себя и придумать, как отвертеться от ненужной заботы, а парни уже приблизились. И если моя «половинка» смотрела куда угодно, лишь бы не на меня, то его друг пытался шутить со мной:

— Ох и заставила ты меня завидовать, Анютка. Признавайся, у какого Красна забористой травки раздобыла?

— Мы поедем, — неловко перебил Женя.

— Ты там потом набери мне, ладно? — попросила его Светка, опять вытаскивая сигареты. И добавила на полтона тише: — Я ж теперь не засну.

— Можем ко мне поехать, — снова влез Витя. — Вместе не поспим.

И как бы они ни улыбались, спрятать обеспокоенные прощальные взгляды не сумели. Понимая причины их поведения, я не хотела чувствовать себя еще большей стервой хотя бы в этом мире при старых знакомых, поэтому отвернулась и побрела к машине. Женя поравнялся со мной и спросил:

— Обуешься?

Отвечать не хотелось настолько, что я поежилась и продолжила молча идти вперед. Да и что ответить ему? Короткий отказ прозвучит слишком грубо, а объяснять, что туфли на высоком каблуке, которые я свободно носила этим вечером, резко стали опасными для здоровья, показалось непосильной задачей. К тому же мысленно я тянулась к совершенно другим вопросам, и они вытесняли окружающую реальность. Что мы наделали? Что случилось с Кейелом? Он предал своего духа, и это уничтожило Фадрагос? А может, я была права: Повелители выпроводили меня, и теперь Кейел будет заново искать своего настоящего врага. Или… Эти «или», «может», «наверное» кружили голову, раздражали, мешали осознать самое важное — я все разрушила. Думаю, только благодаря этому, я не металась в истерике, а послушно села в машину, позволяя Жене закрыть за мной дверь.

В нос ударил сладкий запах ароматизатора, тепло окутало тело. Я невольно разглядывала салон так жадно, будто видела автомобиль впервые в жизни, и ничего не могла с собой поделать. Комфорт. Тот самый комфорт, которого мне так не хватало в самом начале моего пути в Фадрагосе… С учетом, что Светка уже записывала меня к категории спятивших, то для собственного благополучия необходимо было взять себя в руки и сделать вид, что я… Что? Не вернулась из будущего? Не вернулась из другого мира, в очередной раз уничтожив реальность и изменив судьбы тех, кто жил со мной бок о бок? Если даже заикнусь сейчас об этом, то меня точно отправят в больницу на обследование и, вполне возможно, когда воспоминания начнут притупляться, а с моей головой поработают специалисты, я сама поверю в то, что все выдумала. Но что бы меня ни ждало в будущем, о Кейеле нельзя забыть. Он не выдумка, черт возьми! Я прижала стиснутый кулак к груди, вспоминая, как билось его сердце. Оно билось под моей ладонью! Билось…

Дверь с водительской стороны открылась, и Женя протиснулся на сиденье. Пока он устраивался удобнее, я рассматривала его. Совсем не постороннего мне человека, в какой-то степени очень даже родного. Вот он подносит руку к лицу, и я точно знаю, что последует дальше: большим пальцем он пару раз мазнул по кончику аккуратного носа и небрежно тряхнул рукой так, чтобы тихо звякнули часы на запястье. Привычка. Одна из множества привычек, к которым давно привыкла и я. Наверное, мне должно быть стыдно перед ним, но… В порядке ли Кейел? Что с ним сейчас происходит?

Женя, вставив ключ в замок зажигания, перехватил мой пристальный взгляд и замер.

— Что такое? — встревоженно спросил он.

— Поведешь выпившим? — быстро нашлась я с ответом и заняла себя ремнем безопасности. Надо вести себя естественно и непринужденно настолько, насколько это вообще возможно.

Женя молчал и не двигался, чем сильно нервировал. Спустя несколько секунд с шумным выдохом откинулся на спинку сиденья, потупил немного и наконец раздраженно завел авто. Разглядывая дорогу позади и медленно выезжая, принялся отвечать, но звучало это так, словно он отчитывал меня, а заодно отчитывался сам:

— Неделю ты жаловалась мне, что тебе все надоели. Хотела ничего не делать, но при этом не сидеть на месте. Весь вчерашний день мы выбирали занятие на сегодняшний вечер. И это была твоя идея проспать выходной, чтобы потом всю ночь кататься по городу. Я только вчера с самолета слез, Ань. Мне тоже хотелось расслабиться, отдохнуть, а вместо этого — безалкогольное пиво и компания твоих возможных будущих коллег! Прости меня, Ань, но, серьезно, их наглость бесит. Проще Светку вытерпеть. А тем временем послезавтра снова улетаю… Ты же знаешь, что эти чертовы бильярдные столы никто, кроме меня, не выберет! У нас с Витьком аврал, и мы не можем по любому поводу нанимать менеджеров и консультантов.

Я вцепилась в ремень безопасности и вжалась в сиденье, внимательно ловя каждое слово и стараясь разобраться, в какое время я вернулась и от чего во взаимоотношениях с окружающими могу отталкиваться. Важна любая мелочь.

Женя продолжал:

— Им лишь бы деньги тянуть, а толку ноль. Я быстрее сам во всех нюансах разберусь. — Остановился на светофоре и нетерпеливо забарабанил пальцами по рулю. — Я выматываюсь, а тут еще с тобой хрен пойми, что творится. То отцу что-то доказать пытаешься, то в обмороки падаешь от переутомления. А сейчас это просто… — Сквозь зубы втянул воздух, явно сдерживая ругательства.

Я поерзала, разглядывая освещенную дорогу, и произнесла коротко:

— Извини, — получилось неуверенно.

Женя с подозрением покосился на меня, но загорелся зеленый свет. Ясно — извиняться надо как можно меньше.

— Я не обвиняю тебя, — теперь, кажется, извинялся он. — Но ты меня напугала. Не знаю, что и думать. Прокручиваю в голове раз за разом, и ни хрена не понимаю. Что там произошло, Ань? Ты сказала, что хочешь еще мохито, и пока я узнавал у остальных, надо ли что-то, вы со Светой уже обсуждали какую-то бабскую чепуху. Несколько секунд — и вот ты уже ревешь. Твою мать, да я до сих пор не знаю, что думать!

Он свернул к автобусной остановке, включил аварийку и, глубоко дыша, уставился на дорогу. Я замерла, ожидая развития событий. Как мне вести себя? То, что я устроила в клубе, и впрямь перепугало бы кого угодно, и я сомневаюсь, что могу сейчас придумать толковую отговорку.

— Признайся, это все Краснова? — тихо спросил он, стискивая руль до скрипа. Желваки под неоновым светом рекламного щита заиграли на худощавом лице.

Кто такая Краснова? Я нахмурилась и закусила губу, перебирая в мыслях фамилии одноклассников и сокурсников.

— Ань, я же просил тебя не связываться с ней. Говорил, что она пичкает народ лишь бы чем, и это не поможет тебе больше и продуктивнее работать. Откуда вообще эта дурацкая одержимость работой? — Повернулся ко мне и с грустью усмехнулся. — Ну да, точно… Папина дочка. Ань, он у тебя взрослый мужик, и сам способен понять, что Егору его бизнес не нужен. А тебе хоть иногда нужно думать о себе. Семья семьей, но у каждого из них есть своя голова на плечах. И Егор уже не маленький. Взрослый пацан, который должен взвешенно принимать решения, а не мечтать о безбедном будущем археолога. — Помолчал немного и спросил: — Ты меня вообще слушаешь?

Я кивнула и, поежившись, отвернулась.

Женю такой разговор со мной явно не успокоил, но, что радовало, он все-таки вез меня к родителям. Какое-то время еще пытался выяснить, что же произошло в клубе, но остановился на моем вялом согласии, что во всем виновата какая-то Дарья Краснова — исходя из разговора, знакомая Витька и Женьки, с которой я не должна была связываться. Оказывается, в моей прошлой жизни меня окружало столько людей, что теперь я даже с уточнениями не могла вспомнить всех, с кем общалась. И это приводило к одной единственной мысли: пока я не разобралась в себе и не решила, что делать дальше, круг общения необходимо сократить до минимума.

И что же делать дальше? Есть ли возможность повторить судьбу и вернуться в Фадрагос тем же путем, каким я попала туда и в первый раз?

Знакомые улицы города вызывали трепет в груди, и даже, несмотря на пугающие мысли о Фадрагосе, о том, что, может быть, правильнее будет забыть о жестоком мире, меня радовала предстоящая встреча с родителями. И эти противоречивые чувства невыносимой утраты и бесценного приобретения разрывали сознание и ошеломляли. Я увижу их.

Однако, вполне возможно, я больше никогда не увижу Кейела.


* * *

Взбегая по лестнице сырого подъезда, я вдыхала полной грудью запах извести и дешевого табака. Не скривилась даже от вони мусоропровода и мигающей лампочки. Знакомая дверь усилила панику в душе. Я не видела родных так долго, что, кажется, готова была разрыдаться от простого предвкушения встречи. В то время, как они, наверняка, видели меня на днях, а может, и часами ранее. Руки задрожали сильнее от накатившей слабости, и пришлось приложить усилия, чтобы элементарно надавить на звонок. Женя внимательно наблюдал за мной, опираясь на перила и бряцая ключами. И как я ни пыталась вести себя естественно, но нетерпеливость и волнения выплескивались в громких вздохах, жадном рассматривании родного подъезда и покачивании с пятки на носок.

— Обулась бы все же, — тихо сказал Женя, склоняя голову к груди. — На бетоне стоишь.

Я не успела ответить — из-за двери донесся шум, а через мгновение она отворилась. Папа… В темных растрепанных волосах блестела легкая седина; футболка, надетая наизнанку, демонстрировала швы; домашние шорты заканчивались над коленом, а на икре тянулась длинная полоса шрама — ожог от мотоцикла, полученный еще в молодости. Сердце замерло, а взгляд прикипел к этому шраму. Я невольно улыбнулась, вспоминая, как в детстве вечерами трогала его и пристально разглядывала.

Папа нахмурился, отступил и кивнул Жене. Явно хотел о чем-то спросить, но молча присмотрелся ко мне, пока я пыталась контролировать мышцы лица. Не вышло. Скривилась перед тем, как заставила себя широко улыбнуться.

— Э-эх, — вырвалось вместе с громким вздохом.

— Ань, ты что? — спросил папа, и, услышав его голос, я разрыдалась.

Он не спешил обнять или утешить — как всегда строгий и скупой на ласку. Сколько помню себя, постоянно твердил маме, что все эти нежности, страсти и красивые словечки меркнут, если мужчина не способен обеспечить семью всем необходимым. А когда мама сидела над тетрадками, готовил ужин, приносил ей чай, ругал нас с Егором за шум и никогда не позволял ей проспать ночь за столом. Утром варил кофе и причитал о ее неблагодарной работе, а потом сам же отвозил в школу и желал хорошего дня. Он всегда был таким… Ругал, но не запрещал, жалел нежности, но, не задумываясь, проявлял о нас заботу.

Прикрывая рот ладонью и всхлипывая, я шагнула к нему, погладила щеку и наконец обняла.

— Дмитрий Александрович, не смотрите так на меня, я сам не понимаю, что с ней.

— Как это не понимаешь? — спросил папа, притягивая меня к себе и поворачиваясь так, будто хотел отгородить от Жени. — Она с тобой была.

— Была.

Наверное, надо вмешаться. Точно надо. Но как же тепло и хорошо.

— Женька… Евгений, кто ее обидел? — Стиснул мои плечи и потребовал: — Говори!

— Дим, кто там?

— Па-а-ап?

Я втянула воздух сквозь зубы; комната завертелась, пол пошатнулся.

— Молодежь, вы чего так поздно в гости? — Мама, заворачиваясь в домашний халат, показалась в коридоре. За ее спиной в приоткрытую дверь выглядывал Егор — лохматый, взъерошенный и хмурый. — И почему на пороге застыли? Проходите.

Приветливая улыбка мамы медленно превращалась в гримасу растерянности. Я в очередной раз крепко обняла папу, а затем сорвалась к маме. Она пахла клубникой и кондиционером для белья. В отличие от папы сразу обхватила мое лицо и, как-то мигом постарев из-за испуга, воскликнула:

— Анечка! Доченька, что случилось? — Мягкий голос ласкал слух, поднимал горячую волну в груди. Я крепко взяла родные руки и, заливаясь слезами, поочередно целовала ладони. Только сейчас убедилась, что выросла, но изменилось не так много — я просто стала взрослым ребенком. — Господи, да что же ты молчишь?! Анюта, скажи, что стряслось?

Я покачала головой и бросилась к Егору. Он уже вышел из комнаты и теперь настороженно следил за происходящим. От меня отступил, но безропотно позволил обнять себя. Какой же он высокий. Тощий, но уже такой высокий.

— Ну ты чего, Анька? — как-то скованно спросил он. Растерялся… Я отстранилась и глянула на него. Курносый, с глубоко посаженными темными глазами, разлет бровей отцовский, а вот губы мамины. Он неловко погладил меня по плечу и очень тихо упрекнул: — Ань, ты родителей пугаешь.

И я, наконец-то, смогла с улыбкой выдавить из себя:

— Извини.

Он пожал плечами, ногу в колене подогнул и завел за вторую.

— Да ладно. Просто… — И снова растерялся; взгляд опустил, пряча собственное беспокойство.

Я повернулась и вытерла слезы со щек. Я дома…

— Господи, Анька! А с рукой что сделала?

— Евгений, выйдем поговорить.

— Пипец…

Я дома. Духи Фадрагоса, я дома!


Квартира наполнилась суетой. Мама выдала мне мою старую пижаму, заставила переодеться, помогла смыть косметику, будто с ранкой на одном пальце я лишилась сразу двух рук. Потом отвела на кухню и, пока Егор заваривал нам с Женей чай, хлопотала над моей рукой. Она причитала и причитала, но так ласково, что вызывала лишь улыбку. Позже на кухню пришли мужчины и хотели поговорить со мной, но мама настояла отложить все разговоры до утра, а сейчас оставить меня в покое. Женя к чаю не притронулся, а от предложения родителей остаться на ночь отказался. Часы на холодильнике показывали три часа, когда папа объявил, что пора спать.

Мама хотела постелить мне в зале, но я, осознавая, как это глупо звучит, попросилась к ней.

— Анечка, да что же случилось? Ты мне расскажешь утром?

Я пожала плечами, удерживая ее руки в своих. Она покачала головой, окинула взглядом разбросанную простынь и подушки на диване, а потом тихо призналась:

— Ты меня пугаешь, доченька.

— Извини.

В эту ночь — наполненную светом фонарей, проникающего с улицы, шумом машин, доносящегося от стоянки и дороги, тиканьем настенных часов и запахом бутербродов с сыром, разогретых в микроволновке, и стиральными средствами от постели, — я прижималась спиной к маме. Она, как в детстве, гладила меня по волосам и ждала, когда ко мне, уже взрослой доченьке, придет сон.

* * *

Я всегда считала, что в жизни главное — добиться хорошего будущего. А к нему ведут труд, усердие, правильное распределение сил, приоритетов, и только малость остается на удачу. Ко всему этому можно приучить себя, и такая привычка въедается в нутро, становится неотъемлемой частью тебя. И на Земле, и в Фадрагосе я жила одним непреложным правилом — что бы ни случилось, необходимо двигаться вперед. Вот только это правило вынуждало неотрывно смотреть на цель. Без оглядки. А это, в свою очередь, не позволяло усомниться в себе и собственных решениях. Теперь я понимаю: любой может ошибаться.

Моя ошибка в том, что в неоправданном стремлении к успешному будущему я забывала жить.

Через открытое окно в квартиру проникали детские вопли и смех. Солнце заливало комнату светом, и его лучи стелились по серому махровому ковру, обрываясь ровной полосой прямо у дивана. Я поерзала, устраивая одну руку удобнее под щекой, а второй дотягиваясь до тепла. В голове опять с трудом складывались самые примитивные мысли, а после долгих рыданий одолевало бессилие. К сожалению, когда-то я говорила Елрех правду, но даже не задумывалась над масштабами озвучиваемой проблемы. Повышая собственную ценность в Фадрагосе, я обесценивалась на Земле. Хуже…

В первый же рассвет я едва проснулась, а уже громко пожелала родителям доброго утра, оценила ароматы завтрака и сказала папе, что надо провести день совместно. И ничего страшного в моем поведении не было бы, если бы только все это прозвучало на русском.

Оправдания или отговорки? У любой чуши есть предел… Однако мне повезло, потому что среди моих многочисленных знакомых, мама мгновенно отыскала виновницу. Я не сразу вспомнила Лизочку, практикующую гипноз, но ухватилась за ее увлечение, как утопающий за соломинку. Именно так! Именно Лизочка несколькими неделями ранее уговорила меня рискнуть и провести надо мной в дополнение к гипнозу какие-то ритуалы. Высказав эту ерунду, я надеялась только, что никто не станет ни звонить этой Лизочке, ни искать ее.

С Женей пришлось еще раз встретиться, но благодаря строгости папы это произошло в родительской квартире. Мой парень в историю с Лизой не поверил, но на меня не наседал, а уже в понедельник с самого утра улетел из города. В понедельник же опустела и квартира: Егор уехал в запланированную летнюю поездку с классом, папа ушел на работу. Мама беспокоилась и хотела остаться со мной, но в школе потребовали ее присутствия.

Просидев полдня за телевизором, я отключила его и постаралась забыть о том, что видела. Люди — единственные разумные существа на Земле, господствующие существа в мире, но отчего-то занимались публичным самоуничижением, так часто демонстрируя пороки и осуждая себе подобных, что редко упомянутые заслуги блекли и не задерживались в памяти надолго.

Новости на каналах напомнили о правителях Цветущего плато: о стремлении Волтуара решить любой вопрос без конфликта, о трезвомыслящем Акеоне, который готов был в любое мгновение задавить собственную гордость, переступить любые принципы и границы, лишь бы только положение его поданных не ухудшилось. Новости напомнили о Тиналь и Фираэн…

В Фадрагосе, несмотря на причисление людей к низшей расе, об их достижениях и преступлениях говорили так же, как могли говорить о представителях любой другой расы. Девочек казнили по прихоти шан'ниэрдки, связанной с влиятельной гильдией, но наказывали за проступок и угрозу обществу, которую они представляли, прельщаясь наживой и проявляя слабость перед шантажом, а не за то, кем они были.

В те долгие минуты я сидела на полу, сжимала пульт и смотрела на босые ноги. Невольно сравнивала два мира и твердо осознавала — у Фадрагоса гораздо меньше недостатков, чем я когда-то ему приписывала. Как я могла не понимать всеобщего желания фадрагосцев отдавать обществу больше, чем оставлять себе? В их идеологии имелся лишь один недостаток — изгои. И если избавиться от него, общество этого мира вернется к гармонии, в которой жила до войны. Не об этой ли гармонии в своем письме говорил рассат из Энраилл?

После обеда такие мысли привели меня к осознанию потерь. Встреча с семьей потеряла восторженную радость и приобрела оттенки горечи. Ближе к вечеру я отыскала в своей сумке смартфон, разобралась в меню и увидела среди контактов номер такси. Там же отыскались паспорт, ключи, салфетки, косметичка, кошелек, тяжелая визитница и даже исписанный ежедневник. Пока ждала такси, пришлось повозиться с наличкой. Деньги вызывали легкое затруднение, но и его не хотелось показывать посторонним. Так и не дождавшись родителей, я уехала.

Когда-то я была организованным человеком, что при нынешнем положении облегчало жизнь. Пока ехала в свою квартиру, наткнулась в смартфоне на онлайн-органайзер, где было расписание на прошедшие недели и будущие месяцы с заметками, с перечислением имен и кучей ссылок на статьи и документы… Из него я узнала, что всего через три недели меня ждет собеседование, которое было отмечено как важное. Я смотрела на дату, а в нем видела лишь шанс. План созрел в голове, как само собой разумеющееся.

Быть может, раньше я бы тешила себя надеждами, что будет легко, но теперь многое изменилось. Осложнения в этом простом плане: дождаться нужной грозы и швырнуть кусок мяса в шаровую молнию, — появились с первыми днями моей новой-старой жизни.

Два дня мне приходилось пить какие-то успокоительные таблетки, найденные в аптечке собственной квартиры. Они не помогали избавиться от гнетущих воспоминаний, но позволяли держать себя в руках при маме, которая примчалась ко мне в тот же вечер, как я уехала от родителей. Она жила у меня эти два дня, пока не убедилась, что со мной все в порядке. И пока она была рядом, я не упускала шанса насладиться ее присутствием, смехом, заботой.

Всего несколько часов у меня ушло на то, чтобы изучить себя прошлую по перепискам в социальных сетях и фотографиям там же. И мне не нравилась та пустота и пренебрежение к окружению, которые я увидела.

Эта же переписка помогла мне в выстраивании общения с Женей. Он писал так часто, что иногда хотелось просто отключить телефон, но я не позволяла себе. Если у меня не получится вернуться в Фадрагос, придется привыкать к старой жизни. И в одном сомнений не возникало — рано или поздно я привыкну. Если человек хочет жить, он привыкает ко всему. А я в число суицидниц явно не входила.

Ночами было труднее всего, и моя ночь начиналась с закатом. Солнечный свет, напоминающий о пожаре, о войне, о Фадрагосе, учащал сердцебиение и разогревал гнев. Я злилась на Повелителей, переваривая в голове всю их историю, злилась на Кейела, сумевшего предать своего духа, злилась на себя… На закате сильнее всего чувствовалось собственное бессилие перед гневом и невозможность выплеснуть его на Земле. Нашлась лишь одна лазейка, как не позволить ему превратиться в неконтролируемую ярость — слезы. И я плакала… Вытаскивала на балкон стул, забиралась на него с ногами и, наблюдая за смертью Солнца, плакала.

И снова плакала, пока рождались первые звезды. Потом уставала — перебиралась в спальню и укладывалась на широкую кровать, позволяя сну мгновенно победить. Однако под утро подрывалась и высматривала в тенях неизвестной местности Кейела, пока не осознавала, что вокруг комната, а Кейел не обнимает меня не потому, что, почувствовав опасность, отошел проверить, а потому что его вовсе нет рядом. При удачном раскладе до рассвета мне еще удавалось подремать…

Вскоре с этой бессонницей и частыми кошмарами тоже нашелся метод борьбы — диван, подушки и свернутое в рулон покрывало. Я обкладывалась всем так, чтобы под утро возникало чувство, будто Кейел обнимает меня со спины, а рулон и вовсе клала поперек себя, будто это его рука. Метода хватило ненадолго…

И вот я снова злилась на самообман, на собственную жалость к себе, на нежелание борьбы с воспоминаниями. Это не могло продолжаться вечно. Возможно, с кем-то другим, но не со мной.

Я потянулась на диване, потерла сухие глаза и посмотрела на часы. Еще несколько часов до записи в бассейне. Физические нагрузки лучше всего помогали облегчить существование на Земле и ускорить ожидание необходимой даты.

Умывшись, я заварила себе чай и вернулась в комнату. Мышцы ныли от вчерашних занятий на турниках школьного стадиона, и я, усевшись в кресло и поерзав, с трудом отыскала пятой точкой что-то вроде удобства. На компьютерном столе высилась стопочка книг фэнтези о «попаданцах», которые я скупила в ближайшем книжном. Понятия не имею, что хотела в них найти, но закрывала каждую на середине, понимая, что эти истории не обо мне. Зато я вдохновилась смелостью героев и их широкими познаниями о родном мире. Например, сколько раз я жалела, что не училась на медика? А когда-то еще ужасалась, что в Фадрагосе не придумали нижнего белья…

Невольно провела рукой по плечу, наслаждаясь отсутствием ужасной бретельки от бюстгальтера. Это было ошибкой — надеть это бесполезное пыточное устройство. Хорошо, что в шкафу нашлось несколько спортивных, их-то я и предпочла.

В браузере была открыта куча вкладок с различными запросами, начиная с истории швейных фабрик, продолжая непростым устройством швейных машин и заканчивая простейшей выкройкой трусов. Еще думала узнать об оружии, но вспомнила беседу с эльфиорами Аклен’Ил и поняла, что фадрагосцы обойдутся тем, что у них есть. Пара вечеров у меня была спущена на все эти статьи, которые, как я думала, позволят мне принести в Фадрагос ценные знания.

Усмехнулась, закрывая одну вкладку за другой. Нельзя верить всему, что пишут. Я не гений и не машина — мои самые глубокие познания всегда будут ограничиваться моими интересами. И если даже я в общих чертах перескажу, как работает тот или иной механизм, меня могут не понять, это может быть бесполезно или еще хуже — Фадрагос пойдет по другому пути развития.

«У нас тоже есть эти пауки… Их яд обладает целительным свойством»

А тут?.. Даже не хочется смотреть соотношение, сколько усилий и средств вкладывается в разработку нового оружия и нового лекарства. Думаю, ответ мне не понравится.

К тому же я столько всего о Земле рассказала Аклен’Ил Цветущего плато — и о производстве, и о фабриках, больницах, школах, институтах, мобильной связи, интернете, компьютерах… Они не увидели в этом пользы, а вот опасение, вызванное нашим оружием, было высказано прямо. Эльфиоры назвали Землю Мертвым миром, потому что в нем нет духов, а если и есть, то мы утратили их имена и, соответственно, связь с ними. Почему тогда я так верила, что знания, принесенные с Земли, полезны в мире с абсолютно другими взглядами на жизнь? Почему-то верила…

Почему-то верила и вчерашним вечером, с трудом разбираясь в работе моталки и придумывая хоть какой-нибудь способ выплавки иглодержателя в Фадрагосе. А перед сном, чувствуя, как горькие воспоминания вновь одолевают, я открыла клиническую анатомию… и расхохоталась.

Наверное, чтобы разбираться в медицине, надо было поступать в медицинский. Чтобы разбираться в работе швейных машинок — на механика или швею. Ну или прав был Ромиар, я не особо умная. Скажем проще, я тупая.

Но для Фадрагоса я все же могу стать кем-то. Не гениальной Анькой Сорокиной, не великой Асфирель, а всего лишь еще одним ценным человеком. Что может дать этому миру новоиспеченный экономист, который иногда пробовал свои знания и силы на форексе? Кое-что интересное все-таки может, но лучше не загадывать. И уж если приносить в Фадрагос что-то полезное, я должна быть уверена, что не сделаю хуже. Внедрять новое придется с хирургической осторожностью по схемам, которые, к сожалению, не будут проще схем швейных машин. Фадрагосу нельзя навредить.

Кейел, что бы ты посоветовал мне? Практичный, терпеливый, сдержанный и рассудительный… Какое теперь ненавязчивое наставление прозвучало бы от тебя?

От воспоминания его глаз сердце забилось чаще, согрело в груди; на лице растянулась улыбка. Я открыла гугл и на всякий случай оставила пустой поиск. Еще раз глянув на часы, взяла с ближайшей полки потрепанный учебник макроэкономики.

— Пожалуй, начнем с повторения азов. Чтобы построить что-то крепкое, надо заложить крепкую основу. Ты бы точно со мной согласился…


* * *

Плавание быстро размяло болевшие мышцы и вызвало усталость во всем теле. К концу отведенного часа я выбиралась из бассейна с мыслью, что надо было немыслимо рискнуть, сев за руль новенькой мазды. Точной копии той, на какой ездил Женя. Мы и вправду невольно стремились создать образ парочки, у которой даже парные футболки имелись. Видимо, мы искренне верили в любовь.

Несколько сообщений во вконтакте от него напомнило, что, в отличие от меня, Женя до сих пор убежден в силе наших чувств. Я забросила телефон в спортивную сумку и вышла из раздевалки. На ресепшене задержалась, чтобы снова сверить записи посещений на неделю и поспешила к выходу. На крыльце остановилась ненадолго, разглядывая, как умирающее Солнце какого-то пустого и чуждого мне мира цепляется за высокие постройки и одинокие деревья. Отчего-то жалость к этому Солнцу не пробудилась.

— Это просто закат, — пробормотала я, поправляя сумку на плече и сбегая по ступеням.

Я проходила мимо остановки, когда к ней подъезжал автобус, идущий к моему дому. На мгновение опять мелькнула мысль, что слабому, уставшему телу можно немного уступить, но я тряхнула волосами, отворачиваясь от автобуса. У меня мало времени, чтобы подготовиться к возвращению в Фадрагос. Нарастить мышцы не успею, но хоть немного улучшу выносливость.

Через три квартала свернула к торговому центру за продуктами и чтобы просто занять время перед возвращением к ночному одиночеству. Улица расширилась, люди встречались чаще, клумбы радовали ухоженностью. По дороге разъезжали машины, молодые парни промчались мимо меня на скейтах и велосипедах. Возле магазина фирменной одежды смеялись красивые девчонки. В какой-то момент самая высокая из них показалась мне эльфийкой, но короткие уши и густой макияж при ближайшем рассмотрении рассеяли мираж.

Крупное здание отсвечивало темными окнами в последних солнечных лучах. Я уже видела раздвижные двери, к которым направлялась, как в шуме машин и гаме услышала чей-то неразборчивый плач. Остановившись у столба так, чтобы никому не мешать, оглянулась. В стороне от парковки, возле неприметной лавочки, старушка в грязном платье плакала, удерживая мужчину за рукав. Он что-то сказал ей, пожал плечами, потом указал на торговый центр и поспешил к стоянке. Старушка долго смотрела на темное гигантское здание, переминалась с ноги на ногу, потирая правое бедро над коленом, а затем снова расплакалась.

Несколько проходящих мимо девчонок с любопытством поворачивали голову к ней, но не остановились. Однако, пройдя чуть вперед, блондинка все же вернулась. С широкой улыбкой дотронулась к острому плечу старушки, а та вздрогнула и с диким испугом на лице попятилась. Девчонка подрастеряла энтузиазм — молча протянула немного денег на раскрытой ладони, но, так и не достигнув понимания, ушла за подругами. Растерянная старушка поправила невидимку в седых волосах и, сгорбившись, заозиралась. Вскоре скривилась, снова потирая ногу.

Я налегла спиной на столб, опуская сумку на траву, и продолжила наблюдать.

Время шло — старушка плакала. Уходила от лавочки то к перекрестку, то к торговому центру, но ни перейти дорогу, ни переступить порог людного здания так и не осмелилась. Первые два раза я еще следовала за ней, наблюдая со стороны, но потом поняла, что это ни к чему — она все равно вернется к лавочке.

За это время я успела разобраться, что именно отпугивало людей от нее. Подол испачканного платья был разорван чуть ниже колена, на морщинистых ладонях запеклась кровь. Чумазое лицо давно не удивляло меня, а вот местных… Старушка плакала и вытирала щеки и глаза разбитыми, грязными руками. На втором разе, когда она пыталась зайти в торговый центр, я приблизилась достаточно, чтобы понять, почему парни, поморщившись, отошли дальше — от жалкой бабушки несло мочой.

В свете фонарей она стала выглядеть еще хуже, а я все еще пыталась разобраться, что с ней не так и вспомнить, чем в этом мире могу помочь бездомной. Да и разобраться, бездомная ли она, не мешало бы. В тот момент, когда я уже рискнула приблизиться к ней, мимо нее проходил парень. Старушка попыталась обратиться к нему, но так и осталась стоять с влажными глазами, протянутыми руками и приоткрытым ртом. Хитрец, заметив неладное, просто демонстративно надел наушники и ускорил шаг. Я проводила его взглядом, ощущая легкое разочарование.

— А я заткнул уши, и это помогло…

В то время, пока я рассматривала спину незнакомца, старушка впервые за полтора часа вытворила что-то нетипичное. Сняла грязные галоши, стащила вязаные носки, а затем, поднимая подол стала стягивать с себя лосины. Когда освободилась от них, прижимая руку к пояснице, согнулась, подняла свои вещи и поковыляла к газону. Усевшись на нем, оголила колени — правое было сильно разбито.

Вздохнув тяжело, я уставилась на тусклые звезды. К счастью, мне удалось опять научиться разглядывать их даже на этом невыразительном небе.

Возможно, духи Фадрагоса и не видят этого, но, Елрех, мне бы хотелось, чтобы ты знала — я пытаюсь быть хорошей, при этом не вмешиваясь в чужую жизнь. Ты бы гордилась такой человечкой, занудная фангра?

Отыскав бутылку воды в сумке, я отправилась к странной старушке. Когда приблизилась, она перестала выковыривать из ранок камешки и немигающе уставилась на меня. Наблюдая, как я усаживаюсь в метре от нее, еле заметно отползла, а затем снова принялась очищать разбитое колено. Я сделала пару глотков и, подтянув ноги к себе, стала молча рассматривать вход торгового центра.

Наверное, прошло еще минут десять нашего необремененного ничем соседства: старушка, неровно дыша, ковыряла ранку, я потягивала воду, а потом, наконец-то, она, привыкнув ко мне, тихо поинтересовалась:

— Деточка, где это мы?

В горле запершило, и я вынужденно выпила еще воды. После осмотрелась, вспоминая название улицы, и в итоге воззрилась на торговый центр — единственный броский указатель поблизости. Вспомнила, как мужчина уже показывал на него старушке, и решила действовать иначе. Глянула на нее и спросила:

— Болит? — Кивнула на колено и сразу продолжила, как будто говорила с хорошей знакомой: — Вам бы обработать колено, и к травматологу. Кости ведь хрупкие, нельзя так с собой.

— А, это… — Она опустила голову. — Старая уже, ноги не держат.

— Упали?

— Упала… — И ссутулилась. — Упала.

— А зовут вас как? Может, знаете номер телефона родных? Я бы позвонила.

Она встрепенулась, посмотрела на меня с надеждой, но в светлых влажных глазах эта надежда быстро растаяла.

— Не помню.

— Номера?

— И номера не помню…

Она отвернулась и, пока я искала логику в этих крупицах информации, попыталась подняться. Поморщилась и вскоре, ухватившись за колено, упала и расплакалась. Я сидела, словно прикованная к земле, и даже не пыталась сдвинуться с места. Память необходимо беречь. Это наш бесценный дар — ориентир по жизни, — и наше наказание, которое служит разрушением многих внутренних барьеров. Она может обратиться оружием даже против обладателя, а может служить его защитой.

Спрятав бутылку в сумку, я выдохнула:

— Я помогу вам.

Рувен, чертов благородный хитрец, в который раз я вспоминаю о тебе даже в своем доме. Тебе было так же жаль девушку с болезнью солнца, как и мне эту старушку со склерозом? Иначе почему без явной травмы головы она не помнит даже собственного имени?

Опасаясь поливать ранку водой из бутылки, из которой пила, я повела незнакомку в торговый центр. В туалете она не сразу, но все же умылась, пока я придерживала ее. Расфуфыренные девушки, заскочившие минутами позднее, скривились при виде нас, но я рискнула обратиться к ним, и, выслушав меня, они очень быстро и охотно согласились помочь. У одной из них, к всеобщему счастью, в охранниках работал знакомый. Пока старушка жалась в углу и со страхом смотрела на нас, мы с энтузиазмом организовали «спасение». А ведь не все потеряно в этом мире и не за каждой броской шелухой скрывается пустышка.

— Да! — воскликнула Юля, вскидывая сжатый кулак. Эффектно растрепав рыжую шевелюру, пояснила: — Короче, нашу Жанну Станис-с-славну уже как три дня по всему городу разыскивают.

— Жанна, — тихо пробормотала себе под нос старушка и, хмурясь, закивала.

Дверь приоткрылась, внутрь заглянул крепкий парень и пробасил:

— Что там у тебя, Насть?

Невысокая Настя пулей выскочила из туалета, на ходу объясняя, что у нас стряслось.

Юлия продолжила:

— В общем, Аня, болезнь Альцгеймера у нее. Тут целую группу оказывается создали. Вся семья Жанну нашу ищет, и полгорода присоединилось. Ну… — цокнула языком, пока я заглядывала ей через плечо в экран, стараясь не выпускать из виду свою «находку». — Прилично народу собралось, но, видимо, не так-то это просто человека в городе найти.

— Напишешь родным?

— Конечно! Спрашиваешь еще. Я даже позвоню им.

— Эй, девчонки! — В туалет влетела Настя. — Костик может ее в комнату охраны провести, пока ее родные за ней не приедут.

— Оставлять не хочется, — возразила Юля, опережая меня и набирая номер. — Ты посмотри, как Жанна Станис-с-лавна боится всех. Все, тихо! Звоню родным.

За перепуганной и растерянной Жанной Станиславовной приехал сын, которого она сходу признала Лешенькой. Пока он разглядывал маму, обнимал ее и благодарил пунцовую Настю, Юля стояла рядом со мной и шепотом изумлялась:

— Ты глянь, он же плачет!

— Да нет, — сказала я, поправляя сумку на плече.

— Ага. А глаза чего так блестят? Точно плачет!

Алексей потер красные влажные глаза и повел маму к простенькой машине. Настя, подрастеряв образ высокомерной девицы, подошла к нам и поделилась:

— Блин, так неловко.

— Хорошо, — с улыбкой не согласилась Юля, распрямляя плечи.

— Кажется, мы сделали что-то полезное, — поддержала я ее.

— Чувствую себя супергероем! Насть, погнали отметим. Анюта, ты как, в теме?

Я посмотрела на звездное небо и, пожав плечами, ответила:

— Пойдем.

Девушки оказались веселыми и, что особенно нравилось, они не знали меня типичную, поэтому мне не приходилось сильно притворяться. Просидев с ними пару часов в пабе, расположенном недалеко от торгового центра, и осушив стакан апельсинового сока, я подружилась с каждой во вконтакте, обменялась номером и отправилась домой.

По дороге думала о балкорах. Вспоминала трагедию, случившуюся под землей, и девушку, которую монстры заживо разрывали на куски. Столько свидетелей, столько парней вокруг… Старушка, выглядящая бездомной, воняющая мочой и не способная объяснить, что элементарно заблудилась, оказалась в похожей ситуации. Столько свидетелей, и все ждут друг от друга первого шага, от жертвы — понятного разъяснения проблемы или, может быть, спокойствия, а некоторые просто заняты собственной жизнью. Два разных мира, а у людей и балкоров, оказывается, все равно много общего. Кто-то должен стать их лидером и показать пример. Ему не обязательно обладать силой, достаточно быть смелым для первого шага, а остальные помогут, желая приобщиться к хорошему и полезному.

Шумный перекресток остался позади, и на смену ему подоспел шелест листвы. Детская площадка опустела, в высокоэтажных домах через одно-два горели окна. От дверей подъездов лился мягкий свет лампочек, теплый вечерний воздух поднимался по ногам от разогретого асфальта. Веселой компании из нескольких парней, облепивших броский дорогой автомобиль, я сначала не придала значения, направляясь прямиком мимо них к своему подъезду. Но потом, когда между нами осталось не больше трех метров, заметила их шутливые переглядывания и внимание к себе. Насторожилась.

Двое внешним видом тянули на атлетов, даже Вольные с их жилистыми телами показались бы скромными ребятами. Третий сидел на переднем сиденье, вытянув ноги на бордюр. Четвертый, самый худой и щуплый, будто эльф-подросток, шутливо бил по животу пятого, с выбритыми висками, но с моим приближением друзья его остепенили. Я опустила голову и решила проскочить к своему дому как можно скорее, однако, видимо, привыкшая к опасностям и подвохам, внимательно наблюдала за каждым и была готова ко всему.

Первый атлет при моем приближении блеснул голливудской улыбкой и распрямил плечи, отчего белоснежная майка, кажется, на размер меньше, чем требовалась, сильнее облепила выразительные мышцы. Я убрала прядь волос за ухо, а второй рукой обшарила карман. Только ключи. Помогут ли? Если сжать их в кулаке, удар получится увесистей.

Я успела миновать троих, в том числе улыбающегося атлета, когда второй атлет в кожаной куртке резко отскочил от парня, сидящего на переднем сиденье. Все выглядело так, будто один приятель решил подурачиться и ударить в живот второго. И этот второй бросился мне под ноги.

Совершенно случайно, правда?

Я отшатнулась, быстро принимая устойчивое положение и задирая подбородок. Ключи впились в пальцы. За талию тотчас обняли — я резко повернулась, но не ударила.

Жди. Враг должен замахнуться.

— Малышка, аккуратнее надо быть, могла ведь упасть, — вкрадчиво произнес первый атлет, продолжая обнимать меня. На его груди тускло принимал свет тигровый глаз. Почти песочного цвета…

Малышка? Прости меня, моя девочка. Я была ужасной хозяйкой.

— Я не падала, — тихо ответила, одной рукой пытаясь сдвинуть с места его руку.

Парень напрягся, вытянул губы. Позади раздались тихие приободряющие шепотки. Наглец беспечно соврал:

— Ты точно падала, а я хотел помочь. Я же видел.

Он смотрел как-то странно. Так смотрят пьяные, возбужденные, но было в этом всем что-то неправдоподобное. Актер явно переигрывал роль горячего любовника и ждал от меня реакции.

Я кивнула.

— Спасибо. Я пойду?

— Таня? — не растерялся парень. — Тебя ведь Таня зовут?

— Нет.

Он нахмурился.

— А как тогда?

— Я не заинтересована в знакомстве, — процедила в ответ, сдерживая накатывающую злость и напоминая себе, что нахожусь на Земле, но было трудно: сердце билось быстро, разгоняло кровь и ярость. — Тебе стоит отпустить меня.

По-хорошему.

Он вскинул брови; его друзья смеялись, но явно пытались скрыть веселье.

— Ва-а-ау, — протянул надоедливый поклонник, — холодная. Тебя можно звать Снежной королевой? Я могу растопить твой лед.

Мой лед? Что ты несешь, олух? Неужели думаешь, что такая тупость кого-то способна завести? Я усмехнулась. Парень тоже улыбнулся шире, но показался выбитым из колеи.

— Побуду твоим Каем, — добавил он, нарушая затянувшееся молчание.

Кейелу бы твой юмор не понравился.

В груди горела злость, гнев рос и просился на волю. Тени вокруг оживали, предлагали укрытие и помощь; шелест листвы обещал спрятать шум шагов; легкий ветерок звал южнее, где принесенными запахами он расскажет мне о каждом враге и немного о местности. В кустах что-то мелькнуло — быстрое, яркое, гибкое. Через мгновение оттуда донеслось воркование. Малышка? Дыхание перехватило, кровь прилила к щекам. Я попыталась вырваться из крепких рук, но, отвлекшись на реальность, упустила миг видения — Феррари исчезла.

Я на Земле…

— Понравилась идея? Хочешь подарю тебе замок? Это недалеко. Сможешь заморозить там все, что тебе захочется. — Он прижал ладонь крепче к моей пояснице, погладил ниже. — Потом вместе все растопим.

Я старалась дышать ровнее. Близость опасности пробудила прошлую жизнь, сделала ее образы ярче. Я гнала воспоминания балкоров, воспоминания всех Энраилл — все чужие воспоминания, наполненные кошмарами и страданием. За свои в этот миг я бы отдала собственную жизнь. Лишь бы только они прожили чуть дольше, чем короткие мгновения тишины, возникающие между отвратительным голосом неизвестного. Я посмотрела в его темные глаза и сказала, но уже догадываясь, что самостоятельно и без грубой силы, не вырвусь:

— Парень, давай не будем создавать друг другу проблемы. Отпусти, пожалуйста.

Он поморщился, продолжая улыбаться. Из машины донеслось приглушенное:

— Ты смотри, очередная неподкупная недотрога попалась.

В ответ прилетело тихо и уныло:

— Сейчас еще загнет, что девственница.

Снова нащупывая ключи в кармане, повторила:

— Я прошу тебя, убери руки.

— Нет, — отказался он. Его улыбка стала нервной. — Давай начнем заново. Можно узнать, как зовут шикарную девушку, от вида которой я сам чуть не упал?

Если тебя до слабости в ногах пугает мой вид, то почему ты не убегаешь, придурок?

В ушах застучало, в горле ощутимо забилась жилка. Тени снова стали мельтешить, подзывая в укрытие. Я посмотрела на голую шею противника, сразу выхватывая взглядом тонкую кожу. Если ударить ключами достаточно сильно — истечет кровью.

Вдали, выезжая из двора, машина мелькнула фарами, напоминая, что я не в Фадрагосе. Убивать нельзя. Я разжала ключи и снова нащупала напряженные запястья парня.

— Ну серьезно, я познакомиться пытаюсь.

— У меня есть парень, — коротко выдавила из себя.

Целых два: одного люблю, а второго не очень. Хорошо, что сейчас тебя тут нет, Кейел… Тебе бы не понравилось, что единственный мой вариант спастись от шумной компании — кричать. Четверо рослых парней и один щуплый эльфеныш… Неужели я буду надеется, что меня просто отпустят или кто-то прибежит на помощь? Какие еще есть варианты на Земле для девчонок, попавших в беду?

— Не буду говорить, что он не стенка и подвинется, — беспечно отозвался любитель поболтать, — но дело такое, малышка: ты мне прямо в душу запала. Дай мне час, и ты поймешь, что иногда в жизни нужны перемены, нужны хорошие встряски.

А ты действительно о них что-то знаешь?

Телефон в сумке, но сомневаюсь, что мне позволят кому-то позвонить.

— Я так похожа на дуру?

— Нет! — Он даже голову отклонил и глаза округлил, а потом улыбнулся. — Лан, ты меня раскусила, но дело это не меняет. Ты угадала! Иногда я знакомлюсь с красивыми девушками, узнаю их и проверяю, так сказать, на вшивость. Бывало заходило немного дальше…. Ну, ты понимаешь. У меня есть секрет, который помогает. — Сделал многозначительную паузу, а после произнес так, будто это одна из тайн Энраилл: — Меня зовут Кристиан.

Судя по очередному молчанию и пристальному взгляду он опять от меня чего-то ждал.

— Хорошо. Теперь я могу идти?

— Я серьезно! — Он кажется изумился, а затем затараторил, стараясь не терять очарования: — Сам не отсюда, переехал из Штатов подростком. Шаришь? Стоит девушке услышать мое имя, немного о прошлом и детку увидеть, — кивнул на машину, — и они сами вешаются. А ты не такая, как они. Ты видно, что из реально хороших, воспитанных. Представляешь, как я в дамах разочаровался? Теперь ну никак не могу тебя — нормальную девушку — упустить.

Духи, что у него в голове? Даже жестокие наемники Фадрагоса меньше раздражения вызывали. Их хотя бы можно было понять.

— Это в Штатах учат так по ушам ездить?

За спиной раздалось истеричное хихиканье. Ну хоть кому-то сейчас весело. Меня вот тошнит — виксартский мед не настолько приторный и клейкий, как этот парень.

— Кристиан, давай разойдемся уже. Мне домой нужно. — Я в очередной раз попыталась вывернуться из объятий.

— Да подожди ты! — Он заставил меня отступить. Улыбку, как ни старался, не удержал. Покрывшись красными пятнами, уставился на меня со злостью и процедил сквозь зубы: — Хочешь правду? Ни хрена ты не особенная. Даже шкурой назвать трудно. Шваль! Едва на пятерку тянешь, но будем считать, что цену ты себе набила нехилую. Накину еще плюс два за слабоумие и показуху верной самочки. Так ломаться… Женишок из олигархов, что ли? Не тянешь ты на такую. Я разных откупоривал и таких, как ты, тоже. Вы, бля, течете, когда с вами, как с дерьмом обращаются. Потом сами названиваете и в трубку скулите, добавки просите, о личинусах умоляете. Чего вылупилась? — И к другу обратился: — Открывай тачку.

Я запрокинула голову, всмотрелась в темное небо. Краем глаза заметила нижние ветки деревьев — до зеленой листвы добивал теплый свет. Зелено-карие, теплые…

«Замахнутся, схватят — убивай, не мешкая. Аня, ты поняла?»

Ты не выжил бы в моем мире, Вольный. Ты не захотел бы драться.

Парень потянул меня к себе, отступая к машине, а позади раздались шорохи. Пора действовать. Я обхватила его голову и дернула ногой — удар коленом ожидаемо был остановлен. Но ублюдок склонился ко мне…

Когда-то Роми и Кейел учили меня многому и заставляли повторять приемы раз за разом. Удары головой не были исключением, но Вольные убеждали меня, что иногда безопаснее откусить часть плоти с лица врага, чем рисковать собственным лбом.

Сумка с влажной одеждой тянула назад и сковывала движения. К тому же враг был не один, поэтому пришлось рискнуть. Я отклонилась немного, а затем, притягивая голову врага, ударила. Казалось, хрустнуло у меня во лбу. Через миг я вывернулась из ослабевших рук. Второй атлет заслонил узкий проход, но был слишком неповоротлив. Подавшись вправо, я обманула его — поднырнула слева под вытянутую руку и, обернувшись, толкнула его в спину. Он пытался устоять на ногах, но влетел в друга, вытирающего окровавленное лицо. Они повалились оба.

— Чего уставился?! Лови охреневшую! — выкрикнул с выбритыми висками, спрыгивая с багажника, пока эльфеныш кружил вокруг атлетов.

Я успела сделать два-три шага, прежде чем меня потянуло назад. Парень, сидевший на переднем сиденье, удерживал мою сумку, просовывая руку через окно открытой дверцы авто. Я крепко ухватилась за его напряженное запястье и возле локтя, приподняла и резко опустила, налегая всем весом. И еще раз. И еще…

Когда четвертый враг показался мне слишком близко, я расслышала хрип парня, чья рука ослабла:

— Твою мать, твою мать…

Я бросилась к дому, на бегу нащупывая ключи. Стараясь не отвлекаться на топот за спиной, приложила таблетку к домофону. Заскочив в подъезд, потянула дверь на себя. Мстительный ублюдок через пару секунд показался в крохотном окне, но опоздал. Подергал ручку и склонился к домофону.

«Здравствуйте, я живу на третьем этаже. Забыл ключи. Откроете?» — примерно этого достаточно, чтобы добродушный жилец дома отдал меня с потрохами.

Я поторопилась уйти. Нажав на кнопку лифта, обрадовалась — его не пришлось ждать. Пока ехала в лифте проверяла целостность сумки и снова радовалась, что в доме полно квартир. Под грохот в ушах ворвалась в квартиру, заперла за собой дверь и прислушалась. Спустя несколько секунд тишины включила свет, прошла на кухню, сбросила на пол сумку и ухватила со стола нож. Вернулась в прихожую, погасила свет и села у двери, прислоняясь к стене и прислушиваясь. Хотелось к Кейелу.

— Ты бы подсказал мне, как действовать в жестоком мире? — шепотом поинтересовалась я у темноты и, казалось, она слушала, обретя его душу. Это подтолкнуло спросить еще: — Ты простишь меня, когда я появлюсь в твоей жизни снова? И прости меня за то, что я осталась такой же эгоисткой. Я больше не знаю, как жить без тебя, поэтому… — Свесив голову на грудь, сжала рукоять крепче. — Ты нужен мне.

Речь на общем языке Фадрагоса успокаивала, навеянное уставшим разумом присутствие Кейела дарило чувство надежности, и я говорила с Вольным до тех пор, пока не задремала. В предрассветное время вздрогнула от боли в коленях. Придерживаясь за стену, с трудом поднялась. Ноги затекли, онемели, шея ныла. Я вошла в ванную, положила нож на полку и взглянула на себя в зеркало. Заправила прядь темных волос за ухо, дотронулась до щеки, чистой от шрамов и метки. Однако сердце болело от осколков сильнее прежнего.

Облизав губы, я призналась отражению, призналась тому, что осталось от Кейела во мне:

— Я виновата перед тобой. Я сильно виновата.

Загрузка...