Темнокожий мальчик в поисках счастья

НА ГРАНИЦЕ РОССИИ

Паспорта были собраны давно. Пассажиры ждали, когда им вернут их обратно и поезд перейдет на другой берег Аракса, на территорию бывшей Российской империи.

Прошла ночь… За ней день. Опять наступила ночь. Но паспорта не возвращали. Из иранских пограничных властей никто не появлялся. Измученные люди сидели и ждали, как говорится, у моря погоды. Луна, уже переплывшая на другую сторону Аракса, осветила окна вагона третьего класса, в котором ехал Мухтар со своим хозяином — купцом Исламовым. В вагоне стояла тишина. Гнетущая, жуткая, томительная. Любой звук, доносившийся снаружи, вселял в пассажиров страх и тревогу. Неизвестность не давала людям заснуть. Мухтар тоже не спал. Его страшило наступающее утро. Усталое сердце мальчика билось напряженно и нервно. Минутами мысли о будущей жизни в России так пугали Мухтара, что озноб пробегал по телу.

Над дверью, разделявшей вагон на две части, вместо керосиновой лампы тускло горела свеча. Мухтар долго не спускал глаз с ее трепещущего слабого пламени. Мальчик вспоминал свой родной Багдад, путешествие с караваном паломников в Мекку, жизнь в сиротском доме в Лахоре, бегство из приюта и длинную, трудную дорогу до Тебриза. Ему не верилось, что эта дорога осталась позади, что вот сейчас он стоит на границе России, где главный из всех главных — Ленин… Человек, портрет которого он более двух лет носит с собой, прячет от чужого взгляда.

Под утро налетевшие с гор облака принесли дождь. Он шел то медленно и назойливо — словно испытывая терпение путников, то превращался в стремительный ливень. Около вагонов стояли огромные лужи. Казалось, само небо проливает безутешные слезы над людьми, которые вот уже третьи сутки томятся у границы, отделяющей Россию от Ирана. Дождь барабанил по крыше, омывая окна вагонов.

Серовато-мутный свет вагона угнетал мальчика, вызывая тоску по родной земле, по близким его сердцу людям, которые остались в любимом краю… Добрая старушка Ходиджа, некогда заменившая ему мать… Фахран, Радха, женщина с белыми косами в горах Пенджаба… Он почувствовал комок в горле, глаза затуманились, и на щеки выкатились слезинки… Мухтар отер их украдкой, и мысли его перенеслись в будущее. Приедут они в Тифлис, он убежит от хозяина, а там аллах поможет ему добраться до Москвы, до Ленина.

Им овладела решимость, все сомнения исчезли, и мальчик подумал: «Если пассажирам не разрешат перейти границу, я спрячусь где-нибудь и ночью переплыву реку, а там сумею пробраться в глубь России. Везде есть хорошие, добрые люди. Они не дадут мне погибнуть».

Мухтар вздохнул всей грудью, и по лицу его пробежала улыбка.

Трудно сказать, в какой момент зародилась в нем эта отвага, когда мальчик вдруг повзрослел, превратился в мужчину, который смело смотрит в глаза грядущим невзгодам и готов принять и ответить на все удары судьбы. Теперь он не боялся ни голода, ни холода, ни дальней дороги. Мальчик вновь ощутил в себе тот гордый и мятежный дух, который он с таким трудом скрывал от Исламова.

Время близилось к рассвету, когда в вагон с шумом вошли иранские таможенные чиновники в сопровождении двух местных шахских солдат, или, как их здесь называли, сарбазов.

Высокий худощавый человек в, длинном сюртуке, сверкая позолоченным пенсне, окинул взглядом находящихся в вагоне людей и грозно заявил:

— Сознавайтесь сами, у кого контрабандные товары. Иначе будем проверять каждого и задержим поезд надолго. А может быть, и вернем обратно в Тебриз.

Пассажиры заволновались. Неужели их могут вернуть обратно? Поверил этому и Исламов. Не теряя времени, он подошел к главному чиновнику, отвел его в сторону, что-то шепнул на ухо и затем, взяв под руку, увел из вагона.

По крыше по-прежнему надоедливо стучал дождь. Время от времени снаружи доносились ругань, возбужденные голоса.

Мухтар заволновался: а вдруг при обыске у него найдут портрет Ленина. Хозяин, конечно, изобьет его и выбросит из вагона. К кому тогда обратиться? У кого искать защиты? Он провел рукой по груди, нащупал заветный карман. «Нет, не дам! Берег его от самого Лахора, а сейчас расстаться с ним… Нет. Никогда!»

Был полдень, когда наконец вернулся Исламов. Вместе с ним пришли чиновники с паспортами.

Увидев Мухтара, хозяин зло взглянул на него, но ничего не сказал.

Чиновники выкрикивали фамилии пассажиров, а Исламов, возвращая владельцам паспорта, брал с них определенную сумму на бахшиш[29]. Таможенные чиновники не торопились, давая возможность собрать обещанную сумму. И, видимо, очень солидную, потому что Исламов, получая деньги, все чаще и чаще повторял:

— Прибавьте, я не могу за вас выложить из своего кармана.

Наконец бахшиш перешел в руки главного таможенного чиновника иранской границы, и проверка пошла быстро, без придирок.

Когда чиновники подошли к вещам Исламова, он, показав на Мухтара, со смехом добавил:

— А это мой бедуин. Я купил его в Тебризе, у одного русского военачальника.

— И сколько же заплатили за него?

— Двадцать золотых рублей.

— А он стоит этих денег?

— Не знаю, поживем — увидим.

Чиновник, взглянув с любопытством на мальчика, улыбнулся. Не дотронувшись до вещей Исламова, таможенники прошли дальше.

Мухтар был счастлив: беда миновала! Он крепко помнил суровые слова покойной матери: «Трудно — терпи!» А Мирза — вожак докеров Карачи — говорил ему: «Иди навстречу беде — и ты победишь… Трус на дорогах жизни гибнет». Но у мальчика было одно утешение: он идет в Россию, где детям бедных людей помогают жить и учиться. Как много любви и надежд он вкладывал в слово «Россия»! В этих шести буквах было все его будущее…

Дождь перестал только на следующий день. Все вокруг озарилось солнцем. Мухтар с живым интересом и любопытством оглядывал незнакомую местность. Одноэтажные глиняные дома, сверкающие под солнцем горы, далекий ажурный мостик, соединяющий два берега: иранский и армянский.

Кто-то из пассажиров вез в Тифлис драгоценный подарок — серого пушистого кота. Мухтар любил животных и за двое суток, что они ехали вместе, очень подружился с Гюзелем. Красавец кот не отходил от мальчика, вот и сейчас он подошел к нему, потерся о ногу Мухтара и замурлыкал.

— А, Гюзель, доброе утро, — приветствовал своего любимца мальчик.

Кот, мяукая, пристально смотрел на него своими большими светло-зелеными глазами, как бы выпрашивая чего-нибудь вкусненького.

— Что ты так жалобно просишь? Что я могу тебе дать? Я сам давно есть хочу. Видишь, я же никому не надоедаю, а ты как ведешь себя? Жаль, что ты, брат, совсем ничего не понимаешь. Ты ведь счастливее меня… У тебя никаких забот, даже мышей не ловишь. Ты сам себе хозяин. А я? Лишь аллах знает, что будет со мной. Видишь, как меня унижают: не сажают даже за общую скатерть, а, как псу, кидают кусочек хлеба с брынзой и говорят: «Ешь и благодари аллаха за свою долю».

Сейчас Гюзель был единственным существом, с которым Мухтар мог поговорить. Кот часто забирался на его худые колени и, зажмурив глаза, тихо и монотонно мурлыкал. Блаженствуя, он сидел с Мухтаром до тех пор, пока не доносился запах холодной жареной баранины, которую служанка Исламова доставала из медного казана. Тогда он мяукал, словно извиняясь перед мальчиком, прыгал на пол и спешил получить свою порцию.

Время шло медленно. Поезд вот уже два дня стоял на запасных путях. Все волновались. Паспорта были возвращены, вещи проверены, и, как выражался Исламов: «Колеса подмазаны», но почему-то на другом берегу не спешили принять поезд с пассажирами, едущими в родные края.

Вернулся Исламов. Он был немного навеселе, но старался этого не показывать: терять свой авторитет перед седобородыми земляками, ехавшими с ним в одном вагоне, ему не хотелось. «Купец, не имеющий авторитета среди людей, всегда будет в убытке». Эту пословицу он помнил крепко. Достав из серебряного портсигара сигарету, он закурил. Потом, свободно расположившись на своем месте, со вздохом сказал:

— Да. Только чудо может спасти Россию, а вместе с нею и нас. Оказывается, турки успели захватить половину Армении. Немцы разгуливают по Тифлису, англичане — в Баку чувствуют себя как дома… Если так будет и дальше, то все у нас пойдет прахом. Разоримся окончательно… — Он горестно покачал головой.

— Может быть, нам вернуться обратно? — раздался чей-то голос.

— Может быть, — с грустью согласился Исламов. — Но все же нам, кавказцам, не следует отрываться от России. Немцы или турки нас могут проглотить, как кошка мышь.

— Лучше турки, чем немцы, — донесся чей-то голос.

— Это почему же?

— Они же с нами одной веры. Дети ислама.

— Ты думаешь, турки пришли защитить лас от иноверцев? — возразил Исламов. — Нури-паша прежде всего торопится закрепить за султанской империей кавказские земли… Турки всегда были захватчиками. Они не хотят понять, что можно и без войны получить нефть, хлопок и все прочее… Министры, сидящие в Берлине, куда умнее и дальновиднее, чем султанские визири. Я думаю, немцы продержатся на Кавказе недолго. Как и англичане, они договорятся с местными правителями и будут иметь нефть и хлопок, медь, шерсть, табак и чай. Откроют дорогу через Кавказ в Иран и Индию…

Исламов близко к сердцу принимал все, что происходило в России. Он очень болезненно воспринял известие о падении самодержавия. Правда, иногда он надеялся, что англичане, французы и американцы помогут династии Романовых вернуться к власти, и тогда его торговые дела снова пойдут хорошо. Вот и сейчас он горячо воскликнул:

— Нет, мне кажется просто невероятным, что такого сильного и могущественного человека, как русский царь, можно было заставить отречься от престола.

Все молчали. А жена и служанка смотрели на своего господина с восхищением.

Тишину нарушил старик с красной от хны бородой.

— Ага[30] Исламов, человеку трудно понять дела аллаха. Одного он раздевает догола, а другого одевает. Зачем нам с вами горевать о том, что царя Николая прогнали с трона? Ведь не кто иной, как его солдаты, потопили в море крови наших людей в Тебризе. Они поддержали местных головорезов. Разве не его генералы и офицеры по сей день держат нас, тебризцев, в смертельном страхе?

Слова старика Исламову пришлись не по душе, однако он ничего не ответил ему. Как и многие его спутники, которые приняли русское подданство, спасаясь от произвола шахских властей, он боялся, что после свержения русского царя ни у кого не найдет защиты.

— Все же я не пойму, какую веру исповедует человек, занявший трон царя Николая? Верно ли, что у него нет никакой религии? — продолжал старик, удивленно тряся своей крашеной бородой. — Говорят, он не признает никаких богов.

— Он большевик, а у большевиков — своя вера.

— Странно, как может жить человек без веры? — донимал Исламова старик. — Не думаю, чтобы он ничего не исповедовал. Чему-то все же он поклоняется?!.. Только бандиты и грабители могут жить без всякой веры.

Мухтар напряженно прислушивался к их разговору, с трудом понимая, о чем идет речь.

— Если бы эти большевики боялись бога, разве совесть позволила бы им отбирать у людей заводы, фабрики и землю, которые веками принадлежали хозяевам?

— Как отбирать? Совсем бесплатно?

— В том-то и дело, что они ни копейки не дают за это фабрикантам и землевладельцам! — с возмущением подтвердил Исламов.

Старик помолчал, а потом неожиданно воскликнул:

— Может быть, они поступают справедливо? Ведь в коране тоже сказано: «Аллах — творец земли… Плодами ее должны пользоваться те, кто трудится на ней».

Исламов хотел что-то возразить, но в это время поезд дернулся, медленно отошел от платформы и, постепенно набирая скорость, стуча колесами на стыках рельсов, загрохотал по железнодорожному мосту, соединяющему берега реки Аракса.

Старик возблагодарил аллаха: в Тифлисе его ждали дочь и трое внуков. Он поднял руки над головой и патетически воскликнул:

— Аллах, веди нас в сады рая и храни от зла!

— Да, храни нас, о творец! — поддержал его Исламов. — Почему-то меня очень тревожит эта наша поездка. Как бы мы не застряли где-нибудь из-за войны между грузинами и армянами. У меня надежда только на генерала Деникина, на те русские войска, которые остались верны короне Романовых.

Имя Деникина напомнило Мухтару слова денщика Тихона, который однажды шепнул ему: «Ленин покончил с войной и дал нам землю, он разобьет и Деникина». «Наверное, аскеры Ленина и есть большевики, — подумал Мухтар. — Как только приедем в Тифлис, я убегу от Исламова, поступлю в армию Ленина и тоже буду большевиком!» От этих мыслей на душе у Мухтара стало тепло и по лицу расползлась улыбка. Мальчику захотелось спеть свою любимую песню, но, вспомнив, как Исламов однажды зло оборвал его, он замурлыкал едва слышно:

Но вот опять заговорил старик:

— А что пишут в газетах? Как дела на фронте?

— Пока не плохо. Англичане и американцы не хотят иметь дело с Россией Ленина. Они всеми силами помогают армии генерала Деникина восстановить в России порядок и вернуть троп законному наследнику, а Арменистан, Гурджистан и даже Азербайджан — в лоно русской империи.

Слушая разговоры хозяина с пассажирами, Мухтар недоумевал. Почему Россию Исламов называет Арменистаном или Гурджистаном? А где же Россия? И почему англичане помогают какому-то генералу уничтожить большевиков? И почему Ленин — русский, а не признает Иисуса своим пророком?

— Вообще кругом такая неразбериха, — в сердцах воскликнул Исламов, — что не поймешь, где истина, а где обман… Керенский тоже ратовал за народ, а в самые трудные минуты, оставив Россию на съедение большевикам, удрал за границу. И сейчас все голодранцы идут за Лениным, за большевиками. Эти большевики знают одно: бедным — хлеб, а другим, кто хозяин земли, — пуля; рабочим — хлеб, а фабрикантам, купцам — пуля… Вот в какое время мы живем…

А за окном сияло апрельское солнечное утро. Проплывали цветущие сады, далекие фиолетовые горы, низкие одноэтажные дома с плоскими крышами. Под золотыми лучами грелась, нежилась земля. Суетились курды в огромных цветистых чалмах с бахромой и в широких пестрых шароварах. Все это чем-то напоминало родной Багдад.

Поезд шел медленно и осторожно: все восемь вагонов были забиты иранцами, афганцами, индусами, английскими и русскими офицерами и солдатами. Многие имели транзитные визы — через Батуми пробирались на Балканы или в Европу.

После станции Джульфа поезд был атакован пассажирами, едущими в Эривань и Нахичевань. На крышах, на ступеньках вагонов, на буферах в минуту не стало места. В вагоне было душно от запаха пота и табачного дыма. Теснота, скученность, невероятный шум, непонятная Мухтару речь притупили даже страх перед предстоящей проверкой документов. Его так стиснули, так прижали, что пот с него лил градом. Только ветер, время от времени налетавший с гор, приносил едва заметную свежесть и прохладу, и всем становилось легче дышать.

Наконец-то поезд прибыл в Нахичевань. На платформе стояли английские и русские солдаты, казаки и армянские маузеристы[31]. В вагон вошла группа вооруженных армян, черные висячие усы, копны волос такого же цвета, папахи, блестящие глаза. Смятение и страх снова заполнили сердце Мухтара.

— Мужчины, выходите, женщины и дети могут оставаться на местах! — громким голосом приказал высокий, полный, с длинными черными усами и бородкой армянин в офицерском мундире.

Повинуясь приказу, мужчины неохотно, с опаской стали выходить из вагона. Усатый подозрительно всматривался в каждого. Заметив, что люди не спешат, он стал покрикивать на них:

— Скорей, скорей, пошевеливайтесь!

Когда очередь дошла до Исламова, усач, пытливо вглядевшись в купца, восторженно крикнул:

— Ба! Господин Исламов! Откуда, какими судьбами? Отчего не в мягком?

Исламов не сразу признал в нем своего тифлисского знакомого армянина Айрапетянца, который на шайтан-базаре держал небольшой духан.

— О, Сетрак! — обрадовался он. — Тебя совсем не узнать. Как ты изменился! Борода, усы. И почему ты здесь? А что же сталось с твоим заведением? Ты кто — полковник или генерал?

— Духан я продал. Переселился теперь на родину. Служу великой Армении.

Айрапетянц улыбнулся и тонким английским хлыстом слегка постукал по голенищу своего лакированного сапога.

— Ты куда, в Тифлис едешь?

— Да, в Тифлис. Ведь там у меня дом, контора, — ответил Исламов. — Аллах мой, что же здесь творится? Почему станция полна военных? И кого только здесь нет!

Айрапетянц, наклонившись к Исламову, доверительно шепнул:

— Турки собираются захватить Нахичевань и пробраться в Баку. А мы опередили их.

— Кто это — вы?

— Ты образованный человек, должен знать, что есть теперь наша великая Армянская республика. Нас признала королевская Англия, нас поддерживает и снабжает оружием сам Черчилль.

— Да, этот хитрец понимает, что, овладев Закавказьем, большевики могут отсюда двинуться в Иран, а затем и дальше, — заметил Исламов. — Вот и хочет создать барьеры…

Продолжая разговаривать, они вернулись в вагон. Мухтар все еще сидел на своем месте, мучительно пытаясь хоть что-то понять. Широко раскрыв черные глаза, он смотрел на Айрапетянца.

— А ты чего сидишь? Ты что, не мужчина или языка не понимаешь? — крикнул тот, обращаясь к мальчику.

Исламов рассмеялся.

— Сетрак, он действительно не понимает нашего языка, — сказал он.

— Откуда он? Разве не из твоего племени?

— Нет, он араб из Багдада. Мы с ним единоверцы, — он махнул Мухтару.

Мальчик, повинуясь воле хозяина, молча поднялся и, опустив голову, направился к выходу. Вдруг армянин остановил его. Сердце Мухтара екнуло. «Портрет!» — тревожно застучало в голове. Но маузерист почему-то неожиданно подмигнул ему, Мухтар, машинально улыбаясь, ответил тем же и вышел из вагона.

На платформу страшно было взглянуть. Худые, изможденные, похожие на привидения женщины в заплатанных юбках с многочисленными складками, привязав детей на спину или волоча их за собой, торопливо бежали вдоль состава с протянутыми руками и, плача, просили хлеба. Мухтар не понимал их речи, но болезненные, грязные, давно немытые лица детей говорили сами за себя. Он с болью в сердце смотрел на голодных, понимая, что ничем не может им помочь. Торговцы крикливо предлагали пассажирам лимонад собственного изготовления, ячменные лепешки, сушеные дикие груши, куски мяса сомнительного качества.

Исламов и бывший хозяин тифлисского кабака тоже вышли на платформу. Исламова сейчас интересовало одно: стоит ли оставаться в Тифлисе?

— Нет, лучше тебе поехать в Баку, — с уверенностью сказал Айрапетянц. — Там сейчас у власти твои единоверцы, мусаватисты. Ты богатый человек, тебя ждут почет и уважение. За деньги можешь стать министром или каким-нибудь волостным начальником. Поторопись! Скоро добраться туда будет еще труднее. Подумай о своем будущем!

Исламов расхохотался. Айрапетянц удивленно вскинул брови. Он говорил совершенно серьезно! Заметив, что смех его пришелся Сетраку не по душе, Исламов дружелюбно дотронулся до его руки и сказал:

— Друг мой, у кого деньги — у того и власть. Зачем мне лезть в политику, я купец и буду торговать. Кстати, не знаешь, в какой цене в Тифлисе сахар и чай?

— А много везешь?

— С собой ничего не везу. Там кое-что припрятано, и вот хочу дать телеграмму, чтобы не торопились с продажей. Может, цены еще поднимутся. А ты что — свое дело совсем забросил?

— А, какое это дело, так, мелочь, — ответил Айрапетянц. — Я скупил здесь по дешевой цене сорок десятин виноградника. Скоро винокуренный завод буду ставить.

— О-о-о! — не без зависти протянул Исламов.

— Ну ладно, пока! Меня ждут государственные дела! — важно проговорил Айрапетянц. Небрежно протянув Исламову руку, добавил: — Еще увидимся.

Глядя вслед этому бывшему духанщику, напялившему мундир офицера дашнакской национальной армии, Исламов усмехнулся. Уж больно занятно было видеть этого новоиспеченного армянского «патриота», которому подвыпившие посетители нередко кричали: «Эй, губошлеп, тащи побыстрее пару бутылок и порцию шашлыка!»

Не прошло и часа, как Айрапетянц вернулся и поспешно сообщил, что он со своими солдатами будет конвоировать поезд до Эривани.

— Это же прекрасно, — обрадовался Исламов. — Конечно, вокруг такая неразбериха, а в поезде много иностранцев.

— Кто же эти иностранцы? Ты? Или твои земляки? — брезгливо заметил маузерист. — Плевал я на таких иностранцев, тем более на подданных Ахмед-шаха. Разве он глава государства? Живет умом своих советников — англичан и николаевских генералов.

Он умолк, закурил, а потом тихо шепнул:

— Между прочим, могу снабдить тебя любым паспортом: американским, английским или итальянским… Сможешь разъезжать по всему свету.

Исламов задумался.

— Да хорошо бы иметь при себе американский паспорт… А дорого это будет стоить?

— Сто рублей золотом.

Началась новая проверка документов, и Айрапетянц, оставив Исламова, зашагал вдоль вагонов, наблюдая за работой таможенников. Очередь дошла до Мухтара, и Исламов решил отвечать за него сам.

— Имя?

— Запиши — Мухтар, сын Хусейна.

— Род занятий?

— Слуга.

— Откуда прибыл и с кем?

— Из Тебриза.

Таможенник хотел еще что-то спросить, но в это время подошел Айрапетянц и, показывая на Исламова, сказал:

— Их можешь не записывать, это мои люди.

— Почему такая строгая проверка? — спросил Исламов.

— А как же иначе? — удивился Айрапетянц. — Шпионы красных на каждом шагу. Их агитаторы есть и в Тебризе. А тут еще турки собираются напасть. Вот и приходится тревожить людей. Ничего не поделаешь.

Платформа гудела от голосов. Каждый старался попасть именно на этот поезд.

Наконец-то началась посадка. Толпа бросилась к поезду. Люди суматошно бегали от вагона к вагону, просили, умоляли, Зло переругивались. Женщины, скрывая злые слезы, с жалкой улыбкой кокетничали с маузеристами или протягивали взятки.

Мухтар с волнением и интересом смотрел на толпу. Нет, все, что происходило сейчас, совсем не похоже на то, что он видел в пути от Лахора до Нахичевани.

Айрапетянц предупредил Исламова:

— Надо глядеть в оба. Здесь много молодцов, которые никогда не упустят того, что плохо лежит, а среди моих солдат есть даже бывшие карманники и взломщики.

— Зачем же вы таких держите в армии?

— Как зачем? Пусть эти воришки тоже знают, что такое война, родина, пусть вместе с нами воюют за свою Армению. Ведь они тоже армяне.

Исламов рассмеялся и спросил:

— Ну, а скоро мы тронемся?

— Не раньше чем через два-три часа.

Глядя на вокзальную суету, Исламов покачал головой и с тревогой произнес:

— Большое счастье, если спокойно доберемся до Тифлиса.

К ним протиснулся старик с крашеной бородой.

— Дорога будет очень трудной. Были случаи, когда грабили всех без разбора, а кто сопротивлялся — пулю в лоб, — предупредил Айрапетянц.

— Нас не посмеют тронуть, мы иранские подданные! — важно сказал старик, перебирая четки.

— Эх, мусульманин, — раздраженно сказал Айрапетянц. — Какой ты наивный человек. Кому сейчас дело до того, что на твоем паспорте красуется не царский двуглавый орел, а шахский герб — солнце и лев?.. Можно грабить — и грабят. Можно убивать — и убивают…

— Кто теперь считается с тем, что ты подданный Ахмед-шаха?! Англичане и американцы заменяют твое тегеранское правительство чаще, чем ты бреешь голову, — поддержал Айрапетянца Исламов.

Все рассмеялись.

— Что верно, то верно! — со вздохом согласился старик. — Можно подумать, что наших правителей с колыбелей приучают лизать пятки у инглизов или американцев. Оттого-то им так легко грабить нашу страну.

— Ну вот, сам все понимаешь. Поэтому помалкивай и не кичись своим подданством, — заметил Исламов.

Мухтар видел, что его хозяин очень нервничает: злобно нахмурившись, он курил папиросу за папиросой.

— О, великий аллах, скоро ли мы тронемся в путь? — вздохнул старик.

Исламов бросил на бородача косой взгляд и промолчал.

Айрапетянц вышел из вагона и вскоре вернулся. Он сообщил, что начальник станции ждет из Эривани указаний об отправке поезда.

Час за часом летело время. Лишь к вечеру выяснилось, что армянское правительство пока не имеет железнодорожного соглашения с Грузией и поезд пойдет под конвоем в Эривань, а не в Тифлис.

Дашнакские солдаты побежали по перрону, отрывая людей от состава. В каждый вагон влезали два-три солдата.

Айрапетянц, видимо, заранее облюбовал для себя вагон, где ехал Исламов. Поэтому, когда поезд тронулся, он приказал Освободить целое купе и занял его со своим ординарцем и солдатами. Пассажиров предупредили, что выходить из вагона запрещается.

На вопрос Исламова, чем вызвана такая строгость, он объяснил:

— Время смутное, правительство Армении опасается, что на поезд могут напасть турецкие агенты. В поезде много английских и американских подданных. Мы не хотим портить отношения с иностранными державами, с теми, кто поддерживает нас в такие трудные дни…

— Долго нас будут держать в Эривани?

— Сейчас трудно сказать: проверят, кто на самом деле купец, а кто — шваль, прибывшая в Арменистан с политическими целями, и разрешат ехать дальше.

Слушая разглагольствования бывшего хозяина кабака, в котором еще совсем недавно воры и карманники круглые сутки пили вино, резались в карты, делили добычу, Исламов в душе не только возмущался, но и смеялся. «Горе тебе, Армения, — думал он, — если эти кретины стали твоими защитниками!»

Усевшись к окну и радуясь такому терпеливому собеседнику, Айрапетянц важно продолжал:

— Нас поддерживает вся Антанта. Сам президент Вильсон сказал, что, как только освободят Кавказ от большевиков, они помогут нам создать независимое государство Армению. Мы получаем от них все… и вооружение, и хлеб, и умных советников… Вся Европа помогает нам. Просто стыдно не победить. Мы будем воевать с Советской Россией насмерть! А с внутренними врагами мы и сами быстро расправимся. Большевики здесь не имеют такой силы, как в России.

Выслушав его тираду, Исламов воскликнул:

— Дай бог! — И, желая спасти себя от дальнейшей болтовни, предложил: — Не пора ли нам поесть?!..

Айрапетянц обрадовался:

— Пора, пора. Я очень голоден. Ну-ка, купец, накорми нас. Выкладывай на стол все, что у тебя есть. А главное, вина побольше.

Исламов жестом подозвал Мухтара и что-то шепнул ему. Мальчик проворно расстелил на полке большую салфетку, из камышовой сумки-замбиля достал пару жареных кур, кусок остро пахнущего сыра, несколько больших чуреков, обернутую в голубую бумагу бутылку с каким-то напитком и два стаканчика.

Уплетая за обе щеки, Айрапетянц успокаивающе поучал:

— Как-нибудь доберемся. Чего тебе волноваться? Нам с тобой нужно о другом думать. Сейчас можно хорошо нажиться. И за двадцать лет не наживешь того, что можно получить за два-три месяца. Надо ловить удачу!

Пропустив стаканчик вина, он самодовольно воскликнул:

— Вах! Надо быть дураком, чтобы не воспользоваться этим!

— Да, ты прав, — согласился Исламов. — Действительно, надо быть дураком, чтобы не воспользоваться ситуацией и не подумать о черном дне. Англичане кормят Деникина, французы ни в чем не отказывают белым, американцы из-за нефти готовы всех удавить… Тут можно сорвать солидный куш.

— Я горю желанием построить свой винный завод, а дальше видно будет… Лишь бы остановили большевиков у ворот Кавказа. А после этого пусть хоть сам черт здесь правит. Мне до этого дела нет. У меня будет свой завод, свои сады и фирма «Тер-Айрапетянц».

— Умно говоришь! — с завистью воскликнул Исламов. — Ты выбрал более прибыльное дело, чем моя торговля чаем. За твой успех!

Они пили, ели, шутили. А Мухтар сидел в своем углу, тоскливо прислушиваясь к незнакомой армянской речи, и, посматривая в окно через плечи сидящих, думал о себе, о том, как убежать из Тифлиса в Баку.

Поезд шел томительно медленно. Часто и долго стоял на перегонах. Особенно мучительным было то, что конвоиры не разрешали пассажирам выходить из вагонов.

Почти на всех станциях расхаживали английские солдаты и русские белогвардейцы. Мальчику казалось, что они смотрят на него подозрительно, и он опускал глаза, боясь выдать свое волнение и страх.

На третьи сутки, утром, на рассвете кто-то крикнул:

— Эривань!

Мухтар бросился к окну.

— Слава тебе господи, — сказал кто-то из пассажиров.

Распуская черный хвост дыма, паровоз издал короткий тревожный гудок, отдуваясь, прошел на первый путь и остановился у одноэтажного белого здания вокзала с узкими длинными мавританскими окнами.

На перроне, тесня друг друга, толпились новые пассажиры. Сколько же их: может быть, двести, триста, а может, больше тысячи? «Как бы не потеряться», — испуганно подумал Мухтар, глядя на темную волну голов, рук, узлов и чемоданов.

Вскоре прилетела печальная новость. Раздались тревожные голоса: «Поезд дальше не пойдет!»

Конвоиры быстро оттеснили от поезда напирающих людей, а Айрапетянц, пыжась от важности, приказал всем транзитным пассажирам, едущим в Грузию, покинуть вагоны.

Поднялся невообразимый шум. Люди кричали, ругались от возмущения и бессилия.

В это время, оттеснив других локтями, выступил вперед старик с красной бородой:

— Ага Исламов, спроси у этих иноверцев, по какому праву они так неуважительно поступают с нами?! Мы же не их подданные!

Айрапетянц смотрел на старика брезгливым взглядом.

— Много будешь шуметь, старик, еще хуже будет! — сказал он.

— Вот тебе и Эривань! — с возмущением и горькой обидой продолжал старик. — Какая же порядочная столица принимает так гостей?!

— Меньше болтай. Давай, давай поторапливайся! — грубо оборвал его один из конвоиров.

Айрапетянц пожелал Исламову доброго пути.

Собрав всех иранцев в одну группу, конвоиры повели их с платформы в зал ожидания. Среди них был и Исламов. Некоторые шли молча, другие плакали. Кое-кто открыто выражал свое возмущение, пытался вернуться в свои вагоны. Но их хватали за шиворот и возвращали обратно. Не меньше других был возмущен действиями армянской администрации и Исламов. Он собрал вокруг себя нескольких состоятельных купцов.

— Это нарушение международных прав, — истошно вопил он. — У нас иностранные паспорта. Мы имеем визу. Мы едем в Тифлис. Там наше имущество, семьи, дела… Надо немедленно отправить телеграмму в Тегеран, в Тифлис.

— Надо требовать встречи с представителем власти!.. — громко поддержал кто-то Исламова.

— Это произвол!

Однако на эти выкрики никто не обращал внимания. Состав был угнан на запасной путь. Время шло. Устроившись в одном из залов ожидания, пассажиры ждали, пока из Тифлиса придет разрешение на отправку поезда. Исламов же, как и другие купцы, решил, что ему надо устроиться с женой и служанкой в гостинице. Посадив Мухтара с вещами в повозку, жену и служанку в экипаж, Исламов с друзьями сел в фаэтон. Кортеж покатил по главной улице Эривани.

По Николаевской тогда курсировали конки. Лошади с трудом тянули переполненные вагончики, а кондуктор без конца дергал за веревку звонка, громким голосом предупреждая рассеянных пешеходов об опасности.

Фаэтонщик Исламова, как бы желая угодить богатым пассажирам, подгонял лошадей, весело приговаривая:

— Ну-ну, поживей, не на казенных харчах живете! Вдоволь получаете ячменя! Ну, мои работяги, мои кормильцы, мои красавцы, торопитесь!

И лошади словно понимали хозяина, несли изо всех сил, состязаясь с клячами городской конки.

ЗДРАВСТВУЙ, ТИФЛИС!

Повозка, в которой ехал Мухтар, следовала на почтительном расстоянии за Исламовым, восседавшим на заднем сиденье фаэтона.

Мальчик с большим интересом смотрел на людей, магазины с железными шторами, оборванных ребятишек — продавцов газет и воды. Он пытался читать разноцветные вывески, написанные русскими или латинскими буквами. В глаза бросилась огромная реклама: «Доктор Тер-Айрапетянц». «Неужели это брат того маузериста? — подумал он. — Если брат, то, наверно, очень много берет за лечение… Нет, если я выучусь на доктора, буду лечить больных без денег!»

Лошади остановились перед двухэтажным домом с балконом на главную улицу. На ажурной железной решетке по-русски и по-французски было выведено: «Номера Гранд-Отель».

Исламов занял номер из двух огромных комнат. Когда вещи были размещены, он сказал, обращаясь к Мухтару:

— Ты будешь спать в первой комнате, у выхода. — Он указал на ковер.

— Как будет угодно хозяину, — ответил мальчик и спросил: — А пока можно посидеть на улице, возле двери?

— Не успел приехать, уже бежишь на улицу, — помолчав, буркнул хозяин. — Ладно, иди, но ни с кем ни о чем не говори.

— Так и будет, эфенди.

Дав указания жене и служанке, Исламов ушел к своим попутчикам, а Мухтар спустился вниз и сел у входа в гостиницу. Мимо него проходили голодные дети, слепые старики. Их губы все время шевелились — они просили милостыню. От голода и грязи лица маленьких детей были покрыты болячками. Через некоторое время, убедившись, что никто на него не смотрит, он быстро перебежал улицу, торопливо разглядывая магазины, дома и прохожих. Дойдя до конца улицы, он тут же вернулся обратно и сел у двери гостиницы, делая вид, будто никуда не отлучался.

Жара становилась сильней с каждой минутой. «А где же те русские холода, — подумал он, — которыми меня еще в Индии пугали?»

Вышел швейцар-армянин и, сердито взглянув на мальчика, спросил:

— Чего сидишь? Здесь не подают! Убирайся!

Мухтар растерянно посмотрел на швейцара, затем, высунув язык и пальцем показав на него, жестами ответил, что не понимает.

— Хитрец ты, значит, по-нашему не понимаешь? Ты что — турок? — спросил он на чистом турецком языке.

— Я араб. Но могу говорить по-турецки.

Взгляд армянина стал не таким суровым.

— Ты османец?

— Нет, я араб, — повторил Мухтар.

Словно не веря мальчику, он переспросил:

— А не врешь? Ты настоящий араб?

— Клянусь аллахом, говорю правду. Я родился в Багдаде. Мой хозяин купец. Он живет в этой гостинице. Мы сегодня приехали из Тебриза.

Армянин понимающе закивал, и его лицо расплылось в доброй улыбке.

— Так, значит, твой хозяин гуляет с гостями, а ты здесь стоишь, как собачонка, да глазеешь по сторонам?

— Он разрешил мне здесь стоять.

— И много он тебе платит?

— Ничего. Только кормит.

— Только кормит? — повторил армянин. И, задумавшись, сказал: — Твой хозяин — добрый человек. Хлеб теперь дороже золота.

Швейцар стер с лица капельки пота и, сочувственно глядя на мальчика, добавил:

— Я не счастливее тебя — тоже работаю за одну кормежку, а семье отношу то, что в кухне остается. Правда, мой сын немного подрабатывает на вокзале, он носильщик, но сейчас все сами носят свои вещи… Поезда теперь ходят редко. А будет еще хуже, если грузины и армяне начнут между собой драться… Разве наши правители думают о народе?!

— И генерал Деникин с ними? — спросил Мухтар.

— Откуда ты знаешь Деникина? — удивился он.

— Слышал в вагоне.

Немного помолчав, швейцар со вздохом произнес:

— Раньше в России был один царь — Николай. А теперь их десяток. И Россия превратилась в настоящую барахолку. Шайтан-базар.

Мухтар рассмеялся. Но, вспомнив о наказе Исламова, он настороженно замолчал.

— Твой хозяин надолго приехал в Эривань?

— Нет, мы должны ехать в Тифлис.

— О, в Тифлис, — сокрушенно протянул и покачал головой швейцар. — Вряд ли сейчас ему удастся туда попасть. А ты, чем маяться у дверей, пойди в магометанскую Гой-мечеть. Там очень красиво и много молящихся. Эту мечеть построили двести лет тому назад.

— Хозяин не велел мне отлучаться.

— Если так, то стой и смотри. Он строгий?

— Очень, — ответил Мухтар. — Но что поделаешь: далеко от родины, а друзей рядом нет. Вот и приходится подчиняться, как невольнику.

— Правильно делаешь, надо быть послушным. Видишь, что творится вокруг? Сколько на улице голодных, беспризорных детей! Ты ешь горький хлеб. И все-таки благодари судьбу и не отчаивайся. Этим злодеям не долго наживаться на людских слезах… Настанет день, когда солнце согреет и нас с тобой.

Расстались они друзьями. Первая ночь для Мухтара прошла спокойно. Горничная сжалилась и принесла ему матрац. Исламов ночевать не пришел.

Утром Исламов прокатился на вокзал: навестить знакомых и заодно узнать — есть ли вести из Тифлиса. Вскоре после его отъезда стало известно, что причиной задержки поезда была вражда между меньшевистским правительством Грузии и руководителями партии дашнаков Армении.

Исламов и другие купцы с помощью иранского консула начали хлопотать о том, чтобы всех транзитных пассажиров из Тебриза доставили хотя бы на границу Грузинской республики.

А на второй день Мухтар стал свидетелем события, которое на всю жизнь осталось в его памяти. Хозяин занимался делами своих единоверцев, а Мухтар, получив разрешение его жены, спустился вниз. Город был охвачен тревогой и волнением. Во все стороны скакали дашнакские кавалеристы. Многие магазины были закрыты. Мальчишки — продавцы газет, громко покрикивая, бойко продавали свой товар.

Стало известно, что прошлой ночью по всему городу были расклеены листовки. В них говорилось о предательской политике дашнакского правительства. О том, что его руководители — Хатисов, Казачнули и Оганджанян — тайно получают оружие для войны с Советской Россией, что правительство Ллойд Джорджа в Лондоне дало согласие на снабжение сорока тысяч солдат обмундированием, а Франция выделяет десять тысяч винтовок. И дашнаки обязались поддерживать войну Деникина и Врангеля против большевиков.

Разоблачая предательскую роль дашнаков, патриоты Армении призывали народ к восстанию: «Армения совершенно опустилась как экономически, так и политически. Она гигантскими шагами идет в пропасть… Под властью бандитов-маузеристов рабоче-крестьянские массы Армении окончательно терроризированы. Спасение Армении — в свержении дашнакского режима и установлении советской власти, в союзе и дружбе с Советской Россией!»

В полдень Исламов вернулся в гостиницу. Увидев Мухтара на балконе, он крикнул:

— Марш в комнату!

Мальчик, опустив голову, вернулся в номер и сел на свое место, в углу у окна.

— Надо скорей выбираться отсюда, — сказал Исламов, обращаясь к жене. — Прошлой ночью по городу расклеивали листовки, и власти считают это делом рук тех большевиков-иранцев, которые вчера прибыли с тебризским поездом… На вокзале обыск наших людей… Возможно, и нас не оставят в покое.

— Ну и пусть обыскивают. Что нам волноваться. Не мы же листовки наклеивали, — возразила жена. — Лучше садитесь обедать…

— Они всех подозревают.

— К чему так волноваться и трястись за чужие грехи…

— Армянские маузеристы свирепствуют. На улицах останавливают и обыскивают всех без исключения.

Пообедав, он опять исчез.

Беседа Исламова с женой привела мальчика в дрожь. Он с трудом скрывал свое волнение. «Если придут с обыском, как бы и меня не арестовали, — подумал он. — Может быть, убежать от Исламова?» Может, никто не обратит внимания: разве мало на улицах черномазых беспризорников?!

Но оставить Исламова было сейчас не так легко, Мухтар не знал языка местных жителей, а без языка далеко не уйдешь.

Наступил вечер. На небе пылал багровый закат. Исламов вернулся поздно. Вытирая складки жирной шеи, он объявил:

— Собирайтесь, едем! Договорились с Тифлисом, нас довезут до границы Грузии, а потом поможет аллах.

Хозяин говорил, задыхаясь от возбуждения и жестикулируя. Волнение хозяина передалось мальчику, и он быстро собрал вещи. Внизу их ждали извозчики.

— Пусть духи дьяволов сожрут этих разбойников! Только за отправку поезда пришлось уплатить десять тысяч рублей! — возмущался Исламов. — А что будет дальше?! Так мы сделаемся нищими!

— К чему сейчас-то, мой повелитель, об этом думать! — успокаивала его жена. — Хорошо, что поедем.

— Нет, так больше продолжаться не может, — говорил он. — Кто-то должен навести порядок в России.

На эриванском вокзале уже стоял состав из восьми вагонов: три вагона третьего класса, остальные — товарные. Тем не менее состав громко называли «спецпоездом». Возле каждого вагона дежурили два-три дашнакских солдата, которые должны были сопровождать поезд до границы Грузии.

Как всегда, места в вагонах распределялись в соответствии с социальным положением пассажиров. Состоятельные купцы и иностранные подданные ехали в вагонах третьего класса, а мелкие торговцы с иранскими паспортами были довольны и тем, что разместились в товарных вагонах. Исламов со своей семьей занял целое купе в вагоне третьего класса. Все вагоны были переполнены. Поезд стоял еще долго. Только в полночь раздались долгожданные звонки, за ними хриплый гудок, и поезд тронулся, направляясь к границе Грузии.

Ехать в товарных вагонах было тесно и неудобно. Лечь было негде. Люди спали сидя. Немногим лучше было и в вагонах третьего класса. Чтобы не задохнуться, двери вагонов держали открытыми.

Больше суток стучали колеса вагонов по армянской земле. Перед заходом солнца поезд дошел до пограничной станции Санаин. Отсюда начиналась территория Грузинской республики. Пассажиров, высыпавших на перрон, тотчас окружили крестьяне, мелкие торговцы — наперебой предлагали свои товары. Снова началась таможенная проверка вещей и личные обыски… Пассажиры запротестовали.

— Не рассуждать! — прикрикнул пожилой армянин в очках и мундире банковского чиновника. — Вы должны знать, что здесь государственная граница, и все обязаны подчиняться установленному порядку!

— Государство… граница… — забормотал разозленный Исламов. — В одной России сто границ развели.

— Вам что, наши законы не нравятся? — вскинулся на Исламова безусый армянин в чипе ефрейтора. — Ну-ка, посмотрим документы, узнаем, что вы за персона!

Исламов почувствовал себя неважно. Холодный взгляд ефрейтора в лихо надетой набекрень каракулевой шапке не сулил ничего хорошего. Он покорно растопырил руки, пока тот обшаривал внутренние карманы его пальто и пиджака. Когда в руках ефрейтора засиял серебряный портсигар, купец инстинктивно потянулся за ним, но тот хладнокровно опустил портсигар в карман своей шинели и тихо проговорил:

— Разве жизнь не дороже?

Исламов затравленно взглянул на него и ничего не ответил. Отвисшая нижняя губа его мелко дрожала.

— Эта вещица будет напоминать мне о вас! — нагло улыбнулся ефрейтор и подчеркнуто вежливо козырнул Исламову.

«Я тебя, подлеца, тоже никогда не забуду, бандит проклятый», — подумал Исламов.

Наблюдая, как строго и придирчиво обыскивают пассажиров, Мухтар понял: показать страх или волнение — значит умереть! И когда один из солдат подошел, чтобы его обыскать, Мухтар не задумываясь снял с себя рубашку и протянул ее солдату. Стал было снимать брюки, но тот, рассмеявшись, остановил:

— Не надо, видно, что у тебя одни вши, — и вернул рубашку.

Мальчик облегченно вздохнул.

Путешествие продолжалось. Дорога шла в горах, вокруг свистел ледяной ветер. За ночь Мухтар закоченел. Он вертелся на жесткой скамейке, пытаясь согреться, но ничего не помогало. Особенно холодно стало к утру. Но Мухтар утешал себя тем, что не только ему, а всем холодно — что поделаешь! Даже Исламов, уж на что был тепло одет, и тот продрог. Усевшись завтракать, хозяин налил себе и жене по полной чашке вина, они выпили и закусили куском курятины. Заметив, что Мухтар посинел от холода и дрожит, он налил полчашки и протянул ему.

— Что это? — стуча зубами, спросил Мухтар.

— Вода зем-зем! — смеялся Исламов.

— Спасибо, ага, но я уже пробовал ее в Мекке.

— Эта лучше той, пей! Эта вода не соленая, она согреет тебя.

— Исламов, что вы делаете? — укоризненно сказал сидевший рядом старик. — Во-первых, он еще ребенок, а во-вторых, мусульманин, к тому же ходжа.

— Ну, тогда я выпью за твое здоровье, ходжа! — рассмеялся купец и налил себе очередную чашку.

Исламов заметно захмелел. Он попытался еще раз угостить Мухтара вином.

— Нет, нет… Не буду! — отклоняя протянутую ему чашку, мальчик нечаянно толкнул руку Исламова, и вино пролилось купцу на пальто. Исламов со злостью выплеснул остатки вина в лицо Мухтару, а левой рукой с размаху ударил его по щеке.

Все дорожные обиды и унижения всколыхнулись в Исламове. А беззащитность мальчика только подливала масла в огонь.

— За что? — воскликнул Мухтар, закрывая лицо руками. — За что? — в сердцах повторил он.

В ответ Исламов с расчетливой жестокостью ударил его еще и замахнулся в третий раз, но почувствовал, что кто-то схватил его за руку. Это был молодой светловолосый армянин, по виду рабочий, он сел в вагон на одном из полустанков и ехал всю дорогу стоя. Исламов обернулся к нему:

— Что тебе надо? Кто ты такой?

— Не смейте бить мальчишку! — грозно сказал светловолосый незнакомец.

— Посмотрите на этого защитника, — воскликнул распаленный Исламов. — Он мне указывает! — Исламов встал, сверля армянина огнем пьяных глаз. — А ты знаешь, как дорого я за этого паршивца заплатил?! Он мой нукер, мой слуга. Захочу — живым в землю закопаю!

— Смотри, как бы самому в земле не оказаться, — спокойно проговорил незнакомец. — Слуга, а не твой раб!

— Именно раб. Я купил его!

— Ничего, скоро мы избавим рабов от таких господ, как ты, толстопузая сволочь, — ответил заступник Мухтара.

— Мусульмане, посмотрите на него, это же большевик! — завопил Исламов. — Я тебя сдам кому следует.

— Руки коротки! — ответил незнакомец.

Мухтар боялся подать голос. Он сидел на полу вагона, уткнувшись подбородком в колени, дрожал от страха и холода.

Исламов озирался, пытаясь найти поддержку у окружающих, но все отводили глаза, явно не желая вмешиваться. Он вернулся на свое место, но еще долго бормотал про себя ругательства и продолжал пить. Когда завтрак был закончен, он вспомнил о Мухтаре, сунул ему кусок чурека и брынзы и коротко бросил:

— На! Жри!..

На одном из разъездов молодой человек почти на ходу спрыгнул и спокойно зашагал к будке обходчика.

В вагон вернулись конвоиры. Встретив недовольный взгляд купца, они, улыбаясь, переглянулись между собой. Один из них, помоложе, встал у окна и протяжно, печально запел:

Солдат пел долго. Мухтар очень жалел, что не понимает слов его песни. Он смотрел на солдата, на его молодое, смуглое лицо, кустистые брови и черные строгие глаза, и он казался ему добрым, отзывчивым человеком. На солдате была простая грубая одежда, самодельная обувь мехом наружу и мохнатая папаха. Подобные парни почти на каждой станции попадались ему на глаза. «Наверно, он с гор», — думал Мухтар.

Вид этих суровых людей с загорелыми лицами и руками, огрубевшими от тяжелой работы, вызывал у Мухтара симпатию. Ему хотелось подойти к молодому солдату, заговорить с ним, сказать какие-то хорошие слова и шепнуть: «Брат мой, помоги мне убежать от Исламова!» Но он не знал армянского языка, да и боялся рисковать.

Уже сутки, как поезд стоял на станции Санаин. У пассажиров лопнуло терпение: из Тифлиса должны были отправить поезд, который забрал бы транзитных пассажиров-иностранцев. Но его не было, и когда будет — никто не мог сказать.

Доведенные до отчаяния люди стали возмущаться. Но дашнакские чиновники и сами не знали, почему грузинская сторона не принимает эриванский поезд.

— Мало ли что в Эривани была договоренность с Грузией! Здесь государственная граница. Грузия отказывается пропустить поезд. У нее свои права. Конечно, вы хотите, чтобы мы пропустили состав, а кто будет отвечать за вас, если поезд встретят пулеметным огнем? — кричал худощавый подтянутый таможенник с нервным лицом. — Мы проверили, слава богу, у вас все в порядке: нет ни контрабандного товара, ни золота, ни опиума, ни оружия…

И правда, во время таможенной проверки придирчиво обыскивали всё: чемоданы, постели, продуктовые сумки, карманы. У пассажиров отнимали золотые часы, браслеты. На все протесты был один ответ: «Золото — это фонд республики. Получите квитанции о конфискации». Стало понятно: все разговоры о законе — пустая болтовня. Каждому, у кого отбирали то, что приходилось по душе чиновникам, выдавали квитанцию, дающую право после войны потребовать от дашнакского правительства стоимость вещей.

Вечером, когда чуть стемнело, из Эривани пришел приказ: пассажиров из вагонов высадить, а состав поставить на запасный путь. Опять началась суматоха. Покинув вагоны с вещами, люди расселись прямо на платформе. Они со страхом смотрели на тех оборванцев, которые бродили по перрону, на конвой, которому было поручено следить за тем, чтобы никто из пассажиров не скрылся.

Весенние ночи в Армении прохладны, а в гористой части холод особенно ощутим. Он донимал людей все сильнее, но укрыться от холода было негде. Вокруг, кроме здания таможни, ни единого строения.

Исламов отправил Мухтара поискать поблизости каких-нибудь досок, чтобы развести костер. Мальчика долго не было. Наконец он вернулся с охапкой небольших досок и бросил их перед хозяином.

Мухтар с трудом отыскал острый камень и расколол доски на части. Ему стали помогать разводить костер. Вспыхнули и ярко запылали сухие щепки. Женщины и дети собрались вокруг костра, радуясь живительному теплу. Глядя на огонь, Мухтар вспомнил те далекие уже дни, когда он с Зейнаб брел по пустынным дорогам Сирии, Турции и Ирана с одним желанием: попасть в Россию.

У мальчика запершило в горле. «Бедная, несчастная Зейнаб, — думал он. — Если бы ты знала, как мне тяжело сейчас… Почему аллах такой жестокий? Почему он не сохранил твою жизнь? Почему?»

Желая скрыть свои слезы, Мухтар хотел уйти, но Исламов остановил его:

— Ты куда?

— Хозяин, мне надо отлучиться, — робко сказал мальчик, пряча от него лицо.

В этот момент издали послышался окрик:

— Стой! Кто идет?

Раздались беспорядочные выстрелы. Мимо костра пробежала группа дашнаков в высоких папахах с револьверами в руках. Один из них, стреляя, орал:

— Держите его!.. Держите партизана! Держите большевика!

Мухтар замер.

«Они преследуют большевика! Значит, дашнаки — враги большевиков. Они их убивают». Мальчику стало страшно…

В это время к костру подбежал маузерист.

— Кто посмел разводить костры?! — закричал он в бешенстве. — Это что, сигнал партизанам? Хотите погубить и себя и нас?

Солдаты бросились тушить костер. На мольбы пассажиров не оставлять их в такой холод под открытым небом без огня дашнак грубо заорал:

— Какой черт дернул вас отправляться на край света в такое тревожное время?! Сидели бы дома, и вам и нам было бы спокойнее.

На робкий вопрос Исламова: неужели и в таких диких горных селениях есть большевики — он зло бросил:

— Глупый человек, а где нет этой заразы… Они всюду… Стерегут каждый наш шаг…

Исламов показал на женщин и детей:

— Сжальтесь хоть над ними!

— Попробуйте пойти вон в ту харчевню, — смягчившись, указал дашнак на мерцающий вдали огонек. — Может быть, там найдется место, хотя все равно всех вас там не разместят.

Оставив жену, служанку и Мухтара, Исламов ушел со спутниками, едущими с ним из самого Тебриза. Спотыкаясь в темноте, они медленно направились на огонек харчевни. Хозяин ее, толстый армянин в белом фартуке и засаленной суконной шапке с раздвоенным козырьком, разводил чадящий самовар и ставил на него чайники с чаем. В глубине помещения двое каких-то людей играли в карты, а на низких нарах сидел седой старик, похожий на бродячего музыканта, и что-то оживленно рассказывал окружившим его слушателям.

— Аллах сахласин! Пусть аллах вас бережет! — остановившись в дверях, произнес Исламов.

— Саг-ал!.. Здоровье вам! — послышался ответ.

Исламов объяснил хозяину причину их прихода. Тот покачал головой и, показав на пары, сказал:

— Здесь с трудом разместится человек десять, а вас больше сотни. Пусть простит меня дева Мария, ничем помочь не могу.

Исламов и его спутники выпили чаю, вина и навеселе покинули харчевню.

— До чего дожили! — возмущался он по дороге. — Раньше, при царе, в России была одна граница. Куда хочешь, туда я поезжай, лишь бы был паспорт и деньги, а сейчас у нас сотни границ: армянская, грузинская, бакинская и бог весть еще какая! Скоро из деревня в деревню нельзя будет пройти без пропуска…

— Зато у каждого народа своя власть! — весело ответил кто-то из спутников.

— Какая там своя?! — возразил другой. — Сейчас даже о собственной голове трудно сказать, что она твоя: захотят англичане или американцы и снимут с плеч… Делают ставку на одного, не угодит — тут же меняют его.

— Ничего, пройдут эти времена, и снова можно будет свободно передвигаться по всей России, — сказал Исламов уверенно. — А у армян, грузин и других народов будет свобода, независимость и союз с Россией и Западом.

— И ты веришь?

— В этом не может быть сомнения. Подумай сам: неужели может продолжаться так долго анархия? Кончится же когда-нибудь драка между армянами, грузинами и азербайджанцами, русские тоже между собой примирятся. — Исламов некоторое время помолчал. — Во всем мире такая же неразбериха, как в России. И немцы прогнали своего Вильгельма… и Ахмед-шах наш уйдет.

— Вах! Кто же будет нашим шахиншахом?

— Великий кукольник. Найдут кого-нибудь! — воскликнул Исламов, показав рукой на небо.

— Кто же этот ваш Великий кукольник? Аллах?

— Капитал! — не задумываясь ответил Исламов. — Он управляет жизнью, вселенной, судьбами людей, королями, султанами и шахиншахами…

Никто не ответил.

— Не верите мне? — сказал Исламов. — Разве не убедились за эти дни, что золото открывает все ворота? — Сделав паузу, он воскликнул: — Потерпите еще немного и убедитесь в верности моих слов!

В ДОМЕ КУПЦА ИСЛАМОВА

Когда Исламов и его спутники вернулись, люди еще сидели у теплого пепла погасшего костра. Служанка Сакина, чтобы быстрее шло время и предательский сон в холодную весеннюю ночь не взял свое, тихо, почти шепотом, рассказывала восточную легенду о любви певца Ашик-кериба. Мухтар почти ничего не понимал. Он ловил отдельные фразы и вспоминал, как сам, развлекая больную Зейнаб, рассказывал сказки.

…Время шло медленно. Всем казалось — ночь никогда не кончится. Ни игра в карты, ни борьба, ни сказки, ни вино не могли согреть, у людей зуб на зуб не попадал. Так прошло трое суток. И люди ждали, когда ветер судьбы пригонит корабль их жизни к берегам счастья — когда из Тифлиса прибудет железнодорожный состав и они сядут в вагоны, покинут эту страшную станцию, где каждую минуту их могут ограбить, отнять последнюю копейку. Эти бессонные тревожные ночи казались куда страшней, чем сама война, о которой рассказывали бывшие фронтовики.

За эти дни Мухтар подружился со своим ровесником, армянским мальчиком Вартаном. Он был из Карса, где свирепствовали янычары. Они убили родителей Вартана. Каким образом Вартан добрался до Эривани, Мухтар еще не знал. Но то, что мальчик был одинок в этом странном и непонятном мире, маленький араб почувствовал сразу. Мухтар рассказал ему о своих злоключениях, а Вартан — о тяжелой жизни в Армении. У Вартана в Тифлисе жила тетка, к которой он и пробирался через границу. Мухтар рассказал Вартану, как он попал к Исламову, о своем желании убежать от хозяина. Вартан дал ему адрес тетки и велел приходить к нему, как только Мухтар доберется до Тифлиса.

Сама судьба подружила Вартана и Мухтара. По ночам мальчики о чем-то шептались, а днем, в ожидании поезда, не спускали глаз с железнодорожных путей.

На четвертые сутки ранним утром мальчики первыми заметили дымок паровоза и радостно закричали:

— Идет! Идет!

Сонные, измученные долгим ожиданием люди встревоженно поднялись, засуетились, бросились к своим вещам.

— Сидите на месте! Сидите на месте! — приказывали солдаты.

Но люди уже не слушали их. В толпе шныряли карманники. У кого-то в этой суматохе пропали вещи. На перроне собралось немало и местных жителей-безбилетников, надеявшихся, так же как и Вартан, попасть в Тифлис.

Вот и поезд. Он показался из-за горного поворота, перешел пограничную арку и вскоре остановился у платформы станции Санаин.

Солдаты отгоняли людей в сторону.

— Дайте пассажирам выйти из вагона! Пока они там, все равно вы не войдете в вагон! — кричали они.

Один из таможенников, заглянув в вагон, набитый людьми, мебелью, сундуками, винными бочками, удивленно воскликнул:

— Вах! Вот это настоящие кавказские кочевники. Похоже, они захватили из дома даже ночные горшки. — И расхохотался.

Из меньшевистской Грузии выселялись армяне, коренные жители Тифлиса. Столько же грузин должны были покинуть пределы дашнакской Армении. Многие из приехавших, чувствуя себя на территории Армении в безопасности, расхрабрились, как петухи, и, проходя мимо сопровождавших их конвоиров, ругали вождя грузинских меньшевиков Жордания последними словами.

— Какой он социалист? Разве человек, стремящийся к братству всех национальностей, так поступает? — говорили они с гневом и возмущением. — Он не лучше Деникина.

— Иди… Иди… Посмотри, что творится в твоей прекрасной Армении… Друг другу будете горло грызть… Правильно делают, что таких, как вы, выгоняют из Грузии.

Станция Санаин лежит как бы на дне чаши, окруженной горами, вершины которых тонут в облаках. Станционную платформу окаймляет яркая зелень деревьев. Вартан, спрятавшийся за деревьями, дождался удобной минуты, когда началась посадочная суматоха, ринулся в гущу толпы и пролез в тот вагон, где были Мухтар и Исламов со своей семьей.

День выпал теплый, солнечный. Близился закат, наконец-то поезд тронулся. Мухтар радовался, что в вагоне едет и его новый приятель. Вартан лежал на самой верхней полке, затаив дыхание, боясь промолвить слово. Поезд качал его, как некогда мать в колыбели. Не прошло и двух часов, и поезд прошел под аркой, условно отделяющей землю армян от Грузинской республики. Арка была украшена флагами меньшевистской Грузии и портретами Ноя Жордания.

Вот и станция Садахлы! Здесь расположен грузинский погранпункт. Опять проверка документов, обыск и допросы. Таможенная и военная охрана оказались более строгой, чем прежде. Допрашивали всех: женщин и мужчин, девочек и мальчиков.

Мухтар вошел в кабинет начальника пограничного пропускного пункта и настороженно взглянул в ледяные глаза офицера.

— Ты кто будешь — армянин или татарин? — спросил хозяин кабинета на своем языке.

Мухтар ничего не понял, молча пожал плечами.

— Что молчишь? Или ты немой? — И улыбаясь добавил: — Большевик или дашнак?

— Дашнак, большевик, — повторил Мухтар.

— Кого дразнишь! — закричал начальник пункта и, стукнув кулаком по столу, встал со стула.

Мухтар беспомощно оглянулся по сторонам. В кабинете никого не было. Положение становилось критическим. Отчаявшись, мальчик все же сумел взять себя в руки и начал говорить по-английски.

— Сэр, ай араб — донт андерстенд… Ай эм арабиан…

От волнения он путал слова, стал говорить на нескольких языках: «Моя твоя… же не се па». Грузии изумленно уставился на мальчика и неожиданно громко засмеялся:

— Откуда взялся такой? Чучело! На каком языке ты болтаешь? Значит, «ай араб», «донт мой, твоя»?

Он встал и начал ходить по кабинету. Мухтар не спускал с него глаз. Он хотел еще что-то сказать, но грузин открыл дверь кабинета и, обращаясь к присутствующим, крикнул:

— Это чей мальчик, кто с ним едет?

Вперед вышел Исламов.

— Я его хозяин! — ответил он и вошел в кабинет.

Узнав, кто такой Мухтар, офицер заглянул в предъявленный купцом паспорт и, вернув его, безразличным тоном произнес:

— Можете идти. Он свободен!

Исламов поблагодарил начальника и вышел из кабинета. За хозяином последовал и Мухтар.

— Ну и осел же ты, — повернувшись к мальчику, со злостью сказал Исламов. — Зачем говорил на всех языках? Кто тебя тут поймет? Заговорил бы еще по-китайски…

— Я его не знаю.

Исламов подумал, что Мухтар над ним смеется, и со всего размаха ударил его по щеке. Мальчик ничего не сказал.

На глазах прислуги Исламов заметил слезы. Жена сообщила, что унесли большое красивое английское одеяло.

— Зачем отдали? — закричал он на жену. Жена и прислуга разрыдались. От испуга мальчик тоже заплакал.

— Ты, ага Исламов, не нервничай! — спокойно сказал один из попутчиков. — Твое одеяло понравилось начальнику конвоя.

— Бандиты! — закричал Исламов и ударил мальчика по шее. — Будь я здесь, никто не посмел бы меня грабить.

— Зря бьешь мальчика! И при тебе бы забрали… Время такое: кто силен, тот и наверху…

Проглотив слезы обиды, Мухтар взглянул на верхнюю полку. Добрые глаза Вартана сочувственно и ободряюще смотрели на него. На душе мальчика стало легче.

На станцию Александрополь поезд прибыл на заре. Как только состав остановился, в вагон вошла молодая черноволосая девушка лет двадцати. Быстро рассовав пассажирам и солдатам какие-то листки, она мгновенно исчезла. Достался листок и Мухтару. Один из солдат стал по слогам читать:

— «Товарищи рабочие, крестьяне, солдаты Грузии!» — Прочитав эти слова, солдат настороженно остановился.

— Ну, что умолк? Продолжай!

Посмотрев на товарищей, солдат протянул листок Исламову.

— Я уверен, вы лучше меня умеете читать, — сказал он. — Давайте вслух…

— Да, да, хозяин, прочитайте…

Исламов был вынужден согласиться, — дорога до Тифлиса еще далека, с солдатами ссориться незачем. И он начал читать:

— «Правительство меньшевиков во главе с Ноем Жордания, Чхенкели, Рамишвили продали нашу родину иностранным фабрикантам и заводчикам. Они заключили с кайзеровской империей тайный договор. Отныне хозяевами всех наших железных дорог будет немецкая армия. Она вывозит из Грузии наш скот, птицу, хлеб, вино, чай, меха, фураж — словом все, чем богата наша родина. Немцы захватили нашу страну. Турецкие генералы, подобно Вахибу-паше, Исмаилу Хакки, на пароходах, с трюмами, наполненными добром грузинского народа, отплывают из порта Батуми, где еще хозяйничают султанские янычары.

Для свержения власти буржуазных националистов восстала трудовая Абхазия, жители юга Осетии, Кутаиси, К нам на помощь идет Красная Армия!

Ленин с нами! Смелей вступайте в ряды красных партизан Грузии!

Освободим нашу родину от буржуазных националистов-меньшевиков!

Долой Ноя Жордания и его правительство!

Да здравствует Советская Грузия!»

Прочитав листовку, Исламов растерянно посмотрел на присутствующих.

— Аллах мой, куда смотрят эти местные власти?! — в ужасе воскликнул он и хотел броситься к выходу, чтобы крикнуть: «Задержите эту стерву! Она большевичка!», но солдаты остановили его:

— Сидите на месте. Вы чужестранец. Не ваше дело вмешиваться в нашу политику.

С платформы донесся чей-то голос:

— Вот она!.. Держите ее!..

— Хватайте скорей!

Раздалось несколько выстрелов. Мухтар бросился к открытому окну.

На перроне лицом вниз лежала та девушка, которая только что была здесь, в купе. Вокруг нее были рассыпаны листки. По асфальту растекалась алая лужица крови… Собрав все силы, она сделала отчаянную попытку подняться.

— Да здравствует Москва! Долой дашнаков!

Прозвучали еще два выстрела. Тело девушки медленно опустилось на землю. Подошел офицер. Ногой, обутой в грубый сапог, толкнул девушку в бок. Она была мертва.

Исламов молчал. По его лицу расползлась довольная улыбка.

— Так ей и надо!

— Мне очень жаль ее! — сказал Мухтар, и глаза его наполнились слезами.

Увидев это, хозяин заорал:

— Видали, какой чувствительный. Сейчас же перестань хныкать! — И желчно добавил: — Да у меня у самого рука не дрогнула бы… Из-за этих негодяев у нас и началась такая кутерьма: ни торговли, ни хлеба, ни спокойствия!..

Мухтар сжал зубы, потемнел, но сдержал свой гнев. В упор посмотрев в лицо хозяина, подумал: «Скорей бы добраться до Тифлиса, а там ни часу не останусь в твоем доме!» Он перевел взгляд на окно, туда, где лежало неподвижное тело убитой девушки. «Если все большевики такие, как она, то я тоже буду большевиком!» — твердо решил он. Целый день он был молчалив и хмур: на сердце тяжелым камнем лежала печаль. Он не мог забыть о храброй девушке.

Поезд шел. За окном мелькали красивые и величественные горы. Они как бы громоздились одна на другую. На каждой станции вагоны окружала толпа истощенных, оборванных людей. Женщины с детьми протягивали к окнам руки и плача просили:

— Господа, будьте милосердными!.. Хлеба!.. Хоть маленькую корочку хлеба!

Но всего этого Мухтар почти не видел и не слышал: был занят своими думами. Он даже не замечал того, как его хозяин, разложив на коленях завтрак, жадно ел жареную дичь, запивая ее вином из серебряной стопки. Снаружи доносились умоляющие голоса, но Исламов был глух и нем.

Старик с крашенной хной бородой, с глубоким состраданием глядевший на голодных людей, вдруг обернулся к Исламову:

— Вы думаете, в Грузии нет хлеба? — И, заметив, что тому до него нет дела, сам себе ответил: — Все есть! Грузия — богатый край. Здесь все есть…

— Надо быть последним дураком, чтобы в такое время, когда зерно с каждым днем поднимается в цене, продавать его!

Старик покраснел, но промолчал. Он посмотрел на Исламова, на сидевших рядом с ним таких же, как он, разжиревших, самодовольных купцов и старику показалось, что это не люди, а какие-то кровожадные животные.

Мухтар тоже молчал. Все, что творилось вокруг, заставляло его спрашивать себя: «Если это русская земля, страна Ленина, то где же все то, о чем говорил мне в Карачи добрый вожак докеров Мирза? И что теперь будет со мной, одиноким и жалким чужестранцем, если я убегу от Исламова?»

Со скрытой ненавистью посмотрел он на Исламова. Он помнил, как в Багдаде, после ухода турок, купцы заперли свои хлебные амбары. Тогда голодные багдадцы взломали купеческие лабазы и старики на улице распределяли зерно между голодающими. «Почему и здесь так же не сделают?» — думал Мухтар.

Его уже перестала радовать мысль о том, что путешествие подходит к концу и они скоро должны прибыть на место.

Вот и Тифлис. Нагруженный вещами, Мухтар вслед за Исламовым вышел из вагона. Вокзал кишел людьми. Особенно много было военных в какой-то странной, незнакомой форме.

— Только итальянцев здесь не хватало, — сказал вслух Исламов.

Носильщик, решив, что перед ним единомышленник, со вздохом произнес:

— Да, теперь они, а до них были немцы. Говорят, что пришлют и французов…

— Пусть хоть дьяволы придут, только, бы не русские, не большевики, — прошипел Исламов.

Носильщик удивленно посмотрел на него.

— Да, конечно, вам при всех хорошо, а как нам, бедным людям, жить?!

Исламов озадаченно зацокал языком. Они вышли на привокзальную площадь, уселись в фаэтон. Исламов с женой и служанкой разместились на сиденьях. Мальчика возчик посадил рядом с собой. Колеса загремели по каменистой мостовой. Мухтар смотрел на людей в странной, как ему казалось, очень теплой одежде. Он увидел старика, продавца горячего чая, который держал пузатый самовар из оцинкованного железа и громко зазывал любителей чая. На груди у старика висела кожаная сумка с множеством отделений, в которых виднелись крохотные стаканы и мелко накрошенные кусочки сахара. Эта сценка напомнила Мухтару родной Багдад.

— Кому горячий ароматный чай! Налью горячего чая! — хриплым голосом кричал уличный чайханщик.

Фаэтон выехал на широкий и просторный майдан, здесь горами лежали фрукты, овощи, разные изделия и побрякушки, а лавочники, лоточники, виноторговцы громко и усердно зазывали покупателей.

— Берите гранаты, красные как кровь, сладкие как сахар!..

— Мацони! Мацони! — надрывался парень, погоняя маленького ослика, на боках которого в соломенных сетках находились глиняные кувшинчики с простоквашей.

Переехали мост через Куру, миновали мечеть Шах-Аббаса с высоким минаретом и мозаичным куполом, район шумного, многолюдного Шайтан-базара, где были расположены магазины, кустарные мастерские и знаменитые тифлисские лечебные серные бани. Фаэтон остановился в покатом маленьком тупике. Встретить Исламова вышли чуть ли не из всех домов. Собралась большая толпа, в основном женщины.

— Со счастливым прибытием вас, ага! — раздались голоса.

— Салам, господин Исламов!

— С прибытием!

Но вот толпа расступилась, и вперед вышла старая сгорбленная женщина, укрытая черной атласной чадрой. С возгласом: «Сын мой!» — она бросила под ноги Исламова глиняный кувшин с водой. Кувшин разбился, вода разлилась по земле, а старуха припала головой к груди сына.

— Аллах мой! Неужели это правда — ты вернулся?! И бедная твоя мать дождалась этого счастливого дня? — плача, говорила она.

— Дождалась, мама. Видишь, слава аллаху, я уже дома. Но к чему такие горькие слезы?.. Успокойся, прошу тебя!

Исламов тут же представил матери молодую жену, ее служанку и Мухтара.

— Как же так, мальчик мой? — тихо сказала мать, очень удивленная тем, что он привез жену, — ведь дома его тоже ждала жена.

— Так надо, мама, поговорим после…

Мать любовно посмотрела на него, заранее все понимая и прощая.

У двухэтажного большого дома из красного кирпича Исламова встретила, играя выразительными глазами, молодая женщина с густо насурьмленными ресницами и бровями. Прикрыв лицо краем цветастого покрывала и склонив перед мужем голову, жестом правой руки она подала знак мяснику, и в тот же миг у самых ног хозяина был торжественно обезглавлен жирный баран.

Исламов ласково взглянул на первую жену. Он был рад такой встрече: «Пусть тебризянка учится, как надо встречать мужа».

— Гульнияз, сто лет жизни тебе! Спасибо тебе, моя красивая! — Он перешагнул через лужу крови и направился во двор особняка.

За хозяином и членами его семьи нерешительно направился и Мухтар, но пройти вглубь не осмелился, а сел во дворе у ворот.

Соседи, выразив матери Исламова свою радость и поздравив ее с возвращением сына, постепенно разошлись по домам.

О Мухтаре, конечно, опять все забыли. Но Кара-Баджи, служанка, много лет работающая при матери Исламова, женщина с желчным, злым лицом, вдруг заметила одиноко сидящего у ворот Мухтара и удивленно спросила:

— Ты откуда взялся?!

— Я служу у господина Исламова, он меня привез из Тебриза, — печально ответил мальчик, не поднимаясь с места.

Служанка не поняла больше половины его слов, и ей не понравилось, что он так непочтительно — сидя — ей отвечает.

— Что ты там бормочешь на каком-то непонятном языке?.. Ты что, не можешь по-нашему говорить?

В это время на террасу вышли Гульнияз-ханум и Исламов.

Кара-Баджи обратилась к хозяину:

— Скажите, господин мой, этого черномазого и правда привезли с собой?

Исламов небрежно взглянул на Мухтара, затем на жену и усмехнулся:

— Да, я купил его в Тебризе. Поможет в хозяйстве.

Гульнияз лукаво посмотрела на мужа:

— Мой господин, вы всегда с сюрпризами. В прошлый раз привезли из Индии обезьянку, а теперь этого пустынника… Кто будет с ним возиться? Хоть бы язык понимал…

— Он говорит по-турецки. Будет тебе помощником, Кара-Баджи.

Гульнияз и Исламов спустились вниз, во двор.

— Ну, и за что же вы так жестоко поступаете? — спросила жена, взяв его под руку.

Вначале Мухтару казалось, что Исламов, прогуливаясь с женой по двору, говорит о нем. Но потом он понял, что речь идет не о нем, а о молодой тебризянке. «Нет, я не останусь здесь… и не буду мешать нашему счастью… Уеду к родителям. Уеду обязательно!» — доносил ветер слова Гульнияз.

«Я тоже уйду из этого дома!» — подумал мальчик.

Вскоре Исламов с женой вернулись домой. Проходя мимо мальчика, она мягко улыбнулась ему. И у Мухтара стало как-то легко на душе. «Добрая женщина!» — подумал он.

Стало смеркаться. С улицы еще доносились затихающие голоса детворы, когда вышла Кара-Баджи и позвала Мухтара в дом. Она провела его в кухню, освещенную мощными керосиновыми лампами.

Седая повариха, Наргиз-хала, женщина лет пятидесяти с добрыми глазами, поставила перед мальчиком тарелку с ароматным тонким ханским рисом, украшенным золотистыми крупинками шафрана и изюмом; тут же лежал кусочек курицы, а в стакане сверкал ароматный домашний шербет.

— Ешь все… Наверное, целый день не кормили! — жалостливо сказала повариха и села напротив Мухтара, опустив на стол усталые руки. Она участливо смотрела на мальчика, который сидел опустив голову и почему-то не решался протянуть руку к еде.

— Почему не кушаешь? Я мусульманка, ла-илала ил-аллах! — воскликнула она, желая доказать мальчику, что у них одна вера и пища, приготовленная ее руками, чистая.

Мухтар поднял голову и благодарно посмотрел на седую женщину.

— Вот, смотри, мои руки чистые! — она протянула руки через стол, и Мухтар увидел ее шершавые ладони.

На секунду задержав на них свой печальный взгляд, Мухтар вспомнил руки матери.

Прослезившись, он неожиданно крепко прижал свое лицо к ее раскрытым ладоням и тихо-тихо произнес:

— Умма… умма!..

Спать Мухтара положили в небольшом чуланчике, в котором утром складывалась постель прислуги.

Несмотря на усталость, Мухтар не мог заснуть до рассвета. Он вспоминал железную дорогу, пограничную станцию и истекающую кровью черноволосую девушку. Потом из тумана памяти появился индийский пароход, на котором он ехал из Джидды в Карачи, добрый его капитан Нури-Аср. Мухтар, как наяву, видел его стройную высокую фигуру, черные, красиво причесанные волосы, ласковые улыбающиеся глаза. Потом вспомнилась жизнь в сиротском доме и Мэри Шолтон, Зейнаб и Вартан. Почти под утро сон взял свое. Но спал он недолго. Мухтар сквозь сон почувствовал, что кто-то изо всех сил трясет его за плечи. Он открыл глаза: над ним стояла Кара-Баджи.

— Бужу, бужу, никак не проснешься! — сердито сказала она. — Поднимайся, скоро взойдет солнце, пропустишь утренний намаз!

Мухтар, все еще во власти сна, не понимал, чего она хочет от него.

— Ты что, не понимаешь меня? — продолжала служанка. — Говорю тебе: взойдет солнце — пропустишь молитву, — она показала на небо.

— Я не молюсь, — покачав головой, тихо ответил мальчик и повернулся на другой бок к стене.

— Ты что, сумасшедший? Как не молишься?! Такой большой парень, а не молишься! — возмутилась служанка. — Аллах покарает тебя, а хозяин выгонит из дома. — И она стянула с него рваное одеяло.

Мухтар безразлично поднялся.

— Мне все равно, что будет — то будет…

— Нет, вы смотрите на него, — продолжала она. — Разве можно держать в доме таких безбожников. Дом разрушится.

Мухтар, не удержавшись, громко рассмеялся.

— Ах, вот как, ты все понимаешь и только притворяешься!

Она толкнула его в спину, обозвала грубыми словами, разгневанная, быстро ушла.

Мухтару снова пришла мысль о побеге, однако он понимал, что не так-то просто в большом незнакомом городе найти место для житья или работу. Он решил от кого-нибудь, хотя бы от Вартана, узнать, далеко ли от Тифлиса до Баку, о котором еще в Тебризе говорили ему добрые люди, и какая там власть? Кто знает, может быть, и там те же англичане, турки, немцы, царские солдаты.

Вскоре Кара-Баджи опять пришла за ним.

— Ну-ка, живо убирай свою постель и пошли за мной! — сурово скомандовала она.

Мальчик молча подчинился.

— Бери эти кувшины, — указала она на два металлических кувшина, в которых сама носила воду, и, протянув ремень, добавила: — На, завяжи их покрепче.

Мухтар в душе посмеялся над ее важностью. Когда кувшины были связаны, он посмотрел на нее, как бы спрашивая: «Что же дальше делать, недобрая женщина?..»

— Чего ты смотришь на меня бесстыжими глазами? — заворчала она. — Еще говоришь, что араб, потомок пророка… Разве его святость не учит нас, приверженцев ислама, пять раз в день выполнять молитвы? Человек, не почитающий аллаха, так и будет всю жизнь мыкаться по чужим дворам…

Мухтар молчал, а это еще больше выводило ее из себя.

— Бери кувшины и пошли! — и сама помогла ему перебросить их через плечо.

Кара-Баджи повела Мухтара к горному роднику, откуда брали воду специально для заварки чая в доме и торговой конторе, где Исламов совершал оптовые сделки. Он знал, как действует на покупателей дегустация чая, заваренного на родниковой воде.

— Ну как, запомнил дорогу? Теперь будешь ходить сюда два раза в день: утром и вечером. Понял?..

Мухтар молча кивнул головой.

— Два раза в день мы приносим воду, — продолжала она. — Понял?!

Мальчик утвердительно кивнул головой.

— Что у тебя, языка нет?

Он ничего не ответил. Опустил колено на землю и один, без ее помощи, поднял тяжелые кувшины с водой.

— Силы у тебя как у ишака, это не плохо…

Дорогой, пока поднимались к роднику, и на обратном пути Кара-Баджи время от времени обращалась к нему с обычными житейскими расспросами о его отце и матери. Но Мухтар молчал, словно не к нему она обращалась.

— Ты что, меня за человека не считаешь? — вдруг взорвалась она. — Или не желаешь со мной разговаривать?

Мухтар, с трудом шагая с тяжелой пошей и глядя под ноги, чтобы не упасть, только улыбался в душе, видя, как она злится.

Едва они вернулись домой, Кара-Баджи тут же сунула ему в руки топор, чтобы он наколол дров для топки тандура. Исламов любил по утрам есть домашний хлеб.

Так начался первый трудовой день Мухтара в Тифлисе.

Наконец хлеб испечен, самовар закипел, завтрак для хозяев был готов. Кара-Баджи, выведенная из себя непочтительностью Мухтара, нажаловалась хозяину. После завтрака, уходя в контору, Исламов приказал Кара-Баджи не выпускать мальчика из дому.

— Не беспокойтесь, ага! — поспешно ответила Кара-Баджи. — Я возьму его в руки, будет у меня самым послушным псом в доме…

Кара-Баджи вошла в кухню и, увидев мальчика, примостившегося у кухонного очага, сказала:

— Слышал, что сказал наш господин? Он велел мне не выпускать тебя на улицу!

Наргиз-хала бросила на Кара-Баджи осуждающий взгляд. Достав свежую лепешку, она разломила ее на куски, поставила на стол полную тарелку с пшеничной кашей и позвала Мухтара к столу.

— Сынок, садись сюда и ешь, — сказала она по-тюркски.

Мухтар несмело подошел к столу. Женщина пододвинула тарелку.

— Ешь, сынок, не бойся! Я слышала, что ты издалека? — с ласковой улыбкой спросила она.

Мухтар молча кивнул. Повариха заварила в белом фарфоровом чайнике свежий чай и поставила его перед ним. Наевшись досыта, мальчик с благодарностью взглянул на повариху и, встав с места, почтительно поклонился ей. Тут на кухню вошла Кара-Бэджи. Увидев, что Мухтар уже позавтракал, она с сожалением сказала:

— Ему не следовало давать есть, он не желает молиться аллаху!

— Кара-Баджи, оставь его в покое, — спокойно остановила ее Наргиз-хала. — Бог лишил тебя сладости жизни, не подарив тебе ни мужа, ни детей, а теперь ты не знаешь, на кого излить свою желчь. Он на чужбине, скиталец. Ему и так не сладко живется. Великий грех обижать несчастного сироту.

Помолчав некоторое время, она заговорила снова:

— Сама знаешь, какие неприятные слухи идут в городе — всех азербайджанцев собираются выселять из Гурджистана в Баку, а армян в Эривань… Посмотрела бы я на тебя, как повела бы ты себя, очутившись в его положении… — И добавила: — Нашего хозяина выгоняют отсюда!

— Это почему же? — спросила Кара-Баджи. — Наш ага не лавочник, а купец первого сорта. У него есть деньги. Он найдет с грузинами общий язык.

Но Наргиз-хала снова заговорила о Мухтаре:

— Скажу тебе вот что: я в этом доме служу тридцать лет и знаю, что делаю. Мальчик ест не наш хлеб, а то, что предназначено ему самим небом. Тебя сердит, что он не молится?.. Но, во-первых, он еще несовершеннолетний, а во-вторых, на том свете каждый будет отвечать за свои поступки. Обижая его, ты, Кара-Баджи, грешишь во сто раз больше, чем он. Пойдем-ка лучше отсюда, помоги мне в кладовой…

…Считая себя просвещенным человеком, Исламов выписывал газеты — на русском языке «Грузия» и «Возрождение» и на азербайджанском «Ислами Гурджистан» («Мусульманская Грузия») и «Садои Миллат» («Голос народа»). Мухтар любил первым получать почту. По утрам он с нетерпением ждал почтальона. И старый почтальон, чувствуя это, всегда с сияющей улыбкой приветствовал мальчика. Со временем добрый почтальон и мальчик так подружились, что Мухтар потихоньку давал ему припрятанные кусочки сахара или еще какие-нибудь сладости.

В один из апрельских дней 1919 года Мухтар показал почтальону адрес Вартана и спросил:

— Далеко ли отсюда эта улица?

— За вокзалом. А кто у тебя там?

— Тетя моего приятеля.

— А ты знаешь, что он армянин и у него другая вера? — пытливо глядя на мальчика, продолжал старик.

— Знаю. Но он честный друг, — ответил мальчик. — То, что он другой веры, мне все равно. Моя мама всегда говорила: «Дружи с любым… Лишь бы он был добрым, честным человеком!»

— Правильно говорила твоя мама… — сказал почтальон. — Хорошо, я найду твоего товарища и дам ему знать о тебе.

Мухтар схватил жилистую руку старика и прижал к своим горячим губам.

— Спасибо вам!

БЕГСТВО ИЗ ТИФЛИСА

Третий месяц жил Мухтар в доме из красного кирпича, с высоким каменным забором и тяжелыми воротами из орехового дерева. Он был замкнут и молчалив, как два года назад, когда собирался удрать из сиротского дома в Лахоре. Пользуясь каждой удобной минутой, Мухтар с интересом рассматривал газеты, которые собирала Кара-Баджи и складывала в чулане, где он спал. В газетах открыто писали о бунтах крестьян, железнодорожных рабочих, бедных горожан, недовольных тем, что не хватало хлеба, что бумажные деньги обесцениваются с каждым днем. Из газет Мухтар узнал о возможности войны между грузинами, армянами и азербайджанцами, и его охватила тревога: если война начнется, ему вряд ли удастся выбраться из Тифлиса.

Старый почтальон уже больше недели не показывался. Мальчик не знал, что с ним случилось. А с молодым парнем, который его заменял, Мухтар почему-то не решался заговорить. Но мысль о Вартане не покидала его.

Летняя жара давала себя чувствовать. Семья Исламова с наступлением сумерек выходила на свежий воздух. Мухтар готовил зеленый двор для их отдыха. Он чисто подметал и поливал площадку возле дома, застилал ее циновками, коврами.

В последний воскресный вечер июля Мухтар и прислуга сидели на веранде. Они пили чай, а мальчик читал и рассказывал им о том, что писали тифлисские газеты. Женщины не умели ни читать, ни писать и слушали с большим вниманием. Все чувствовали себя свободно: Исламов со своими женами и семьей одного богатого грузина, торговца коврами, уехал за город на свежий воздух, на пикник.

— А вот послушайте, какое сообщение! — воскликнул Мухтар. — «Знаменитый предсказатель Гараб-Ходжа-Фати из Индии гадает, находит воров, продает талисманы против всяких болезней и делает различные внушения на дальнем расстоянии».

Женщины с удивлением закачали головами. В эту минуту мальчик увидел входящего в дом Исламова.

— Хозяин! — тихо вскрикнул он, испуганно вскочив с ковра.

Служанки второпях натянули на головы покрывала и, забрав чайную посуду, скрылись в душной кухне.

По недоброму, колючему взгляду хозяина Мухтар понял, что он не только пьян, но и в очень дурном настроении.

— Добрый вечер! — вежливо произнес мальчик.

— Кто тебе разрешил читать газеты? Дай сюда! — набросился на него Исламов.

Злобно выхватив из рук мальчика «Грузию», он несколько раз ударил ею Мухтара по лицу.

— Читай коран, а не газету! — сквозь зубы процедил он. — Молись, а не сиди со старухами… Ты еще мал, чтобы веселить женщин…

От слов хозяина Мухтар готов был провалиться сквозь землю. Опустив голову на грудь, он молчал.

— Господин Исламов, вы дома? — донесся из-за ворот чей-то голос.

— Да! Кто там?

— Мамед-Таги!

— А, прошу, прошу! Как я рад! Наконец-то вы решили осчастливить мой порог! — хозяин пошел навстречу гостю.

Владелец оптовой комиссионной конторы Мамед Таги Гасан-заде после долгой церемонии приветствия у ворот дома прошел во двор.

— Эй, Мухтар, ну-ка, постели нам! — скомандовал хозяин.

Кара-Баджи, желая угодить хозяину, крикнула: «Сейчас, сейчас, господин мой» — и, опередив Мухтара, вынесла из дома матрасики, обшитые ярким шелком, и продолговатые, подобно валикам диванов, подушечки, чтобы мужчинам было удобнее сидеть на ковре. Мухтар тем временем принес небольшой медный гравированный поднос со свежей черешней, миндалем, золотистой сабзой, домашними сладостями.

— Скажи, пусть принесут вина, — распорядился Исламов.

— Слушаюсь, хозяин, — ответил Мухтар, ставя поднос на ковер.

Коньяк развязал языки, и потекла оживленная беседа, невольным свидетелем которой стал Мухтар, сидевший невдалеке, в ожидании новых указаний Исламова.

— Неужели цены еще поднимутся? — спросил хозяин.

— А как же может быть иначе? — отвечал Гасан-заде. — Турки скупают все, что им не удается отобрать с помощью оружия… Они щедро платят за бриллианты, ковры, табак. Батумский порт сейчас для них перевалочный пункт…

— Верно ли, что немцы заняли порт Поти? — спросил Исламов.

— Немцы уже получили право распоряжаться всеми железнодорожными путями Грузии и хотят взять в свои руки разработку марганцевых рудников, — не ответив на вопрос, продолжал Гасан-заде. — Греческие войска заняли Измир, а Исмаил Хаки-паша, Жад-паша, Нури-паша заняты коммерцией, только Нури-паша занят еще и своей военной карьерой… Разве в Стамбуле думают о судьбе турецкой нации? Все их генералы заняты оптовой закупкой товаров… Трюмы «Гюль Джемала» полны добра, захваченного в Батуми, Курдемире, Баку. — Подняв рюмку, Гасан-заде воскликнул: — Все же давайте выпьем за немцев и турок! Они хоть и грабят нас, но сдерживают наступление большевиков…

— Черта с два сдерживают! — возразил Исламов. — Вон во вчерашней газете пишут, что большевистские войска пошли в наступление на всех фронтах. — Поймав удивленный взгляд собеседника, он обратился к Мухтару: — Ну-ка, принеси сюда вчерашнюю «Грузию»!

Мальчик принес газету. Исламов протянул ее Гасан-заде:

— Нате, полюбуйтесь!

Прочитав телеграфное сообщение из Парижа, тот заметил:

— Англичане и американцы сомнут большевиков. Не думаю, чтобы Ленин на Кавказе нашел себе сторонников… Вспомни, что было в прошлом году в Баку? Шаумян, Джапаридзе, Азизбеков со своими голодранцами думали, что сумеют удержать власть. Но все знают, что из этого получилось, — лукаво подмигнул он Исламову. — Так вот, мой друг, если желаете, могу по очень сходной цене предложить пять тысяч пудов чая. И вы станете миллионером…

За вином, душевным купеческим разговором время проходило незаметно. Был уже первый час ночи, но Исламов и Гасан-заде все еще пили, обсуждая вместе с мировыми проблемами и свои торгашеские дела. Говорили они и о возможности войны между дашнаками и грузинскими меньшевиками. И их тревожили слухи о высылке азербайджанцев из Тифлиса. В пепельнице росла гора окурков. Мухтар сидел в уголке в отчаянии. Нет, не такой представлял он Россию, куда так упорно стремился! Только одно утешало его: впереди Баку, о котором говорил ему в Тебризе Али-Мамед, его наставник. Вот и гость говорит о Баку. Но Мухтар уловил в его голосе злобу и страх. Нет, этим купцам нельзя верить, надо самому туда добраться и своими глазами увидеть, какая там жизнь.

Наконец-то хозяин и гость встали.

— Эй, пустынник! О чем замечтался? — весело обратился к нему Исламов. — Вставай, убери все это, — он показал на скатерть.

Мухтар шустро вскочил.

— Сейчас, эфенди! — ответил он сонным голосом, рассмешив Исламова и Гасан-заде.

— Их судьба тоже решена, — сказал Гасан-заде, с интересом глядя на Мухтара. — Почти всю Аравию захватили англичане. Французы стали хозяевами Сирии, Ливана. Словом, в этой войне Европа достигла своей цели, много выиграла. — Покровительственно похлопав по плечу Мухтара, он спросил по-арабски: — Анта араби? («Ты — араб?»)

— Наам… Да!

— Вы знаете их язык? — удивился Исламов.

— Так, когда-то учил. Они мирный народ. Но, скажу вам, современные арабы уже не те, которые когда-то завоевали мир… За пятьсот лет своего господства турки выжали из них последние соки и сделали их безвольными. Давно этот паренек у вас?

— Четвертый месяц.

— Видимо, неплохой малый.

— Да, услужливый, — пришлось признаться Исламову.

— Доброе дело делаете. Ведь без языка он бы здесь пропал.

Они вышли на улицу. Убрав посуду, ковры, матрацы, Мухтар бросился на свой матрац в чулане и сразу заснул. Но поспать всласть ему не удалось. С первыми лучами солнца Кара-Баджи разбудила его.

— Пойдем к реке, поможешь мне полоскать белье.

Мухтар умылся. Кара-Баджи стояла у него над душой.

— Скоро и солнце взойдет. Пора приниматься за работу. — И, показав на огромную плетенную из камыша корзину с мокрым бельем, сказала: — Возьми! — И помогла ему поднять корзину на голову.

Они вышли из тупика, перешли дорогу и по каменным ступенькам спустились к Куре.

Река пенилась и бурлила среди острых камней. Неподалеку забрасывали сети рыбаки. Поставив корзину, Мухтар с тяжелым вздохом присел на камень, а Кара-Баджи сразу же принялась полоскать белье. Отдышавшись, мальчик осмотрелся. Кура делала здесь плавный изгиб. По склону противоположного высокого берега лепились плоские домишки, а на самом верху, рядом с церковью, стояло мрачное кирпичное здание с решетками на окнах.

— Это тюрьма? — спросил Мухтар.

— Да, там сидят бандиты.

Вскоре золотые лучи солнца осветили огромный крест церкви, стены и решетки тюрьмы. «К несчастным солнце пришло раньше всех», — подумал Мухтар.

Мальчик сидел на камне, прижав коленки к груди и обхватив их руками. Он прислушивался к плеску воды и с печалью думал о своей «тюрьме». И вдруг яркий лучик скользнул по его лицу, затем по рукам. Мухтар встрепенулся. Он с любопытством стал озираться, искать, откуда прибежал к нему солнечный зайчик. И нашел: лучик пускали из окна тюрьмы. А из другого окна кто-то махал белым платком.

Мухтар вскочил и тоже стал махать рукой.

— Ты кому это машешь? — посмотрела Кара-Баджи на взволнованного мальчика.

Мухтар, улыбаясь, показал на тюремную решетку.

— Сумасшедший! — накинулась она на мальчика. — Да ты знаешь, дурень, кого там держат? Большевиков! Тебя же часовой может застрелить.

Мухтар опустил руку, но продолжал смотреть на тот берег. Через минуту над окном тюрьмы затрепетал красный лоскуток. Утренний ветерок развернул в воздухе алую полоску материи и донес до слуха Мухтара негромкий хор голосов — заключенные пели революционную песню, которую он слышал еще в Карачи, на демонстрации докеров:

Рыбаки, увидев красное знамя, замахали шапками и запели какую-то народную песню. К ним присоединились работавшие поблизости каменщики… Из домов и переулков высыпал народ, и скоро на берегу Куры стояла большая толпа.

Сотни глаз были устремлены на окна тюрьмы. У Мухтара заколотилось сердце. Он пел вместе со всеми, что-то свое.

— Что ты, дурак?.. Замолчи сейчас же… — накинулась на него Кара-Баджи.

В это время откуда-то раздались выстрелы: один, другой, третий…

— Скорей! Бежим скорей домой! — поспешно укладывая мокрое белье, продолжала ругаться Кара-Баджи. — Вот видишь, что натворил, безбожник!

Мухтар поднял тяжелую корзину с бельем на голову. Улица, через которую они должны были пройти, заполнила толпа, направляющаяся к центру города.

— Долой предателей родины!!! Долой меньшевистское правительство!

— Долой Антанту!

— Смерть захватчикам!

Перепуганная Кара-Баджи, вцепившись в Мухтара, тащила его за собой.

Где-то впереди застрочил пулемет.

Огромная толпа дрогнула, отшатнулась назад.

— Проклятье меньшевистским убийцам! Долой жорданиевских палачей! — раздались гневные крики.

Кара-Баджи оттерла толпа. Мухтар уже подходил к дому, когда служанка догнала его.

— Ах ты негодник! — с трудом переводя дыхание, зашипела она. — Перепугал до смерти, ведь хозяин с меня шкуру снимет, если пропадет господское белье.

Вечером, когда Исламов пришел домой, Кара-Баджи поспешила рассказать ему, что вся утренняя кутерьма произошла по вине Мухтара. Но хозяин от души рассмеялся.

— Ты глупая женщина, — успокоившись, сказал он. — Твоя голова набита соломой. Он тут совсем ни при чем.

В эту ночь в Тифлисе было неспокойно. По главным улицам столицы разъезжал усиленный конный патруль. А наутро мальчишки-газетчики звонко выкрикивали:

— Раскрыт большевистский заговор! Сенатор Конти требует помощи для Грузии… Договор с итальянскими промышленниками… Положение на Сочинском фронте!

Исламов послал Мухтара за коляской.

— Сынок, ты куда собрался? — спросила Исламова его мать.

— На биржу… Боюсь, как бы вчерашний день не навредил мне…

Когда Исламов подъехал к зданию биржи, Гасан-заде был уже здесь. Он бросился ему навстречу со словами:

— Спешу вас обрадовать! Цены на чай и рис опять поднялись.

Улыбка озарила лицо Исламова.

— А вы слышали, что бакинские мусульмане послали императору Германии Вильгельму телеграмму с просьбой оградить их от английских и деникинских войск?

— Неужели?

— Точно. Железнодорожное сообщение между Баку и Тифлисом прекращено.

— А не воспользоваться ли нам этим выгодным обстоятельством?

— Конечно. Я пошлю своих людей в села, пусть скупят все, что можно вытянуть у крестьян. Сегодня отдадим рубль, а через несколько дней получим в пять раз больше. Серый хлеб стоит восемьдесят копеек фунт, — продолжал Исламов, — и то по карточкам… В деревне в обмен на керосин его можно купить за пятьдесят… фунт чая через недельку будет стоить восемь — десять рублей, а через месяц дойдет до двадцати…

Покрутившись еще некоторое время на бирже, Исламов отправился домой.

Теперь он пил со своими дружками почти каждую ночь, а Мухтар сидел во дворе и ждал, когда уйдут гости и хозяин разрешит ему лечь.

Дни шли своим чередом, и один был похож на другой. Мухтар работал с утра до поздней ночи и все острее чувствовал свое одиночество.

Кара-Баджи часто и беспричинно била его по щекам, а он молча глотал злые слезы. И только Наргиз-хала время от времени увещевала Кара-Баджи, с первого дня невзлюбившую Мухтара.

— Аллах накажет тебя за то, что ты обижаешь его, — говорила она. — Ты сама вечными придирками вызываешь его на грубость. Посмотри, как ласков он со мной. А почему? Потому что я не издеваюсь над ним. Доведешь парня до того, что он убьет тебя…

— Так и убьет!

— Поверь мне, его терпению может прийти конец…

Кара-Баджи в ответ только кривила губы и продолжала поступать по-своему.

Однажды Мухтар натаскал воды, переколол все дрова, подмел двор и присел отдохнуть у цветника. Из дома вышла Кара-Баджи и, заметив, что он сидит без дела, накинулась на него. Мухтар попытался не обращать на ее ворчание внимания. Тогда она подошла к нему, схватила за руку и сильно ударила его по щеке.

Слепая ярость охватила Мухтара. Он едва сдержался, чтобы не ударить ее кулаком.

— Ты гиена, ты злая кобра! — крикнул он и, стиснув зубы, выбежал со двора.

Лишь вечером, к приходу Исламова, он вернулся домой. Мухтар встретил Исламова у ворот. Тут же, при всех, скинул с себя верхнюю одежду и бросил ее к ногам изумленного хозяина.

— Эфенди! — дрожащим от возбуждения голосом сказал он. — Вы взяли меня, чтобы я работал на вас, а не для того, чтобы служанка Кара-Баджи издевалась надо мной! Вот моя одежда. Возьмите ее в счет того, что вы на меня потратили. Я не хочу больше служить в этом доме. Пусть эта злая гиена лижет вам пятки. Я — человек, а не бессловесная скотина!

Обида и гнев душили Мухтара. От прежней его покорности не осталось и следа. Сверкая глазами, он смело глядел на хозяина и его изумленных домочадцев. Исламов опешил и не знал, что сказать: вид Мухтара не позволял обратить его слова в шутку.

— Ах ты паршивец! Гадкая обезьяна! Упрямый ишак! — злобно зашипел он на Мухтара. — Запомни: я купил твою арабскую шкуру вместе со старыми офицерскими горшками и могу заставить тебя служить мне! Но я не люблю непокорных слуг, будь они хоть десять раз ходжами. В наказание я отправлю тебя к моему брату, обратно в Тебриз. Там ты узнаешь сладкую жизнь!

Купец повернулся и, выпятив живот, ушел в дом.

Мухтар молча посмотрел ему вслед. Нет, слова «обратно в Тебриз» не испугали его, но оцепенение, долгое время владевшее Мухтаром, прошло, растаяло, как дым. В нем вновь проснулся прежний Мухтар, бесстрашный и дерзкий багдадский Гаврош, возмужавший, закалившийся в тяжелых испытаниях.

Настала пора действовать.

Спустя два дня, ночью, он осторожно поднялся, собрал свои скудные пожитки, бесшумно ступая, добрался до двери и выскользнул во двор. Калитка изнутри закрыта на засов, но отодвинуть его — дело одной секунды. И вот Мухтар на улице. Теперь он уже знал дорогу, по которой они с Исламовым ехали с вокзала. Мимо мечети, через мост, мимо базара, подле которого они встретили смешного продавца чая, и дальше — по широкой улице с трамвайной линией…

Мухтар бежал, стараясь держаться ближе к домам, чтобы не привлечь к себе чьего-нибудь внимания. Но в этот час улицы были пустынны. Вот уже и трамвайная линия. Мухтар в раздумье остановился на углу: «Куда теперь: направо или налево?..» И в этот миг из-за угла послышались голоса, раздался звук шагов. Мухтар прирос к стене. Люди прошли мимо. Уличный фонарь осветил их. Это были трое мужчин; один из них нес тюк, похожий на свернутую постель, другой — дорожную корзину.

«Не на вокзал ли они направляются?» — подумал Мухтар и, держась в отдалении, последовал за ними. В ночной тишине были отчетливо слышны их голоса.

— Помни, друг Сулейман, — говорил один из них по-азербайджански. — Ты не должен обижаться на нас. Твои старики были мне как родные отец и мать, да и всем нам вы, азербайджанцы, — родные братья.

— Знаю, братишка Дадико, знаю. Иначе не прибежал бы с вокзала, чтобы провести с тобой еще часок. Мы прощаемся ненадолго. И встретимся при других обстоятельствах. Не так ли, Геворк?

— Именно так! — отозвался третий спутник. — Нас поссорить нельзя, как нельзя дерево поссорить с его ветвями.

— Клянусь честью, хорошо сказано! — воскликнул Дадико.

Показался вокзал. Мужчины прибавили шаг. Заторопился и Мухтар. Мужчины спокойно прошли мимо полицейского, стоявшего у входа в зал ожидания, и направились к выходу на перрон. Мухтар хотел последовать за ними, но полицейский схватил его за плечи:

— Ты куда?

Мухтар на какую-то долю секунды растерялся и вдруг серьезно и громко сказал:

— Пустите меня, я — с ними! Вон мой брат! — и он указал на своих уличных попутчиков. Услышав эти слова, те невольно обернулись. — Говорю же, я с братом, мы торопимся на поезд! — повторил Мухтар, пытаясь вырваться из рук полицейского.

Словно догадавшись, в чем дело, один из молодых людей решительно зашагал к полицейскому и, обращаясь к Мухтару, спокойно произнес:

— Что случилось, братишка, чего ты там натворил? Иди скорей, не задерживайся!

Полицейский с сомнением покачал головой и нехотя выпустил Мухтара. Мухтар подбежал к своему неожиданному заступнику. Тот взял его за локоть и подвел к своим попутчикам.

— Спасибо вам, братья мои, спасибо! — сказал он, и голос его задрожал.

И они вместе вышли на перрон.

— Откуда ты взялся? — спросил его незнакомец, не убавляя шага и направляясь к стоявшему на третьем пути товарному составу…

Мухтар, волнуясь, путая слова, коротко рассказал о себе и заплакал.

Друзья молча посмотрели друг на друга. И один из них, которого звали Сулейманом, сказал:

— Не плачь, поедешь со мной в Баку.

Мухтар схватил его руку, хотел поцеловать, но тот отдернул ее назад.

— Ты что? — прикрикнул он. — Больше этого не делай.

Мухтар виновато опустил глаза.

— Хорошо, больше не буду, — сказал он и тут же добавил: — Будьте мне братом или товарищем…

Дадико даже присвистнул от удивления и хотел расспросить Мухтара подробнее, откуда он, как попал в Грузию. Но они уже подошли к составу, и для разговора не было времени.

Поезд с красными теплушками вез тех, кого из Грузии выселяли в Азербайджан. Сулейман остановился у одной из них.

Из вагона выглядывал какой-то старик в меховой шапке.

— Ой, Сулейман, слава аллаху! — воскликнул старик. — Я уже думал, что не дождусь тебя. Здравствуйте, дети мои, здравствуйте еще раз. Спасибо, что пришли проводить нас! — Заметив переминавшегося с ноги на ногу Мухтара, спросил: — Это кто такой?

— А это, отец, мой брат! — весело воскликнул Сулейман. — Ну-ка, вали в вагон, — подтолкнул он вперед Мухтара и, подхватив под мышки, помог ему взобраться в теплушку. — Закрой пока дверь, отец, — сказал он недоумевающему старику. — Ночь холодная, озябнете. А я пока постою с ребятами.

Вскоре поднялся в вагон и Сулейман. Карманным фонарем осветил теплушку, набитую спавшими вповалку людьми, жестом позвал жавшегося к двери Мухтара, и они осторожно пробрались в дальний угол вагона. Сулейман еще раз посветил фонарем, и Мухтар увидел старика, сидевшего в ногах спящей на вещах женщины.

— Ну раз стал моим братом, располагайся, — шепнул с улыбкой Сулейман, указывая Мухтару на клочок свободного места. — Все бывает в жизни нашего брата пролетария.

Мухтар опустился на пол, куда указал Сулейман, и прикорнул в своем уголочке. Он ощущал неизъяснимое спокойствие. После холодной улицы ему стало жарко, тепло разморило его, и он незаметно для себя крепко уснул… Его не разбудили ни паровозные гудки, ни скрип и лязганье колес. Поезд увозил его в новую, неведомую жизнь.

НАБОРЩИК СУЛЕЙМАН

Замызганные и простреленные пулями теплушки были до отказа набиты азербайджанцами, которых выселяли из разных городов Грузии — особенно много их было из Батуми. Теперь их везли в Азербайджанскую республику мусаватистов — буржуазных националистов.

Старенький маневренный паровоз из последних сил тянул длинный состав. Двери теплушек заперли снаружи еще в Тифлисе, перед самым отправлением. Было душно и тесно. Мухтар, со всех сторон стиснутый, спал, как пригревшийся котенок.

Под утро кто-то закричал:

— Давайте сломаем двери, невозможно дышать. Даже царь Николай не отправлял в Сибирь своих врагов в таких стойлах.

Мухтар проснулся. Он радовался, что не видит злого лица Кара-Баджи, не слышит ее ругани.

— Скорей бы кончилась эта проклятая дорога… — простонала пожилая женщина. — Ноги отекли.

В одном из углов вагона раздался громкий и возмущенный голос:

— Мне непонятно, почему мусаватистское руководство бездействует? Жордания против нас, азербайджанцев, — пусть… Но ведь и у них, мусаватистов, есть армия, полицейские. Так почему же они бездействуют? Почему правители, сидящие в Баку, допускают, чтобы грузины так нагло издевались над нами?

— Подняли нас с насиженных мест… Как скотину, загнали в эти теплушки, заперли, как преступников, даже свежего воздуха лишили.

— Грузины должны быть наказаны! — поддержал их другой голос. — Надо объявить им войну.

— Только этого нам и не хватает… — вмешался Сулейман. — А ты хочешь, чтобы разгорелась война между рабочими Грузии и бакинскими нефтяниками? Да еще и армян втянут! Кому это надо! Что мы не поделили? Не сама вера виновата в нашей беде, а богачи… Попы и муллы твердят лишь одно — что богатых не трогай, будто самим богом им дано все, а не грабежом бедных людей.

Сулеймана слушали внимательно.

— У меньшевиков, дашнаков, наших мусаватистов одна «справедливость», — неожиданно подхватил молодой парень с косым шрамом на лбу. — Делай хорошо только для себя. Разве не могли бы они спокойно и мирно решить свои споры о границах закавказских республик?

— В том-то и дело, что наши беки думают, как бы побольше отнять земли у грузинских князей и дашнаков, а те у наших. Вот они и договариваются с англичанами, американцами, немцами, турками, обделывают свои грязные махинации, — пояснил Сулейман.

— Ого, ты что-то не туда гнешь, братец, — раздраженно бросил человек, сидевший бок о бок с Мухтаром. — Ты как большевистский агитатор. Вот благодаря таким, как ты, мы и страдаем.

Страсти разгорались. Одни защищали большевиков, другие — меньшевиков, а остальные настороженно молчали, не зная, кого слушать.

Тревога снова овладела Мухтаром. А вдруг Исламов отправил телеграмму и на границе полиция схватит его? Тогда ни Москвы, ни Кремля, ни Ленина ему никогда не увидеть. Вернут его в Тифлис и посадят в тюрьму над Курой. Он попытался уверить себя, что все это чепуха, но тревога не проходила.

Время текло медленно. Мухтар почти целый день проспал. Наступила ночь. Снаружи гудел ветер, по крыше вагона сердито стучал дождь, из щелей тянуло холодом.

Утро. Мухтар открыл глаза и увидел рядом Сулеймана, старика и пожилую женщину, закутанную в черную чадру. Они с аппетитом ели печеную тыкву. У Мухтара от голода засосало под ложечкой: с самого Тифлиса он ничего не ел. «Нет, я никогда не смогу попросить у людей пищу, — подумал он. — Нет! Нет! Нет, нет!.. Я сыт, я только что поел». Он вспомнил, как мать учила его повторять про себя эти слова, чтобы подавить голод.

Заметив, что мальчик не спит, Сулейман шутливо воскликнул:

— Проснулся? Молодец! Так крепко могут спать только праведники, ходжи, побывавшие в Мекке!

— А я и есть ходжа! — в тон Сулейману ответил Мухтар. Он почувствовал себя почему-то на редкость спокойно и беззаботно.

— А ты, оказывается, веселый парень, шутник, — рассмеялся Сулейман. — Ну-ка, ходжа, закуси, — и он протянул Мухтару большой ломоть темно-коричневой тыквы. — Бери, бери, — повторил он, заметив, что Мухтар смущается. — Правда, это не еда, а вода, но все же лучше, чем ничего.

Мухтар взял и быстро проглотил тыкву. А Сулейман наклонился к его уху и шепнул:

— Больше суток, как мы с тобой стали братьями, а ты только спишь и спишь… Мне неловко, что я даже не знаю, как тебя зовут.

— Меня зовут Мухтар, — тихо ответил мальчик. — Я же говорил вам, что из Багдада, служил у купца Исламова… Неужели все забыли?

— Нет, не забыл, знаю, что ты — араб…

— Вот видите, вспомнили.

— Каким же ветром занесло тебя в Тифлис? — спросил Сулейман и заметил, что лицо парня изменилось, глаза стали печальными. — А впрочем, есть вещи, о которых не всегда хочется рассказывать. Это я так спросил, между прочим. На вот, съешь еще кусочек тыквы.

Как непохож был этот душевный, приветливый человек на тех, с кем Мухтару приходилось сталкиваться в последнее время! Когда многое накопится на сердце, хочется излить все тому, кто поймет тебя, ободрит ласковым словом, поможет советом. Таким человеком казался Мухтару Сулейман.

— Вы спросили, каким ветром меня занесло в Тифлис? Я хочу рассказать вам об этом. Только это очень длинная история, а я плохо говорю по-вашему… — несмело шепнул Мухтар.

— Дорога, мой друг, создана для рассказов и песен, — добродушно сказал Сулейман. — А понять тебя я пойму. Ты, я заметил, любишь употреблять турецкие слова, видно, знаешь этот язык. Ну и мне в типографии приходилось кое-что набирать на турецком языке. Так что договоримся. — И, перейдя на серьезный тон, добавил: — Говори, Мухтар, не смущайся. Ни купцу Исламову, никому другому выдавать тебя я не собираюсь. Рассказ твой останется при мне, а я тебе, может быть, в чем-нибудь Смогу помочь. На чужбине одному нелегко.

— Мне и на родине было нелегко! — ответил Мухтар и медленно, путая азербайджанские и турецкие слова, глядя куда-то поверх Сулеймана, начал рассказывать ему историю своей жизни, короткой жизни темнокожего мальчика, бросившего дерзкий вызов судьбе и пустившегося в поисках своего счастья в далекий путь.

— Да, парень, — задумчиво сказал Сулейман, когда Мухтар умолк, — трудновато тебе пришлось. И впереди еще немало испытаний. А это ты хорошо сказал: «Я иду в Москву за своим счастьем». И я этой дорогой иду, но молчу, пока об этом вслух нельзя! Ты сам знаешь: в степах мыши, а у мышей длинные уши. А я во всем тебе помогу. Ты мне веришь?

Мухтар вместо ответа схватил его руку и затряс ее.

— Вот и ладно, — улыбнулся Сулейман. — Я тебя не оставлю. Не обещаю ни райской пищи, ни мягких перин. Помогу тебе найти работу, что заработаешь, то и поешь. Но помни условие: слушаться меня во всем. Назвался младшим братом, — значит, терпи. Я по-братски и всыпать смогу, а рука у меня тяжелая, рабочая, не то что у твоей этой миссионерки, как ее звали?..

— Миссис Мэри Шолтон, — рассмеялся Мухтар.

— Вот именно! — подтвердил Сулейман.

— Будешь слушаться нас — мы тебя в обиду не дадим, — поддержал сына старик. — И бояться нас не надо… Мы не грабители и не карманники, мы люди рабочие… простые, мы все тут, как и ты, — одним горем дышим, одной бедой опутаны. Везут нас насильно, а куда? К кому? Знает лишь аллах.

Мухтар сочувственно покачал головой. Но отец Сулеймана воспринял это по-своему.

— А ты не горюй, — сказал он. И, ласково хлопнув по плечу, спросил: — Умеешь петь?

Мухтар улыбнулся.

— Значит, умеешь. Спой-ка лучше, с песней жить легче. Верно я говорю, Сулейман?

— Верно, верно, верно, — откликнулось несколько голосов.

— Вот видишь, — продолжал отец Сулеймана. — Песня — лекарство от всех болезней. Особенно от тоски по родине.

Мухтар улыбнулся, поднял голову, вздохнул:

— Хорошо, сейчас я спою вам. — И на родном языке запел звонко:

Мухтар пел долго и упоенно. Столько искреннего чувства, боли, пережитых обид и страданий было в его голосе, что незнакомые слова становились понятными и родными, вызывая ответную печаль в сердцах слушателей.

— Отец, да он настоящий бюльбюль! — воскликнул Сулейман.

— Поет он хорошо, а судьба, видимо, не баловала его… — Старик устремил на Мухтара задумчивый взгляд. — Да, она не ко всем бывает милостива.

Поезд замедлил ход. Было ясно, что состав подходил к станции. Послышались частые паровозные гудки, громкие, протяжные сигналы рожка, вагоны дернулись, и поезд остановился.

— Станция!

— Теперь-то они должны открыть двери, — откликнулся Сулейман. — Хватит держать нас в этой душегубке!

Один из пассажиров подтянулся на руках к окошечку, выглянул наружу и радостно крикнул:

— Да это уже граница, братцы! Смотрите, азербайджанские аскеры… Видимо, вышли нас встречать!

За дверью действительно послышалась тюркская речь и лязг засова. Все заволновались, и через несколько минут маленькие колесики, поддерживающие тяжелую дверь, с визгом откатились влево. Поток свежего воздуха вместе с теплыми лучами солнца ворвался в теплушку.

— Собирайтесь! Выходите! Кончилась наша арестантская жизнь!.. — громко воскликнул Сулейман.

Женщины от радости начали плакать, громко молиться:

— Слава аллаху! Слава Азербайджану! Наша родная земля!

— Родная, да пока не наша, — произнес вполголоса Сулейман и подмигнул Мухтару.

Отец Сулеймана, поглаживая черную с проседью бороду, укоризненно посмотрел на сына, будто хотел сказать: «Язык твой к добру не приведет». Желая успокоить его, парень, сияя улыбкой, сказал:

— Отец, молись аллаху, мы находимся в безопасной зоне, в стране наших единоверцев…

И действительно, вскоре пришли мусаватистские аскеры в папахах, в гимнастерках цвета хаки, в матерчатых гетрах. Конвоирующие состав грузинские солдаты внешне отличались от них фуражками с бордовыми ободками, белыми гимнастерками, немецкими ботинками. Солдаты, преградив выход из вагонов, держали винтовки с оголенными штыками.

— Пока нельзя выходить, — строго сказал грузинский конвоир. — Придет начальство, проверит количество людей, и тогда пожалуйста — можете идти куда угодно.

Через несколько минут появился бравый офицер-азербайджанец, одетый в турецкий военный мундир.

— Мои единоверцы, — произнес он голосом патера, — вы — на свободе. Вас встречают на земле ваших отцов! Спускайтесь вниз, на платформу! — И тут же, обращаясь к одному из пассажиров, сказал: — Ну-ка, друг, проверь, сколько у вас здесь живых душ находится?

Тот быстро справился с заданием.

— Пятьдесят три человека с детьми, господин офицер, — ответил он.

— Откуда у вас появился лишний человек! Проверь еще раз! Должно быть пятьдесят два.

Сердце Мухтара сжалось и упало куда-то вниз. Он умоляюще взглянул на Сулеймана.

— Господин заабит[32], он плохо считал, разрешите мне проверить, — не растерялся Сулейман.

Сулейман делал вид, что старательно пересчитывает пассажиров, потом повернулся к тому, кто считал до него:

— Даже считать не можешь! — и, обращаясь к офицеру, уверенно и смело сказал: — Пятьдесят два человека. Он просто ошибся… Клянусь вашей головой! Точная цифра. Если желаете, попросите проверить еще раз. Или сами проверьте.

— Верю, верю, — офицер улыбнулся, поставил перед номером теплушки галочку и вместе с начальником грузинского конвоя прошел к следующей.

Мухтар перевел дух.

Отец Сулеймана, глядя на его бледное лицо, тихонько улыбнулся в бороду.

— Помни, дитя мое: бьют того, кто боится врага.

Мальчик покраснел и опустил голову. «Он прав, — подумал Мухтар. — Я действительно испугался».

Составив акт о передаче пассажиров, сопровождающие состав грузинские конвоиры вышли из вагонов, и поезд тронулся с места.

Солнце стояло в зените, когда состав прибыл на платформу Акстафа. С перрона грянула музыка. Торжественная встреча после пережитых страданий настолько взволновала несчастных переселенцев, что они чуть ли не хором начали читать молитвы. «Это земля тех, кто исповедует ислам, — обрадовался Мухтар. — Может, меня здесь не будут обижать».

Со станционной платформы послышался громкий голос:

— С благополучным прибытием!.. Выходите!.. Выходите!

— Зачем выходить, мы же едем в Баку?

— До Баку вас довезет новый состав. Он скоро подойдет! — ответили им.

Началась высадка. Люди с узлами, корзинами, деревянными сундучками, обитыми разноцветными полосками железа, наводнили платформу. Здесь было много военных. «Садитесь, садитесь, стоять нельзя!» — покрикивали аскеры на суетившихся пассажиров, и те послушно усаживались на свои пожитки. Мухтар ни на шаг не отставал от семьи Сулеймана. Он попытался взять из рук его матери тяжелый тюк, и та вопросительно взглянула на Сулеймана.

— Отдай, мать, пусть парень несет, он посильнее тебя!

Оркестр без устали играл военные марши.

Спустя некоторое время на перроне в окружении офицеров появилась группа богато одетых господ. Один из них поднялся на перронную тележку и откашлялся, готовясь держать речь. Музыка смолкла.

— Мои братья! Единоверцы! Соотечественники! Сыновья земли ислама! — патетически начал оратор. — Я прибыл сюда, чтобы встретить вас — братьев, пострадавших от грузинского насилия! Мы сегодня же отправим вас в Баку, в столицу, над которой гордо вьется знамя ислама, знамя нашей партии Мусават, знамя, которое спасло нашу нацию от большевистских комиссаров!.. — Он говорил долго, высокопарно и нудно. Люди быстро утомились и перестали слушать его. Заканчивая речь, правительственный эмиссар снова возвысил голос: — На незаконные действия грузинского правительства мы также ответили высылкой грузин из Баку. Справедливость должна восторжествовать. Ура!

Несколько неуверенных голосов подхватили этот возглас, послышались жидкие аплодисменты, они потонули в бравурном марше, сгладившем равнодушие приехавших.

Сбоку к платформе подкатили две солдатские походные кухни. Повара начали раздавать фунтовые куски хлеба и гороховый суп с бараниной. Сулейман взял кастрюли и пристроился в очередь. Через некоторое время он вернулся с налитой доверху кастрюлей и четырьмя порциями хлеба. Мать Сулеймана достала из плетеной корзины тарелку, налила в нее суп и протянула Мухтару:

— На, сынок, возьми свою долю.

Но Мухтар, приняв тарелку из рук женщины, протянул ее отцу Сулеймана. Старику этот жест пришелся по душе, и он одобрительно кивнул головой. Мухтар подождал, пока начнут есть старшие, и только тогда принялся за еду.

Утолив голод, досыта напившись чаю, пассажиры расселись кто где мог. Ждали отправки. Одни курили чубуки, другие оживленно беседовали, третьи сидели в раздумье. Над платформой стоял ровный гул голосов.

Какой-то солдат предлагал сидящим газеты.

— Читайте, читайте! — настойчиво приглашал он. — Последние новости — выступление лидера нашей партии господина Мухамеда Эмина Расул-заде!

Сулейман взял газету, просмотрел ее, наморщился.

— Ну и брешут! — сказал он.

— Опять ты, сынок, разворчался! — заметил старик.

— Понимаешь, отец, зло берет, — ответил Сулейман. — Рассказывают сказки о том, что народ ненавидит большевиков, что азербайджанцы готовы лечь костьми за партию Мусават, за добрых господ беков и нефтепромышленников.

— Замолчи, Сулейман! Газеты не могут писать неправду! — опасливо озираясь, прикрикнул на него старик. — Пожалей меня с матерью!

— Хорошо, отец, я замолчу. Тебе тоже не следует волноваться.

— Да, а твоя газета не врет?

— Вот доведется тебе в Баку прочитать, как ты говоришь, «мою газету», тогда скажешь: «Молодцы ребята, правду пишут».

— Стану я газеты читать! Приедем в Баку — не пущу тебя больше в типографию. Будешь сидеть со мной, обувь латать, может тогда поумнеешь.

Сулейман продолжал читать, он то и дело покачивал головой и приговаривал:

— Ну и вранье!.. Ну и болтуны!

— Молчи, сынок! — не выдержала и мать. — Отец верно говорит — время смутное, зачем искать неприятностей? Сгубишь себя, что тогда нам с отцом делать?

— Ой, мама, только послушай, что они пишут. Вот! «Большевики в Тифлисе потерпели поражение. Народ забросал их камнями…» — И, наклонившись, шепнул: — Честное слово, это же наглая ложь… Народ бросал демонстрантам цветы. Я это знаю, сам участвовал в демонстрации. Все простые люди были на нашей стороне! Я тебе еще и другое скажу: когда грузовик с большевиками остановился, толпа окружила его и кричала: «Да здравствует Советская Россия! Да здравствует большевистская Грузия! Да здравствует товарищ Ленин!» Вот как было дело! Зачем же врать, что большевиков прогнали камнями?

А старик, потягивая горький дым чубука, с волнением оглядывался вокруг, боясь, как бы кто не подслушал их разговор. Сулейман понял, что отец всерьез встревожился, умолк и снова погрузился в чтение. Временами он насмешливо улыбался, иногда хмурил брови и что-то шептал.

Мухтар смотрел на Сулеймана и видел, как его волнует прочитанное. А тот, неожиданно обратившись к нему, сказал:

— Эх, братец, мы с тобой счастливые люди, в такое время живем! — Обнял его за плечи, крепко прижал: — Скорей бы доехать до Баку! Там жизнь будет куда веселей, чем сейчас…

Неожиданно и тревожно задребезжал станционный колокол. Толпа пришла в движение, все заволновались. Чей-то громкий голос обрадовал людей:

— Поезд! Поезд!

Все засуетились. У каждого одна мысль в голове: скорей захватить место! В этой суматохе, неразберихе выделялся человек в штатском костюме. Это был депутат парламента, гянджинский землевладелец. Он торопливо бежал вдоль платформы и громко кричал:

— Братья, соблюдайте порядок. Прошу вас, господа! Поезд без вас не уйдет! Соблюдайте порядок.

Но разве его слушали!.. Людям было не до его призывов! Нет! Они лезли в вагон даже через окна. Вскоре вагоны были так забиты, что казалось, трещат стенки. Под звуки оркестра поезд отошел от платформы и двинулся в город Гянджу — в самое гнездо буржуазных националистов и махровых реакционеров.

— Видишь, парня без билета посадили да накормили вдобавок. Вот что значит свои, мусульмане!.. — сказал один из попутчиков.

Сулейман при отце не стал вступать в пререкания и только усмехнулся.

Националисты Гянджи с особым торжеством приняли эшелон с единоверцами: это способствовало разжиганию национально-религиозной вражды между Грузией и Арменией.

Перрон был переполнен богато одетыми господами, муллами в белых чалмах, мусаватистами, английскими солдатами и офицерами. Как только поезд остановился, пассажиров вежливо пригласили выйти из вагонов и совершить торжественную молитву-намаз в честь спасения от насилия иноверцев. Затем роздали пачки английских газет, банки с консервами, рафинад.

Мухтар и Сулейман остались в вагоне. Они отказались от молитвы.

— Мы здесь отдадим свою дань аллаху, — успокоил отца Сулейман.

Вернувшийся с продуктами отец стал укорять Сулеймана:

— Сам стал гяуром, безбожником, и еще мальчишку портишь, а он ведь ходжа! Посмотри, какие мы с матерью продукты получили! Есть еще на свете добрые люди.

— Успокойся, отец, мы здесь совершили намаз! — сказал Сулейман и, повернувшись к Мухтару, добавил: — Правду я говорю?

Не желая врать, Мухтар молча улыбнулся.

— А продукты и нам с тобой получить не мешает. Как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Пойдем? — Сулейман с Мухтаром вышли из вагона и направились к вагонетке, возле которой распоряжался толстопузый гянджинский бек, депутат парламента.

— Вы что, кажется, по второму разу получить хотите? — подозрительно спросил он Мухтара и Сулеймана.

— Что вы, бек, мы задержались на молитве, мы вот из этого вагона, — Сулейман смиренно показал на свой вагон.

Бека вдруг осенила какая-то мысль. Он скользнул по Мухтару взглядом, положил ему руку на плечо, закатил глаза к небу и, обращаясь к людям, окружавшим вагонетку, завопил:

— Посмотрите, правоверные, на эти тощие руки, на торчащие лопатки, на его усталые, голодные глаза. Вот до чего довели наш народ армяне и грузины! Аллах, ты все видишь, ты могуч и ты наш покровитель! — И, повернувшись к раздатчику, скомандовал: — Дайте ему двойную порцию. Пусть этот несчастный хоть теперь досыта наестся!

Услужливые помощники депутата стали совать Мухтару консервы и пригоршни сахара.

— А такому богатырю, как ты, — обратился толстяк к Сулейману, — следовало бы вступить добровольцем в пашу армию.

— Я только об этом и мечтаю, ваша честь! — совершенно серьезно отвечал Сулейман. — Отвезу старую мать, отца и братишку к родственникам в Баку и немедленно последую вашему совету.

— Вот пример, достойный подражания. Люблю таких молодцов! — воскликнул депутат и, повернувшись к помощникам, приказал: — Ему тоже двойную порцию, его сила нужна нашему Азербайджану!

Мухтар и Сулейман вернулись в вагон и, от души посмеиваясь, стали раскладывать на полке полученные продукты.

— Вот видишь, отец, — пошутил Сулейман, — какой нам почет, а ты нас чуть ли не в безбожники записал!

Старик пробормотал что-то под нос, а потом сказал жене:

— Убери продукты, нам еще долго ехать.

Когда поезд отошел от станции, к ним подсел незнакомый молодой парень. Посидев несколько минут, он поднялся с места и, оставив на скамье какую-то свернутую в трубку бумагу, направился к дверям вагона.

— Эй, приятель, — крикнул ему вслед Сулейман, — ты что-то забыл.

— Ничего, оставьте себе! — ответил парень через плечо и вышел в тамбур.

Сулейман развернул бумагу. «Бог ты мой», — молча удивился он: в его руках было обращение Гянджинского комитета Коммунистической партии большевиков. В листовке сообщалось о разгроме армии Деникина, о провозглашении советской власти в Дагестане и о том, что на помощь рабочим и крестьянам Азербайджана идет Красная Армия. «Трудовой люд Армении, Грузии и Азербайджана никогда не питал вражды друг к другу и не собирается начинать братоубийственную войну, — говорилось в обращении. — У народов Закавказья и у нас — партии коммунистов — единая цель: изгнать всех иностранных захватчиков, освободиться от ига беков, заводчиков и фабрикантов». Закапчивалось обращение призывом готовиться к последним решающим боям с буржуазными националистами-мусаватистами и интервентами и сплачивать силы братских народов Грузии, Армении и Азербайджана в борьбе за создание в Закавказье советской власти.

Душа Сулеймана ликовала. Однако он спокойно и аккуратно сложил листовку и спрятал ее в карман. Короткие сумерки быстро сменила ночь. Было поздно. Мухтар, охваченный своими думами, сидел у окна и всматривался в темноту. Спать ему не хотелось. За окном вагона где-то вдали пылал огромный костер, бушевало пламя. Были отчетливо видны багровые отблески зарева.

— Смотрите… смотрите, кажется, горят дома! — крикнул Сулейман и вместе с другими пассажирами бросился к окну. — Большой особняк горит — наверно, крестьяне жгут бекское имение, — сказал Сулейман, глядя в темноту.

— Дядя Сулейман, мусаватисты — враги большевикам? — шепотом спросил Мухтар.

Сулейман улыбнулся и утвердительно кивнул головой.

— А когда мы приедем в Баку?

— Утром, если все будет благополучно.

— Если можно, расскажите мне немного о Баку. О нем много говорят, но я не знаю, что это за город.

— А что ты слышал?

— Еще в Тебризе мне рассказывал один жестянщик, его звали Али-Мамед, что в Баку было правительство рабочих и крестьян, но пришли османцы, а после англичане. Они захватили и убили много хороших людей, большевиков.

— Приедем в Баку, я познакомлю тебя с молодыми большевиками, — шепнул на ухо Мухтару Сулейман.

Мухтар удивленно посмотрел на него. «Неужели это правда: он знаком с большевиками?»

— Не веришь?

Мухтар не знал, что ответить.

И Сулейман рассказал Мухтару о Баку, об этом прекрасном и страшном городе, городе фантастических богатств и несказанной нищеты. Он нарисовал Мухтару картины каторжного труда нефтяников, погибавших на промыслах от ядовитых газов. Рассказал, как рабочие Баку — азербайджанцы, русские, грузины, армяне — жили впроголодь в закопченных бараках, умирали от голода и болезней…

— Но буржуазии не удавалось сломить боевой дух бакинского пролетариата. Ты слышал это слово «пролетариат»?

— Да, — ответил Мухтар. — Я услышал его впервые еще в Карачи от вожака докеров Мирзы.

— Ну ладно, скоро утро, нам пора спать…

Поезд прибыл в Баку утром. Нагруженные вещами пассажиры выходили из здания вокзала и растекались по улицам города. Толпившиеся у выхода с вокзала носильщики — амбалы — со смешными, свитыми из веревок треугольными подушками за спиной, которые делали их похожими на горбунов, наперебой предлагали свои услуги и чуть не силой вырывали вещи из рук пассажиров.

У семьи Сулеймана узлов было немного, обошлись без носильщиков. Пройдя привокзальную площадь, они вышли на улицу, по которой, отчаянно звеня, тащилась конка. На остановке все быстро поднялись в задний вагончик и уложили вещи в угол площадки.

— Смотри не зевай, потеряешься, тогда худо будет… — предупредил Сулейман.

Мухтар улыбнулся и прильнул к окну.

— Сулейман, сынок, — почти шепотом обратился к сыну старик, — куда ты тащишь этого парня? Ведь мы сами не в свой дом едем. Хоть и к брату, но он, ты же знаешь, своего дома не имеет.

— Отец, — укоризненно воскликнул Сулейман, — Мухтар будет жить со мной, он не обременит дядю, и на работу я его устрою.

— Я тебя самого больше на старую работу не пущу. Ты должен ее оставить… Совсем потерял голову, — ворчал старик.

— Отец, отец, — усмехнулся Сулейман, — смотри лучше на Баку. Ты же очень давно не был в этом городе.

Старик, взглядом обрезав его, умолк.

Они ехали долго. Вагоновожатый все время свистел и звонил, погоняя лошадей. Наконец остановились у небольшого сквера, и кондуктор крикнул:

— Парапет! Кому Парапет? Выходи?

Сулейман быстро спрыгнул, принял вещи и помог старикам сойти с конки.

— Беженцы из Грузии… — сочувственно проговорил кто-то за спиной.

Они прошли через небольшой сквер и вышли на улицу к двухэтажному зданию, на котором красовалась огромная вывеска: «Отель Метрополь». Перед ними тянулась вверх главная улица Баку, вымощенная булыжником.

— Эта улица названа в честь бывшего русского царя, палача Николая, — сказал Сулейман. — Смотри и запоминай, чтобы потом не заблудиться.

— Придержи свой язык, Сулейман, — умоляюще зашептал старик.

В глубине небольшой площади за огромными каменными воротами и зубчатой стеной Мухтар увидел какое-то черное, похожее на минарет сооружение.

— А это что? Крепость?

— Да, это бывшая крепость, а в ней есть Девичья башня, — пояснил Сулейман. — Говорят, что каждый ее кирпич пропитан кровью рабов.

Отец снова сделал ему замечание.

Здесь же, на площади, с левой стороны высилось массивное здание, на фасаде которого мальчик прочел арабскую надпись «Мусават». Он вопросительно посмотрел на Сулеймана.

— Мусават — значит равенство? Это хорошо.

— Да, ты правильно прочитал, — согласился Сулейман. — Но это равенство для богатых. Так называет себя партия наших азербайджанских буржуев…

Старик демонстративно прибавил шагу. Ему хотелось скорее дойти до пекарни своего брата Мешади-Касыма, чтобы не слушать опасные речи сына.

Они дошли до Базарной улицы. На перекрестке стояла чайхана. Отец Сулеймана стал неуверенно осматриваться вокруг.

— Где же здесь пекарня Мешади-Касыма? — спросил он пробегавшего мимо мальчишку с подносом, уставленным стаканами, видимо слугу из чайханы.

— А вот там, рядом с нашей чайханой, — ответил мальчик.

Старик увидел на противоположной стороне улицы притулившуюся подле чайханы лавку, на витрине которой висели свежеиспеченные лаваши. Это и была пекарня родного дяди Сулеймана. Они переходили улицу, когда раздался голос:

— Ой, кардаш! О, брат родной! — навстречу им бросился сам Мешади-Касым. — Аллах мой! Вот уж не думал, не гадал увидеть вас в Баку в такое время! — воскликнул он и прямо посреди улицы стал целовать и обнимать всех подряд. — Вот не ожидал, вот не ожидал!

— Мы и сами не собирались подниматься с места, — с достоинством отвечал старик. — Но судьба заставила нас покинуть насиженное гнездо.

— Ай-ай-ай, как трудно становится жить, — горевал, покачивая головой, причмокивая языком, Мешади-Касым. И тут же, подозвав из пекарни густо напудренного мукой подростка, приказал ему: — Гасан, проводи брата и тетю к нам домой. А вы, дорогие, — обратился он к Сулейману и Мухтару, — входите сюда.

Мешади-Касым ввел мужчин в пекарню, поспешно расстелил перед ними крохотную скатерть, принес несколько горячих, только что вынутых из печки лавашей и стал их потчевать.

— Кушайте, дорогие, сделайте милость.

Чтобы как-то ободрить Мухтара, Сулейман коротко рассказал дяде его историю. Тот участливо покачал головой. Заметив, что парень, не желая мешать встрече родственников, держится в стороне, Мешади-Касым позвал и его.

— Иди поближе, милый юноша, не стесняйся, садись, попробуй горячего лаваша.

Мухтар был голоден, вид горячего, поджаренного хлеба еще больше возбудил его аппетит. Покойная мать всегда учила его: «Неприлично набрасываться на чужую еду». Поблагодарив старика, он смущенно отказался. Тогда Мешади-Касым разломил кусок тонкого хлебца и протянул ему половину:

— Сам пророк сказал: «Отказ от хлеба приносит человеку несчастье!» На, попробуй.

Поблагодарив доброго пекаря, Мухтар взял из его рук хлеб. Он чувствовал себя неловко. Но Мешади-Касым, услышав, что его гость — ходжа, воздел руки и поднял глаза к небу:

— Бог ты мой, какая честь! Ведь он араб, прямой потомок пророка и к тому же посетил дом аллаха в Мекке!

Посмотрев ласково на Мухтара, он встал, вышел на порог своей лавки и громко закричал:

— Ага-Гамза! Ага-Гамза!

— Бяли, слушаю, — донесся голос чайханщика.

— Ради аллаха, пришли-ка сюда три больших стакана сладкого чая, а также отдельно чайник и сахар.

— Сейчас, Мешади, пришлю!

Хозяину чайханы стало любопытно, кому это его сосед заказал сладкого чая в больших стаканах, и он пожаловал сам с подносом в руках.

— Поздравляю с благополучным прибытием, — сказал он приветливо гостям Мешади-Касыма и с интересом посмотрел на Мухтара.

— Значит, у вас два племянника? — не без зависти добавил он. — Хорошие помощники в семье.

Пекарь с гордостью объяснил, что Мухтар не его племянник. Он — араб и к тому же ходжа, побывал в Мекке, а сейчас приехал сюда с Сулейманом.

— Кстати, может быть, он эту ночь переночует у тебя в чайхане, а потом как-нибудь устроим его, — обратился он к Ага-Гамзе. — А то здесь, в пекарне, не повернешься, а дома у меня ты сам знаешь как.

— Хорошо, пусть приходит, — согласился Ага-Гамза. — Только будет спать на голых досках, у меня нет никакой постели…

— Ну вот, сегодня есть где ночевать, а завтра посмотрим, — напившись чаю, сказал Сулейман и поднялся. — Жди меня здесь, я скоро вернусь.

И прежде чем дядя успел спросить его, куда он направляется, Сулейман вышел из пекарни.

Посидев немного, Мухтар тоже встал.

— Можно мне выйти на улицу? — спросил он.

— Ну что ж, иди погуляй, — согласился Мешади-Касым. — Только далеко не ходи, заблудишься.

Мухтар в душе ликовал. «Я уже в Баку! Дойду и до Москвы!» — подбадривал он себя. В мечтах о Москве он долго бродил по улицам города. Когда Сулейман вернулся, Мухтара еще не было. Мешади-Касым, встревоженный его долгим отсутствием, волновался.

— Да не волнуйся, дядя Касым… — успокаивал Сулейман старика. — Этот парень не пропадет, аллах его любит. Видишь, он всюду побывал: и в Мекке, и в Индии, и в Иране, а теперь — здесь… А вот и он! — сказал Сулейман, заметив переходившего улицу Мухтара.

Не успел Мухтар войти в пекарню, как почувствовал, что в его ухо пребольно впились жесткие пальцы.

— Ой! — воскликнул он невольно. — За что?!

— За то, что у тебя непослушные уши, — назидательно пояснил Сулейман.

— Да, сын мой, — вмешался в разговор Мешади-Касым. — Аллах дал тебе уши, чтобы ты слушался старших. Я же тебе говорил, чтобы ты не ходил далеко! — продолжал он. — Ты — ходжа, мусульманин, случись с тобой что-нибудь, на нашу голову падет грех перед богом.

Сулейман в душе расхохотался, но, сдержав себя, повернулся к Мухтару:

— Дядя прав. И я тебе говорил то же самое: всегда слушайся старших. А теперь пойдем, я провожу тебя в чайхану. Время уже позднее, а завтра тебе рано вставать. Я кое с кем переговорил, обещали устроить тебя в типографию. В Баку хлеб даром не дают…

— Всюду так: человек сам себя должен прокормить, — поддержал племянника Мешади-Касым.

— А пока, дядя, ты поддержишь нас… — рассмеялся Сулейман. — Вкусен твой лаваш. Но, заработанный своим трудом, он вдвое вкуснее. Не так ли, Мухтар?

Мухтар молча улыбался. В ясных глазах юноши, устремленных на Сулеймана, можно было прочесть полное согласие, благодарность и преданность своему новому старшему другу — молодому большевику-азербайджанцу.

ЖИЗНЬ В БАКУ

Познавший трудности жизни на чужбине, Мухтар убедился, что свет не без добрых людей — на чужбине без них сердца ржавеют как железо. Он благодарил судьбу за то, что в Баку она послала ему сердечную семью Сулеймана.

— Придется тебе спать одетым, здесь нет постели, — сказал Сулейман, приведя мальчика в чайхану.

Мухтар с грустной улыбкой растянулся на кошме, прикрывающей доски нар. Он не унывал. Ведь земля не раз заменяла ему матрац, а звездное небо укрывало его темным покрывалом.

Из солидарности с Мухтаром Сулейман тоже решил спать эту ночь в чайхане. Заметив, что Мухтар ворочается с боку на бок, сказал:

— Не отчаивайся. Мы что-нибудь придумаем.

— Да меня совсем не беспокоит, где я буду спать… Лишь бы не в тюрьме… — возразил Мухтар и спросил: — Дядя Сулейман, Баку очень большой город?

— Наш город занимает пятое место после Петербурга, Москвы, Одессы и Киева, — ответил Сулейман.

— Знаю, Москва… это где Ленин живет… А царь Николай жил в Петербурге, верно?

— Точно… — ответил Сулейман. — Сейчас в Баку живет более трехсот тысяч человек. А в Багдаде сколько?

— Не знаю, наверно, столько же, — ответил Мухтар и с грустью добавил: — Теперь Багдад далеко от меня. Там инглизы хозяйничают… Слава аллаху, хоть султанские палачи ушли, а то при них жизнь была совсем ужасной. Турки вешали каждого, кто осмеливался выступать против них…

— Здесь, в Азербайджане, они творили то же самое… Когда Нури-паша, родной брат Анвар-паши, Вахаб-паша, Джавад-бей со своими головорезами захватили Баку, в течение трех дней была бойня и погромы, что казалось, к власти пришли не наши единоверцы, а варвары, которым просто чужда человеческая жалость, — в сердцах сказал Сулейман и, наклонившись к уху Мухтара, добавил: — В Баку и сейчас неспокойно… Веди себя аккуратно, вообще следи за собой, чтобы тебя полиция не захватила. Помни, и на улице человек должен оставаться человеком.

— Я не понял вас, — удивился Мухтар.

— Я видел, — пояснил Сулейман, — как ты на вокзале толкнул женщину и не извинился. Запомни, Мухтар, у тебя никого нет. Ни родных, ни близких. Всегда поступай так, чтобы тебя не только аллах любил, но и люди… Будь к ним внимателен.

— Я так и делаю, — ответил Мухтар. — Помогаю им как могу…

— Старость, материнскую любовь, несчастье, немощь — все это мы обязаны уважать…

Заметив, что Мухтар примолк, спросил:

— Ты спишь?

— Нет, слушаю вас, — ответил Мухтар.

— Дружище, не сердись за мои наставления, — неожиданно сказал Сулейман. — Я намного старше тебя… Ты говорил, что тебе пошел пятнадцатый год?

— Наверное.

— Ты что, не знаешь, сколько тебе лет?

— Нет.

— Я тоже знаю свой возраст приблизительно. Мой отец говорил, что я родился в тот год, когда в Баку свирепствовала жестокая холера… Покойников десятками увозили на кладбище.

— В Багдаде тоже была холера…

— А кто из нас знает точную дату своего рождения? — донесся с другого конца голос Карима — слуги хозяина чайханы.

— Да, это верно, — согласился Сулейман. — Во всяком случае, сколько бы тебе лет ни было, ты уже должен осознавать свои поступки.

— Мой учитель Хашим-эфенди говорил: «Мухтар, изучай наш родной Багдад. Здесь ты научился ходить, увидел цветы, здесь зародились твои первые думы, здесь появились у тебя первые друзья…»

— Твой Хашим-эфенди прав, — заметил Сулейман. — Каждый человек должен любить свою родину… А она начинается с родного очага, где дали тебе жизнь, с улицы, где ты жил, играл с ребятами.

Жизнь в новом городе тяжела лишь вначале. За первой ночью на голых досках прошла вторая и третья. Не желая оставаться в долгу, Мухтар вместе с Каримом поднимался с рассветом, помогал ему ставить два огромных самовара по четыре ведра, подметал, поливал земляной пол, подавал чайники, в которых заваривали густой, красный как кровь чай, и терпеливо ждал прихода Сулеймана.

За это Карим поил Мухтара сладким чаем, кормил тем, что было в чайхане: сдобными лепешками или лавашем с брынзой.

— Хозяин мой Ага-Гамза скряга из скряг, — говорил Карим. — Если он узнает, тут же вычтет все из моего жалованья… И выгонит нас обоих. А Баку — это тебе не Багдад… Скоро наступят холода, и тебе придется туго. Десять — двадцать градусов! Плюнешь, а вместо плевка — лед. У лошадей ноздри замерзают… А когда подует с Каспия, то на проводах будут висеть обледеневшие воробьи. Люди насидятся без воды и без света!

Карим нарисовал такую картину, что при одной мысли о грядущей зиме у Мухтара мурашки забегали.

— Зимой, видно, хорошо тем, кто работает в бане. Там и ночью и днем тепло… — серьезно сказал он.

Карим расхохотался. Этот парень был на несколько лет старше Мухтара. За эти дни Карим успел полюбить Мухтара за услужливость и доброе сердце. Карим видел, что он ни с кем не общается, никуда не бегает, а сидит то у чайханы, то у пекарни Мешади-Касыма, как каменное изваяние, и шустро откликается на любые просьбы. Карим услышал, как он сказал вчера Сулейману, когда под звуки военного оркестра хоронили какого-то высокопоставленного генерала: «Я не люблю богачей. Они жестокие люди».

Был конец октября 1919 года. Шел десятый день пребывания Мухтара в Баку. Рано утром пришел Сулейман. Он был в хорошем настроении. Он с ходу крепко обнял Мухтара за плечи и сообщил:

— С работой все в порядке, ночевать в чайхане тоже больше не будешь… Я устроил тебя у одной доброй старушки… Пойдешь сейчас со мной.

— Пойдемте! — с радостной готовностью ответил Мухтар.

— Напьетесь чаю и пойдете, — сказал Карим, озабоченно оглядывая юношу. — Замерзнешь ты в одной рубашке, ветер, холодно.

— Ничего, что-нибудь придумаем, — сказал Сулейман. — Пойдем!

Мухтар грустно посмотрел на Карима. Тот, заметив огорчение юноши, с нежностью подумал: «Хоть ты мне и не родной брат, а полюбил я тебя, как родного». Он быстро снял с себя безрукавку из овечьей шерсти и насильно надел на Мухтара.

— Вот теперь тебе будет тепло. Иди!

— Спасибо тебе, Карим, за доброе сердце. Но он не скоро замерзнет, — смеясь, сказал Сулейман. — В его жилах течет арабская кровь.

— Кровь-то кровью, а все же лучше быть тепло одетым. Простудится, заболеет, а нам будет совестно, что не уберегли гостя из далекой пустыни.

Сулейман выпил один за другим пару стаканов чая и поднялся. За ним встал и Мухтар.

— Подождите, еще рано.

— Некогда, Карим, нас ждут…

— Ну, если так, идите, — согласился Карим.

Мухтара тронула забота Карима. От души поблагодарив его, он последовал за Сулейманом. И когда они вышли на улицу, Мухтар сказал:

— Поверьте мне, я очень благодарен вам… Я буду трудиться. Мне стыдно есть ваш хлеб. Я привык работать. Сумею прокормить себя.

Слова Мухтара показались Сулейману обидными, но в то же время он был доволен тем, что парень так самостоятелен.

— Ладно, — сказал Сулейман. — Будешь сам себя кормить… Но имей в виду, что я не собирался подавать тебе милостыню. Мы с тобой товарищи. А настоящие товарищи должны помогать друг другу. И вообще я еще слишком мало сделал для тебя, чтобы благодарить меня…

Мухтар признательно посмотрел на Сулеймана.

— Спасибо тебе, — улыбнулся юноша. — Спасибо! — повторил он.

Легонько обняв Мухтара, Сулейман продолжал:

— Будешь работать вместе со мной в типографии. Но идти туда еще рано, пойдем пока на набережную, я тебе кое-что покажу.

Они медленно спустились вниз, к торговому ряду, и вышли на бульвар, протянувшийся вдоль набережной. Здесь у пристани стояли торговые и военные суда. Около них толпились белогвардейцы.

— Помнишь, ты спрашивал меня о деникинцах, — шепнул Сулейман на ухо Мухтару. — Вот они. Большевики разбили их в Дагестане. Теперь они думают удрать в Иран или еще куда-нибудь.

В это время мимо них прошла небольшая группа цветных английских сипаев. Они направлялись к миноносцу, стоявшему под английским флагом. Сулейман подмигнул Мухтару. Тот понимающе улыбнулся.

— Видишь, и эти удирают… — с ликованием в голосе сказал Сулейман. — Нет такой силы, которая устояла бы против нас!

Мухтар догадывался, что Сулейман многого недоговаривает. Увлеченные прогулкой и своими разговорами, они даже не заметили, как быстро прошло время. Поднявшееся над городом солнце окончательно привело их в хорошее настроение. Дойдя до конца бульвара, они свернули в губернаторский сад и поднялись вверх, к Николаевской улице. Был уже одиннадцатый час, когда они вошли в кабинет Джафара Эмин-заде. За большим письменным столом сидел сам хозяин кабинета. Он ведал хозяйством главной газеты мусаватистской партии «Азербайджан».

— Джафар-бей, — почтительно обратился к нему Сулейман, — вот тот самый парень, о котором я говорил вам.

Тот, продолжая писать, с минуту молчал, не поднимая головы.

Мухтар в ожидании ответа не спускал с него глаз: это был тучный, с виду флегматичный азербайджанец средних лет, тщательно выбритый, с густыми усами и в пенсне с золотой цепочкой. На столе дымилась сигара. Наконец он положил ручку, поднял голову от письменного стола и молча задержал взгляд сначала на Сулеймане, а затем, словно желая получше рассмотреть Мухтара, снял пенсне и белоснежным платком долго и старательно протирал толстые стекла. Потом надел пенсне и, с подчеркнутым равнодушием глядя на юношу, спросил:

— Работу ищешь?

— Да, эфенди! — ответил Мухтар, комкая в руках шапку.

— Ну что ж, это неплохо, всем надо трудиться… Нам люди нужны. Именно такие рабочие, как ты. За нелояльное отношение к нашей газете, — с важностью произнес он, — я вчера уволил троих. — Толстыми пальцами провел по усам, разглаживая их, и, уставившись на Мухтара, спросил: — Ты кто, турок?

— Нет, нет, бей-эфенди, он не османец… а истинный мусульманин. Расскажи, расскажи господину о себе. — Сулейман подтолкнул Мухтара вперед, к столу. — Не бойся, господин нашей веры, он тоже исповедует ислам…

Мухтар вспомнил все, чему Сулейман учил его по дороге в редакцию.

— Отца моего убили дашнаки, мать умерла, — начал он, с трудом подбирая азербайджанские слова. — Я работал в Тифлисе в типографии чернорабочим… Когда грузины разгромили типографию моего хозяина, мы вместе с моим другом решили уехать в Азербайджан. Мне скоро исполнится пятнадцать лет, работать я привык, можете не беспокоиться, не огорчу вас… Вот все, я кончил.

Мухтар говорил и время от времени украдкой посматривал на Сулеймана, тот одобрительно кивал головой.

— Нам нужен посыльный. Можешь еще продавать газету. Думаю, этот заработок тебе не помешает. — И, немного помолчав, сказал: — Ты должен внести залог за те газеты, что получишь для продажи.

Мухтар взглянул на Сулеймана. Его взгляд говорил о том, что у него ни единого гроша в кармане.

— Бей, за парня я ручаюсь. Я могу за него внести залог. А потом он будет расплачиваться сам.

Джафар-бей, несколько задумавшись, посмотрел сквозь пенсне куда-то в сторону, дал согласие на предложение Сулеймана и нажал кнопку звонка.

Вошел пожилой азербайджанец. Отвесил низкий поклон и, скрестив руки, встал у порога в ожидании приказаний.

— Оформите этого юношу посыльным, — коротко бросил он. — А залог за газеты внесет этот господин. — Эмин-заде указал на Сулеймана.

Поблагодарив, Сулейман с Мухтаром вышли из конторы.

— Мне бы хотелось работать с вами, научиться ремеслу наборщика, а не газеты продавать, — сказал Мухтар.

— Сейчас нужно где-нибудь зацепиться, а потом время будет работать на тебя.

Мухтар работал уже вторую неделю. Месячное жалованье ему положили такое, что на него можно было прожить впроголодь дней десять, не больше.

Родители Сулеймана устроились в доме его дяди, пекаря Мешади-Касыма. Отец Сулеймана не любил сидеть без дела, да и сапожник он был неплохой, поэтому, договорившись с одним сапожником, державшим маленькую мастерскую неподалеку от пекарни, он, несмотря на уговоры брата не торопиться и отдохнуть, уже через два дня после приезда собрал свой сапожный инструмент и занял место на низеньком, обитом кожей табурете. Работы хватало. Новой обуви в продаже не было, и каждый старался залатать свои сапоги и туфли и носить их, пока они окончательно не развалятся.

Сам Сулейман квартировал у отца своего приятеля, старого моряка Шахова, жившего с женой в небольшом доме на Баилове. Этот вросший в землю домик с плоской крышей состоял из небольших сеней и двух комнат, выходивших окнами во двор. Домик стоял на горе. Отсюда как на ладони была видна бакинская бухта. Прямо внизу, куда сбегала узкая немощеная улочка, стояли у пирса большие военные корабли, немного напоминавшие Мухтару те английские суда, которые он видел на Суэцком канале. Торговые суда, баржи, парусные шхуны застыли на приколе, будто скованные льдом. Чуть правее высились черные деревянные пирамиды нефтяных вышек, возле которых пыхтели, извергая струи дыма и пара, небольшие паровички. А дальше виднелась чахлая зелень приморского бульвара, о каменные плиты которого бились свинцовые волны, обдавая холодными брызгами узкую, засыпанную ракушками пешеходную дорожку.

На набережной высилось несколько роскошных многоэтажных особняков. Будто подчеркивая их величие, к ним жались приземистые домишки с бесчисленными лавками, в которых местные и заезжие купцы торговали рисом, сушеными фруктами и рыбой. Покупателей, впрочем, было маловато. Цены стояли непомерно высокие, а денег у бедного люда не было.

Сулейман легко уговорил жену Шахова Евдокию Степановну разрешить Мухтару спать в его комнате. Добрая женщина дала юноше набитый соломой матрац, ватную подушку и залатанное одеяло. Теперь Мухтар и Сулейман жили, как два брата. Год тому назад младший сын Евдокии, Семен, тайно пробрался в Россию и добровольцем вступил в Красную Армию. Старший же сын Шаховых — Андрей — жил и работал на нефтяном промысле, в Биби-Эйбате. Шахов не любил, когда в доме в присутствии жены вспоминали о детях. При упоминании о них она заливалась слезами, и трудно было ее успокоить.

Семен дрался с турками, а потом был вынужден уйти в подполье и оставить Азербайджан. Никаких вестей о нем больше не было. Как ни успокаивал Шахов жену, мол, время сейчас тревожное, идет война и Семену не до писем, Евдокия Степановна была безутешна: «Чует мое сердце, не увижу я больше сына». Старик Шахов только досадливо махал рукой, надевал свой брезентовый плащ, выходил из дому и долго стоял на ступеньках, потягивая короткую трубку и глядя на море.

К Мухтару Шахова относилась, как к родному сыну. По вечерам Сулейман где-то допоздна пропадал. Нередко уходил и старик, как он говорил, проветриться, подышать морем. И Мухтар становился единственным собеседником старой женщины. Она часами рассказывала ему о своих сыновьях, особенно о младшем — Семене.

— Он чем-то похож на тебя, такой же глазастый, серьезный. Пристрастился к чтению и в четырнадцать лет пошел работать на промысел вместе с Андреем. Сколько ни уговаривала его: побудь хоть ты дома со мной, он отвечал: «Не могу без дела сидеть, хочу работать». Иногда мы неделями не виделись и с их отцом. Дай бог тебе, мальчик мой, столько лет ясными глазами смотреть на свет божий, сколько раз я навсегда прощалась со своим Сергеем Ивановичем. Ты уже почувствовал, какие у нас ветры в Баку. Задует северный ветер, пыль тучами несет, рядом человека не видно, на море волны такие, что смотреть боязно, сюда грохот доносится, а он собирается в плавание. Я вцеплюсь в него, не пускаю, он же только посмеивается: «Пусти, мать, не задерживай, море меня не возьмет, я сухой, рыбам на корм не гожусь».

Порой Мухтар без боязни рассказывал ей все о себе. Сулейман предупредил его: «Дома от стариков не таись, они хорошие люди, им все доверить можно».

Работа отнимала очень много времени: с утра он разносил пакеты в различные учреждения, помещавшиеся главным образом на Николаевской, Врангелевской и Старо-Полицейской улицах, а потом, возвратясь в редакцию, дожидался, пока ему дадут пачку оригиналов для типографии.

Работавшие здесь журналисты были совсем не похожи на тех, которых он видел в редакции у Низама в дамасской газете «Истеглалул Аль-араб». Почти все они были пожилыми людьми, вечно мерзли и кутались в смешные черные пальто с меховыми воротниками. Исключение составлял один Мирза Бахлул. Это был еще молодой, высокий, не по летам полный человек, с широким лицом, обильно усеянным прыщами, которые он густо припудривал. Его редкие волосы, смазанные какой-то пахучей мазью, были гладко зализаны и казались приклеенными к черепу. Он ходил в костюме из ярко-синей, почти голубой ткани, на накрахмаленной манишке — черная бабочка, шея повязана цветастым шерстяным шарфом. Мирза Бахлул больше разговаривал, чем писал. Разговаривая, важно поднимал правую руку с золотыми перстнями, усиленно выставляя их напоказ. Посидев немного в редакции и произнеся с десяток напыщенных фраз, Мирза Бахлул поднимался с места, надевал пальто с серым каракулевым воротником и такую же каракулевую шапку и заявлял: «Пойду собирать материал».

Материал он, видимо, собирал на Николаевской улице, в турецкой кофейне около Парапета или в ресторане «Чахан-Кала», потому что именно около этих заведений Мухтар, бегавший по городу с разносной книгой, встречал его чаще всего. Мухтар так уставал, что когда возвращался домой — часов в одиннадцать-двенадцать вечера, то засыпал мертвым сном.

Как-то в редакции Мухтару пришлось невольно услышать разговор, который вели между собой два сотрудника.

— Послушай, Агасибек, будь осторожнее. Зачем ты пререкаешься с Мирзой Бахлулом, ты ведь отлично знаешь, что он близкий друг, глаза и уши нашего шефа и начальника полиции…

Эти слова насторожили юношу, и он рассказал об этом Сулейману. А тот, улыбнувшись, ответил:

— Да, мы знаем, он агент тайной полиции.

ДАЙ РУКУ, ТОВАРИЩ МУХТАР

Прошло уже больше месяца, как Мухтар поступил в типографию. Однажды вечером Сулейман, закончив работу, подошел к Мухтару и, выбрав момент, когда поблизости никого не было, шепнул:

— Закончишь работу, никуда не уходи. Жди меня здесь. Пойдем в один дом, я хочу познакомить тебя с моими друзьями. — Заметив в глазах Мухтара грусть, он весело взъерошил его черные, как у грача, волосы и задорно шепнул: — Терпи, друг, все будет хорошо, скоро и на нашей улице будут солнечные дни!..

Схватив руку Сулеймана и сильно сжав ее, Мухтар сказал:

— Спасибо вам.

Вечером Мухтар сам прибежал к Сулейману.

— Ну как, мы пойдем?

Сулейман улыбнулся:

— Пойдем!

Вскоре друзья уже кружили по узким бакинским переулкам. У армянской церкви их встретил молодой человек в синем сюртуке и серой фуражке гимназиста, на которой значился помер гимназии, обрамленный ветками дубовых листьев. Он поздоровался с Сулейманом за руку, а затем протянул руку Мухтару и с ласковой улыбкой сказал:

— Ну, здравствуй, товарищ беглец.

Мухтар смутился и опустил голову. Разглядывая по дороге светлые волосы и белое лицо незнакомца, Мухтар старался держаться на почтительном расстоянии.

— Почему ты отстаешь? — спросил Сулейман.

— Я не отстаю, — ответил он, но шагу не прибавил и глазами показал на их спутника. — Как же иначе? Белые господа должны идти впереди.

— Это он белый господин? — удивился Сулейман. — Он из тех русских, для которых все люди: белые, черные, желтые — одинаковы. Так что, дружище, не дури и иди рядом со мной. — И, повернувшись к своему другу, сказал: — Слышишь, Сережа, ты стал белым господином…

— Слышу… — ответил Сергей по-азербайджански, сам подхватил Мухтара под руку и стал расспрашивать его о путешествии из Индии в Россию.

Заговорившись, они не заметили, как подошли к двухэтажному кирпичному дому с балконом. Дверь им открыла пожилая женщина, по-видимому мать юноши.

— Сережа, к тебе уже два раза приходили! — сказала она.

— Кто?

— Акпер. И твой любимец Гасан. Я обещала им, что ты обязательно их подождешь, когда вернешься.

— Познакомься, мама. Этот парень из Индии.

— Здравствуй. — Она протянула Мухтару руку.

Юноша смущенно ответил тем же.

— Как он попал сюда, с сипаями, что ли?

— Нет, мама, его история длинная, потом расскажу, — чмокнув мать в щеку, Сергей провел гостей к себе.

В комнате Сергея у широкого окна стоял письменный стол, справа диван и этажерка с книгами. Не успел Мухтар хорошенько оглядеться, как в передней раздался звонок.

— Одну секунду, — извинился Сергей.

Он вышел и вскоре вернулся, ведя под руки двух молодых азербайджанцев. Это были Гасан и Акпер.

— Это наш беглец из Багдада, — с улыбкой представил он Мухтара своим друзьям. — Познакомьтесь!

Гасан и Акпер поздоровались с юношей и сели на диван, а Мухтар продолжал стоять у стены.

— Садись, парень, успеешь вырасти, — смеясь, предложил Гасан и потянул его за рукав, но тот отскочил в сторону.

— Нет, нет, видите, какая у меня грязная одежда. Я лучше сяду вот здесь. — И он скромно уселся на полу возле этажерки, с любопытством поглядывая на корешки книг.

— Как они его обработали — шагнуть боится, — сказал Сергей по-русски. — Д-да!.. Его действительно надо привлечь к нашей работе! С Сулейманом ему неплохо, но ты говоришь на его родном языке, возьми над ним попечительство… — обратился он к Гасану. — Поговори с ним прямо сейчас, а я попрошу маму поставить нам чай.

Сергей вышел. Посмотрев на Мухтара, Гасан улыбнулся, а затем по-русски спросил у Сулеймана:

— Ты веришь ему? Не подведет?

— Ручаюсь за него своей головой, проверял, — ответил тот. — Я же тебе говорил — боевой парень.

Мухтар почти ничего не понял.

— Похоже, что мы с тобой люди одинаковые, — сказал Гасан по-арабски. — Ты из бедняков, и мы не из буржуев. Ты враг инглизов, и мы с английскими империалистами не в ладу. Мы ненавидим буржуазию — купцов, банкиров. Сулейман мне говорил, что и ты натерпелся от богачей… Но врага одними гневными словами не уничтожишь. Эта звериная порода живуча. Она веками накапливала силы… Сваливать этого страшного врага всем угнетенным людям нужно сообща…

Мухтар с волнением слушал Гасана. В это время вернулся Сергей. Гасан бросил на юношу внимательный взгляд и спросил:

— Ну как, ты понимаешь меня?

— Конечно… И в Карачи вожак докеров Мирза говорил, что всем бедным надо бороться сообща. Научите меня, как я должен с ними бороться… — ответил Мухтар. — Я хорошо умею стрелять из лука. Но разве это сейчас может пригодиться?.. Я могу также громко читать для неграмотных книги и даже участвовать в демонстрации — факел нести.

Гасану было забавно слушать Мухтара. Он был искренен, хотя и наивен.

Остальные с любопытством смотрели на них.

— Мы молодые большевики. Мы уже боремся, Мухтар, — сказал Гасан. — Если хочешь принять участие в нашей борьбе, то и тебе найдется дело.

— Я готов. Скажите, что нужно делать? — он с такой горячей решимостью вскочил с места, что казалось, будь у него оружие, он тут же пустил бы его в ход.

Его задиристый вид рассмешил всех, но, боясь обидеть Мухтара, парни сдержали смех.

— Не торопись! Мы проверим тебя на деле, узнаем, насколько ты смел и верен рабочему делу…

Мухтар хотел что-то сказать, но в это время из столовой послышался голос матери Сергея:

— Сереженька, идите, чай готов!

— Сейчас, мама! — отозвался Сергей.

Сулейман подошел к Мухтару:

— Ты по вечерам продаешь газету «Азербайджан»…

Мухтар молча кивнул.

— Вот для начала поручаем тебе одно боевое дело…

— Какое? — живо спросил Мухтар.

— Вместе со своей газетой будешь продавать и нашу, но не днем, а рано утром, когда рабочие идут на фабрики, и поздно вечером, когда люди возвращаются с работы домой. Можешь это делать?

— Могу! Очень могу! А какая это газета?

— Газета хорошая. Народ ее любит. Называется она «Азербайджанская беднота».

Сергей обратился к Акперу:

— Дай-ка сюда пачку!

Акпер протянул пачку.

— Вот она: газета рабочих и крестьян, лучших людей мира! — с гордостью произнес Сергей.

— «Беднота», — перевел Гасан.

Обрадованный Мухтар загорелся:

— А когда вы мне ее дадите?

— Да хоть завтра!

Мухтар обеими руками схватил руку Акпера и сильно потряс ее.

— Я иродам, вы не беспокойтесь, я это быстро сделаю. Ну, давайте, давайте, я сейчас понесу.

— Нет, завтра… Сначала почитай сам… Узнай, о чем здесь говорится. А сейчас садись, будем пить чай.

— Чай не обязательно. Зачем это дело откладывать на завтра? — нетерпеливо воскликнул юноша.

Но его никуда не пустили, да он и сам понимал, что надо слушаться советов старших друзей.

Вошла мать Сергея.

— Мама, это наш новый друг, — сказал Сергей, указывая на Мухтара. — Он араб.

— А ты сказал — он из Индии…

— Он из Багдада. Два года путешествовал. Был в Мекке, через всю Аравию, Иран пришел к нам, в Россию…

— И как же он сумел проделать такой путь? — удивилась мать. — С англичанами?

— Нет, Татьяна Ивановна, — вмешался в разговор Сулейман. — Пешком, один. История этого мальчика длинна и необыкновенна, как сказки Шехерезады. Никто из нас не видел и не испытал и половины того, что пришлось на его долю. Он по-русски много слов знает, вы можете поговорить с ним, он поймет.

Хозяйка с сочувствием посмотрела на Мухтара.

— О господи! Сколько несчастных бродит по свету, — вздохнула она, протягивая Мухтару чашку чая и бутерброд. — Ешь, милый. Где же, по-твоему, лучше: в России или в Индии?

— В России — не знаю, — ответил Мухтар, тщательно подбирая слова. — В Индии только богатым хорошо, бедные люди там умирают с голоду…

Мухтар заметил, что все смотрят на него, и смутился. Ему показалось, что вот сейчас его высмеют за то, что он говорит о вещах, которых хорошо не знает. Но никто и не думал смеяться. Все молчали и были очень внимательны и серьезны.

— Ты слыхал про Ленина, Мухтар? — спросил Сергей.

Мухтар с удивлением взглянул на него.

— Весь мир знает это имя! — ответил он. — Мне еще в Карачи говорили о нем. Я видел его портрет в газете. Да, да! Там в газетах печатают портреты Ленина… И везде, где я ни проходил, — в Аравии, Сирии, Иране — повсюду его знают.

— А ты узнаешь Ленина по портрету? — спросил Сергей.

— Конечно, узнаю!

— А вот сейчас проверим!

Сергей вышел из комнаты и вскоре вернулся, держа в руке несколько открыток.

— Который здесь Ленин? — спросил он, положив их на стол.

— Вот! — быстро взял одну из открыток Мухтар. — Где, где вы купили ее?! — О своей реликвии он умолчал.

— Ну, купить-то их нельзя, они не продаются… — сказал Гасан.

— Подарите мне!.. — загорелся Мухтар. — Я отправлю в Багдад моим друзьям — моему учителю Хашим-эфенди…

— Так и быть, дадим тебе такой портрет, — мягко улыбнулся Сергей. — Только не сегодня…

— Спасибо! — обрадовался Мухтар.

— А вот это Москва, — показал Сергей еще одну открытку.

— Москва? — не веря своим ушам, спросил Мухтар. — А далеко она отсюда?

— А ну, подойди сюда.

Сергей встал из-за стола и подвел Мухтара к висевшей на стене карте Европы.

— Вот это Петроград, — отыскав на карте самый большой черный кружок, указал на него Сергей. — А вот тут — Москва. Вот наш Баку — ты находишься здесь. От Баку до Москвы четверо суток езды по железной дороге. Сейчас война, и дорога в Москву закрыта. Но Красная Армия идет на Кавказ к нам на помощь и скоро откроет дорогу в Москву.

Они вернулись к столу, Сергей еще долго говорил о положении на фронтах, а сам внимательно следил за выражением лица юноши. Мухтар был явно взволнован и все порывался о чем-то спросить, но сдерживал себя, помня наставления Нури-Асра о том, что лучше больше слушать собеседника, чем самому болтать!

В разговорах время прошло быстро.

Все встали из-за стола и, поблагодарив гостеприимную хозяйку, стали прощаться.

Через два дня Мухтар, прихватив увесистую пачку газет, поспешно вышел из квартиры Сергея.

Выбравшись на бойкое место, Мухтар стал звонко выкрикивать:

— Самые последние новости!.. Кому газету!

В те дни газеты в Баку выходили нерегулярно. Поэтому за какой-нибудь час у Мухтара расхватали всю пачку. Радуясь такому успеху, Мухтар отправился домой. В эту ночь ему приснилось, что в дом забрались воры и украли у него деньги, вырученные за газеты. Он вскочил весь в поту и ощупал карман. Деньги были на месте. Он успокоился, но заснуть уже не мог. Так и пролежал остаток ночи, думая о новых товарищах.

Чтобы не опоздать в типографию, Мухтар рано утром отправился к дому, где жил Сергей. По-видимому, там еще спали — занавески на окнах были опущены. Мухтар стал терпеливо прохаживаться по тротуару.

Наверху стукнула окопная рама. Мухтар увидел у распахнутого окна Сергея, махавшего ему рукой, и бегом поднялся по лестнице.

Посадив Мухтара рядом, Сергей сказал:

— Не забывай, что ты продаешь запрещенную газету. Еще раз прошу тебя, никому ни слова о том, где тебе дают эту газету. И больше так рано не прохаживайся под моим окном. И не вздумай кричать мое имя на всю улицу! Ясно? — Посчитав выручку, он спросил: — Откуда у тебя лишние деньги?

— Я ведь продавал ее по цене дневной газеты.

«Ну и ловкач», — подумал Сергей и строго-настрого приказал:

— Не смей больше этого делать!

Мухтар смутился. Ему было обидно за себя, в душе он считал, что был прав: ведь не мог же он во всеуслышание кричать, что это газета бедноты.

— Хорошо, я пойду, мне надо с утра быть в типографии, — сказал он.

Больше всего любил Мухтар, когда его посылали в типографию. Принеся последний набор — на этом заканчивались его обязанности посыльного, — Мухтар в ожидании выхода газеты мог часами простаивать около наборной кассы. Вот наборщики ловкими движениями пальцев, не глядя, на ощупь, достают из кассы нужные буквы — литеры и укладывают их одна к другой на металлическую дощечку с маленькой стенкой — верстатку, потом этот набор укладывают в железную раму, лежащую на отполированном до блеска металлическом столе — талере. А верстальщики, вооруженные шилом, у которого вместо ручки — круглая деревянная пуговка, напоминающая молоточек, составляют газетную страницу.

Особенно полюбился Мухтару молодой наборщик Акпер, работавший по соседству с Сулейманом. Он набирал быстро, сноровисто, с какой-то веселой лихостью и в то же время перекидывался с товарищами короткими, шутливыми репликами.

Изредка в наборную заходил длинный, необычайно тощий человек с глазами навыкате и обвисшими седыми, порыжевшими от табака усами. Это был заведующий типографией Мирза Гусейн. Одежда болталась на нем, как на вешалке. Акпер не упускал случая скопировать Мирзу Гусейна. Он вздергивал плечи, таращил глаза, вытягивался на цыпочках и брезгливо опускал нижнюю губу. Сходство было поразительное, и даже Сулейман не мог удержаться от смеха, глядя на проделки Акпера. Мухтара Акпер задирал. Он потешался над тем, как Мухтар произносит некоторые азербайджанские слова (на турецкий манер), и называл его не иначе как «коммерсант», потому что Мухтар продавал газеты. Улавливая в этом прозвище что-то обидное, на Акпера он все-таки не обижался. Было видно, что шутит тот дружелюбно, по-товарищески. Да и Сулейман ему как-то сказал: «Акпер — золотой парень, настоящий товарищ. Дружи с ним, от него многому хорошему научишься».

В типографии было еще несколько молодых ребят. Мухтару очень хотелось поближе познакомиться с Василием — русским плечистым белокурым парнем лет двадцати пяти. Василий не любил шутить, ему было и некогда: печатная машина — дело серьезное, она требует напряженного внимания.

Получив в типографии свежеотпечатанную пачку газет, Мухтар отправлялся их продавать. Вначале он устроился на углу возле Парапета, но оттуда его прогнали другие мальчишки-газетчики, давно облюбовавшие это людное место. Тогда Мухтар перебрался на перекресток Кулебякинской и Армянской улиц, где стояла армянская церковь, окруженная невысокой зеленой оградой. Торговля шла бойко. Интеллигенция, чиновники, жившие в этой части города, быстро разбирали газеты.

Однажды к Мухтару подошел военный, окруженный группой молодых, богато одетых людей. Задержавшись на секунду около мальчика, он протянул за газетой руку. Мухтар подал ему газету, и тот направился дальше.

— Господин офицер, а деньги?

— Дурак! — бросил тот и, не оборачиваясь, продолжал свой путь.

Мухтар остановился растерянный. Наблюдавший эту сцену полицейский подошел к Мухтару и назидательно произнес:

— На самом деле дурак. Ты у кого деньги просишь? Это же сам помощник господина начальника полиции!

Потеря была небольшая, и Мухтар, пожалуй, забыл бы об этом эпизоде, если бы на следующий день он вновь не столкнулся с помощником начальника полиции. Проходя с уже опустевшей сумкой мимо ресторана «Чахан-Кала», он увидел, как из дверей вышла веселая компания. Среди них был и прыщавый журналист Мирза Бахлул. Мухтар невольно остановился. Мирза Бахлул, уставившись осоловевшими глазами на Мухтара, узнал его и воскликнул:

— О, Мухтар! Ты здесь кстати. Спустись вниз, поищи и пригони сюда фаэтон. — И, сделав поклон в сторону офицера, сказал: — Господин Мустафа-бей желает прокатиться по городу.

— Давай, где твой фаэтон.

— Сейчас будет!

Мухтар уже знал, где стоянка бакинских извозчиков. Он побежал по Николаевской вниз и спустился к Лалаевскому проезду. Здесь против аптеки стояли красивые лакированные экипажи.

— Эй, фаэтончи, — крикнул он восседавшему на козлах дородному извозчику, — езжай скорее к ресторану «Чахан-Кала», господин Мустафа-бей фаэтон требует!

Извозчик, не поворачивая головы в сторону Мухтара, натянул вожжи, причмокнул, лошади рывком тронули с места, и фаэтон, подпрыгивая на булыжной мостовой, помчался вверх.

И этот незначительный эпизод не остался бы в памяти Мухтара, если бы не один случай.

Резчиком бумаги в типографии работал пожилой, болезненного вида человек по имени Яхья. Про него поговаривали, что он пристрастился к анаше[33] и нечист на руку. Человек тихий, незаметный, он не обращал на себя внимания. Работы у Яхьи было немного, и он часами в одной и той же позе — уткнувшись подбородком в скрещенные руки и закрыв глаза — дремал в углу на ящике из-под шрифта. Так вот, Мухтар заметил, что этот резчик зачастил в редакцию. Он приходил к концу дня и просовывал голову в дверь комнаты, где сидели сотрудники. Заметив его, Мирза Бахлул, точно невзначай, поднимался с места и выходил из редакции. В первый раз Мухтару показалось, что это совпадение. Заметив, что эти встречи не случайны, однажды он тихонько проследил за Мирзой Бахлулом и увидел, что журналист и резчик о чем-то шепчутся за углом около фруктовой лавки.

И тут Мухтару вспомнился Банитаир из приюта миссис Мэри Шолтон в Лахоре. Он тоже любил сидеть, не ввязываясь ни в какие разговоры воспитанников сиротского дома, а потом сообщал обо всем, что слышал, Кумри: об этом Мухтару рассказал в карцере Мати. И Мухтар решил рассказать Сулейману об этих странных свиданиях.

Выслушав Мухтара, Сулейман расспросил о подробностях и заметил:

— Ты хорошо сделал, Мухтар, что сообщил мне обо всем этом. Здесь, пожалуй, дело нечисто.

— Вы думаете, что Яхья — тайный доносчик полиции? — спросил Мухтар Сулеймана.

— А ты откуда знаешь про тайных доносчиков? — удивился Сулейман.

— Знаю, очень хорошо знаю, — ответил Мухтар. — Меня еще Фахран в приюте предупреждала остерегаться таких людей. Из-за них, я знаю, пострадал в Дамаске Низам, тоже наш бывший воспитанник, и его товарищи. Они хотели арабам добра, выпускали газету с портретом Ленина, а англичане и богачи засадили их в тюрьму. — И он, сжав кулаки, зло сказал: — Как я их ненавижу!

— Это кого ты так ненавидишь?

— Англичан, богачей, купцов — всех, кто приносит бедным людям горе.

— А кого ты любишь?

— Я вас люблю! Люблю Нури-Асра, грузчика Мирзу, Ага-Сафара, Али-Мамеда. А еще я люблю дядю Шахова, тетю Дусю и вас всех люблю…

— А меня-то за что?

— Я знаю, вы хороший, добрый человек.

— Ишь ты, — усмехнулся Сулейман. — И все-то он знает. Ну ладно — больше знай, да меньше болтай — слышал такую пословицу?

Мухтар отрицательно покачал головой.

— Ну, теперь будешь знать. А сейчас будем спать. Нечего зря керосин жечь, он дорого стоит.

Сулейман приподнял стеклянный колпак морского фонаря «летучая мышь», которым освещалась комната, и задул тонкий язычок пламени.

То ли Сулейман сказал Акперу что-нибудь о Мухтаре, то ли сам Акпер присмотрелся к пареньку и понял, что ему можно доверять, но однажды, накануне дня отдыха, Акпер сказал Мухтару:

— Завтра Василий нас в гости приглашает. Он живет в Сабунчах, ты никогда еще там не был? Хочешь, поедем со мной, побываешь на промыслах, посмотришь, как нефть добывается, увидишь, как живут нефтяники.

Мухтар вопросительно взглянул на Сулеймана, разрешит ли он… Он привык слушаться его, как старшего брата.

— Поезжай, — кивнул Сулейман.

Условились встретиться в конце бульвара, у доков пароходного общества «Кавказ и Меркурий». Мухтар пришел первым. Вскоре подошел Акпер с опрятно одетым черноглазым юношей, у которого пробивались маленькие усики.

— Познакомься, Мухтар, с моим товарищем. Это Арам, он работает наборщиком в типографии Мирзы Бекянца.

Прежде чем ехать в Сабунчи, друзья решили показать Мухтару так называемый Черный город.

Над Черным городом плотной тучей навис дым. Лучи солнца с холодного зимнего неба с трудом пробивались сквозь его густую пелену, окрашивая в багровые тона высокие каменные стены механического завода. Из-за стен доносился гул топок и свист вырывавшегося из труб пара.

Огромные, точно опрокинутые набок башни, металлические котлы, от которых расходилась паутина труб, поразили Мухтара. Под котлами, лежавшими на высоком фундаменте, внизу, в топочных отверстиях, бушевало пламя. Это были кубовые батареи, в которых нефть перегонялась на керосин. Около этого пламени суетились казавшиеся крохотными люди в черной одежде, в рукавицах и приплюснутых, засаленных кепках. И со стороны видеть это было страшно.

Ребята прошли мимо механического завода с узкими, обнесенными решетками окнами, начинавшимися почти вровень с тротуаром. Мухтар прильнул к одному из них, но из-за покрытых толстым слоем пыли и копоти стекол разглядеть ничего не смог: только оранжевыми пятнами расплывались зажженные лампочки.

А вот за высокой, выложенной из толстых плит стеной Мухтар заметил верхушки зеленых деревьев. Странно и необычно выглядели они в этом мире камня, металла и огня. Это был сад, принадлежавший крупнейшему иностранному нефтепромышленнику Нобелю. Сам он в Баку не бывал, здесь жил его управляющий. Рабочим вход сюда строжайше запрещался.

Друзья вернулись к вокзалу и вскоре уже сидели в вагоне пригородного поезда, отходившего в Сабунчи. Стекла в окнах вагона были выбиты, и кое-где вместо стекол желтели фанерные заплаты. Вскоре поезд тронулся. Несмотря на резкий холодный ветер, Мухтар всю дорогу не отрывался от окна.

— Что это? А это? — приставал он к Акперу и Араму, уставшим отвечать на бесчисленные вопросы их любопытного спутника.

— Смотри, смотри, какая высокая гора! — не унимался Мухтар.

— Это гора Стеньки Разина, — ответил ему Акпер. — Может, мы побываем там сегодня.

— Вот хорошо, — обрадовался Мухтар. — А что такое Стенька Разин? — Он с трудом выговорил эти непривычные слова.

— Во-первых, не что, а кто, а потом, не все сразу. Придет время, все узнаешь, — улыбнулся Арам.

Выйдя из вагона, они очутились на небольшой площади, представлявшей собой сейчас вязкое глинистое месиво со множеством луж. В лужах расплывались фиолетовые жирные пятна нефти.

Прежде чем зайти в дом Василия, юноши у порога сняли обувь. У азербайджанцев не принято в обуви входить в дом. Василий ввел их в комнату. Там сидели двое пареньков и девушка с большой золотистой косой, свисавшей на грудь.

— Знакомьтесь с нашими сабунчинскими ребятами, — обратился Василий к гостям.

— Да мы уже вроде знакомы, — улыбаясь ответила девушка. — Только вот этого парня я вижу впервые, — и она указала на Мухтара. Девушка говорила по-русски, но Мухтар ее понял. Все взгляды обратились на него, и он невольно покраснел.

Девушка встала, подошла к Мухтару, протянула ему руку и сказала:

— Будем знакомы. Наташа!

Мухтар ответил неловким пожатием руки и смущенно назвал свое имя. В комнату вошла полная, уже немолодая женщина в простом синем платье в белый горошек, повязанная белым платком. Мухтар сразу догадался, что это мать Василия. Она приветливо поздоровалась, неся на вытянутых руках горевший, как золото, самовар, из которого тонкой струйкой поднимался пар. Затем накрыла стол, поставила пару тарелок с тонко нарезанными ломтиками хлеба, миску с брынзой, сахарницу с горсткой мелко наколотого сахара и пригласила ребят к столу.

— Садитесь, дорогие, закусите чем бог послал.

— Ну, положим, не бог, а мы с отцом, — рассмеялся Василий, — но закусить не мешает.

— А не пройтись ли нам, друзья, до горы Стеньки Разина? Погода хорошая, дождя нет, а Мухтару очень хочется посмотреть гору вблизи. Он говорит, что ни у себя в Аравии, ни в Индии таких гор не встречал.

— В Аравии? В Индий? — с удивлением воскликнула Наташа. — Как он оказался в тех краях?

— О, Наташа, — заметил Акпер, — он не только там, он еще в доме самого аллаха, в Мекке, побывал. Вот какой у нас Мухтар.

— Интересно! — загорелась Наташа.

— Очень! — подтвердил Акпер. — При случае он сам тебе все расскажет. Вот научится русскому языку и расскажет. Не так ли, Мухтар?

Мухтар понял все, о чем говорили Акпер с Наташей, и смущенно улыбался, он не любил, когда о нем говорили.

Когда чаепитие было закончено, Василий сказал:

— Пора в путь!

Все поднялись.

Идти было далеко. Акпер с Василием ушли вперед. Арам беседовал с двумя парнями, а рядом с Мухтаром шагала Наташа. Мухтар чувствовал себя неловко. Ему впервые пришлось идти рядом с белой девушкой, да еще и поговорить он с ней толком не мог. Наташа слабо знала азербайджанский язык, и разговор у них не клеился.

Гора была далеко. И они порядком устали, пока добрались. Пещера, издали так заинтересовавшая Мухтара, вблизи не представляла собой ничего особенного. Пещера как пещера. Правда, как сказал ему Арам, от нее начинались глубокие подземные ходы, которые вели чуть ли не к берегу моря.

С помощью Акпера Араму удалось объяснить Мухтару, что называется эта гора по имени Степана Разина, народного крестьянского вождя, еще двести пятьдесят лет назад выступившего с оружием в руках против помещиков и самого царя.

— А что с ним было потом? — допытывался Мухтар.

— Поймали его царевы слуги, привезли в Москву и казнили, — коротко ответила Наташа.

Ребята уселись в кружок, Василий перекинулся с Акпером несколькими словами и сказал:

— Ладно, начинай…

Акпер понимающе кивнул головой и обратился к Мухтару, медленно, отчетливо произнося слова, чтобы тот понял все, что он хотел ему сказать:

— Мы тебе доверяем, Мухтар. Ты, видать, хороший, честный парень и товарищей в беде не предашь. Помни: то, что я тебе скажу сейчас, — глубокая тайна. Узнает о ней кто-нибудь, и любой из нас может погибнуть, а то и все. Сможешь ли ты ее хранить?

— Конечно! — горячо воскликнул Мухтар.

— Прежде чем мы расскажем тебе о нас, расскажи товарищам все о себе, без утайки. Пусть они тебя узнают как следует.

— Но они же меня не поймут, — сказал Мухтар. — Я ведь не знаю по-русски, у меня не хватит слов.

— Здесь все, и Наташа, знают азербайджанский язык. А что она не поймет, я переведу, — заметил Арам, сидевший рядом с Наташей.

Мухтар не сразу сообразил, с чего начать. Вначале речь его была сбивчивой, он смущался, но потом увлекся, и перед слушателями шаг за шагом раскрылась короткая, но красочная, хотя и многострадальная жизнь маленького араба.

— И вот я добрался сюда. Я приехал к вам только затем, чтобы увидеть в России Ленина и попросить его, чтобы он помог мне осуществить мою мечту.

— О чем же ты мечтаешь, Мухтар? — спросил негромко Василий.

— Хочу стать врачом и еще писателем, как мой учитель Хашим-эфенди, как Низам из Дамаска. И тогда я вернусь в свой Багдад, чтобы помогать бедным арабам. Я буду лечить их бесплатно. Я буду писать об их горе, их нуждах, о голодных детях, которые, как я когда-то, день и ночь стоят за гроши у ткацких станков или, как мой друг Мехти, чахнут в мастерских ювелиров и медников. Я буду звать их бороться за свою свободу так, как борются русские, как учит ваш Ленин!..

Наташа с любопытством смотрела на юношу.

Ребята молчали. Бесхитростный рассказ Мухтара произвел на них глубокое впечатление. Василий нарушил молчание:

— Есть у вас вопросы, ребята?

— Нет! — звонко воскликнула Наташа. Она поняла по все, что говорил Мухтар. Арам не успевал ей переводить, но Мухтар говорил так горячо и взволнованно, что своим волнением заразил и ее.

— Хорошо, — ответил Акпер. — Теперь, Мухтар, слушай наш рассказ. Мы — молодые бакинские рабочие. Наши старшие братья и отцы посвятили свою жизнь борьбе против царя и капиталистов. Ты хорошо знаешь, кто такой Ленин, и поэтому скажу коротко — мы юные ленинцы, большевики. Ты понимаешь меня, Мухтар?

Мухтар кивнул головой.

— И вот мы, молодежь, — продолжал Акпер, — решили помогать старшим в этой борьбе, помогать во всем. Мы будем бороться с врагами рабочих и крестьян, не страшась погибнуть в этой борьбе, лишь бы завоевать свободу и счастье народу. Советская власть, победившая в России, должна победить и у нас в Баку. Она победит. В этой борьбе нам помогают и будут помогать впредь наши братья — русские рабочие. Мы — солдаты революций. Мы объединились в Союз коммунистической молодежи. Вот наша тайна. Мы ее доверили тебе. А что ты нам скажешь?

Какая-то неведомая сила заставила Мухтара подняться с земли. Он стоял в кругу ребят.

— Ребята, — произнес он срывающимся от волнения голосом, — вы доверяете мне, и клянусь вам — ваша тайна умрет вместе со мной. Позвольте мне бороться вместе с вами. Я буду делать все, что должен делать революционер. Я не боюсь ничего!

Василий посадил Мухтара рядом. Он взглянул на ребят, как бы спрашивая их мнение. Ответ он прочел в их глазах. И тогда он встал, подошел к темнокожему арабскому юноше и, протянув руку, сказал:

— Дай руку, товарищ Мухтар. Поздравляем!

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Время гнало студеные бакинские зимние дни. Они шли навстречу теплым мартовским ветрам, принося добрые вести. Красная Армия, словно горная река, которую наполняют бурные весенние потоки, сметая все на своем пути, стремительно неслась вперед, к Кавказу. Рабочие Баку верили, что и им, пролетариям Азербайджана, Россия протянет братскую руку, поможет избавиться от гнета мусаватистов и английских захватчиков.

Полчища Деникина, потеряв боеспособность, беспорядочно отступая, искали приюта у мусаватистов. В Баку уже прибыли несколько тысяч деникинских солдат с офицерами. Отсюда они переправились в Грузию и Армению, на подмогу дашнакам, грузинским меньшевикам, и даже в Иран.

Эти события Мухтар воспринял по-своему. Ему казалось, что путь в Москву теперь открыт и он может без особых затруднений добраться до заветной цели.

Почему-то он решил, что сначала об этом следует поговорить не с Сулейманом, не с Акпером и даже не с Сергеем, а с Василием… То ли Василий казался ему более сильным, решительным, чем другие, то ли он замечал, что Василий пользовался среди друзей наибольшим уважением — с ним считались, советовались, как с самым старшим.

И вот в последнюю пятницу февраля 1920 года, рано утром, Мухтар поехал в Сабунчи, к Василию. На стук дверь открыл сам Василий. Он был удивлен таким ранним приходом Мухтара, но, увидев взволнованное лицо парнишки, приветливо спросил:

— Что случилось, в чем дело?

— Я пришел прощаться с вами.

— И далеко ты собираешься?

— В Москву! — торжественно объявил Мухтар.

— В Москву? — переспросил Василий.

— Да, — не смущаясь, ответил Мухтар.

— И что же ты собираешься там делать?

— Учиться.

— Разве здесь, в Баку, это невозможно?

— Разве здесь меня примут в какую-нибудь школу без денег? А в Москве все бесплатно. Там же сам Ленин.

— А ты думаешь, добраться до Москвы просто? — добродушно спросил Василий. — Нет, милый, человек не птица, чтобы свободно летать по свету.

Они прошли в комнату.

— Ты об этом говорил с Сулейманом или Акпером?

— Акпер смеется надо мной, я с ним говорить не буду.

Василий усадил его и сел рядом.

— Знаешь, дружок, теперь ты не имеешь права самостоятельно решать свою судьбу. Ты вошел в нашу боевую семью, и мы сообща подумаем о твоей учебе, о твоем будущем.

— Я уже взрослый. Я тоже стал юным большевиком, — горячо жестикулируя, заговорил он. — Я хочу воевать, как все большевики.

— Ты и так уже делаешь большое дело.

— Какая же это борьба? Продавать газеты может каждый мальчик, — возразил Мухтар.

Василий вышел и вскоре вернулся с чайником и стаканами.

— Мамы сейчас нет дома. Давай-ка попьем чаю.

Он налил себе и Мухтару чаю, а ломтик хлеба, что лежал на тарелке, разделил на две части и одну протянул ему.

— Зоркие у тебя, плутишка, глаза, далеко метишь, прямо в Москву, — с улыбкой заметил Василий.

— Да, воробья я могу разглядеть издалека, — снаивничал Мухтар.

— Неужели ты на самом деле собрался в Москву?

— Клянусь могилой матери.

— А деньги на дорогу у тебя есть?

— Есть, накопил, вот они. — Достав кисет, он высыпал на стол около десяти рублей царскими серебряными монетами и бумажные деньги мусаватистов.

У Василия дрогнули уголки рта. Пряча улыбку, он наклонил голову.

— Ты веришь мне как другу?

— Конечно, верю.

— Тогда оставь свои фантазии. Этих денег не хватит даже на билет до первой станции.

— Почему? — упавшим голосом спросил Мухтар.

— Да потому, что деньги сейчас потеряли свою цену. Даже курицу ты на них не купишь. Потерпи еще немного, и мы сами отправим тебя в Москву.

Мухтар молчал, упрямо сжав губы.

— Не веришь? — спросил Василий и положил ему руку на плечо. — Послушай, даю тебе слово ленинца, что возьму тебя в Москву, как только это будет возможно, а пока ты должен быть с нами. Ты прошел проверку и оказался достойным нашего доверия. — Он быстро вышел в соседнюю комнату и принес газету. — Смотри!

На первой странице был напечатан портрет Ленина и Обращение к нему трудящихся Кавказа.

— Редакция «Азербайджанской бедноты» опечатана, типография закрыта, а газета, как видишь, продолжает выходить, — с гордостью сказал Василий.

Мухтар смотрел на него восторженно и изумленно.

На следующий день он пришел в типографию в боевом настроении.

В наборном стояла тишина. Мухтар принес оригиналы статей для следующего номера газеты «Азербайджан». Наборщики, приколов шилом узкие листки бумаги к деревянным стойкам касс, сосредоточенно выбирали из черных, покрытых свинцовой пылью ячеек букву за буквой. Набрав десяток металлических строк, они осторожно выкладывали их с верстатки — узкий деревянный поднос с невысокими деревянными бортиками. Даже Акпер не шутил, как обычно. Он работал молча, сосредоточенно, видно стремился быстрее управиться с набором, и только изредка косился на гранку Сулеймана. Ему очень хотелось обогнать опытного наборщика. Они начали набирать одновременно, но колонка набора на гранке Сулеймана была уже вдвое длиннее, чем у Акпера.

Как всегда, в углу на ящике дремал резчик бумаги Яхья. Лицо его сегодня было еще желтее, чем обычно, — видно, накануне он накурился ядовитой апаши. Из широко открытых дверей печатной изредка доносился приглушенный басок Василия. Налаживая машины, он любил напевать, причем пел всегда одну и ту же песню: «Есть на Волге утес, диким мохом оброс он с подножья до самого края!»

Мухтар нагрузился газетами и, постояв немного около Акпера, уже собирался уходить, но тут в типографию быстрыми шагами вошел Арам. Акпер поднял на него удивленные глаза — меньше всего ожидал он увидеть его здесь в это время. Но Арам только молча кивнул наборщикам и прошел в печатную.

Через минуту оттуда раздался громкий голос Василия:

— Резчик Яхья, хватит спать! Иди-ка сюда бумагу готовить!

Яхья лениво поднялся с места и пошел в печатную.

Арам вернулся в наборную, подошел к Акперу и что-то зашептал ему на ухо. Акпер быстро оглянулся, бросил Мухтару: «Не уходи» — и подошел к Сулейману. Сулейман слушал Акпера, не поворачивая головы и не оставляя ни на минуту работу.

Арам ушел. Сулейман направился в угол цеха, где у стенки стояли старые реалы со сбитыми заголовочными шрифтами. Повернулся к Мухтару и жестом поманил его к себе. Мухтар подошел. Сулейман, покраснев от натуги, поднял тяжелую кассу, запустил в щель руку и приказал Мухтару:

— Вытащи из сумки газеты!

Мухтар повиновался. Сулейман торопливо достал из-под кассы одну за другой несколько плотных пачек каких-то небольших листков, пахнущих свежей типографской краской, сунул их на дно сумки Мухтара и сказал:

— Отнеси домой, отдай хозяйке. И смотри, ни одному человеку они не должны попасть в руки. Прикрой газетами. Иди!

Акпер делал вид, что работает, а сам не сводил глаз с дверей.

Сулейман возвратился к своей кассе и как ни в чем не бывало продолжал набор. Мухтар замешкался на несколько секунд, стараясь поаккуратнее уложить газеты. В это время дверь с улицы открылась и в цех вошли два штатских человека, а вслед за ними мусаватистский офицер и два полицейских.

Все, что произошло дальше, разыгралось с молниеносной быстротой. Акпер выронил верстатку из рук, и набор рассыпался по полу. Затем он с размаху ткнул Мухтару кулаком в грудь и заорал во всю глотку:

— Спекулянт чертов, болтается тут под ногами, из-за тебя набор рассыпал, вон отсюда, оборванец!.. Чтоб духу твоего здесь не было!.. — И он еще раз отвесил затрещину Мухтару, да так, что тот отлетел к дверям, невольно толкнув полицейского. Акпер вновь подбежал к Мухтару, двинул его еще раз кулаком, пихнул ногой и выставил на улицу, продолжая яростно кричать: — Только зайди сюда еще раз, я тебе голову верстаткой прошибу!..

Мухтар спасся бегством от разъяренного наборщика, а Акпер, чертыхаясь, вернулся в цех и, не обращая ни на кого внимания, бормоча ругательства, стал ползать по полу, подбирая шрифт.

Человек в штатском, которому он мешал пройти на середину наборной, сказал:

— Ну-ка, уйди с дороги, потом соберешь!

— Как потом? Как потом… — не вставая с колен, зло возразил Акпер. — Из-за этого шрифта с меня голову снимут, да и убыток какой, строк пятнадцать рассыпал!..

— Встать! — гаркнул полицейский офицер.

Акпер поднял на офицера глаза, будто впервые его увидел, и растерянно сказал:

— Ну что ж, пожалуйста, я встану, — и, подобрав еще несколько букв, нехотя поднялся и отошел к кассе.

Штатские между тем рыскали по наборной, заставляя наборщиков и вновь появившегося в цехе тщедушного Яхью выдвигать тяжелые кассы из реалов, переворачивали ящики, всматривались в каждый листок бумаги.

Один из них подошел к Сулейману, невозмутимо продолжавшему работу, и протянул руку к висевшему на шиле листу.

Сулейман опередил его движение, вытянув шило вместе с листком, положил листок текстом вниз на кассу и придавил сверху свинцовой болванкой.

— Дай сюда! — повелительно приказал человек в штатском.

— Не дам! — хладнокровно ответил Сулейман и положил свою тяжелую руку на болванку.

— То есть как это не дашь? — разъярился человек в штатском и попытался вытащить листок.

— Не балуйте, господин, — строго сказал Сулейман. — Не дам, не положено!

— Да ты знаешь, с кем разговариваешь? — завопил человек в штатском. — Я из полиции. Что ты там прячешь, показывай немедленно!

— А! Из полиции, тогда другое дело! — изменив тон, «миролюбиво» ответил Сулейман. — Вот, пожалуйста, — и он протянул оригинал своего набора. — А я думал, что вы из тех господ, которые повадились к нам сюда, чтобы читать статьи раньше, чем они выйдут в газете.

— Какие господа? Какие статьи? В какой газете? — раздраженно спросил человек в штатском.

— Редактор нашей газеты «Азербайджан», — ответил Сулейман, — господин Бахлулбек пишет очень остроумные статьи. Так вот некоторые говоруны и повадились сюда — стараются заранее прочитать эти статьи, а потом выдают замечательные мысли и остроты господина Бахлулбека за свои. Редактор и приказал нам никому не показывать статьи.

Человек в штатском пристально взглянул на Сулеймана. Тот ответил ему наивным взглядом простачка, убежденного в том, что он говорит очень серьезные и важные вещи. Полицейский агент пробежал первые строки оригинала. Это действительно была передовая статья газеты «Азербайджан», в которой в сотый раз охаивались большевики и Красная Армия и восхвалялось могущество азербайджанского национального правительства. Он возвратил листок Сулейману и, буркнув: «Можешь продолжать работать», направился со своими коллегами в печатный цех. Спустя минут сорок полицейские ищейки удалились. Обыск не дал никаких результатов.

А Мухтар в это время уже был на окраине Баилова и, слегка задыхаясь от быстрой ходьбы, поднимался к дому старого Шахова. По лицу его бродила озорная улыбка — меньше всего походил он на человека, только что получившего крепкую взбучку. Наоборот, вспоминая о неподдельной ярости тузившего его Акпера, он восхищенно шептал: «Ай молодец, ай артист!»

Евдокия Степановна, увидев Мухтара, вернувшегося домой раньше обычного, встревожилась.

— Что еще стряслось? — испуганно спросила она.

Последние дни жена Шахова жила в постоянной тревоге. Неделю назад опять куда-то уплыл Шахов. Он надел свои высокие сапоги, черный, видавший виды короткий бушлат, брезентовый плащ, взял фонарь «летучая мышь» и узелок с чуреком, который она припасла ему в дорогу.

Дотронувшись рукой до вздрагивающих от рыданий плеч жены, скупо, как всегда, проговорил: «Не волнуйся, старая, будь спокойна. Я вернусь». И, повторив свою излюбленную шутку о море и рыбах, ушел, не разрешив себя провожать.

С той минуты Евдокия Степановна лишилась покоя. Она часами сидела на ступеньках дома, высматривая, не покажется ли высокая фигура ее мужа в брезентовом плаще. Старая женщина оживлялась немного, только когда возвращались домой Сулейман и Мухтар.

— Нет, нет, ничего не случится, не волнуйтесь, мама, — называя ее этим нежным словом, Мухтар каждый раз вспоминал старую тетю Ходиджу и Багдад.

Вытащив из сумки и отложив в сторонку стопку газет, он стал доставать из нее аккуратно перевязанные шпагатом пачки.

— Вот это прислал Сулейман. Он просил как следует спрятать и сказал, что ни один человек не должен их видеть.

Евдокия Степановна не выразила никакого удивления. Видно, ей не впервые приходилось прятать посылки Сулеймана. В углу комнаты, около печки, на ситцевой тряпке лежала груда шерсти. Евдокия Степановна перечесывала ее, чтобы выстегать одеяло. Она отодвинула шерсть, взялась за железный лист, прибитый около печи, и подняла его. Под ним оказалась большая глубокая дыра, куда она и положила принесенные Мухтаром пачки листовок.

— Ну, я побегу, — сказал Мухтар. — Мне надо продавать газеты.

— Подожди, отдохни хоть немного, выпей стаканчик чая, — остановила его Екатерина Степановна.

— Нет, нет, я побегу, — повторил Мухтар. Ему не терпелось пробежать мимо типографии, чтобы узнать, чем все кончилось.

Жгучее беспокойство за своих товарищей гнало его вперед. Вспомнилась разгромленная типография Низама в Дамаске. Вот и типография… Дверь чуть приоткрыта. Он опасливо приблизился к ней, оглянулся и, не заметив на улице ничего подозрительного, просунул голову в дверь. В глубине наборной он увидел Сулеймана и Акпера. Они спокойно работали. У Мухтара отлегло от сердца, и он вприпрыжку побежал по улице, оглашая воздух звонкими возгласами:

— Газета «Азербайджан»! Читайте свежую газету «Азербайджан». Читайте последние новости!

Продав часть газет, Мухтар возвратился к типографии, но, боясь подвести товарищей, не зашел, а терпеливо прогуливался по другой стороне улицы, ожидая, когда у наборщиков наступит обеденный перерыв.

Время тянулось страшно медленно. Но вот в дверях показался Сулейман. Мухтар решил не подходить к нему, а только перешел дорогу и пошел впереди так, чтобы тот его видел.

«Если я ему понадоблюсь, — подумал Мухтар, — он сам меня окликнет».

Мухтар шел не оборачиваясь, но чувствовал, что за ним шагает Сулейман. Когда дошли до конца приморского бульвара, за которым начинались пристани, Сулейман окликнул его:

— Эй, братец, подожди, пойдем вместе.

Мухтар остановился. Сулейман подошел к нему и спросил:

— Отдал?

— Да, — коротко бросил Мухтар.

— Пойдем быстрее. У тебя сегодня будет много дел.

Мухтар не стал ни о чем спрашивать, и остальную часть пути они прошли молча.

Евдокия Степановна встретила их на крыльце.

— Ничего нового? — участливо спросил ее Сулейман.

В ответ она только горестно покачала головой.

— Ничего, не волнуйтесь, все будет хорошо, а вечером мне может быть, удастся что-нибудь узнать.

— Ладно, — сказала Евдокия Степановна. — Садитесь, мальчики, покушайте. Проголодались. — Она налила им по тарелке супа, а сама вышла по своим делам.

— Вот что, Мухтар, — начал Сулейман, с удовольствием прихлебывая горячий суп. — То, что принес, дома держать нельзя. Весь смысл в том, чтобы эти листовки уже завтра на рассвете читали на промыслах и заводах. Листовок мы отпечатали немного, и надо, чтобы они попали в руки надежных людей, которые их прочтут и расскажут о том, что в них написано, другим. Запомнил ли ты дом в Сабунчах, где живет Василий? Сумеешь ли ты туда быстро добраться?

— Конечно, — ответил Мухтар.

— Василий остался работать во второй смене, — продолжал Сулейман. — Он попадет домой только поздно ночью, а может быть, ему придется и заночевать в типографии. Кроме того, сам он не должен нести листовки. Мы не имеем права рисковать им. Это опасно, Мухтар. Будь осторожен. Помни: если что-нибудь случится — никто не должен знать, откуда ты их получил. Тебе дал какой-то русский и сказал: «Раздавай прохожим». Понимаешь? За это ты получил от него один рубль.

Мухтар слушал Сулеймана, а в груди его поднималась теплая волна радости. Да, да, именно радости. Он вспомнил рукопожатие Василия там, у горы Стеньки Разина, и сказанные им слова: «Дай руку, товарищ Мухтар!» И вот теперь наступил час, когда он должен оправдать это рукопожатие и чудесное слово «товарищ»!

Сулейман заметил волнение парня, но истолковал его по-своему.

— Может быть, ты боишься, Мухтар? Скажи честно. Это со всяким бывает, тогда мы пошлем другого.

Краска залила лицо Мухтара.

— Сулейман! — воскликнул он, и в этом восклицании было столько искреннего, рвущегося из души протеста, что Сулейман сразу все понял.

— Не обижайся, Мухтар. В нашем деле нужны крепкие нервы, сильная воля и большая выдержка. Я обязан был честно спросить тебя об этом. Я убежден, что ты справишься.

Сулейман взглянул на старые ходики, мирно тикавшие на стене.

— В Сабунчи тебе лучше всего ехать рабочим поездом. Он отходит с вокзала в семь часов. Если поторопишься, успеешь.

— Я готов! — отвечал Мухтар.

Листовки были снова уложены в сумку и прикрыты сверху оставшимися газетами «Азербайджан». Сулейман вышел проводить Мухтара.

— Передай матери Василия, что он задержится на вторую смену, и пусть она покажет тебе дом, где живет Наташа. Найдешь ее и передашь ей листовки. И все. Твоя миссия на этом закончится.

Слушая Сулеймана, Мухтар понимающе кивал головой.

Народу в вагоне было немного. Мухтар сел напротив пожилого рабочего, одетого в старый брезентовый, покрытый пятнами мазута плащ, какие обыкновенно носят нефтяники, и вскоре почувствовал себя очень неловко. Старик уставился на него немигающим пытливым взглядом. Мухтар никак не мог понять, почему он так рассматривает его. На самом же деле старик не замечал мальчика. Он просто ушел в свои мысли. А Мухтару было не по себе. Чтобы как-то отвлечь внимание старика, он вынул из сумки газету и протянул ее своему попутчику:

— Не хотите ли, дядя, прочитать свежие новости?

Старик, чуть прищурившись, взглянул на газету, разглядел ее название и, брезгливо отведя в сторону руку Мухтара, сказал:

— И охота тебе, парень, продавать такую дрянь? Другого дела не нашел, что ли? Лучше бы уж пошел землю копать…

Мухтар потупил глаза, а про себя подумал: «Ох, дедушка, дал бы я тебе одну из тех штучек, что у меня под газетами в сумке спрятаны, но нельзя. Ну ничего, даст кто-нибудь другой».

«А почему не я?» — пораженный этой мыслью, Мухтар решил обязательно выпросить у Наташи несколько листовок и распространить их на обратном пути. Он будет тихонько оставлять их на скамейках вагона, как тот парень, что подсел к ним в поезде по дороге из Тифлиса в Баку.

Мать Василия узнала Мухтара, выслушала его и, промолвив: «Посиди, я сейчас вернусь», вышла.

Через несколько минут она возвратилась вместе с Наташей, державшей в руках плетеную кошелку. Девушка приветливо пожала Мухтару руку и подставила кошелку. Она, видимо, знала, что привез Мухтар. Листовки перекочевали из сумки Мухтара в ее кошелку. Наташа вопросительно взглянула на мать Василия, и та поняла ее без слов. Она позвала девушку в кухню, насыпала в кошелку немного картофеля и положила кочан капусты.

— Ты идешь, Мухтар? — спросила Наташа. — Пойдем, провожу тебя до станции.

— Наташа, — нерешительно обратился к ней Мухтар, — может быть, ты дашь мне одну пачку? Я раздам ее по пути.

— Нет! — ответила Наташа, и голос ее прозвучал строго. — Каждый делает свое дело. Запомни это.

Они простились. Когда Мухтар возвратился в город, была уже поздняя ночь. Он едва доплелся до дома. Ныли ноги, болела поясница. Ведь он почти ни разу не присел за сегодняшний, очень длинный и тревожный день. Но отдохнуть ему не удалось. Войдя в комнату, он увидел в ней, кроме Сулеймана, несколько незнакомых ему людей. Один из них о чем-то говорил и при виде Мухтара замолк.

— Все в порядке? — спросил Сулейман.

— Да, — ответил Мухтар.

— Ну и отлично. А теперь пойди погуляй около дома, подыши немного свежим воздухом. Я тебя позову.

Мухтар вышел на улицу подавленный, разбитый. От прежнего подъема не осталось и следа. Только что он выполнил важное и опасное поручение, а Сулейман равнодушно бросил ему: «Ну и отлично», как будто речь шла о каком-то пустяке, и выставил его за дверь. Значит, он ему не доверяет? Чем больше думал об этом Мухтар, тем сильнее растравлял себя.

«Я так ему и скажу: если ты не доверяешь мне, я не могу считать тебя своим старшим братом». Уйду и буду где-нибудь жить один, — подумал Мухтар. И тут же ужаснулся этой мысли: — Как это жить одному, почему — одному? Да разве я могу теперь один? А Акпер, а Василий, а Наташа, а Сергей? «Дай руку, товарищ Мухтар», — вспомнилось ему. — Хорош товарищ! Обиделся, как маленькая девчонка. Велел уйти, — значит, так нужно. Как сказала Наташа? Каждый делает свое дело. Правильно! А все-таки обидно. Почему Сулейман мне не доверяет? Почему?..»

— Эй, Мухтар! — окликнул его с порога Сулейман.

В два прыжка Мухтар очутился у дверей и застыл, ожидая, что ему скажут.

— Ты очень устал? — участливо спросил Сулейман, когда они вошли в комнату.

— Нет, ни капельки.

— Ну, в это трудно поверить, — усмехнулся Сулейман. — Однако отдыхать нам сегодня некогда. Отдохнем в другой раз, дорогой товарищ, а сейчас пойдешь со мной… Отчего же ты не спрашиваешь куда?

— Нужно будет — скажете, — ответил Мухтар.

— Молодец, парень! — улыбнулся один из гостей Сулеймана. — Любопытство — мать порока, но, впрочем, иногда оно может принести и пользу.

— Совершенно верно, — заметил Сулейман. — Вот полюбопытствовал Мухтар, почему так подружились резчик Яхья с этим писакой Бахлулом, и из этого любопытства большая польза вышла: теперь мы знаем, что Яхья — полицейский шпик.

«Вот почему Василий вызвал к себе Яхью, когда в типографию пришел Арам!» — озарило Мухтара.

— Ну, товарищи, давайте прощаться. Выходите поодиночке. Хоть здесь и спокойно, но береженого и аллах бережет. Не так ли, ходжа?

«То товарищем называет, то ходжа, — подумал Мухтар, — видать, у Сулеймана хорошее настроение». И сам вдруг почувствовал себя легко и бодро, будто и не было позади этого трудного дня.

Все разошлись, а вскоре и Мухтар с Сулейманом вышли на улицу.

— Удачи вам, ребята, — проговорила Евдокия Степановна, закрывая за ними дверь.

Сулейман пошел не как обычно, вниз по улице, а свернул позади дома на какую-то тропку, тянувшуюся вверх и огибавшую высокий холм, так называемую Баиловскую шишку. Они долго шли мимо нефтяных вышек, обходя амбары — огромные вырытые в земле канавы, куда сливалась добытая нефть, прежде чем ее вывозили на заводы. Они были, видимо, недалеко от берега — где-то совсем близко слышались тяжелые удары волн. Потом пробирались по самой его кромке, перепрыгивая через валуны. Где-то вдали на секунду мелькнул красноватый огонек, потом вспыхнул снова. Они шли прямо на огонек. У вытащенной на берег и перевернутой вверх дном рыбачьей лодки их тихо окликнули:

— Нет ли огонька прикурить?

— Спички дома забыл, трубка горит, прикуривай, — вполголоса ответил Сулейман.

Мухтар удивился — никакой трубки у Сулеймана не было, да он и вообще не курил. Из-за лодки показался какой-то человек. В темноте разглядеть его лицо было невозможно. Потом он откинул полу плаща, и Мухтар зажмурился от брызнувшего ему в глаза света.

— Сулейман? — спросил человек в плаще. — Проходите, не споткнитесь о канат.

Они медленно пошли дальше, перешагнули через невидимый в темноте канат, который Мухтар ощутил коленом, и через несколько шагов оказались у темневшей на песке небольшой рыбачьей шхуны. От шхуны отделился высокий человек и шагнул навстречу Сулейману.

— Сулейман?

— Да. Но их еще нет?

— Нет, — ответил высокий. — Ждем. Давно бы пора быть. Да ветер видишь какой?

Ветер действительно дул свирепый. Он налетал, точно желая все смести на своем пути, потом на секунду затихал, чтобы снова обрушиться на море, на людей, жавшихся к борту шхуны в ожидании тех, кто сейчас в далекой черной мгле боролся со стихией.

— Сигналь, Николай! — приказал высокий.

Тот, кого назвали Николаем, с трудом оторвался от борта судна, кряхтя влез на палубу, вытащил из-под плаща фонарь и, трижды описав им в воздухе полукруг, спрятал фонарь под плащ. А минуты через две еще и еще раз повторил сигнал. Все всматривались в море, ожидая, не мелькнет ли среди воли ответный огонек.

Мухтар, сколько ни глядел во тьму, ничего не видел. И вдруг высокий воскликнул: «Идут!»

— Смотри туда, левее.

Тут и Сулейман заметил далеко-далеко какой-то красноватый огонек. Вот он погас, вспыхнул, снова зажегся.

— Сигналь, Николай, сигналь еще! — приказал высокий.

— Боюсь, Джангир, — со сторожевых катеров заметят.

— Какие, к черту, сторожевики! Они в такую погоду не только в море, на бульвар выходить боятся! Погодка работает на нас.

Огонек в море мелькнул еще раз. Сейчас он был уже гораздо ближе. Откуда-то из-за туч выглянул тоненький серп молодого месяца, и при его неверном свете люди, стоявшие на берегу, заметили, как к берегу стремительно несется, то вздымаясь на гребнях волн, то зарываясь носом в пучину, черное суденышко под косыми парусами.

Николай спрыгнул со шхуны и стоял теперь у самого берега, зажав ногами фонарь и придерживая руками плащ так, чтобы свет фонаря был виден только с моря.

Прошло еще несколько минут, и судно врезалось носом в прибрежный песок, заскрежетав днищем о гальку. Паруса упали, точно их ветром сдуло.

— Эй, на палубе! — протяжно закричал Джангир. — Хорош ли улов?

— Эй, на берегу! — ответил с судна чей-то голос, показавшийся Мухтару знакомым. — Улов хорош. Готовы ли вы к приему рыбы?

Люди шагнули к судну. Они схватили брошенные им канаты, привязали их к чему-то. Загрохотали сходни. Джангир поднялся на судно, через минуту сбежал обратно, что-то сказал Николаю, и тот, кивнув головой, ушел в темноту.

— Ну, пошли, ребята! — сказал Джангир.

Сулейман с Мухтаром и трое других, ожидавших шхуну, поднялись на ее борт.

— Выбирайте вначале груз, — проговорил все тот же знакомый Мухтару голос. — Рыбу выгрузим потом. Она пойдет наверх.

— Ну, принимай. Ящик тяжелый, смотри неси осторожно, не урони и сам не упади, — предупредил Сулейман. — Клади около той лодки и возвращайся обратно. Не тяжело?

Мухтар, прижимая к себе, как вязанку дров, какой-то очень тяжелый продолговатый ящик, осторожно спустился по сходням, стараясь не отставать от шедшего впереди с таким же ящиком Николая. Потом вновь возвратился на шхуну. Мухтар не помнил, сколько раз он и его новые товарищи поднимались по шатким сходням. Усталости он не чувствовал. В эти минуты им овладел какой-то высокий душевный подъем. Ему правилось идти вот так, навстречу ветру, старающемуся сбить с ног.

— Все! — послышался из трюма глухой голос. — Теперь принимайте рыбу. Несите осторожно, не растеряйте, это продукт дорогой.

Рыбу сносили в мешках и в больших плетеных корзинах. Мухтар работал в паре с Сулейманом. Когда они нагнулись над трюмом, чтобы принять очередную корзину, тот же голос сказал:

— Рыба вся. Дайте-ка мне руку, помогите выбраться.

Каково же было удивление Мухтара, когда в вылезшем из трюма человеке он узнал Сергея Ивановича Шахова.

Так вот почему не смыкала в тревоге глаз жена Шахова, вот чей голос, перекрываемый свистом ветра и шумом моря, доносился с борта суденышка.

— Это вы, ребята? — всмотревшись в них, спросил Шахов. — Салам! Как мать?

— Ждет вас, дядя Сергей Иванович, день и ночь сидит у порога и ждет вас, — ответил Мухтар.

— Всегда она тоскует, — пробормотал Шахов. — Сама себе страхи выдумывает.

Они последними спустились со шхуны на берег. В темноте послышался скрип колес, и вскоре к лодке подъехала повозка на высоких колесах. С передка спрыгнул Николай. Погрузили ящики, а поверх них поставили корзины с рыбой. Николай тронул с места и тут же уехал. Возвратился он через час и забрал остаток груза.

— Ну, теперь можно и по домам, — сказал Джангир. — Иди и ты отдыхать, товарищ Шахов. Тебе досталось больше всех. Спасибо за все, от имени партии — спасибо! Муслим и Петрос останутся на берегу. Они рыбаки и пока вне подозрений. А какой же рыбак не выйдет в шторм на берег стеречь свою посудину! Рыбы-то вы себе хоть немного оставили? — обратился он к Муслиму и Петросу.

— Не беспокойся, Джангир, — ответил Петрос. — Оставили целую корзину, и семье хватит, и участковому, и старосте, если он вдруг вздумает к нам пожаловать. Пусть поест за здоровье баиловских коммунистов!

— Ну ладно, пошли!

Уверенно ступая в темноте, Джангир двинулся по тропке, ведшей к Баилову.

Когда старый Шахов, Сулейман и Мухтар подошли к домику, на небе уже занималась заря. Евдокия Степановна не спала, дожидаясь мужчин. Она стояла на улице, у дверей, кутаясь в реденькую чадру. А ветер все крепчал, северный ветер, сметавший с узкой улочки рабочей окраины тяжелую серую пыль. Поднималось солнце.

ПОСЛЕДНИЕ ИСПЫТАНИЯ

В начале апреля 1920 года Сулейман пригласил Мухтара к Сергею.

Встретил их сам Сергей.

— А, наш «коммерсант», — весело пошутил Сергей. — Давненько мы не виделись. Ты, говорят, хорошо работаешь, революцию делать помогаешь!

Мухтар смутился, но ничего не сказал. В первую минуту из-за золотисто-курчавой бородки он даже не узнал Сергея. Сергей был на этот раз в черной, подпоясанной узеньким пояском косоворотке, а не в мундире гимназиста.

«Я тоже буду отращивать бороду, — подумал Мухтар, — с бородкой он гораздо красивее».

— Мне сказали, что ты собираешься в Москву, к Ленину, это правда?

— Правда, — тихо подтвердил Мухтар, опустив голову.

Они поднялись на второй этаж в квартиру.

— А ты думаешь, товарищ Ленин примет тебя с твоей коммерцией? — снова пошутил Сергей.

Мухтар смутился окончательно и, весь красный, сердито взглянул на Сулеймана:

— Скажи товарищу Сергею, что Акпер на меня зря наговаривает, я сам ненавижу коммерсантов… Сам убежал от купца Исламова… И пусть Акпер не позорит мое имя.

— Не сердись, не сердись, — ласково произнес Сергей. — Такая коммерция нам сейчас как раз очень нужна… Ты можешь помочь нам в одном деле. — И, повернувшись к Сулейману, спросил: — Ты объяснил ему, почему я сегодня пригласил вас к себе?

— Нет, он не знает.

— А ты сам поинтересовался? — обратился Сергей к Мухтару.

— Нет, — ответил тот.

— Узнаю твою школу, Сулейман. Хорошо воспитываешь молодежь.

— Это ваша школа, товарищ Сергей. Каждый делает свое дело.

Эту фразу Мухтар уже слышал однажды из уст Наташи.

— Что касается Мухтара, — продолжал Сулейман, — он умеет быть нелюбопытным. Вот на прошлой неделе всю ночь таскал ящики с оружием и даже не спросил, что это за груз и откуда его привезли Шахов и Аллахверды.

— Сергей, на минутку, — послышалось за дверью.

— Вы садитесь, а я сейчас, — сказал Сергей и, указав им на диван, вышел из комнаты.

Мухтар осмотрелся. Они сидели в той же маленькой, очень скромно обставленной комнатке. В подвале дома помещалась жестяная мастерская, и в комнату, несмотря на закрытые окна, доносился характерный стук деревянного молотка по листу жести.

Сергей вернулся через несколько минут — настроение у него явно испортилось. Он подошел к столу, раскрыл деревянную табакерку, в которой на кучке желтого табака лежали аккуратно нарезанные листки папиросной бумаги, свернул папиросу, закурил и, помолчав, сказал:

— Еще одного из нашей группы увезли, Сантоса. Он в Баиловской тюрьме. — И, в отчаянии качнув головой, добавил: — Бог ты мой, Сантос, который часу не может провести без воздуха, солнца, моря и музыки, — в тюремной камере! Чудовищно!

— Ведь еще вчера… — начал Сулейман, но Сергей предупредил вопрос:

— Да, арестован вчера, совершенно случайно и глупо. Напоролся на шпика, когда в столярной мастерской набивал на колодку вырезанный им из линолеума рисунок для первой страницы нашей газеты. Это был замечательный рисунок: красноармеец протягивает руку бакинскому рабочему, выписанному на фоне нефтяных вышек. Что и говорить — улика явная, и газете придется выйти без рисунка. Впрочем, может, и не придется, что-нибудь придумаем. Я ведь тоже умею немного резать по линолеуму. А рисунок Сантоса я запомнил.

Сергей говорил по-русски. Мухтар кое-что не понял. Но, конечно, догадался — произошло что-то очень неприятное. Немного погодя Сергей овладел собой и уселся на стул около дивана.

— Ну ладно, разговорами Сантосу не поможешь. Будем действовать. А сейчас к делу. Ты переведи парню, Сулейман, чтобы он все понял.

И они сказали, что теперь газету «Азербайджанская беднота» нужно продавать в центре города.

— До рабочих и крестьян наша газета доходит. Важно, чтобы она появилась и в центре. Многие питаются фальшивыми сведениями из мусаватистского «Азербайджана». Они тоже должны знать правду о фронте, о Советской России, о победах Красной Армии. Пусть господа мусаватисты еще раз почувствуют, что мы есть, что мы живем и боремся, что земля горит у них под ногами. Если не сегодня, то завтра коммунисты будут у власти. Будешь продавать газету «Азербайджан», а в середину бесплатно вкладывать нашу газету. Но смотри действуй осторожно, не задерживайся на перекрестках. Сунул газету — дальше! Мальчишек-газетчиков много. Пусть потом разбираются, кто угостил их большевистской конфеткой.

По дороге домой Сулейман еще раз объяснил юноше, что дело ему предстоит не из легких.

— Не стану скрывать, ты можешь угодить в лапы полицейских. Забудь навсегда адрес Сергея, забудь фамилии и имена всех наших товарищей. Думаю, что все сойдет благополучно, ну а если все-таки… Конечно, в беде мы тебя не покинем, выручим обязательно…

— Они никогда ничего от меня не узнают! — пылко воскликнул Мухтар. — Я скажу, что дал мне эти газеты какой-то незнакомый человек, а кто вложил их в «Азербайджан», понятия не имею. Вкладывали же мы в газеты объявления ресторана «Чахан-Кала» и аптеки Эрманса.

— Хорошо, братишка, я знаю, что ты не подкачаешь, — обнял его за плечи Сулейман.

Обстановка в рабочих районах Баку накалялась. Рабочие с нетерпением ждали сигнала к борьбе. Смело, мужественно действовали нелегальные комсомольские организации. Баку готовился к восстанию!

Мусаватисты, возглавляемые Юсуббековым, чуя свою гибель, усилили кровавый террор. Правительство потеряло всякое доверие народа и лишилось его поддержки.

С помощью предателей был схвачен и убит рабочий-большевик Али Байрамов.

Очень часто видел Мухтар, как вели группами арестантов, среди которых были армяне, азербайджанцы, русские, евреи, грузины. Он готов был кинуться на помощь каждому из них, но увы…

С сумкой, наполненной газетами, Мухтар мчался по Торговой улице. На этот раз он грубо нарушил неписаный, но твердый закон — не залезать в места, облюбованные другими газетчиками, — старался держаться поближе к своим шумливым коллегам, чтобы его не запомнили покупатели.

Вечер был на редкость мягким и теплым. Такие вечера приносят бакинцам немало радости. Улицы заполнила гуляющая публика. Газета расходилась бойко. Мухтар свернул на Мариинскую, промчался по Кривой, миновал Парапет и теперь, не сбавляя шага, мчался по Ольгинской улице, как всегда громко выкрикивая: «Азербайджан»! Покупайте газету «Азербайджан»!» Сумка его тощала, в ней осталось несколько номеров. Он радовался, что пока все обходится благополучно, и уже чувствовал себя в полной безопасности, заранее гордясь тем, как удачно выполнил поручение Сергея. Ведь в каждый номер мусаватистского «Азербайджана» была вложена большевистская «Азербайджанская беднота» с обращением к народу. В нем разоблачалось подлинное лицо правительства и показывалась неизбежность краха режима мусаватистов.

…Из кондитерской вышел какой-то тучный человек в пальто с меховым воротником.

— Газету! — остановил он Мухтара.

Мухтар протянул ему газету и… свалился на тротуар от сильного удара в спину. Он попытался подняться и увидел перед собой перекошенное от злобы лицо какого-то молодого парня с такой же сумкой, как у него. Потрясая кулаками, он кричал:

— Ты что, сукин сын, на чужое место торговать залез?! Покажись здесь еще раз, я тебе все зубы пересчитаю!

Мухтар ползал по земле, собирая выпавшие из сумки газеты. Вокруг немедленно образовалась кучка праздных и падких до уличных происшествий людей. Подошел полицейский. В этот момент парень поддел ногой газету, и из нее выпал вкладыш. Витрина кондитерской была ярко освещена, и на светлом прямоугольнике тротуара отчетливо выделялся газетный лист с заголовком «Азербайджанская беднота».

Кто-то из толпы поднял листок и завопил во весь голос:

— Держите его, держите! Он распространяет большевистские листовки!

И не успел Мухтар опомниться, как на него навалились сзади трое штатских, а через минуту он уже шествовал в сопровождении полицейского, вывернувшего ему назад руки до страшной боли в суставах, в ближайший полицейских участок.

Двое суток пытали его там. Но он молчал как немой, а когда приходилось невмоготу, выкрикивал по-арабски проклятия своим палачам. Потом избитого Мухтара перевезли в Баиловскую тюрьму.

В тюремной камере было несколько заключенных. Мухтар сел прямо на пол, у дверей. Ноги подкашивались от усталости. Подбитый глаз распух, и он видел только левым глазом. Высокое окно, заделанное железной решеткой, было обращено к морю и еле пропускало свет. Когда залязгали засовы и заскрипела железная дверь, заключенные умолкли. Теперь они все как один смотрели на юношу. Нарушил молчание обрюзгший небритый человек, сидевший на нарах с самого края.

— Вот еще недоставало, — заговорил он сиплым голосом, — в камеру к политическим подсаживают карманников. Безобразие!

— А откуда вы знаете, Баранов, что он карманник? — спросил пожилой седой человек с коротко подстриженными усами, немного похожий, как заметил Мухтар, на дядю Шахова.

— А что ж он, по-вашему, революционер, уважаемый господин Мехтиев? — нажимая на букву «р», ответил вопросом на вопрос Баранов.

— В господах никогда не ходил, — усмехнулся Мехтиев. — Вы, видимо, путаете меня с моим хозяином, господином Тагиевым, а я только ткач на его фабрике. Но не в этом дело. Пареньку, видать, крепко досталось, и надо дать ему отдохнуть. Придется вам чуть-чуть потесниться. Мы-то, как видите, расположились весьма плотно.

— Некуда мне тесниться, — буркнул Баранов, — да и вшей от него, чего доброго, наберешься.

— Подвиньтесь, Баранов! Ну! — резко и повелительно сказал молодой человек, при появлении Мухтара вставший с нар. — Иди, парень, ляг, отдохни, — позвал он Мухтара.

Мухтар поднялся, несмело приблизился к нарам, а Баранов, бормоча под нос ругательства, отодвинулся к стенке, подворачивая под себя широкое стеганое одеяло.

— На-ка, подстели вот это, — и молодой человек бросил Мухтару серое потертое пальто.

Мехтиев достал горбушку черного хлеба, луковицу и протянул Мухтару:

— Ешь парень.

— Нашли кого кормить, — не унимался Баранов. — Лучше карманы свои поберегите, — и он демонстративно стал прятать под подушку какие-то свертки.

Мухтар заметил это и недоуменно посмотрел на Мехтиева, будто спрашивал: «Чего боится этот злой человек?»

Тот, прочитав в его глазах вопрос, сказал:

— Господин Баранов опасается за свои сбережения. За свою драгоценную жизнь ему беспокоиться не приходится, она у него здесь в полной безопасности.

— Он что, боится, что я у него что-нибудь украду? — дрожащим от волнения голосом спросил Мухтар. — Я не вор.

— А кто же ты, позволь тебя спросить? — ехидно пропел Баранов.

— Я? — юноша на минуту запнулся и почему-то вспомнил, как когда-то в вагоне ему ответил Сулейман. И неожиданно громко и отчетливо сказал: — Я честный рабочий!

— Ясно, господин Баранов? — воскликнул молодой человек и, протянув Мухтару руку, сказал: — Давай знакомиться, парень. Николай Гладышев! А это — Анатолий Марченко.

— Мухтар ибн Хусейн, — в свою очередь назвал себя своим полным именем Мухтар.

— Только почему ты «ибн Хусейн»? Разве ты не азербайджанец?

— Нет, я араб.

Человек лет тридцати — тридцати пяти с большими карими глазами и высоким открытым лбом, до сих пор не отрывавший взгляда от окна, с любопытством повернулся к Мухтару.

— Настоящий араб? Из Аравии? — с живой заинтересованностью спросил он.

— Да, из Багдада, — отвечал Мухтар.

— Ты ешь, ешь, — сказал Мухтару Мехтиев, заметив, что тот не притрагивается к хлебу. — А разговаривать будем потом. Думаю, время у нас для этого еще найдется.

Когда Мухтар поел, Мехтиев участливо спросил его:

— Кто тебя так изуродовал, друг?

— Полицейские в участке.

— За что? — заинтересовался Гладышев.

— Я продавал газеты.

— За это еще никогда никого не били и не сажали в тюрьму, — проскрипел Баранов.

— А какие же газеты ты продавал? — спросил его сидевший под окном человек с каштановыми волосами.

— «Азербайджан», — ответил Мухтар.

Тут удивился даже Мехтиев, но, не желая подавать вида, сказал:

— Ну что ж, «Азербайджан» так «Азербайджан».

Он понял, что юноша что-то скрывает, и не хотел сейчас ни о чем допытываться.

— И вы верите ему? — не унимался Баранов. — Неужели, думаете, этого сопляка мусаватистские полицейские избили за то, что он продавал мусаватистскую газету «Азербайджан»? Надо идиотом быть, чтобы поверить. Провокатора нам в камеру подсунули, шпиона — вот что я скажу, господа хорошие.

«Шпион? Я — шпион?» — кровь бросилась Мухтару в голову. Огромным усилием воли он удержался от охватившего его желания рассказать о себе все.

Волнение Мухтара не укрылось от глаз Николая Гладышева. Он успокаивающе дотронулся до его плеча и сказал:

— Не обращай внимания. Спокойно, приятель! Ложись и отдыхай.

Мухтар не мог успокоиться, он должен был хоть что-нибудь сказать этим людям, чтобы рассеять гнусные подозрения Баранова, которого возненавидел с первого взгляда. И он решился:

— Мне передали для продажи газеты «Азербайджан». Оказалось, что в них была вложена еще одна газета — «Азербайджанская беднота». Вот полиция меня и схватила. Избили так, что все тело болит.

— А ты знал, что это запрещенная газета? — спросил Гладышев, глядя прямо в глаза Мухтару открытым, чуть лукавым взглядом.

— Нет, не знал, — Мухтар невольно опустил глаза.

— Ну и очень хорошо, что не знал, — усмехнулся Гладышев и похлопал Мухтара по руке. «Помалкивай, мол, парень».

На некоторое время в камере наступила тишина. Мухтар вытянулся на нарах. Только сейчас он почувствовал, как нестерпимо болит все тело.

Сквозь окошко в камеру проникал ласковый ветер. Дело шло к вечеру, воздух посвежел. Незаметно для себя Мухтар задремал. Проснулся он от грохота засова и скрипа двери.

— Баранов! — крикнул появившийся в дверях надзиратель. — На допрос!

Баранов вскочил с нар, стал суетливо надевать ботинки и пиджак. К дверям камеры он шел с таким видом, точно хотел сказать: «Вот, смотрите, я иду на пытки, на мученья».

— Ух! Будто воздух чище стал! — воскликнул молодой человек с каштановыми волосами, едва захлопнулась дверь.

— Да, неважный, тяжелый человек, — заметил Мехтиев.

— Неважный?! Мягко сказано! — усмехнулся Гладышев. — Дрянцо. Одним словом, эсер, а хуже этого не придумаешь. Не так ли, Сантос?

— Истинно так, — ответил человек с каштановыми волосами и вдруг обернулся к Мухтару: — А знаешь ли ты, араб из Багдада, что такое эсер?

Мухтар отрицательно покачал головой.

— Не знаешь? — продолжал Сантос. — Это социалист-революционер.

— Разве революционер может быть плохим? — возразил Мухтар.

— А как по-твоему? — спросил его Николай Гладышев.

— По-моему, революционеры — это самые добрые, храбрые люди.

— Правильно. Но только эсеры — это революционеры по названию, а предатели по призванию. Товарищ Мехтиев, объясни парню, чтобы он понял как следует.

— Слушай, братец, — подсел к Мухтару Сантос, — ты нас не бойся, здесь больше эсеров нет. Ты мне вот что скажи. Ты какую, говоришь, газету продавал?

— «Азербайджан», а внутри ее была та газета, за которую сижу здесь.

Все засмеялись.

— А ты не помнишь, там на первой странице никакого рисунка не было?

— Рисунка? — переспросил Мухтар. — Был рисунок: аскер с пятиконечной звездой протягивал руку рабочему-нефтянику, а за их спиной были нефтяные вышки.

— Вот это здорово! — воскликнул Сантос. — Ты понимаешь, Николай, как это здорово! — И он ткнул кулаком в бок Николая, потом схватил его, опрокинул на нары и, хохоча во все горло, стал подминать под себя.

В двери камеры отворилось крохотное окошко — «волчок», и послышался окрик: «Соблюдайте тишину».

— Соблюдаем, начальник, спасибо за внимание, — ответил успокоительно Сантос, выпуская Гладышева из объятий. И вдруг обхватил обеими руками голову Мухтара и воскликнул: — Дай, черномазенький, я тебя поцелую!

Мухтар не сразу понял, почему так радуется этот странный человек. Что он ему сказал такого? Какое он имеет отношение к рисунку в газете «Азербайджанская беднота»? И вдруг вспомнил все, что происходило в доме у Сергея. «Постой, как же зовут этого человека? Сантос… Сантос… И Сергей тогда называл это имя. Так вот оно что!»

Первым порывом Мухтара было сейчас же рассказать этому славному человеку, как появился рисунок в газете, но дверь камеры снова заскрипела, впуская обратно Баранова.

— Палачи! — с наигранным возмущением воскликнул Баранов. — История еще скажет свое слово! — Заметив, что его возвращение не вызвало никакого любопытства, Баранов забрался на нары и через несколько минут сделал вид, что спит.

Среди ночи двери камеры снова лязгнули, и солдаты втолкнули в нее какого-то человека. Было темно, и Мухтар не разглядел его. Надзиратель оставил «волчок» открытым и не отходил от двери. Заключенным пришлось еще потесниться. Заметив, что за дверью стоит тюремщик, нового узника не тревожили вопросами. Усталость сломила Мухтара, и он заснул.

На рассвете камера проснулась. Каково же было удивление Мухтара, когда в ночном «госте» он узнал Джангира, того самого высокого нефтяника, который распоряжался ночью при разгрузке оружия.

Джангир сел на нарах, осмотрелся и вдруг воскликнул:

— О, да здесь, оказывается, много знакомых! Здорово, Николай! — Он протянул Гладышеву руку, и они обменялись крепким рукопожатием. — И вы здесь, господин Баранов? Вот уж никогда не думал, что мусаватисты и вас упрячут за решетку. Видать, для них действительно сейчас страшнее кошки зверя нет. Ну, с вами мы обойдемся без рукопожатий, ведь мы в друзьях, помнится, никогда не ходили!

— Гусь свинье не товарищ! — буркнул Баранов.

— Совершенно верно, — подхватил Гладышев. — Только замечу вам, господин Баранов, что свинью сравнение с эсером обидело бы.

— Постой, постой, а это кто? — стал всматриваться в Мухтара Джангир. — Ба, племянник, с тобой мы тоже, кажется, знакомы. И давно ты угодил сюда?

— Третьи сутки.

— Никак не ожидал тебя здесь встретить. Нет, не ожидал.

— Откуда же вы с ним знакомы?

Джангир с улыбкой смотрел на Мухтара и сказал:

— Не будем распространяться о том, как мы с тобой познакомились, Николай нам на слово поверит.

Мухтар смутился.

— А с вами мы, кажется, не знакомы, — обратился он к Сантосу.

Сантос протянул ему руку, назвал себя и добавил:

— Большевик, не могу скрывать этого обстоятельства, оно уже известно и полиции, и господину Баранову.

— Ну-ка, расскажи лучше, что нового на воле? — спросил Гладышев. — Чем обрадуешь нас.

— На воле пока неволя, — Джангир выразительно покосился в сторону Баранова. — Но если уж полиция начала хватать всех подряд, и даже, как видите, почти детей, — указал он на Мухтара, — значит, земля горит под ногами у мусаватистов. Надеюсь, хоть в этом вы согласитесь со мной, господин Баранов?!

— Я тоже в тюрьме — вот мой ответ! — напыщенно произнес Баранов.

По губам Джангира скользнула усмешка. В обед его вызвали на допрос. Только вечером Джангир вернулся в камеру — чернее тучи, изрыгая проклятия:

— Научились, сволочи, бить безоружных! Пятеро на одного! Но ничего, мы еще с ними встретимся!

Вечером был вызван на допрос Баранов. Он вернулся скоро, и тот же конвоир, который привел его в камеру, увел на допрос Мухтара. Они миновали узкий, длинный коридор. Конвоир подвел Мухтара к низкой двери, подтолкнул его в комнату. Мухтар споткнулся о порог и чуть не упал.

— Легче на поворотах! — раздался голос.

Мухтар увидел дородного офицера в мундире мусаватистской армии. Дымя папиросой, он шагал по комнате взад-вперед. Офицер остановился перед Мухтаром и сказал:

— Так ты в полиции утверждал, что продавал газету «Азербайджанская беднота», потому что тебе не сказали, что это за газета?

— Да, эфенди.

— А теперь скажи, хочешь заработать хорошие деньги?

— Хочу! Хочу!

— Ну что ж, я поверю тебе на этот раз.

Мухтар молчал.

Офицер подошел к нему и, взяв его за ухо, до крови щипнул.

— Тогда ты должен рассказать нам обо всем, что говорится в вашей камере.

— Пожалуйста. Мы спим, кушаем, еще этот полный, кажется, его фамилия Баранов, ругает меня и называет карманником, а я не карманник, я коммерсант, продаю газеты.

— Не валяй дурака, я тебя не об этом спрашиваю. Баранов меня не интересует. О чем разговаривают между собой другие? Что рассказывал тот, которого к вам посадили вчера?

— Эфенди, они разговаривают между собой по-русски или по-азербайджански, а я плохо понимаю эти языки.

— Врешь, мерзавец! — загремел офицер.

— Я не вру. Могу говорить с вами по-турецки, по-английски или по-арабски. Хотите, спросите что-нибудь, отвечу вам по-английски?

— Ты что, совсем идиот? — ощерился офицер. — Брось прикидываться! Я спрашиваю, что говорил в камере Джангир?!

— Какой Джангир? — спросил Мухтар. — Кто он такой?

Офицер развернулся и наотмашь ударил Мухтара по лицу. Мухтар едва устоял на ногах.

— Теперь ты понял, какой Джангир?

Затем офицер круто повернулся, подошел к письменному столу, стоя раскрыл какую-то папку и громко прочитал:

— «…Ну, если уж начали хватать направо и налево и сажают в тюрьму даже детей, значит, земля горит под ногами мусаватистов…» Кто это говорил?

Мухтар поднял на офицера недоумевающие глаза:

— Мне никто никогда не рассказывал, что земля горит, а как земля горит? Разве может земля гореть?

Офицер подошел к Мухтару вплотную, впился в него глазами, затем оттолкнул его от себя и снова зашагал по комнате.

— Ну, вот что: бить я тебя сейчас не буду. Но признайся, откуда тебя знает Джангир? «Ба, племянник, мы, кажется, с тобой знакомы». Разве не с этими словами Джангир обратился к тебе?

Мухтар удивленно посмотрел на офицера.

— А я его совсем не знаю, — сказал он. — Я никогда не видел его.

— Как не знаешь? Разве в городе ты не встречался с ним? Ведь он же давал тебе газеты, из-за которых ты сейчас здесь.

— Нет! — закричал Мухтар. — Он обманывает, газеты дал мне не мусульманин, у него волосы как корки апельсина…

— Лжешь! — Офицер вернулся к столу, заглянул в лежащую на нем папку с исписанными листами и прочитал вслух отдельные фразы из допроса Баранова.

Мухтар слушал и не верил своим ушам. «Кто мог все это слово в слово донести ему?» — лихорадочно соображал он.

— Видишь, мы всё знаем, — негромко сказал офицер и снова затянулся папиросой. — Ну, я жду, говори!

Мухтар опять с наивным видом пожал плечами.

— Клянусь аллахом, он не давал мне газеты, — сказал он, покачивая головой. — Об этом человеке я понятия не имею.

Офицер, словно кобра, приготовившаяся проглотить свою жертву, долго и пристально посмотрел на юношу.

Мухтар выдержал его взгляд. «Ничего не признавать! — убеждал он себя. — Пусть бьет, пусть».

— Ну ладно, — ткнув папиросу в пепельницу, сказал офицер. — Допустим, что ты говоришь правду… Я хочу от тебя одного — покажи нам типографию или дом, где ты брал газеты.

Мухтар облегченно вздохнул.

— Я ведь уже сто раз говорил, что газеты я получил на улице, ни дома, ни чего другого не знаю… Ведь не могу же я вас обмануть, показать на какой-нибудь дом… Знаю только человека и место, где мы с ним встречались. Не верите? Принесите сюда коран, и я на нем поклянусь.

Офицер вдруг пришел в бешенство, топнув ногой, закричал:

— Не оскверняй священную книгу!

— Правду говорю. Ведь в Баку, эфенди, много домов. Да я могу показать и на ваш дом, но это же будет грех из всех грехов… — плаксивым тоном ответил Мухтар. — Я всегда стоял на углу у парламента Исмаили и ждал, пока мне принесут эти газеты… Откуда я мог знать, что в них есть и другие?..

Офицер схватил тяжелое мраморное пресс-папье и ударил им Мухтара по плечу.

Лицо Мухтара перекосилось от боли, но он не издал ни звука. Неукротимый дух парня привел офицера в еще большую ярость.

— В последний раз тебе говорю, — змеиным шепотом сказал он. — Или ты назовешь людей и покажешь дом, или мы привяжем к твоим ногам камень и отправим тебя в Каспий рыбам на завтрак.

— Как хотите, эфенди, — флегматично ответил Мухтар, — а я греха на душу не возьму. Аллах мой покровитель!

— Ладно, аллах, аллах… Мы тоже дети ислама, мы тоже пять раз в день молимся аллаху. Но я вижу, что ты явно обманываешь, — с угрозой произнес следователь. И вышел из кабинета, оставив дверь открытой.

Оставшись один, Мухтар думал только о том, откуда ему, этому офицеру, известно о разговорах в камере. «Конечно, это донес Баранов, — решил он. — Пусть отправят меня на дно моря, все равно не скажу! Лучше честная, храбрая смерть, чем быть трусом и предателем!» Убеждая и подбадривая себя, он ждал возвращения офицера.

Следователь вскоре вернулся. Он молча шагал взад-вперед по кабинету. Закурил папиросу и сказал:

— Ладно, я верю тебе. Сейчас ты пойдешь обратно в свою камеру, а завтра у нас с тобой будет последний разговор. Если ты каждое слово, понимаешь, каждое слово, которое там, в камере, услышишь, запомнишь и передашь мне, я велю вознаградить тебя и отпустить на волю. А если будешь врать, как это делаешь сейчас, или скрывать, то переломаю тебе все ребра, и пойдешь на морское дно, на радость ракам. Понял?

— Конечно, понял, теперь я все буду делать, как вы сказали, я не буду спать, буду только слушать и запоминать!

— Ну вот видишь, все ты хорошо понимаешь, — смягчил тон следователь.

Вернувшись в камеру, Мухтар молча уселся на краешке нар и обвел внимательным взглядом присутствующих.

Все вопросительно смотрели на него. Но Мухтар молчал.

— О чем они спрашивали тебя?

— Он говорит, покажи нам дом, где брал газету, а я его не знаю, — угрюмо сказал он.

Ночью он лежал с закрытыми глазами и делал вид, что спит, а сам вслушивался, заснул ли Баранов. Когда убедился, что тот действительно спит, а не притворяется спящим, он, тихонько растолкав Мехтиева и прильнув губами к его уху, повторил ему слово в слово весь свой разговор с офицером.

— Дядя товарищ Мехтиев, скажите, откуда этот офицер знает, что говорил Джангир? Неужели от Баранова? — спросил Мухтар.

Мехтиев вместо ответа прикрыл рот Мухтару рукой, повернулся к Гладышеву и начал с ним шептаться. Еще через некоторое время рассказ Мухтара стал известен Джангиру и Сантосу.

Днем, улучив момент, Мухтар шепнул Мехтиеву:

— Если меня вызовут снова, я буду терпеть и молчать.

— Думаю, тебя больше не вызовут, — сказал Мехтиев. — Ты им больше не понадобишься.

Мухтар не знал, что этой ночью в камеру была брошена записка, в которой сообщалось, что дни мусаватистов сочтены, надвигаются решающие события. Заключенные предупреждались о том, что мусаватисты усилили репрессии и торопятся расправиться с видными большевиками.

На рассвете Мухтара все-таки вызвали к следователю.

В кабинете сидел все тот же офицер-турок, а у двери стоял какой-то очень неприятный тип.

— Так мы проверили, ты действительно не знаешь дома, который нам нужен, — проговорил офицер.

— Алах милостив и покровитель наш, эфенди! — простодушно воскликнул Мухтар. — О, аллах вам сказал об этом, слава ему!

Следователь с трудом удержал улыбку.

— Хорошо, и я верю тебе, — согласился он, — но ты должен оправдать мое доверие. Сейчас тебя поведут на то место, где ты встречался с людьми, от которых получал газеты. Ты будешь сидеть там и ждать. Если к тебе подойдет человек, который тебе давал газеты, то подашь знак ему, — он указал на стоящего у двери агента. — Да смотри, если вздумаешь глупость совершить, улизнуть, то расстреляют на месте, понял?

— Понял, — ответил Мухтар.

— Идите, — приказал следователь своему агенту.

При выходе из тюремных ворот Мухтара охватило какое-то особое чувство: радость, перемешанная с тревогой. Он оглянулся по сторонам, посмотрел на небо, на ярко сияющее солнце, глубоко вздохнул и, покосившись на агента, лукаво улыбнулся.

— Хорошо на улице, раздольно!

Агент молчал, он подозрительно посмотрел на парня и ничего не сказал.

— Дядя, вы счастливый человек, — продолжал Мухтар.

— Чем?

— Свободны: куда хотите, туда и идете. Тоскливо сидеть весной за решеткой.

— А ты вот покажи сегодня этого типа, и тебя не только освободят, но и наградят.

— Конечно, покажу, если увижу. Обязательно, — сказал Мухтар, а сам подумал: «Как бы не так! Дожидайтесь!»

Он хорошо помнил один случай. В Сирии, в одном селе, отец убил родного сына за то, что он выдал арабского патриота французским карателям-палачам. «Нет, лучше честная смерть, чем предательство. Никогда!» — твердо решил для себя Мухтар и, бодро шагая по улице, даже замурлыкал какую-то песню.

Однако на душе у него было неспокойно. В голове стучала тревожная мысль: как ему спасти Сергея, Сулеймана или Акпера, если вдруг они встретятся с ним. Как?

Мысли беспорядочно теснились одна за другой. Вдруг ему показалось, что выход найдем. И, обращаясь к конвоирующему его агенту, он жалобным голосом сказал:

— Эфенди, я придумал, как поймать человека, которого вы ищете… Сделаем так: я сяду на землю и постелю перед собой платок, песнями буду просить милостыню, а когда он покажется, подниму платок и вы его арестуете. И, помолчав несколько секунд, добавил: — А все, что я соберу, мы разделим пополам.

Идея Мухтара пришлась агенту по душе. Он улыбнулся и в знак согласия кивнул головой. Мухтар обрадовался и стал сочинять в голове слова песни, которые могли бы предупредить его друзей.

Мухтар привел его на Николаевскую.

— Вот здесь, на этом месте! — он показал на большой красивый дом Исмаили, в полуевропейском-полувосточном стиле, где заседали депутаты мусаватистского парламента.

— Иди садись, где всегда, — строго приказал агент. — Я буду следить вон оттуда, — агент показал на портняжную мастерскую, расположенную на противоположной стороне. — Запомни, надумаешь бежать — застрелю!

— К чему мне бежать, я же не вор.

— Вор или нет, я за тебя головой отвечаю…

Мухтар понимающе кивнул.

— Так вот, как только к тебе подойдут те, кого мы ждем, подними не платок, а руки и начинай громко звать аллаха на помощь… это будет знак. А если они позовут тебя с собой, не отказывайся, иди за ними. Понял?

Мухтар сел, расстелив перед собой платок и зорко осматриваясь по сторонам. В голове стучала одна мысль: как предупредить товарищей, если они появятся? Пока они шли, он уже сочинил слова и начал негромко петь:

Прохожие усмехались, слушая эту песню, иногда бросали милостыню. Одна женщина в чадре, с узелком достала домашнюю лепешку и протянула ему. Быстро уплетая ее, Мухтар продолжал тянуть свою песню и радовался, что никто не показывается.

Минута за минутой, время неумолимо бежало вперед. Прошел полдень. Солнце пекло. Очень хотелось пить. Ноги ныли. Ему было запрещено подниматься с места. Но Мухтар радовался, что пока все спокойно, никто из его товарищей-подпольщиков не показывался. Мухтар пел уже с трудом, в горле все пересохло. Он смотрел на людей, которыми была полна Николаевская, на разукрашенные пестрыми помпонами фаэтоны, на автомашины, на женщин, закутанных в черные чадры, на военных, среди которых были и англичане, и русские, и азербайджанцы. Ему казалось, он один стоит против этого мира мусаватистов. И он готов был на любой подвиг.

Вдруг вдалеке Мухтар увидел Сулеймана. Он шел, о чем-то сосредоточенно разговаривая с Гасаном.

Страшное волнение охватило Мухтара.

«Как сделать, чтобы они обратили внимание на слова моей песни? — заволновался он. — А если Сулейман, не поняв смысла моих слов, подойдет? Ведь еще несколько шагов — и все кончено, их схватят!»

Сердце бешено колотилось. И чем меньше становилось расстояние между ним и Сулейманом, тем сильнее он волновался. Нельзя было терять ни секунды. Мухтар глубоко втянул в себя воздух, привстал на колени и громко запел во весь голос:

Сулейман, увидев Мухтара, готов был броситься к нему, но Мухтар вновь повторил слова, вкладывая в них всю выразительность, на которую был способен. На ходу уловив их смысл и интуитивно почувствовав опасность, Сулейман все же хотел бросить ему на платок монету, но вовремя остановил себя. Делая вид, что не замечает Мухтара, он прошел мимо.

Мухтар облегченно вздохнул, как будто тяжелый камень свалился с его сердца. Он ликовал и начал петь, не думая, о чем поет.

Ноги его затекли, спину ломило. Хотелось есть… Но кроме этого его беспокоило еще одно обстоятельство.

По странной случайности, при аресте обыскали только боковые карманы штанов и куртки, а нагрудные карманы рубашки не тронули, и хранящийся в тайнике крохотный портрет остался незамеченным.

Мухтар отлично понимал, как опасно сейчас носить при себе этот портрет, но уничтожить его не мог и все эти дни искал случая припрятать его где-нибудь в укромном месте.

Теперь, когда миновала страшная опасность стать виновником гибели Сулеймана, Мухтар решил использовать этот благоприятный момент.

Посмотрев в сторону агента, он начал делать ему различные знаки и усиленно звать его. Тот поспешно привел в боевую готовность свой револьвер, надвинул на лоб шапку, быстро пересек улицу и подошел к Мухтару:

— Что? Идут? — взволнованным шепотом спросил он.

— Нет, никого нет!.. Мне просто нужно встать на минутку, — жалобно сказал Мухтар.

Агент рассвирепел.

— Что ж ты валяешь дурака! — накинулся он на Мухтара. — Не нашел другого времени! — Но, увидев растерянное лицо Мухтара, только махнул рукой: — Ну, черт с тобой! Иди вон туда, — сказал он и показал на разрушенный домик позади Исмаили. Только скорей, пора возвращаться в тюрьму.

Мухтар побежал к домику. Завернув за угол, он огляделся, достал свою драгоценность, быстро засунул портрет в щель между кирпичами и приметил место.

— Ну, скоро ты там? — послышался голос агента.

— Иду, иду, эфенди, — откликнулся Мухтар. — Ты не бойся, я не подведу тебя… не убегу.

Подойдя к агенту, он протянул ему платок, в котором лежали собранные им деньги.

— Молодец! — буркнул тот и стал их пересчитывать. — О, целое состояние, — сказал он и небольшую часть денег протянул Мухтару: — На, купишь себе лаваш и брынзу. Только съешь их по дороге, а то в камере отнимут.

— Нет, там добрые люди, не воры… — убежденно возразил Мухтар.

В первой попавшейся лавке он купил еды и снова весело и бодро зашагал впереди агента.

Только теперь, когда все волнения остались позади, Мухтар заметил, что в городе происходит что-то странное. По улицам стремительно двигались воинские части, многие магазины были закрыты, то в одном, то в другом месте собирались люди. А полицейские, без конца свистя, кричали:

— Разойдитесь!.. Разойдитесь!..

Но что происходит в городе, толком он так и не понял.

Мухтара вернули в камеру, предупредив о том, что завтра ему придется сидеть там же, где он сидел, либо он укажет на сообщников, либо ему не жить на свете.

Закрылась обитая железом тяжелая дверь камеры. Тюремщик со звоном защелкнул замок.

Юноша вошел в камеру. Здесь было трое новых узников. Их Мухтар видел впервые. Все так обрадовались его приходу, что он подумал: «Лучше жить в тюрьме с товарищами, чем сидеть на улице и притворяться нищим» — и неожиданно с радостью воскликнул:

— Я с гостинцами! Давайте будем пировать! — и он настойчиво стал угощать каждого в отдельности. — Лаваши еще совсем теплые и сыр свежий! Попробуйте, прошу вас!

Заметив их нерешительность, он с обидой в голосе сказал:

— Вы думаете, они подкупили меня? Да нет же! Это я сам честно заработал… — и юноша рассказал, где был и на какие деньги купил еду.

Все от души рассмеялись.

А Мухтар продолжал:

— Если не хотите меня обидеть, то прошу вас ешьте… Ведь я не украл, а за песни купил…

— Лучше расскажи, что там на воле делается.

И Мухтар рассказал обо всем, что заметил на улице. Но о Сулеймане и его товарище Гасане не проронил ни слова.

— Не заметил ли ты митингов или демонстраций? — спросил кто-то из узников.

— Много полицейских, после обеда по улицам стали ходить аскеры, магазины тоже закрыты. Какое-то волнение среди людей есть. Конные аскеры стремительно несутся в разные стороны.

— Да, плохи дела у мусаватистов… — заметил Мехтиев. — Ждите новых арестов… Зверь перед смертью бывает еще кровожаднее.

Действительно, не прошло и часа, как дверь камеры раскрылась — на пороге стояла новая партия арестованных. Их было десять человек — азербайджанцев, армян и русских. А поздней ночью в камеру втолкнули еще одного — черноволосого, совсем молодого мужчину с густой вьющейся бородой и длинными волосами. Пришлось еще потесниться.

Он сделал общий молчаливый поклон, сел на нары и начал курить, угостив сигаретами окружающих.

Скоро дым окутал всю камеру. Стало невыносимо душно.

— Может быть, вы, господин, передохнете немного? — сказал Мехтиев, который с трудом переносил табачный дым. — Здесь уже дышать невозможно, облегчите свое состояние не табачным дымом, а рассказом о себе, кто вы… откуда родом. Я вижу, вы не азербайджанец и не армянин.

— Я иранец, — ответил он и, извинившись, поспешно загасил сигарету. — Из Гиляна.

— У нас здесь есть и араб, — Мехтиев показал на Мухтара. — Полный интернационал.

Наступила ночь. В камере воцарилась глухая тишина. Слышалось только тяжелое дыхание, прерываемое вздохами, да мерные шаги часового в коридоре. С рассветом привели еще двух человек. Увидев Мехтиева, они бросились к нему:

— Вот где тебя спрятали!

— И вас тоже? — сказал Мехтиев, обнимая друзей. — Ну, Али-аскер, расскажи-ка, что делается там? Мы кое-что уже знаем.

Али-аскер тихо шепнул ему на ухо: «Кто у вас Баранов? Начальник тюрьмы наш человек… Он только что узнал о том, что Баранов провокатор и доносчик, и просил передать, чтобы вы избавились от него без шума».

Мехтиев знал, что ему, много лет возглавлявшему партийную организацию, куда входили ткачи тагиевской фабрики, рабочие близлежащих нефтеперегонных заводов и некоторые крестьяне из селения Зых, пощады не будет. Таиться больше не было смысла. Он ничего, разумеется, на допросе не сказал, но мусаватистская полиция знала о нем все. Его не расстреливали только потому, что думали выпытать сведения об организации, о товарищах, действовавших на воле, но все эти попытки разбивались о железную волю Мехтиева-большевика.

Мехтиев подошел к Сантосу, в раздумье лепившему что-то из хлебного мякиша, перекинулся вполголоса короткими фразами с Джангиром и Гладышевым, затем вплотную подошел к лежавшему на нарах Баранову и громко сказал:

— Встаньте, Баранов!

Тот чуть поднял голову, удивленно посмотрел сонными глазами на Мехтиева и спросил:

— В чем дело, что вам нужно?

Николай Гладышев металлическим звонким голосом повторил:

— Встаньте, Баранов!

Баранов поднялся, сел на нарах, лицо его сразу посерело, глаза испуганно забегали. Он заволновался, чувствуя, что над ним нависла какая-то гроза.

— Не беспокойтесь, Баранов. Бить вас здесь не будут, хоть и следовало бы. Не хочется о такую дрянь, как вы, руки марать. Но слушайте внимательно, что вам скажет товарищ Мехтиев.

— Разговор очень короткий, — начал Мехтиев. — Вы — предатель и доносчик, Баранов, вы — продажная шкура. Сейчас некогда разбираться во всей мерзости, которую вы натворили, поэтому предупреждаем вас: как хотите, какими угодно способами действуйте, говорите что угодно тем, кто вам платит, но говорите только обо мне, только обо мне — большевике Усейне Мехтиеве, и упаси вас бог назвать еще хоть чье-нибудь имя. Вы должны уйти из этой камеры, уйти сегодня же. Как? — это ваше дело. Вы поняли меня, Баранов?

— Но я… я… — пытался возразить дрожащим голосом Баранов.

— Молчать! — гаркнул Николай Гладышев. — Дискуссии не будет. Стучите в дверь, требуйте свидания со следователем. Убирайтесь из этой камеры!

Баранов подошел к двери. Он стоял перед «волчком», не зная, что делать. Потом слегка постучал в него пальцем, потом, видимо чувствуя на себе десятки глаз, забарабанил сильнее. «Волчок» щелкнул.

— К следователю, мне нужно немедленно к следователю! — истерически завопил Баранов.

«Волчок» закрылся. Стояла тишина. Угнетающая, страшная. Сколько времени прошло, никто не знал. В это время открылась дверь, и надзиратель произнес:

— Баранов, к следователю.

Втянув голову в плечи, Баранов вышел из камеры.

Часа через два в камеру вошел младший надзиратель, завернул в одеяло вещи Баранова и унес их.

— Ну, товарищи, теперь мы можем говорить откровенно, — сказал Усейн Мехтиев. — Али-аскер, ты пришел последним, начинай.

Али-аскер рассказал о крестьянских восстаниях в районах, о забастовке в Черном городе, о матросах, которые разоружили охрану береговой артиллерии, сняли замки с орудий, установленных на Баиловских высотах, и захватили радиостанцию. Красная Армия на подступах к Баку. Говоря о левых эсерах, Али-аскер добавил: ЦК требует беспощадного подавления этих жалких авантюристов.

— Большевики тысячу раз правы, — заговорил вдруг молчавший до этого Сантос. Он поднялся во весь рост. — С ними надо быть беспощадными! За годы, прожитые в России, я убедился в том, что самая чистая, самая честная партия, несущая всему угнетенному миру освобождение, — это партия рабочего класса, приверженцы Маркса и Ленина — ваши большевики! — с силой произнес он. — Не знаю, кто здесь сидит, — он оглянулся вокруг, — но попал я сюда по нелепой случайности. Я сочиняю музыку и рисую. Приехал в Баку, чтобы добраться до Батуми, а оттуда попасть на родину… Кто знает, может быть, и среди вас есть предатели и трусы. Но я теперь не боюсь никого… Я сочиняю музыку. Я хочу своей музыкой служить революции… — Он облизал пересохшие от волнения губы и с новой силой продолжал: — Меня, видимо, расстреляют. Кто-то донес им, что я — автор гимна революции и будто бы прибыл сюда с турками. Что я — шпион Москвы. — Он умолк, закурил папиросу. — Я верю тому, что моя Греция тоже будет свободной. Монархии не будет. Вражде наших народов придет конец.

По коридору без конца ходили люди. Одна за другой открывались и тут же захлопывались двери. Было ясно слышно: одних вводят, других уводят. Открылась и камера, где был Мухтар. У порога стояла новая партия арестованных. Их было пятеро. Среди них оказался и друг Сулеймана Гасан. От него узнали, что в городе идут повальные аресты. Коротко, точно рапортуя, Гасан рассказывал:

— Оружие в руках рабочих. Последняя партия, которую привез из Астрахани Шахов, роздана до последнего патрона. Не сегодня-завтра мусаватисты убегут… На помощь нам идет Одиннадцатая армия. Город накануне вооруженного восстания. Нет, аресты не помогут. Обо мне полиция ничего не знает. Меня захватили только по подозрению. Кто-то донес им, будто я сказал, что армяно-турецкая резня в Шуше — дело рук мусаватистов и дашнаков.

— По указке англичан, — заметил Мехтиев.

— Из нашей группы на свободе Сергей, газета наша живет и действует! — продолжал Гасан.

— Радоваться рано, — с грустью заметил Гладышев. — Не ровен час… нужно быть готовыми ко всему. Мусаватисты и их покровители на любую подлость способны…

— Лично я готов ко всему, даже на смерть. И верю, что час победы совсем близок, гибель мусаватистов неизбежна…

О событиях в городе заключенные знали из записки, пришедшей с воли, но только сейчас со всей остротой они поняли, какая страшная угроза нависла над ними, и прежде всего над Усейном Мехтиевым. А тот, видимо почувствовав настроение товарищей, с широкой улыбкой посмотрел на Мухтара и сказал:

— Счастливый ты, парень! Сколько тебе лет?

— Кажется, пятнадцатый пошел. — Горя желанием быть взрослым, он хотел прибавить себе лишний год, но врать не стал.

— Ты будешь жить при коммунизме!

Люди шутили, рассказывали анекдоты, спать никому не хотелось.

Ночью Мехтиева увели. Прощаясь, он пожал всем руки и, задержавшись у двери камеры, сказал:

— Прощайте, друзья. Не теряйте надежды. Свобода у ворот Баку.

Двадцать восьмого апреля на рассвете заключенных разбудил какой-то неясный, но грозный гул, доносившийся снаружи. Слышались глухие удары, отдаленный треск. Мухтар не понял, что это. Он никогда не слышал такой стрельбы. Но Сантос вскочил с нар, дотянулся до решетки и крикнул:

— Пушки стреляют! Товарищи, видимо, все началось! В городе, кажется, пахнет восстанием! Восстание!

Часовой, заметив Сантоса, крикнул снизу:

— Уйди от окна, стрелять буду!

Сантосу пришлось спрыгнуть. В прямоугольнике окна виднелось небо. Сначала багрово-красное от поднимавшегося солнца, оно посветлело, стало чистым и синим, как после весеннего дождя. Мухтар не выдержал, он взобрался на нары, ухватившись за решетку, подтянулся к ней и вдруг увидел корабль. На мачте его реял красный флаг. Корабль, видимо, шел откуда-то издалека, а когда он повернулся носом к берегу, за ним показались силуэты еще нескольких кораблей.

— Смотрите, смотрите, корабли с красными флагами! — вскрикнул Мухтар. — Революция! Революция!

Тесня друг друга, все вскочили на нары, каждому хотелось своими глазами увидеть корабли с красными флагами. Действительно, несколько кораблей под красными флагами стремительно бороздили береговые воды. Дула их пушек были направлены на город. Узники бросились к двери и начали барабанить в нее кулаками. Застучали и в соседних камерах. Послышались громкие голоса, зашумела, залихорадила вся тюрьма. И в этом шуме Сантос крикнул:

— Споем «Интернационал»! — и первый запел.

Сидящие в камере вмиг поддержали его. Мухтар услышал эту мелодию вновь.

Дирижируя, Сантос пел на родном греческом языке. Мухтар решил, что мелодия и слова принадлежат ему. Он завороженно смотрел на него и думал: «Какое счастье сочинять музыку!»

Грозно гудела Баиловская тюрьма. Заключенные снова и снова подхватывали «Интернационал». Вырываясь из-под каменных сводов, гимн летел на волю.

Когда кончили петь, Мухтар подошел к Сантосу и так любовно, тепло посмотрел на грека, что тот смутился.

— Спасибо вам, товарищ Сантос. Очень спасибо. Хорошую музыку вы сочинили, — сказал Мухтар. — Просто душу волнует… И замечательные слова подобрали… Это про рабов сочинили?

Умиленный порывом арабского юноши, Сантос схватил его за плечи и, ласково тряся, сказал:

— Мой дорогой, я не гений, чтобы сочинять такие гимны. Музыку создал рабочий — французский композитор Пьер Дегейтер, а слова — поэта Эжена Потье. Он тоже француз. Этот гимн впервые был спет семьдесят два года назад, в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году.

Мухтар даже немножко жалел, что ошибся. Уж очень по душе пришелся ему Сантос.

Помолчав минуту, Сантос, со сверкающими глазами, обернувшись к товарищам, крикнул:

— Тихо! Тихо!.. Слышите?.. Слышите?..

Все умолкли. Ветер с воли доносил едва уловимые звуки песни: «Вставай, поднимайся, рабочий народ, иди на врага, люд голодный…»

— Революция!.. Революция!.. Свобода!.. — возбужденно восклицал Сантос.

Вся камера пришла в движение. Громко и радостно повторялись слова: «Революция! Свобода!», «Да здравствует Красная Армия!», «Сто лет жизни товарищу Ленину!»

А шум за окном камеры все нарастал, звук революционных песен сливался с криками «ура!».

Потом чем-то тяжелым застучали в массивные ворота, раздались выстрелы. Стук повторился, и шум приблизился к камере.

В полдень 28 апреля 1920 года двери камер Баиловской тюрьмы распахнулись. Заключенные выбегали в узкие полутемные коридоры, оттуда на тюремный двор, в радостном волнении заключали друг друга в объятия.

А на улице, за тюремными воротами, их ждала многотысячная толпа, вышедшая встречать своих братьев, мужей, отцов и товарищей.

Алели под солнцем лозунги и знамена, благоухали весенние цветы. Народ на улицах ликовал. Пели песни, танцевали.

Мухтар вышел из ворот вместе с Джангиром, Гладышевым и Сантосом. Он растерянно оглядывался, стараясь увидеть в толпе хоть одно знакомое лицо.

Вдруг кто-то сзади обнял Мухтара. Он стремительно оглянулся. Перед ним были Акпер с Сергеем. Мухтар с радостным криком бросился их целовать.

— Мой дорогой, вот видишь, ты и здесь в тюрьму угодил, — рассмеялся Сергей.

Мухтар нахмурил брови.

— Ничего, мужчине надо все пережить, — вмешался в разговор Сантос. — Это его первая школа борьбы. Здесь он видел хороших людей, думаю, понял, к чему надо в жизни стремиться.

Сергей обнял друга за плечи:

— Потом будем философствовать, а сейчас пошли скорей, ребята ждут нас, а Сулейман особенно волнуется. Надо торопиться!

Мухтар обернулся к товарищам по тюремной камере. Те кивали ему головой.

— Иди, иди, Мухтар, — пожимая руку, сказал Джангир. — Теперь мы скоро увидимся.

Сергей, Акпер и Мухтар протиснулись сквозь толпу.

— Может, заглянем домой к тете Евдокии? — сказал Мухтар. — Ведь их дом совсем недалеко.

— Никого ты там сейчас не застанешь, разве в такой день они будут сидеть дома! Все ушли на вокзал встречать Красную Армию.

— Ну что ж, тогда бежим, — согласился Мухтар. — Но вначале пойдемте со мной в одно место, к зданию парламента Исмаили. Я там спрятал одну драгоценность.

— Какую еще драгоценность? — удивился Акпер.

— Там и покажу…

Хотя времени было совсем мало, решили не огорчать Мухтара.

Мухтар в волнении нашел свой пакетик, развернул его, достал оттуда выцветший, измятый портрет Ильича и молча показал.

Сергей крепко пожал парню руку.

— Давно он у тебя? — спросил Акпер.

— Давно, с самой Индии. Скоро будет два года. А теперь бежим, куда вы хотите!

Мухтар не узнавал город. Все спешили к железнодорожному вокзалу. Над многими зданиями реяли красные флаги. У тысяч людей алели на груди красные бантики. Такой же бантик был приколот на груди у Акпера.

— Где мне взять такой бантик? — спросил Мухтар.

Акпер отколол свой бантик и прикрепил его к куртке Мухтара.

Вот и привокзальная площадь. Здесь полно народу. С огромным трудом протиснулись они к узким перилам высокого моста, перекинутого через железнодорожные пути. Они с трудом добрались вверх. Мухтар посмотрел вниз и застыл от восторга. Под самым мостом стояла серая стальная громада бронепоезда, из круглых башен которого высовывались жерла орудий. На башнях были нарисованы ярко-красные пятиугольные звезды. Вокруг бурлило людское море, звучала тысячеголосая песня:

Перед глазами Мухтара встал Карачи, весь пройденный путь.

— Вот она, наша революция! За советскую власть! — воскликнул Акпер. — За власть без буржуазии, помещиков и фабрикантов, за власть трудящихся! Понимаешь, Мухтар?!

Мухтар был так взволнован, что в ответ лишь молча кивал головой. Горло ему сдавил комок, а длинные ресницы влажно заблестели.

— Что с тобой?

Мухтар быстрым движением вытер глаза.

— Дождусь ли я и в Багдаде такого дня? — тихо сказал он.

— Обязательно! — ответил Акпер весело.

Наступило Первое мая. Баку — столица освобожденного Азербайджана — с особым торжеством и ликованием отмечал этот день. И все, что сейчас видел Мухтар, казалось сном.

На первомайскую демонстрацию Мухтар шел вместе с типографскими рабочими. Всё новые отряды вливались в праздничные колонны, как текущие с гор ручьи вливаются в многоводную реку. Люди направлялись к центру города отовсюду: с Баилова, из Сабунчей, из Балахан. На скрипучих казалахах — небольших тележках с огромными колесами — приехали крестьяне из окрестных сел — Бинагады, Маштаги, Мардакяны, Гуркяны. Не смолкали песни и крики «ура!», которыми встречали демонстранты призывы ораторов.

Неподалеку от вокзала к колонне, в которой шел Мухтар, присоединились молодые сабунчинцы.

— Сюда, сюда, — закричал Акпер, увидев среди них Наташу.

Раскрасневшаяся, веселая, в красной косынке, чудесно оттенявшей ее непослушные золотистые кудри, Наташа подлетела к ним, поздоровалась с ребятами, подхватила под руки Акпера и Мухтара и, стараясь приноровиться к их шагу, пошла рядом.

…Говорили ораторы, гремела музыка, звучали задорные песни, а Мухтар, глядя вокруг просветленными глазами, думал о своем. Ему вспомнились сейчас добрая Фахран, Нури-Аср, грузчик Мирза, — все, кто сердцем тянулся к Ленину. Он вспомнил о маленькой бедной Зейнаб, дважды проданной в рабство, о своих багдадских друзьях Мехти и Ахмеде, и сердце его залила острая щемящая боль. Он почувствовал, что стоит только в самом начале пути. Нужно еще долго и упорно идти, чтобы вернуться к своим далеким друзьям, вернуться борцом.

Заметив его состояние, Акпер толкнул Мухтара локтем и, наклонившись к нему, спросил:

— Ты о чем задумался? О чем загрустил?

— Поеду ли я в Москву? Хочу учиться, очень… Без знаний мне нельзя в Багдад возвращаться!

— Вернешься, — ласково сказал Акпер.

— Я знаю, что вернусь, — ответил Мухтар, но не успел закончить свою мысль — оратор кончил речь, грянул оркестр, многотысячная толпа подхватила «Интернационал».

МУХТАР — КОМСОМОЛЕЦ

Революция в Баку пришла вместе с весной. Мухтару казалось, что он живет как во сне. Уже десятый день, как свергнут режим мусаватистов. На помощь восставшему бакинскому пролетариату пришла Красная Армия, в Азербайджане была установлена советская власть. Он, Мухтар, на свободе. Его радости нет границ. События захлестывали его настолько сильно, что он потерял счет времени. Омрачало одно: младший сын Евдокии Степановны не вернулся в Баку с частями Красной Армии и не подавал о себе никаких вестей. Добрая женщина была безутешна. Да тут еще Сулейман третью ночь не ночевал дома. Хоть бы он сказал ей несколько ласковых слов. Слез у нее нет, но лицо окаменело и погасло от печали и тоски.

— Сынок, к тебе приходил Акпер, — сказала Евдокия Степановна Мухтару утром. — Иди, он ждет тебя в типографии.

В типографии все, кроме длинного Мирзы Гусейна и Яхьи, были на своих местах.

— Почему они не выходят на работу? Что, заболели?

Акпер, посмотрев на Мухтара, улыбнулся:

— А ты соскучился по ним? Бумагу можем резать сами, и без Яхьи… А Мирзу Гусейна заменишь ты, красный коммерсант.

Заметив, что слово «коммерсант» разозлило Мухтара, он поспешил его успокоить:

— Ты не обижайся. Скоро у нас будут свои, красные коммерсанты…

— Хорошенькое дело! Идет революция, мы бьем буржуев, а ты говоришь, и у нас будут красные коммерсанты, — еще больше возмутился Мухтар.

— Ладно, черт с ними, этими торгашами. Сулейман уже звонил сюда и спрашивал, не пришел ли ты… Беги скорей в редакцию, он хочет назначить тебя главным редактором…

Мухтар молчал. Акпер понял, что терпению его пришел конец. Он ласково улыбнулся:

— Честно говорю, иди в редакцию. Сулейман ждет тебя… Там сегодня совершаются великие дела… Может быть, и твоя помощь понадобится…

Уже несколько дней, как редакция бывшей газеты «Азербайджан» утратила свой строгий, официальный вид. Ни одного из тех, кто работал здесь раньше, Мухтар не встречал. В первой комнате, в углу, лежали большие пачки папок с деловыми бумагами. Рядом валялись безнадежно устаревшие статьи. Мухтар прошел в следующую комнату, прежде он туда и носа сунуть не смел. Это был кабинет бывшего шефа — господина редактора. Здесь оказалось много незнакомого народа, а за столом редактора сидел товарищ Сергей. В тот момент, когда Мухтар вошел в кабинет, Сергей объяснял что-то склонившимся над столом Сулейману и Сантосу. Не желая мешать, Мухтар остановился у дверей. Сергей поднял глаза и заметил Мухтара.

— А, политзаключенный?! — он бросился к парню. — Друг мой! — воскликнул он и заключил в свои объятия. Затем, обращаясь к товарищам, добавил: — Ведь это я виноват, что он угодил в тюрьму.

Присутствующие с интересом смотрели на «арабского Гавроша». Сергей вернулся к столу.

— Так вот, товарищи, — продолжал он, — задача вроде ясна. Наша газета «Азербайджанская беднота» с сегодняшнего дня будет выходить легально. Редактирование ее Бакинский комитет партии поручил товарищу Мамедову, вы все его знаете.

Сергей показал на моложавого человека, одетого в синюю спецовку. Он был в очках. В его густой черной шевелюре неожиданно блеснула седая прядь.

— Штат ваш, товарищ Мамедов, налицо, — Сергей широким жестом показал на присутствующих. — Все мы пока не очень-то опытные, но со временем научимся. Главные наши корреспонденты — рабочие и крестьяне. Держите связь с ними. И наш Бакинский комитет не забывайте… Заглядывайте и в ревком. Там вы получите сведения о том, как части Красной Армии вместе с крестьянами добивают мусаватистов и беков. Товарищ Сулейман принял на себя заведование типографией. Так что для работы все есть. А теперь, если нет вопросов, разрешите закончить. Должен уехать в Балаханы: там тоже собрание.

Сергей уехал. Новый редактор стал о чем-то совещаться с сотрудниками. Сулейман поманил Мухтара за собой в соседнюю комнату и сказал ему:

— Ты не обижайся, что на тебя не обращают внимания. Все по горло заняты, а работа у нас сегодня будет черная: мы должны очистить типографию от мусора — объявляем субботник! Надо здесь навести порядок, чтобы люди могли спокойно трудиться. Сейчас пошлю тебе в помощь.

— Не надо никого, — ответил Мухтар. — Я управлюсь сам.

— Нет, так не пойдет. В Москве в субботнике участвовали все, даже товарищ Ленин.

Мухтар слушал Сулеймана, но не верил тому, что он сказал: «Не может быть, чтоб Ленин кирпичи таскал вместе с рабочими. Наверное, он считает меня глупым, не буду спорить с ним».

Мухтар принялся за дело. Вскоре пришли наборщики, печатники и другие рабочие, кто-то принес гармонь, и с музыкой и песнями закипела работа. К полудню ящики и шкафы были очищены от остатков теперь уже никому не нужных рукописей, вынесены пустые бутылки из-под вина, ящик Мирзы Бахлула, где была коробка с пудрой и одеколоном. Вооружившись метлой, Мухтар собирал мусор и выносил его во двор. За этим занятием и застал его Сантос.

— Молодец, Мухтар! Чистота — великое дело. Дай я тебе помогу.

Несмотря на протесты Мухтара, Сантос схватил пару пустых ведер и, набив их до отказа обрывками бумаги, понес мусор во двор.

Когда помещения типографии были прибраны, Сантос повел Мухтара в какую-то комнату, передвинул к самому окну один из столов и сказал:

— Вот здесь будет мое рабочее место. Художнику нужен свет. Понял, дорогой мой? Свет и свобода, обязательно свобода. А ты знаешь, что такое свобода? — продолжал Сантос, раскладывая в ящике кисти, тюбики с краской, обрезки линолеума, целый набор блестящих ножичков с деревянными ручками. — Свобода — это то, без чего не может жить ни один честный художник. Ты слышал когда-нибудь имя английского поэта Байрона?

Мухтар отрицательно покачал головой.

— Не слышал? Жаль. Это был великий поэт. Он приехал в мою страну, в маленькую Грецию, чтобы сражаться за свободу нашего греческого народа, и там погиб.

«Англичанин погиб за свободу?» — подумал Мухтар.

— Вы смеетесь надо мной, товарищ Сантос! — воскликнул Мухтар.

— Почему смеюсь? — удивился Сантос.

— Я хорошо знаю англичан! — воскликнул Мухтар. — Я с ними сталкивался и у нас в Багдаде, и в Дамаске, и в Мекке, и в Индии, и всюду они душили свободу.

— Ах, Мухтар, Мухтар, англичане бывают разные, — улыбаясь сказал Сантос. — И в Англии есть рабочие и крестьяне, которые всей душой с нами. И у англичан были великие свободолюбцы — Байрон, Шекспир, Бёрнс. А ты знаешь, какие Байрон писал стихи? — И Сантос с пафосом продекламировал по-английски строки из стихотворения «Ты кончил жизни путь, герой…»:

Вот так, мой друг, Байрон воспевает героя, павшего за свободу своего народа. Хорошие стихи?

— Очень, — ответил Мухтар. И тут же повторил их вслух.

— Как, как? — не веря своим ушам, воскликнул Сантос. — А ну, повтори еще раз!

Мухтар, улыбаясь, повторил запомнившиеся ему строки.

— Нет, вы посмотрите на него! — не унимался Сантос. — У тебя же феноменальная память. Так с одного раза запомнить слова на чужом, незнакомом языке!

Заметив неподдельное удивление Сантоса, Мухтар с достоинством произнес по-английски:

— Я не вижу ничего особенного в том, что запомнил стихи. Ведь вы их читали так отчетливо и громко.

Сантос был потрясен.

— Ну-ка, пойдем со мной!

Сантос привел Мухтара в кабинет редактора и возбужденно сказал:

— Находка, товарищи! Находка! Нет, посмотрите только! Мы собирались найти кого-нибудь, кто бы помог нам хоть приблизительно перевести английские шпаргалки, которые нашли на столе редактора, а наш собственный редакционный посыльный, оказывается, хорошо знает английский язык.

— Иди-ка сюда, Мухтар, — позвал редактор.

С некоторым любопытством глядя на Мухтара, он положил перед ним две страницы машинописного текста.

— Ну-ка, прочти и скажи, что здесь написано?..

Мухтар начал читать и с волнением, сбивчиво, фразу за фразой переводить прочитанное. Это было обращение командования английских экспедиционных войск к мусаватистскому правительству, в котором мусаватистам обещалась самая широкая поддержка в их борьбе против большевиков.

Ему протянули еще один листок, исписанный четким почерком. Это оказалось обращение сипаев — цветных английских войск из Пенджаба — к трудящимся мусульманам Азербайджана:

«При вступлении нашем в пределы Кавказа мусульманское население его, в особенности Азербайджана, английское командование представляло и рекомендовало нам не как людей, а вроде каких-то лесных обитателей. Но впоследствии мы убедились, что нас хотели натравить на наших братьев и единоверцев — мусульман, показать их как некультурных людей. Во время празднества и торжества «Айд-Фитра» мы лишний раз убедились, что наши братья-мусульмане Кавказа и Азербайджана достойны свободного существования, они культурные люди и имеют право называться таковыми наравне с другими народами. Мы никогда не забудем того приема и уважения, которые оказали нам мусульмане Кавказа, за что мы, представители далекой Индии, безгранично и душевно полюбили их. Мы уходим отсюда с лучшими воспоминаниями. И, покидая наших братьев-мусульман Кавказа и Азербайджана, мы, индусы, представители индусов-воинов, передаем им свои искренние пожелания и садам. Мы уходим, говоря вам: «Худа-хафиз» — до свидания. Но мы вас не забываем и не забудем никогда.

По приезде на родину мы передадим нашим братьям, сынам Индостана, привет и садам наших братьев-мусульман Кавказа, Азербайджана через посредство наших газет и организаций. Мы считаем это нашим священным долгом».

Сотрудники воззрились на Мухтара как на чудо.

— Да, видимо, они побоялись, что колониальные цветные войска заразятся идеями революции, национально-освободительной борьбы. Поспешили заблаговременно вывести части, состоящие из мусульман, за пределы Азербайджана. Поэтому-то и не печатали это обращение, — сказал редактор. Помолчав некоторое время, он решил: — Дадим несколько строк об этом историческом документе…

За праздниками наступили будни, суровые будни большого рабочего города, изможденного войной, владычеством интервентов и мусаватистов, города, отныне принадлежавшего тем, чьими руками был заложен здесь каждый камень. Советская власть наводила жесткий революционный порядок. Рабочие сами взяли на себя охрану нефтяных промыслов, заводов, общественного порядка. После трудового дня несли они свою вахту с оружием в руках. Отряды добровольцев, возглавляемые активистами Коммунистического союза молодежи, вместе с частями Красной Армии очищали от белогвардейцев и контрреволюционеров города и села молодой Азербайджанской Советской Социалистической Республики.

Как завидовал Мухтар своим сверстникам, проходившим с винтовками на плечах в чеканном строю по улицам города. Ему захотелось быть рядом с ними, тоже маршировать, а вместо этого он снова бегал с бумажками из редакции в типографию, носился по городу с различными поручениями. Правда, и Сулейман, хоть и заведовал теперь типографией, по-прежнему брался за верстатку и набирал столбцы газетных статей и брошюр. По-прежнему трудились на своих местах Акпер и Василий. Но Мухтар жаждал чего-то необычного.

И как-то вечером, когда они с Сулейманом, навестив его родных в доме старого пекаря Мешади-Касыма, возвращались к себе домой на Баилов, Мухтар не выдержал и поделился с Сулейманом своими мыслями. Сулейман выслушал друга не перебивая, потом мягко, но настойчиво сказал:

— Каждый делает свое дело, Мухтар. Подожди, скоро откроются курсы, мы постараемся, чтобы ты попал в число слушателей. Акпер уже говорил о тебе в горкоме партии.

— Акпер не поможет, он только смеется надо мной, — грустно ответил Мухтар.

— Ты не обижайся на него, — ласково успокаивал Сулейман. — Акпер тебя любит. Он хороший парень. Видишь, его избрали в Объединенный комитет комсомольской ячейки типографских рабочих. Он обязательно поможет. Мы все поможем.

И Мухтар терпеливо ждал. В один из вечеров в середине мая в квартире Сергея собрались самые близкие по подполью товарищи. Был среди них и Мухтар. Друзья решили отпраздновать восстановление в Баку советской власти и почтить память отца Сергея, умершего в ссылке за свою революционную деятельность среди солдат бакинского гарнизона в 1905–1906 годах.

Татьяна Ивановна с грустью и любовью смотрела на молодежь. Слушая ребят, радуясь им, она сказала:

— Покойный отец Сергея, не один год кочевавший по царским тюрьмам, говорил мне: «Таня, не мешай нашему Сереженьке, он стоит на верном пути». Не думала я, что доживу до этого счастливого дня! Спасибо вам, дети мои. — Она посмотрела на Мухтара и обняла его за плечи: — Спасибо и тебе, мой дорогой… Ты славный мальчик.

— Мама, он уже мужчина и настоящий товарищ, — заметил Сергей.

— Это правда? Вы считаете меня вашим настоящим товарищем?

— Ну конечно же, — улыбнулся Акпер и слегка толкнул Мухтара, — хоть ты немножко и коммерсант…

— Да ну тебя, — отмахнулся Мухтар, — ты все шутишь. — И, повернувшись к Сулейману, спросил: — А Ленин, я думаю, уже знает про наши дела?

— Конечно, знает, — ответил Акпер. — Видишь, за столом сидят вместе с тобой и азербайджанец, и еврей, и русский, и грек. А ты — араб. Мы все, все равны, мы — братья и товарищи. И Ленин про всех нас знает.

Мухтар старался вникнуть в каждое слово Акпера. Слово «товарищ» отныне стало для него самым прекрасным обращением из всех, которые он знал. Теперь на вопрос, кто он такой, Мухтар гордо отвечал: «Я товарищ Мухтар». И если ему давали какие-нибудь поручения, то он докладывал: «Мне, товарищу Мухтару, было поручено…» или «Я, товарищ Мухтар, исполнил…».

…Гости разошлись довольно рано — Сергея вызвали в ревком. Но Мухтар еще долго сидел на диване и рассказывал Татьяне Ивановне о Исламове, о сиротском доме в Лахоре, о бегстве оттуда, о Зейнаб.

Сергей вернулся почти под утро. Мухтар еще спал. За завтраком Сергей, широко улыбнувшись, обрадовал Мухтара:

— Дорогой товарищ Мухтар, через два дня ты пойдешь на занятия. Наша комсомольская организация добилась, чтобы тебя приняли на курсы политучебы, будешь там учиться, есть, отдыхать.

— А кто же за все это будет платить?

— Никто… бесплатно. Только вначале мы оформим твое пребывание в Союзе коммунистической молодежи.

«Значит, правду говорили мне в Карачи — в Советской России детей учат и кормят бесплатно», — подумал Мухтар и разволновался.

— Разве я еще не в вашем союзе? — спросил он. — Разве я не «товарищ Мухтар»?

Сергей рассмеялся, но почувствовал, что обидел парня, и, желая успокоить, сказал:

— Товарищ. Но тебя не все ребята знают… А мы хотим познакомить тебя со всеми.

В день приема в комсомол Мухтар поднялся еще до восхода солнца и стал готовиться к торжеству: тщательно вымылся с ног до головы, почистил подаренный ему матерью Сергея пиджак и стал ждать.

Наконец из спальни вышла Татьяна Ивановна. Она удивилась:

— Что это ты так разрядился, Мухтар, да еще в такую рань? Далеко собрался?

— Мы сейчас с товарищем Сергеем пойдем на большое собрание товарищей, — с важностью ответил Мухтар.

— Как сейчас? — удивилась Татьяна Ивановна.

— Ну да, товарищ Сергей сам говорил… сегодня…

— Тогда почему же он спит?

На голос матери вышел Сергей. Он сразу все понял и с трудом удержался от смеха.

— Наверняка всю ночь не спал?

Мухтар не понял.

— Мы разве не пойдем?

— Пойдем, обязательно пойдем…

Вид у Мухтара был растерянный. Татьяна Ивановна укоризненно посмотрела на сына.

— Товарищ Мухтар, — обнял его ласково Сергей, — собрание будет после работы, в шесть часов вечера, так что напрасно ты вскочил ни свет ни заря. Ну и забавный же ты, братец! — рассмеялся он. — Придется тебе переодеться.

— Сереженька, да оставь ты его в покое! — взмолилась Татьяна Ивановна. — Завтракать пора! — и, схватив за руку Мухтара, потащила в столовую.

Солнце бросило на пол дорожку своих лучей. День обещал быть прекрасным, как и настроение Мухтара.

Позавтракав, Сергей быстро уехал в город, в ревком. Мухтар не любил сидеть без дела, чтобы скоротать время, он помог Татьяне Ивановне убрать квартиру, перемыл оставшуюся от завтрака посуду и почистил овощи к обеду.

— Браво! Уважаю трудолюбивых людей, — восхищалась хозяйка. — Такого парня все девушки будут любить.

Наконец наступил долгожданный вечер. В красиво убранном зале Дома молодежи собралось много юношей и девушек — активистов-подпольщиков. В первом ряду сидела и Наташа. Мухтар сразу увидел ее.

Собрание должно было избрать делегатов на первый съезд комсомольцев Азербайджана и записать добровольцев в молодежный Коммунистический вооруженный отряд для борьбы с контрреволюцией, с бандами мусаватистов. В зале стоял такой шум, крик, что трудно было понять, о чем идет речь. Каждый хотел выступить. Не успевал оратор закончить свою речь, как с места вскакивали сразу несколько человек, бросались к столу президиума и начинали говорить о защите революции. Всем сердцем приветствовали они помощь Советской России, приход Красной Армии. Председатель без конца звонил, но на звонок почти никто не обращал внимания.

Наконец слово дали Акперу Шамсиеву.

— Дорогие товарищи! Уже больше двадцати дней, как над Баку веет паше знамя, — начал он спокойно. — Но враг не уничтожен! Мусаватисты засели в Гяндже, и наш флот угнан англичанами и деникинцами на ту сторону Каспия, к берегам Ирана, в Энзели. Царские генералы с помощью англичан способны на любую авантюру… Наша революционная молодежь должна показать свою преданность товарищу Ленину и советской власти. Бакинский комитет комсомола решил создать добровольческий отряд из молодых рабочих и крестьян. Кто готов защитить свою родину, пусть поднимет руку и запишется у меня…

Мухтар кинулся к столу президиума.

— Пожалуйста, запишите меня первым, вот сейчас, сразу! — горячо заговорил он.

В президиуме заулыбались, но попросили Мухтара вернуться на свое место. Однако Мухтар стоял и не собирался подчиняться. Он повернулся лицом к залу и взволнованно заговорил:

— Дорогие товарищи мои по борьбе с врагами товарища Ленина и его Красной Армии! Если вы считаете меня вашим товарищем, то очень прошу вас всех, скажите им… — он показал на президиум, — пусть они запишут меня в добровольный молодежный отряд революционеров. Верьте мне, я не буду предателем! Никогда!

И он начал говорить о том, о чем болела его душа. Его не перебивали, и, когда он кончил, зал зашумел, раздались аплодисменты, крики:

— Записать! Записать!

— Он хороший парень, запишите его!

Акперу с трудом удалось вернуть Мухтара на свое место.

— Дорогие товарищи! — обратился Акпер к собравшимся. — Сегодня наше бюро решило представить на утверждение собрания заявления нескольких наших молодых товарищей, которые бесстрашно боролись за нашу советскую власть, за коммунизм, за дело великого Ленина. Среди них Мария Кудрявцева — корректор, Раджаб Салман — наборщик, Армен Багдасарян — грузчик, Александр Гришин — кассир и наш товарищ Мухтар из Багдада. Встань еще раз, покажись всем, товарищ беглец, — не удержался Акпер и тут.

Мухтар встал. Он с обидой посмотрел на Акпера и во весь голос крикнул:

— Товарищи мои, товарищ Акпер шутит, я бывший беглец!

Раздались аплодисменты. Акпер рассмеялся.

— Ставлю на ваше рассмотрение заявление Мухтара ибн Хусейна, — продолжал он. — Уже не один месяц, как он связал свою судьбу с нашей революцией. За то время, что мы с ним знакомы, парень показал себя смелым, находчивым, преданным. Бюро рекомендовало его в члены нашего Союза коммунистической молодежи!

— Голосую, — сказал председатель. — Кто за то, чтобы Мухтара ибн Хусейна принять в ряды Коммунистического союза молодежи Азербайджана, прошу поднять руки!

Как во сне слышал Мухтар голос ведущего собрание.

Лес рук дружно поднялся вверх.

— Единогласно! — воскликнул председатель и повернулся к Мухтару: — Поздравляю тебя, товарищ Мухтар!

Мухтар встал.

— Товарищи! Я, ваш товарищ Мухтар, от всего сердца говорю — спасибо вам! Да здравствует это собрание! Да здравствует Красная Армия и советская власть! — неожиданно для всех и самого себя произнес он.

Аплодисменты заглушили конец речи Мухтара. Закрыв от волнения лицо руками, он сел на место.

Обращаясь к залу, Акпер весело крикнул:

— Хочу сообщить еще одну радостную весть: в Баку открываются рабочие факультеты и политические школы для комсомольского актива, а кое-кого, может быть, пошлют на учебу даже в Москву!

Во время перерыва Мухтар, выбрав удобную минуту, нашел в президиуме Акпера.

— Акпер, ты же мой хороший товарищ, прошу тебя, не забывай обо мне… — сказал он. — Я учиться хочу, мне очень нужно учиться. Ты помнишь, я начал с тобой говорить. Я должен вернуться в Багдад образованным человеком.

Революция согрела Мухтара первыми своими лучами. Он сел за парту школы политучебы при ЦК Компартии Азербайджана, стал слушать лекции известных коммунистов Алейдара Караева, Дадаша Бунят-заде, Агамали Алиева, Мирзы Давуда Гусейнова. Они рассказывали о сущности советской власти, о коммунизме, социализме, Карле Марксе, о Ленине, о ближайших задачах молодого Советского государства.

Дом, в котором находилась школа, принадлежал раньше богатому бакинскому мусаватисту. В его огромных залах с каминами жили и учились тридцать молодых людей. Окна дома выходили на бывшую главную Николаевскую улицу и губернаторский сад, за которым искрился бескрайний Каспий.

Мухтар любил сидеть на подоконнике и смотреть на море.

Курсы находились рядом со зданием, где разместился Центральный Комитет. Мухтар частенько забегал туда и быстро перезнакомился со всеми.

В первых числах июня Мухтар стоял перед комиссией по распределению. «Хочу учиться дальше, но вначале прошу отправить меня на фронт», — обратился он к ней с просьбой.

— Тебе было бы неплохо поехать в Гилян. Там сейчас установлена республиканская власть и сформировано революционное правительство. Создается и Союз революционной молодежи Ирана.

— Я хочу воевать за угнетенных. Куда пошлете, туда и поеду!

Ответ Мухтара пришелся по душе членам выпускной комиссии.

Войска Деникина, потерпев на Кавказе поражение, спасались бегством. Одни пробрались в Турцию, другие — в Закаспийские степи. Большая часть белых вместе с английскими интервентами под командованием генерала Дюнстервиля, захватив торговые и военные суда Каспийского флота, окопалась в портовом городе Ирана Энзели, который был превращен английским командованием в базу снабжения контрреволюционных сил, ведущих борьбу против Советской России.

Возвращаясь назад, необходимо напомнить, что в Баку 18 мая 1920 года, спустя двадцать дней после восстановления советской власти, корабли красной России неожиданно появились перед Энзели. Английские и белогвардейские военачальники, захваченные врасплох, в наспех надетых мундирах бежали из города, оставив свои позиции и пятнадцать судов, а также огромное военное имущество. После взятия Энзели наемные цветные колониальные войска отказались вступать в бой с красным десантом, который стремительным броском, беспрепятственно несся вперед, заставляя английских оккупантов покидать города один за другим. Был взят центр гилянской провинции, город Решт, и за весьма короткий срок очищена провинция Гилян.

Воспользовавшись смелым рейдом красных войск, патриоты-националисты Гиляна — дженгельцы, воюющие против шахских сатрапов, и коммунисты Ирана вышли из подполья и приняли деятельное участие в гилянском революционном движении. Они создали свои боевые части, взяли власть в свои руки, и в Гиляне образовалось временное правительство и реввоенсовет Гилянской республики, которые вступили в борьбу с шахским правительством.

В начале июля Мухтар с мандатом от Совета молодежи Востока прибыл в город Решт в распоряжение областного комитета Союза революционной молодежи Гиляна.

С первых дней своего пребывания в Гиляне он окунулся в кипучую революционную борьбу против английских оккупантов и внутренних контрреволюционных сил. Вместе с частями красных отрядов Гилянской республики юноша совершал походы в разные концы провинции, выступал на солдатских митингах, на молодежных собраниях, по мере своих сил и умения разъяснял, почему феодалы, помещики, буржуазия поддерживают английских колонизаторов и что несет победа революции над интервентами и реакционерами.

Изменился и внешний вид Мухтара: он, как заправский боец, был одет в легкий френч цвета хаки и галифе. На отложном воротничке френча — красные петлицы в виде ромба, а ноги туго перехвачены солдатскими обмотками. Грудь перекрещивали ленты с патронами, а через плечо был перекинут казачий карабин. Теперь Мухтар снова носил кисву — головной убор арабов — пестрый большой платок с каймой, перехваченный на голове жгутом. А на седле своего коня прикрепил небольшой лук из крепкого миндального дерева, который смастерил сам.

— Вы ничего не понимаете, — отвечал Мухтар товарищам, подшучивавшим над этим допотопным оружием. — Лук стреляет без шума, делает руки сильными, а глаза острыми.

Он часто стрелял из лука, и так метко, что многие изумлялись его ловкости.

В сентябре 1920 года Мухтар с одним из батальонов народных вооруженных частей совершал переход на Мазендеранском фронте, вблизи местечка Мешедессера. Впереди батальона колыхался флаг темно-вишневого цвета с надписью «Ингляб!» (Революция!). Молодой воин, закрепив на стремени бамбуковое древко, подняв голову, крепко и гордо держал драгоценный стяг.

Двое суток, днем и ночью, двигались они через густой лес, чтобы выйти к линии фронта, откуда части Народно-революционной армии Гиляна, преследуя англичан и шахские войска, гнали их к Тегерану.

Батальон дошел до селения Сар, где стоял штаб фронта. Поражала красота местности: с одной стороны простиралось море, а с другой — густой и дикий лес Мазендерана. Внизу под горой раскинулись крестьянские глинобитные домики и двухэтажное здание, где разместился ревком штаба фронта.

Бойцам дали двухчасовой отдых. Мухтар вместе с товарищами вошел в маленькую глинобитную чайхану. В глаза ему бросился лозунг: «Ополченец! Красный воин! Защити родину от английских захватчиков, шахских грабителей и убийц!»

По примеру других Мухтар снял карабин, ботинки и размотал обмотки, чтобы дать ногам отдохнуть после тяжелого перехода от Энзели до Сара. Но не успел он обмакнуть лепешку в жирный бараний суп с горохом и зеленым луком, как в чайхану ворвался боец и взволнованно закричал:

— Воины, товарищи! Что вы здесь сидите?! Люди помещика Заргама ограбили военный склад, нагрузили восемь мулов патронами и скрылись в горных лесах! Они хотят присоединиться к английским частям и нанести нам удар в спину!..

Тревожная весть подняла на ноги всех.

Мухтар схватил свой карабин и вместе с другими бойцами поспешил в ревком. Член ревкома Биби оглы, обращаясь к бойцам и народу, возмущенно говорил:

— Я предупреждал вас, что землевладельцам, подобным Заргаму, доверять нельзя. Где это видано, чтобы такие феодалы, как Заргам, стали революционерами? Где видано, чтобы эксплуататор и кровопийца вдруг стал защитником народа? — Он окинул всех укоризненным, гневным взглядом. — Как можно было довериться этому негодяю, даже снабдить его отряд оружием и боеприпасами?.. Вот пусть Кучук-хан и те, кто верил ему, убедятся, что вышло из доверия к этому либералу-помещику. Теперь Заргам нашими же пулями будет стрелять в нас, убивать безоружных, непокорных ему крестьян, помогающих нашим частям. — Он умолк. Словно в раздумье, он несколько секунд молча смотрел на стоявших перед ним воинов. И вдруг, глубоко втянув в себя свежий морской воздух, громко произнес: — У нас есть один выход — любой ценой преградить врагу путь, не потеряв ни одного часа. Надо обезоружить их и вернуть боеприпасы! — Он сделал короткую паузу, дал бойцам время на размышление, а затем спросил: — Кто из вас, воинов революционной армии, готов на такой подвиг?

Воцарилось гробовое молчание. Неожиданно тишину нарушил голос Мухтара:

— Товарищ Биби оглы! Я! — он выступил вперед.

Раздались аплодисменты.

Биби оглы молчал.

Юная пылкость Мухтара понравилась Биби оглы. «Но разве можно посылать юнца на такую ответственную и опасную операцию?» — думал он.

— Сын мой, — ласково сказал Биби оглы, — спасибо за твой порыв. Хвала и честь тебе за храбрость. Мы знаем, ты не трус, но сейчас нужны люди, которым хорошо знакома каждая тропинка… Здесь, в дремучих мазендеранских лесах, не так легко обнаружить этих негодяев. Враг очень коварен… Тебе пока там не место…

Один за другим смельчаки-добровольцы выступали вперед.

Тут же был отдан приказ о немедленном выступлении. Биби оглы вернулся в кабинет. Мухтар пошел за ним. Войдя в комнату, он встал у порога, опустив голову.

— Да ты, кажется, плачешь? — увидев слезы на лице Мухтара, ласково улыбнулся Биби оглы. — А еще называешь себя юным революционером! Ай-ай-ай! Мне неловко за тебя!

— Простите, это просто так, само по себе… Разрешите мне присоединиться к добровольцам, — взмолился Мухтар. — Верьте, я не буду им помехой… Прошу вас! Вы же знаете, как я метко умею стрелять из лука.

Биби оглы был неумолим. Мухтар сел возле окна. Вошел пожилой боец, командир отряда добровольцев Джафар-ага, и доложил, что отряд готов к походу. Биби оглы подошел к карте. Какой дорогой отправить людей, чтобы не только выиграть время, но и преградить путь каравану предателей? Затем подозвал Джафара-ага, полушепотом дал ему указания и советы, пожелал успеха. В это время глаза Мухтара встретили взгляд Джафара-ага. В глазах юного бойца было столько мольбы, что командир усмехнулся и, обращаясь к председателю ревкома, сказал:

— Товарищ Биби оглы, пусть он пойдет с нами. Ответственность за его жизнь беру на себя.

Биби оглы с минуту постоял в нерешительности, перевел взгляд с Джафара-ага на Мухтара и с улыбкой произнес:

— Ладно, иди!

Мухтар радостно козырнул, в волнении бросился вниз на улицу, вскочил на коня и воскликнул:

— Ура! И мне разрешили ехать с вами!

Конники молчали. Кто-то, обращаясь к Мухтару, громко сказал:

— Не знаю, что ты там будешь делать, зачем тебе ехать? Сидел бы здесь и наслаждался чаем.

— Как зачем? Вы думаете, я бездельник или не умею стрелять? Буду помехой?

— Гм… Тоже мне снайпер!

— Не смейте издеваться! — с обидой в голосе сказал Мухтар. — Я — член Союза молодых коммунистов. Мы — ленинцы!

Джафар-ага рассмеялся:

— Ты еще мал, ничего не знаешь о коммунистах… Вот товарищ Биби оглы действительно истинный коммунист… Он мотался по тюрьмам, его знают и нефтяники Баку, и рабочие Тегерана. Ты даже толком не знаешь, каким должен быть коммунист, — словно подзадоривая и проверяя его, продолжал командир.

Но Мухтар не собирался отступать. Учеба в Бакинской политшколе не прошла даром.

— Почему не знаю? Знаю, — уверенно ответил он. — Во-первых, коммунизм — это такое общество, где фабрики, заводы, земля — все, все будет принадлежать народу… При коммунизме не будет капиталистов и бедных, батраков и помещиков! При коммунизме каждый человек будет сознательно работать так, как он может, и будет получать все, что ему необходимо. Не будет ни государства, ни армии, ни тюрем… Люди будут совсем другими — правдивыми… Не такими, как сейчас… А коммунист тот, кто, не жалея сил, жизни, честно трудится, чтобы скорее наступил коммунизм.

Он говорил горячо, но чувствовал, что ему не хватает нужных слов. А так хотелось показать свои знания. Ехавшие рядом бойцы внимательно слушали Мухтара.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил Джафар-ага. — Мне тридцать шесть лет, и то я всего не знаю.

Мухтар пожал плечами:

— Если захочешь, будешь знать. Я тоже ничего не знал. После победы революции в Баку советская власть, Союз молодых коммунистов послали меня учиться в политшколу. Вот я и учился днем и ночью.

— И все же ты не Биби оглы, — заметил Джафар-ага.

— Ну и что же, ведь цель-то у нас одна! — не без гордости ответил Мухтар. — Мы, молодежь, тоже боремся против буржуев, беков и купцов, помогаем Коммунистической партии.

Мухтар достал из кармана маленький портрет Ильича и протянул его Джафару-ага.

— А ты знаешь, кто он?

— Ленин! — обрадовался Джафар-ага. — Послушай, подари мне! Я давно обещал сыну, да никак не найду такого маленького портрета, чтобы отправить подарок по почте.

Мухтару жаль было расставаться с портретом, но он все же решил:

— Хорошо, возьми! Раз твой сын так просит…

В ЛЕСАХ ГИЛЯНА

Мазендеран — одна из богатых областей северного Ирана. В недрах его есть железная руда, серебро, золото. Простираются здесь и непроходимые джунгли. В горах растут многовековые и ценные породы деревьев — железное дерево, бук, самшит, клен. Есть в Мазендеране апельсиновые сады, виноградники, золотистые песчаные берега.

Джафар-ага родился в этом краю. Ему были хорошо знакомы не только правы людей, живущих в хижинах на сваях, но и каждая лесная дорога. Больше четырех часов находился он с отрядом в пути, но следов врага обнаружить не удалось. И это его очень беспокоило. Ему казалось, что люди Заргама, обокравшие склад с боеприпасами, спрятались где-то в гуще леса и пережидают, пока все утихнет. «Как бы самим не попасть в засаду!» — встревоженно думал он.

Настороженно, медленно продвигался отряд по глухой лесной дороге. Люди прислушивались к каждому шороху. Впереди ехали Джафар-ага и боец Ахмед. Они пристально всматривались в даль, опасаясь каждую минуту наткнуться на засаду. Отряд подошел к селению Худофар. И как был счастлив Джафар-ага, когда узнал, что часа два назад здесь проскакали десять всадников с большим караваном мулов, нагруженных какими-то тяжелыми ящиками.

Но командир был озадачен: но сведениям штаба, кроме большого каравана мулов должно быть тридцать всадников. «Где же остальные? Может, враг решил схитрить?» — прикидывал Джафар-ага.

Было ясно, что враг действует очень осторожно и предусмотрительно. Поразмыслив, Джафар-ага решил разбить отряд на четыре группы и направить их разными путями.

— Вот что, товарищи, — сказал он, — нас намного меньше, чем их, но мы сильней духом. Будем драться один за десятерых… Во имя счастья голодного народа умрем или вернемся с победой сюда, откуда мы расходимся.

Командирами групп он назначил тех, кто знал все дороги. Оставив при себе шесть человек, в том числе и Мухтара, он продолжал путь по главной магистрали, которая вела в Тегеран, а затем неожиданно для всех повернул в горы.

Было лето. Но в густом лесу шумел холодный ветер. Когда стало трудно двигаться верхом, он приказал спешиться. Взяв коней под уздцы, бойцы стали подниматься туда, где на сваях виднелись крестьянские хижины, — на горы. Время бежало быстро. Вскоре заходящее солнце опустилось где-то далеко-далеко. Подкрадывалась темнота.

«Нельзя дать им возможность улизнуть из наших рук…» — думал Джафар-ага.

— Может быть, и нам придется вместе с врагом заночевать здесь в лесу, — сказал он вслух и повернулся к Мухтару: — Будь осторожным, подъем очень крутой, скользкий…

Джафар-ага знал, что в лесах Мазендерана водится много хищных зверей. Каждую минуту можно встретить голодного зверя, а стрелять нельзя — это выдаст отряд. Сгущались сумерки. Начался мелкий дождь. Глухо шелестела листва, а вскоре разразилась гроза. Молнии, словно играя, гонялись одна за другой, озаряя лес. Наступающая за вспышками молний тьма казалась еще глубже, еще непроницаемей. Удары грома сливались в сплошной гул. Теперь дождь лил уже сильными косыми струями. Лошади еле двигались, а потом и совсем стали. Коней пришлось оставить в укрытии. Командир отдал приказ:

— Протяните канат и крепко держитесь за него, поднимемся пешим ходом.

Уже больше часа они брали перевал, теряя силы. Вдруг раздался страшный крик:

— Держите меня! Держите!

Один из бойцов споткнулся о камень, отпустил канат и, сорвавшись с крутизны, покатился в тьму пропасти. Мухтар еще крепче вцепился в Канат, посылая тысячи проклятий по адресу Заргама.

Достигнув небольшой поляны, окруженной огромными скалами, Джафар-ага понял, что продолжать путь невозможно.

— Сделаем привал. Переждем ночь здесь, — сказал он.

Выставили часового и расположились на отдых. Но сознание опасности отняло у людей сон. Все настороженно, со страхом прислушивались к незнакомым звукам ночного леса. У людей зуб на зуб не попадал. Согревал только крепкий горячий чай в термосах.

К рассвету дождь перестал. Над лесом поднялся густой молочно-белый туман. Все вокруг ожило. Командир поднял бойцов. Надо было во что бы то ни стало продолжать путь. Движению мешала буйная растительность: колючие ветки цеплялись за одежду, хлестали по лицу, острые шипы больно кололи тело. Мухтар, защищая глаза руками, терпеливо продолжал путь.

— Молодец, смотри не отставай, — подбадривали его товарищи. — Юный революционер должен быть стойким!

— Не беспокойтесь, я от вас не отстану, — отвечал Мухтар, вытирая с лица пот, смешанный с кровью.

Узкой горной дороге, казалось, не будет конца. Командир пристально смотрел вперед. Его мучил вопрос: где сейчас находятся его люди. А вдруг они уже настигли врага? Из кустов донесся шорох.

— Стой! — тихо приказал он и взял карабин на изготовку.

Все замерли. Ломая кусты, из чащи выскочил огромный лесной кабан и остановился как вкопанный.

Джафар-ага посмотрел на Мухтара и шепнул:

— Ну-ка, покажи свое мастерство лучника… Стрелять из карабина здесь нельзя, будет много шума…

Мухтар быстро наложил стрелу с острым железным наконечником на тетиву и, наделив ее в лоб кабана, выпустил. Зверь со свирепым ревом рванулся вперед. Мухтар успел пустить вторую стрелу. Испустив хриплый визг, кабан завалился на бок.

— Пусть лежит, потом возьмем! — сказал командир.

Не задерживаясь, бойцы последовали дальше.

Солнце уже припекало вовсю, когда группа, перейдя перевал, вышла к горной скалистой дороге, ведущей в долину. Остановившись на опушке, люди увидели медленно спускающийся в долину караваи.

Джафар-ага поднес к глазам бинокль.

— Смотрите! Вот они!.. — прошептал он, указывая на черные точки у подножия гор. — Теперь наша задача ясна: быстро и бесшумно подойти к ним.

Повернувшись к Мухтару, он сказал:

— Пойдем со мной, твой лук может сейчас пригодиться больше, чем при встрече с кабаном…

Джафар-ага с Мухтаром двинулся к каравану кратчайшим путем, а троим бойцам приказал обходить его с тыла. Мухтар осторожно ступал по козьим тропам вслед за командиром. Он был горд: наконец-то Джафар-ага считается с ним, как с настоящим взрослым бойцом.

— Товарищ Джафар, как вы хорошо знаете все эти тропинки! — вполголоса сказал он.

— Как же мне их не знать? — тихо откликнулся Джафар-ага. — Мне не было и десяти лет, когда мы с отцом охотились в этих местах. Здесь каждый камень мне знаком. Теперь понятно, почему люди Заргама пошли к своим владениям именно этой дорогой, а не другой. Она хотя и очень трудная и опасная, зато самая глухая и короткая.

Спустившись с горы, Джафар-ага и Мухтар, пользуясь прикрытием кустов, перебежками, стараясь не шуметь, стали быстро приближаться к дороге. Мухтар двигался с трудом, но старался не отставать от командира.

— Ты устал? — шепотом спросил Джафар-ага, заметив, что Мухтар тяжело дышит.

— Какая тут усталость… Лишь бы их не упустить!

— Молодец, настоящий воин, — похвалил его командир. — Будь всегда таким…

Они залегли за большим валуном в стороне от дороги.

Скоро из-за поворота показался караван.

— Вот он, проклятый изменник Реза-Кули-хан, холуй Заргама, едет на коне впереди всех! — гневно прошептал Джафар-ага.

Мухтар приготовился к выстрелу, но командир остановил его:

— Не спеши! Надо свалить его одним выстрелом… Мы уже во владениях Заргама. Наших здесь поблизости нет, надо без шума… Натяни тетиву потуже и целься в сердце. Не торопись, а то промахнешься…

Когда караван был уже совсем близко, Джафар-ага тихо скомандовал:

— Пускай стрелу!

Две стрелы, одна за другой, просвистели в воздухе.

Реза-Кули-хан, схватившись за сердце, как-то странно закачался и свалился с коня. Первая стрела впилась предателю в щеку, вторая пронзила грудь. Мулы от испуга разбежались в разные стороны. Люди от неожиданности пришли в замешательство и открыли беспорядочную стрельбу. Прятаться было бесполезно. Джафар-ага метким выстрелом уложил двух. В это время подоспели бойцы, шедшие следом. Началась бурная перестрелка, которая смолкла так же внезапно, как и началась. Четверо из отряда Заргама были убиты, двое ранены. Остальные разбежались, каждый спасал свою душу.

— Ну что скажешь в свое оправдание, Реза-Кули-хан? — спросил Джафар-ага. — Сколько туманов обещал тебе Заргам? Или хотел стать его зятем?

Реза-Кули-хану трудно было ответить. Он истекал кровью. Но, собрав последние силы, он зашипел:

— Горе мне, горе! Весь край дрожал от одного моего имени… А теперь я сам пал от руки таких голодранцев, как ты…

— Да, бешеный пес Заргама, ты никого не щадил. Убивал, насиловал, грабил… Жил как последний паразит, и умереть тебе суждено здесь, среди камней, как бешеному псу…

Реза-Кули-хан сделал отчаянную попытку приподняться, но кровь хлынула у него из горла, он захрипел и смолк.

Приведя в порядок караван, перевязав раненых и взяв с собой пленных, отряд тронулся в обратный путь.

В Мешедессере еще спали, когда отряд Джафара-ага с пленными и мулами, нагруженными боеприпасами, вошел в поселок. Утро было сказочное. На листьях лимонных и апельсиновых деревьев блестели капельки прозрачной росы. Рядом с алыми цветами гранатовых деревьев переливались на солнце фиолетовым и светло-зеленым цветом гроздья винограда. В воздухе стоял нежный запах цветущих роз. Джафар-ага, показывая Мухтару на вечнозеленое царство Мазендерана, заговорил о райской красоте этого края, раскинувшегося на берегу Каспия на многие километры.

— Ночью сюда приехал Биби оглы, — сказал Джафар-ага. — Вот мы его и порадуем…

Несмотря на раннее утро, Биби оглы был на ногах.

Джафар-ага доложил ему о выполнении боевого задания и рассказал о поведении Мухтара.

— Поздравляю тебя с боевым крещением, — сказал Биби оглы и, по-отцовски обняв его за плечи, сообщил: — Из Баку получена радиограмма. Тебя вызывают обратно.

— Обратно? — встревоженно переспросил Мухтар. — Чем же я провинился?

— Наверное, тем, что Джафар-ага не хотел тебя брать с собой, а ты слезами добился своего.

Мухтар покраснел. Он смотрел на Джафара-ага. Его глаза говорили: «Скажи ему еще раз, как я себя вел… Скажи!»

— Я сюда приехал, чтобы служить революции. Я не поеду обратно, — голос его задрожал, он опустил голову.

Биби оглы заулыбался:

— Будет тебе, я пошутил. Ты едешь в Москву! Твои бакинские друзья позаботились об этом.

Сердце Мухтара вдруг замерло, потом сильно забилось, ему показалось, что он стремительно летит вверх, поднятый какой-то неведомой силой… Но тут же, взяв себя в руки, смущенно спросил:

— Абу… Отец, неужели это правда? В Москву?

— Да, правда. Ты самый счастливый из нас, — с хорошей завистью сказал предревкома, — увидишь Ленина.

Мухтар еще не успел прийти в себя, а его уже окружили бойцы. Каждый хотел пожать ему руку, поздравить. Мухтар вспомнил, как три года назад он отправлялся из Багдада в Мекку. На глазах выступили слезы радости.

— Ну, теперь ты не жалеешь, что подарил мне портрет? — энергично пожав руку Мухтару, добродушно сказал Джафар-ага. — Завидую тебе, увидишь его живого. Любит тебя аллах!

— Да, любит! — согласился Мухтар, глядя на него широко открытыми сияющими глазами.

Ему хотелось сейчас петь, смеяться и плакать от счастья.

— Пусть приведут пленных! — приказал Биби оглы, обращаясь к Джафару-аге.

Руки пленных были связаны. Мухтар заметил, что глаза одного из пленников — рослого человека с черными густыми усами и копной кудрявых волос — горели, как у дикого зверя, готовящегося к нападению. Ему было под сорок, а может, и меньше.

— Тебе известно, как поступают с предателями? — спросил Биби оглы.

— Их вешают! — ответил пленник. — Но вас за это покарает аллах.

Мухтар шагнул вперед и резко сказал:

— Такого правоверного, как ты, сам аллах презирает. Ты заодно с помещиками.

Пленник посмотрел на юношу и презрительно воскликнул:

— Щенок! — Он плюнул в Мухтара, но не попал и чуть не задохнулся от досады: — О небо! Горе мне, горе твоему рабу! До чего я дошел, если всякий щенок осмеливается кусать меня…

— Ты гиена, а не мусульманин. Ты предал революцию и интересы голодного народа. Ты просто лакей Заргама, кровопийца.

— Не мы предали народ, а ты и тебе подобные, — огрызнулся пленник. — В союзе с русскими вы пошли против ислама, против нашей веры. Вы хотите, чтобы нашу родную землю снова топтали христиане. Хватит! Сколько лет русские солдаты закабаляли нас, иранцев! Зачем они пришли в Энзели? Разве они могут любить нас, грязных иранцев? Они коммунисты-безбожники, а я готов голову сложить во имя пророка.

Биби оглы посмотрел на Мухтара, как бы спрашивая: «А ну-ка, посмотрим, как ты, юный агитатор, ответишь?»

Мухтар понял, что ему предстоит выдержать экзамен. И, еще не зная, что ответить тому слепому фанатику, он уже выкрикивал:

— Ты… ты разве понимаешь, что говоришь? Ты знаешь, кто послал Красную Армию поддержать нашу революцию? Сам товарищ Ленин! Ленин не царь, а друг угнетенных, обездоленных.

— Ленин? — с недоверием переспросил другой пленный.

— Да, Ленин! — подтвердил Мухтар. — Сам Ленин, клянусь аллахом и священной нашей книгой кораном.

Все переглянулись.

— Эти русские не такие, каких ты видел раньше. Они — большевики, спасают Иран от инглизов, немцев, американцев, от всех колонизаторов. Они революционеры. Они воюют против своих буржуев, помещиков, спекулянтов, разве это тебе понятно? Конечно, нет! — продолжал Мухтар. — Вот дурно говоришь о большевиках. А знаешь, к чему они призывают? Молчишь, — значит, не знаешь.

Пленник хотел что-то возразить, но Мухтар перебил его:

— Погоди, я еще не кончил. Хочу сказать, что большевики борются за свободу, за землю для крестьян всего земного шара, за то, чтобы мы жили по-человечески, имели хлеб. Англичане-империалисты помогают русским белогвардейцам… А Красная Армия — нам. Советской России не нужна ни ваша страна, ни мой Багдад. — Он на секунду остановился, укоряющим взглядом посмотрел на противника, втянул в себя воздух. — Эх ты, глупый человек! На свете ты прожил в два раза больше, чем я, а не видишь, кто твой друг и кто твой враг…

— Замолчи! — крикнул пленник и, подняв руки к небу, произнес: — Аллах, ты видишь… руки мои связаны, не могу отомстить за веру… Тауба… Тауба… Каюсь!.. Каюсь!..

— Нет, не тауба… А слушай меня, — продолжал наступать Мухтар. — Вот ты считаешь себя истинным мусульманином. А по шариату, если сосед твой голоден и ты имел возможность накормить его, но поскупился, значит, совершил самый тяжкий грех. А ты? Ты против того, чтобы голодающим детям Советской России помогали рисом, продуктами, и не бесплатно, а за деньги, за золото. Да разве после этого ты имеешь право называть себя мусульманином? — с волнением закончил Мухтар.

Кажется, Мухтар и сам был доволен тем, как выдержал этот трудный экзамен.

— Развяжите им руки и накормите их, — приказал Биби оглы конвоирам. — И пусть идут к своему помещику.

Пленным развязали руки. Они растерянно стояли, не зная, как им быть: то ли уходить, то ли упасть на колени и просить прощения. Все одиннадцать, опустив головы на грудь, смотрели себе под ноги.

Слушая, как Мухтар простыми словами с жаром вдалбливал пленным, кто такие большевики, за что они воюют, Биби оглы радовался за него.

— Тебе пора готовиться к отъезду, скоро в Энзели пойдет катер. Я скажу капитану, чтобы он взял и тебя.

Катер, вышедший из Мешедессера в полдень, подошел к берегам Энзели только к вечеру. Еще с палубы увидел Мухтар военные корабли, которые, как часовые, круглосуточно стояли на страже, охраняя порт от налета английских самолетов. На прибрежном золотом песке бегали мальчишки и сидели заядлые рыбаки.

Солнце уходило, и зелень казалась гораздо темнее, чем обычно. Все вокруг дышало миром и покоем.

Катер подходил к Казияну, откуда пассажиры должны были на лодках переправиться на противоположный берег — в порт Энзели[36]. Перевозчики, протяжно перекликаясь, звали наперебой:

— Кому в Энзели? Кому на тот берег?

В небе показались английские самолеты, тревожно завыли сирены военных кораблей. Они быстро отошли от стоянки и полным ходом направились в открытое море, чтобы вступить там в бой, отогнать самолеты от города.

— Спокойно, без паники! — крикнул капитан катера и заметно ускорил ход.

Как только катер причалил, пассажиры поспешно покинули его, стремясь укрыться от смертоносного дождя.

— Давайте перевезем! Кому в Энзели?! — в надежде заработать, выкрикивали лодочники побойчее.

Мало кто из пассажиров решился рискнуть.

Но Мухтару не терпелось. Ему хотелось скорей перебраться на противоположную сторону. «Кто знает, может быть, сегодня же пойдет пароход на Баку», — подумал он. Вместе с четырьмя другими смельчаками он сел в просторную лодку с громким названием «Иране-азад» («Свободный Иран»). Старик лодочник отчалил от берега, довольный тем, что заработает и семья сегодня будет с хлебом. Подняв глаза к небу, он жалобно воскликнул:

— На тебя вся моя надежда, аллах. Дома меня ждут дети! Ты велик! Ты покровитель нага! — И попросил пассажиров помолиться за благополучную переправу. Все хором воскликнули: «Аминь!» Но то ли голоса людей не дошли до неба, то ли боясь пальбы с кораблей и не решаясь вступить с ними в бой, летчики стали сбрасывать свой смертоносный груз в Мурдаб. Одна бомба упала недалеко от лодки. Взрыв поднял огромный столб воды.

— Аллах!.. Аллах!.. Спаси нас!.. — закричал лодочник. — Держитесь, держитесь крепче!

Мухтар схватился за борт лодки. Вода со страшной силой обрушилась на людей. Еще один такой удар — и они окажутся за бортом.

Бой был совсем коротким. Вскоре один из стервятников, выпустив хвост черного дыма, упал в море, а остальные, освободившись от груза, спаслись бегством.

Серая бледность покрыла лицо лодочника. Заметив это, Мухтар предложил:

— Отец, давайте я вам помогу!

— Я буду получать деньги, а ты за меня работать! — возразил старик. — Нет, у меня есть совесть. — И, подняв глаза к небу, громко запричитал: — О, злой инглиз, бессердечный инглиз! Пусть твое сердце превратится в пепел! Пусть сгорит дотла твой дом, подлый палач ты, инглиз! Что тебе надо от нас? Сидел бы дома и ел спокойно свой хлеб…

— Если бы волки не промышляли, то сдохли бы от голода, — заметил Мухтар.

Сидящие в лодке рассмеялись. Так, с шутками, «Иране-азад» достигла берега. Мухтар поспешил в городской комитет Союза коммунистической молодежи. На главной улице города, где обитали лавочники и купцы, Мухтар увидел взволнованную женщину с открытой головой. Держа в руке револьвер и переходя от одной лавки к другой, она возмущенно говорила:

— Разве вы мужчины? Все прилипли к своим мешкам. Где ваша честь и достоинство? Бегите туда, к берегу… У моря песок окрасился кровью ваших жен и детей! Кого вы еще ждете?! Нового пророка или спасителя? Не ждите его! Наше спасение в самих себе, в борьбе! Наденьте патронташи, возьмите винтовки и идите защищать ваших детей, матерей, свою жизнь!

Голос ее звучал призывно и гневно. Черные огненные глаза метали такие молнии, что никто не осмеливался ей перечить. Огромная толпа людей торопилась к берегу. И Мухтар изменил путь — он побежал к морю.

Британские стервятники сделали свое черное дело: на берегу лежало с десяток мальчиков и девочек. Матери рвали волосы, оплакивая своих мертвых детей.

Эта картина так взволновала Мухтара, что он заколебался — стоит ли ему уезжать. «Какой же я революционер, если бегу с поля боя, стремлюсь в Москву? — думал юноша. — Да как же после этого я встречусь с Лениным? Какими глазами я посмотрю ему в лицо? — спрашивал он себя. — Нет, никуда я не поеду!»

В городском комитете Союза коммунистической молодежи Мухтара радушно встретил секретарь Имам-заде.

— Мы уже две телеграммы получили: тебя ждут там, в Баку, — говорил он.

Удивленный отказом Мухтара, он продолжал:

— Революция наша и без тебя победит…

И, обращаясь к членам горкома, Имам-заде с досадой добавил:

— Вы только подумайте: десятки молодых иранцев жаждут поехать в Россию, в Москву, а он говорит, что совершит предательство, если сейчас оставит Гилян… Вот тебе-то и надо ехать в Москву. Расскажешь обо всем товарищу Ленину. Ведь вся наша надежда на поддержку Советской России… Не корчи из себя героя… Мы с тобой маленькие винтики революции.

Мухтар, еле сдерживая себя, покраснел.

— Да, это верно, вы обойдетесь здесь и без меня. Но товарищ Ленин может сказать: «Если английские генералы творят такие беззакония, зачем же ты приехал в Москву? Надо было остаться там и воевать!»

— Ты за товарища Ленина не решай, — жарко ответил Имам-заде, — и не забудь, что он учит нас подчиняться дисциплине. Дисциплина — железный закон революции. Раз тебя вызывают в Баку, значит, ты должен ехать, а не рассуждать!

…На следующий день, уже к вечеру, Мухтар расстался с Гиляном. Пароход «Степан Шаумян», покинув чужие берега, направился домой, в Баку.

Стоя на палубе, Мухтар смотрел на уплывающие в вечернюю мглу огни Энзели. Юноша был в галифе и военной гимнастерке с красными петлицами, которыми не уставал любоваться. Если бы не эти петлицы, он ни за что бы не расстался со своим патронташем — ведь ленты патронташа, перекинутые через плечо, придавали ему такой воинственный вид. Впереди его ждала Москва, встреча с Лениным. Но оставлять и тех, с кем он воевал и дружил, было очень грустно. Сияющей темно-синей скатертью расстилалось море. Огромная луна плыла в небе, разливая вокруг потоки бледного света. Небо и море были таинственными и прозрачными, как во сне…

В памяти Мухтара воскресли давно минувшие дни, когда он ехал в Мекку к берегам Джидды. Вспоминались миражи безбрежной пустыни, волны сыпучего белого песка, освещенного таким же серебристым лунным светом. Подгоняемые стремительным ветром, бегут и бегут пески, образуя новые складки, как складки на тяжелой блестящей ткани…

Тихий плеск воды о борт корабля снова возвратил его к действительности.

Заложив руки за спину, с трубкой в зубах, мимо медленно прошел матрос. Шаги его звучно раздавались в тишине. Через некоторое время он снова прошел мимо. Мухтар не обращал на него внимания. Тогда он резко повернулся:

— Мое лицо тебе ничего не говорит?

Юноша растерялся и стал пытливо и внимательно всматриваться в матроса. В нем было что-то знакомое, но морская форма и бритое лицо мешали ему вспомнить, где и когда он встречал этого человека.

— Анатолий Марченко! — сказал матрос веселым голосом и слегка ударил Мухтара в грудь. — Мы с тобой в одной камере сидели в Баиловской тюрьме. Ну как, еще хочешь в Москву?

Мухтар просиял.

— Аллах мой, неужели это вы? — воскликнул он, не веря своим глазам. — Ой, дорогой товарищ Анатолий!.. Вас совсем не узнать.

— Да, тогда я немного иначе выглядел, — добродушно рассмеялся Марченко. — Бородатый, обросший, как леший… Теперь совсем другие дела пошли: своя власть, свое море. Видишь, какой простор для души, — он сделал широкий жест. — Матушка-Россия стала советской…

Неожиданно лицо Мухтара помрачнело.

— Скажите, товарищ Анатолий, Красная Армия навсегда останется в Гиляне?

Марченко ответил не сразу. Он затянулся крепким табачным дымом и сплюнул за борт.

— Дорогой мой, пойми, ведь Красная Армия — не армия захватчиков. Она только пришла на помощь. Гилян сам будет решать, какое правительство выбрать: республиканское или Ахмед-шаха. Я рад нашей встрече… Ты мой гость, пошли ко мне ужинать, — предложил Марченко.

Вскоре Мухтар сидел у комиссара.

— Прошу, дорогой! — сказал хозяин каюты. — Чем богаты, тем и рады.

На столе, накрытом цветной скатертью, лежали отварной рис, жареная каспийская рыба, тонкие лаваши, стоял чайник с горячим чаем.

Мухтар сел. Он все еще чувствовал себя неловко и сидел в напряженной позе, положив руки на колени.

Комиссар заметил это.

— Ну, братец мой, давай не стесняйся, — ласково сказал он. — Мы ведь с тобой старые друзья… Чувствуй себя свободней.

Мухтар смутился и промолчал.

— Налью тебе крепкого чая, ведь ты его любишь, — серьезно сказал Марченко. — А я примусь за рыбу.

Соблазн был большой, и Мухтар подвинул к себе стакан.

За едой Марченко рассказал Мухтару о своей службе.

— Да, теперь я комиссар этого корабля. Правда, судно очень потрепанное, но все же служит революции… Ничего, со временем у нас будут совсем другие корабли… Советской России надо вооружаться. История обязывает нас стать сильными, хорошо вооруженными, чтобы иметь возможность вовремя обуздать империалистов, защитить нашу революцию и, если потребуется, оказать помощь другим народам, и вашим арабам тоже. Нам нельзя сидеть сложа руки.

Мухтар внимательно слушал комиссара, а потом неожиданно сказал:

— А знаете, товарищ Анатолий, кажется, я поеду в Москву!

— О, какой ты счастливый! — воскликнул комиссар. — Что же ты молчал, такое событие нельзя не отметить! — Он достал из тумбочки вино, налил себе и Мухтару. — Ну, давай выпьем за Москву!

Мухтар смутился.

— Ну что же, ты ведь мужчина, да еще боец.

Мухтар нерешительно приблизил стакан к губам, но тут же поставил его обратно на стол.

— Извините, не могу, мне еще рано пить вино, — оправдывался он.

— Ну, дело хозяйское… Тогда наслаждайся чаем, — он протянул руку к чайнику, но Мухтар остановил его:

— Нет, нет, я сам, вы старше меня.

Мухтар с доверием смотрел на комиссара. А тот, опорожнив стакан, сказал:

— Ты сиди, угощайся чаем, я только проверю свое хозяйство, посмотрю, что там делается.

Анатолий вышел. Оставшись один, Мухтар стал внимательно разглядывать каюту. На стенах в круглых рамках висели портреты Маркса, Ленина и еще какие-то, неизвестные ему фотографии. Особенно заинтересовал Мухтара бюст из мрамора. Внизу была надпись: «Вольтер». Интересно, кто он, этот Вольтер?

Вернулся Анатолий. Показав на бюст, Мухтар спросил:

— Кто он?

— Ты его не знаешь? Ай-ай-яй, а еще революционер, — пошутил комиссар. — Это знаменитый французский философ и писатель.

— Писатель и философ? — удивленно посмотрел на бюст Мухтар. — Разве так может быть?

— Может, братец, может. Он еще и историк Умер в Париже в тысяча семьсот семьдесят восьмом году. Много книг написал. И у нас в России есть свои философы, революционеры-демократы: Чернышевский, Герцен, Белинский.

Мухтару эти имена ничего не говорили, но слушал он внимательно, старался все запомнить.

Время пролетело незаметно. На следующий день к шести часам вечера «Степан Шаумян» подходил к берегам Баку.

Комиссар стоял на мостике. Мухтар с его разрешения тоже поднялся на капитанский мостик и сразу заметил, что сегодня Марченко совсем другой, неразговорчивый и даже суровый.

Пароход плавно подходил к Бакинскому порту.

Мухтар протянул комиссару руку.

— Может быть, поедем ко мне? — предложил Марченко.

— Нет, спасибо вам, товарищ комиссар. Нас здесь трое. Я отвечаю и за них. В Совете молодежи Востока ждут нас…

— Понятно, не можешь оставить товарищей, — улыбнулся Марченко. — Ну, тогда счастливо.

Торопливо спускаясь по сходням, Мухтар оглянулся и помахал ему рукой.

У причала стояли Акпер и Наташа. Они встречали гостей из Ирана. Вместе с делегацией комсомола Азербайджана посланцы Ирана должны были ехать в Москву на III съезд комсомола.

Устроив гостей, Акпер, Наташа и Мухтар приехали к Сергею домой.

Татьяна Ивановна встретила Мухтара как родного.

— Да ты же совсем взрослый! — крепко обняв и расцеловав его, воскликнула она. — Бог мой, посмотрите-ка, и усы растут!

Мухтар смутился и чмокнул ее куда-то около уха. Они вошли в комнату Сергея.

Татьяна Ивановна весело смотрела на юношу.

— А у меня для тебя есть подарок, — сказала она и, достав конвертик, протянула Мухтару. — Вот он — письмо из Багдада. Лежит здесь уже месяца два.

Мухтар не верил своим глазам. От неожиданности он растерялся, не знал, как и благодарить добрую женщину.

— Что с тобой? — сказала Татьяна Ивановна. — Возьми же его и прочти. Не смущайся.

Мухтар взял конверт. Руки его дрожали. «Неужели это Мехти?» — подумал он.

Письмо действительно было из Багдада от Мехти. Это был ответ на письмо Мухтара, которое он отправил несколько месяцев назад из Баку. Мехти рассказывал о тяжелой жизни в Багдаде, о том, как Хашим-эфенди, бывший учитель Мухтара, помогает Мехти учиться, а старая Ходиджа, заменявшая Мухтару мать, шлет ему привет…

А потом друзья пошли побродить по городу.

Мухтар не узнавал Баку. Город жил новой, совсем другой жизнью, на улицах почти исчезли нищие. У всех было праздничное настроение. Молодежь пела на всех языках: на русском, на азербайджанском, грузинском, армянском.

Мухтар с жадностью ловил слова этих новых песен, простые и понятные каждому, и ему самому хотелось сочинять такие же песни. Но, увы, голова сейчас была занята другими думами и заботами.

Уже поздно вечером, возвратившись в дом Сергея, они застали там художника Сантоса. Он сразу узнал Мухтара, и они бросились в объятия друг друга.

Грек посадил юношу рядом с собой, начал расспрашивать о том, что он, Мухтар, видел в Гиляне, и о нем самом. Но Мухтар отвечал на вопросы невпопад. Он подбирал слова своей песни.

— Придумал! Придумал! — неожиданно воскликнул он. Закрыв глаза и облокотившись на спинку стула, сказал: — Слушайте. Вот моя песня:

— Я кончил, — объявил он и обвел присутствующих вопросительным взглядом, словно спрашивая: «Ну как?»

Мухтар перевел слова на азербайджанский язык. Раздались аплодисменты.

— Сердечные слова, и голос у тебя хороший, — одобрительно отозвался Сантос. — Тебе учиться надо!.. Будешь поэтом и певцом. Сам станешь исполнять свои песни…

— А вот приедем в Москву и устроим его в консерваторию! — пошутил Акпер.

— Я мечтаю стать врачом, — твердо сказал Мухтар. — Или писателем.

— Да ты что, музыку не любишь? — удивившись, спросил Сантос.

— Почему, люблю, — ответил Мухтар. — А только не хочу быть певцом… В Багдаде певцов много, а врачей очень мало… И они у бедных людей берут деньги…

— Да, ты правильно решил, — одобрил Сантос.

— Буду писать о горе людей, — заговорил Мухтар. — Или лечить бесплатно бедных… И даже, если бы я стал доктором, все равно бы начал писать книгу! — воскликнул он, разгорячась и сверкая белками глаз. — Я написал бы обо всем, что видел.

Лицо его переменилось: он как будто повзрослел, рот стал жестким, взгляд ушел в себя. Подняв голову и глядя куда-то вверх, он продолжал:

— Я рассказал бы в этой книге о своем отце, который был рабом; о матери, умершей от горя и болезней. Об англичанах, которые грабят Индию, наш арабский народ, бомбят иранцев. Рассказал бы и о французских палачах в Сирии, об умирающих по дорогам, о маленьких армянских детях.

Превозмогая волнение, он облизал пересохшие губы и продолжал:

— Я написал бы эту книгу, чтобы мои соплеменники узнали, какое великое счастье принесла ваша революция нам, людям Востока…

Мухтар умолк. Тишину нарушил Сергей:

— Да, большую и благородную задачу ты перед собой поставил. Это очень хорошо, только помни, что легче поставить перед собой цель, чем осуществить ее.

— Пусть будет трудно, но теперь я не один, а с вами! — широкая улыбка осветила его смуглое лицо. — Буду работать, много читать, буду учиться!..

— Интересно, какая у тебя будет просьба к товарищу Ленину, если увидишь его вот так, как меня? — положив руку на его плечо, спросил Акпер.

— Я скажу: абу, помогите и нашему народу победить врагов, империалистов. Пошлите меня учиться, чтобы я образованным и полезным человеком вернулся в родной Багдад!

Сергей подошел к Мухтару и положил руку ему на плечо:

— Постараемся помочь тебе осуществить свою мечту! — И, обращаясь к друзьям, воскликнул: — Ну что же, пожелаем нашему Гаврошу успеха!

МЕЧТА СТАНОВИТСЯ ЯВЬЮ

Мухтар впервые встретился с золотой бакинской осенью. Стоял нещадный зной. Но легкие ветры с моря несли прохладу. Под живительными лучами солнца дозревали чудесные плоды апшеронской земли — янтарные и иссиня-черные гроздья винограда, гранат с рубиновыми сладкими зернами, душистая айва. Перед отъездом Мухтару захотелось пройти по улицам города, в котором началась его свободная жизнь. За то время, что он отсутствовал, облик города изменился. Даже названия многих улиц стали другими. Бывшая Николаевская теперь называлась Коммунистической. Это ему было очень по душе!

На ней уже не было тех роскошных магазинов, где продавали бриллианты, золотые браслеты, шелка. По тротуарам, весело размахивая матерчатыми сумками, бежали школьники, мальчишки и девчонки. Это были дети рабочих, тех, кто раньше не имел возможности учить своих малышей. На фасадах домов часто попадались надписи: «Дадим больше нефти Родине и фронту!», панно с изображением рабочего — он крепко держал в руках винтовку.

Мухтар решил заглянуть в пекарню Мешади-Касыма, сказать ему теплые прощальные слова.

Увидев его, старик онемел от неожиданной радости.

— Ба! Ба!.. Мухтар?! Сын мой, какими судьбами?! — изумился он. — А мы думали, что тебя давно съели мазендеранские тигры. Что же ты никаких вестей о себе не подавал?

Обняв и поцеловав юношу в лоб, Мешади-Касым посадил его подле себя, тут же приказал принести чай и достал из банки брынзу.

— Садись, будем пить чай, — сияя всеми своими морщинками, сказал он. — Я рад, я очень рад тебе! — И, ломая горячий лаваш, продолжал: — А знаешь, наш Сулейман с родителями уехал в Тифлис, и брат уже открыл там сапожную мастерскую. — Он поднял обе руки к небу, воздавая хвалу аллаху. Запивая чаем горячий лаваш, Мешади-Касым спросил: — А ты что, тоже перешел в их веру?

Мухтар, лукаво улыбаясь, молчал.

— Скажи, скажи мне на ухо, я никому не проговорюсь, — наклонился к нему Мешади-Касым. — Может быть, и ты тоже, подобно некоторым, надумал воспользоваться удобным моментом и записался в большевики?

— Не знаю, кто как записался, а я готов голову сложить за свободу, — тихо и убежденно ответил он и, допив свой чай, шепнул: — А между прочим, я собираюсь в Москву!

— В Москву? — переспросил пекарь. — Посмотрите, посмотрите на этого бедуина! Что значит советская власть: собирается в Москву! Нет, только взгляните на него! Не знал, где ночевать, а теперь в столицу России собирается… в Москву!.. — сказал он и, помолчав, доверительно спросил: — Кто тебя отправляет, наверно сам доктор Господин Нариманов или Али Гайдар Караев?

— Разве им сейчас до меня, муравья. Спасибо Сулейману, это его друзья позаботились обо мне.

— Сулейман? — не без гордости воскликнул Мешади-Касым. — Мой племянник? Нет, не может быть.

— Клянусь этим хлебом! — Мухтар оторвал маленький кусочек лаваша и, поцеловав его, бросил воробьям, которые стайками летали возле чайханы.

Мешади-Касым взял свой длинный чубук и, несколько раз глубоко затянувшись горьким табачным дымом, сокрушенно вздохнул и с грустью произнес:

— Жаль, что нельзя вернуть молодые годы. Совсем по-другому построил бы я свою жизнь!..

— Погодите, дядя Касым, — сказал Мухтар, — скоро весь мир изменится. Ленин — самый честный и преданный революционер. Он думает только о благополучии простых людей, а не о буржуях…

— Да, это ты верно говоришь! — согласился Мешади-Касым. — Разве можно сравнить сегодняшнюю нашу жизнь с той, которая была при мусаватистах. Тогда со страху сон из глаз бежал. Одни эти гочи — головорезы чего стоили! Слава аллаху, дальше еще лучше будет. Я верю им, твоим большевикам. Верю, что придет время и все будут сыты и одеты.

— Отчего не хватает продуктов? — решил показать свои знания Мухтар. — Вначале царь воевал с немцами, а потом турки, мусаватисты, белогвардейцы, империалисты всех мастей мешали советской власти взяться за хозяйственные дела…

Пекарь слушал и улыбался.

— О, каким умным ты стал, все понимаешь. Так ты точно едешь в Москву?

— Еще не знаю, так говорят.

— А дорогу в Москву кто тебе оплатит?

— Наверное, они же, — ответил Мухтар и встал. — Ну, мне пора в типографию!

— Что тебе там делать? Лучше пойдем к нам ужинать.

— Нет, не могу, собрание, я должен быть там…

— Ну что ж, задерживать не буду, дело есть дело… — Мешади-Касым встал, прощаясь, обнял Мухтара. — Иди, добрый путь тебе, мальчик мой!

Вечером в типографии состоялось очередное комсомольское собрание. Мухтара избрали в президиум, и он сидел за столом, краснея от смущения и стараясь не глядеть в зал. После короткого доклада о международном и внутреннем положении Советской страны комсомольцы приступили к выборам делегатов на Третий Всероссийский съезд комсомола. Ребята избрали Акпера, Василия и Арама. После того как закончилось голосование, Акпер сообщил, что удалось получить еще один — гостевой билет.

— Я предлагаю, — сказал Акпер, — отдать этот гостевой билет нашему боевому товарищу Мухтару ибн Хусейну.

Бурные аплодисменты встретили предложение Акпера.

— Правильно, не возражаем!

Мухтар не верил себе, хотя его заранее обо всем предупредили. Это слитком невероятно: вот он очнется — и все окажется сном. Но Акпер шутя ущипнул его за руку и шепнул: «Поздравляю тебя, коммерсант. Вместе поедем в Москву».

— Спасибо, Акпер, — сказал Мухтар и почувствовал, как по его щекам катятся слезы. Он вскочил и вскрикнул: — Спасибо вам, товарищи мои! — и, повернувшись к президиуму, бросился к Акперу. — Спасибо!.. — задыхаясь от радости, обнял его и начал целовать.

Собравшиеся смеялись и аплодировали. Акпер с трудом оторвал Мухтара от себя и посадил на место.

— Почему мне спасибо? — улыбнулся Акпер. — Ты заслужил это, товарищи тебе доверяют…

Через несколько дней, в последних числах сентября, к двум часам шумливая молодежь заполнила узкую платформу бакинского вокзала — провожали бакинских комсомольцев, делегатов III съезда, в Москву.

…На зеленом боку пассажирского вагона белеет табличка «Баку — Москва». Над запертой дверью квадратик с цифрой «4». Посадка еще не началась. Толкотня, смех, веселые восклицания… Но Мухтар ничего не замечает. Он стоит у вагона и, изредка касаясь рукой белой таблички, в сотый раз шепчет: «Баку — Москва».

— Итак, Мухтар, впереди у нас Москва!

— Да, Москва, — завороженно повторил Мухтар. — А в Москве — Ленин! Ты понимаешь, Акпер, — Ленин! И мы его увидим, ведь правда?

— Конечно, увидим, — горячо подтвердил Акпер. — Увидим и услышим. Не может быть, чтобы Ленин не пришел на съезд своей молодежи.

Акпер вдруг увидел кого-то в толпе и громко крикнул:

— Эй, сабунчинцы, Наташа, сюда, сюда, к нам, в наш вагон.

Наташа, вместе с другими своими попутчиками, мигом оказалась у четвертого вагона.

— Привет, Мухтар!

Юноша по-прежнему находился в каком-то странном оцепенении, ему казалось, что перед ним стоит малознакомая девушка.

— Привет, Мухтар! — чуть удивленно повторила она.

— Ах да, здравствуй, Наташа! — ответил Мухтар, а сам все не сводил глаз с двери вагона, ожидая, когда же наконец она откроется.

Движение, шум, прощальные слова… Но Мухтар всего этого не видит. Он боится, как бы не упустить момент, не остаться на платформе. Но вот дверь отворилась, из вагона на платформу спустился проводник и простуженным баском объявил:

— Посадка начинается. Приготовьте документы. Соблюдайте порядок, не толпитесь, товарищи!

На секунду Мухтара будто подменили. Боясь не попасть в вагон, он ринулся к двери, отчаянно работая локтями. Наташа оказалась впереди него, и он толкнул ее плечом.

— Медведь! — воскликнула Наташа. — Ты что толкаешься?

Он смущенно посмотрел на нее, извинившись, пропустил девушку вперед, быстро вскочил на ступеньки, прошел внутрь вагона, забился в одном из отделений в угол и, успокоившись, прильнул лицом к окну. У Мухтара был такой вид, будто ему угрожает страшная опасность, а он готов сопротивляться до конца и никакая сила не заставит его оставить вот этот клочок места на деревянной полке вагона.

Товарищи, прошедшие за Мухтаром в вагон, расселись потеснее и тоже, — правда, не столь бурно, как Мухтар, — выражали явное нетерпение, поминутно поглядывали через вагонное окно на большие станционные часы.

Наконец раздались три долгожданных удара, послышалась пронзительная трель кондукторского свистка, паровоз рявкнул, и поезд тронулся. Мухтар чуть побледнел и закрыл глаза. Ему не хотелось ничего видеть и слышать, а только вот так сидеть и ощущать всем своим существом мерное подрагивание вагона: значит, он едет, едет, едет!

Товарищи заметили странное состояние Мухтара, но, пожалуй, только Акпер до конца понимал, что с ним творится. Он-то хорошо знал, как мечтал Мухтар о поездке в Москву. И когда Наташа попыталась подшутить над Мухтаром и упрекнуть его, как она выразилась, в «неджентльменском» поведении, Акпер тихо шепнул ей: «Не трогай его сейчас, Наташа, а то заплачет».

Минут через сорок поезд подошел к станции Баладжары и остановился. Мухтар испуганно вздрогнул:

— Почему мы стоим?

— Станция, — ответил Акпер. — Сейчас поедем дальше.

И только когда поезд отошел от Баладжар, Мухтар откинулся к спинке, в первый раз взглянул на спутников, неожиданно для себя улыбнулся во весь рот и воскликнул таким тоном, будто сделал величайшее открытие:

— А ведь мы едем, едем в Москву, товарищи!..

Ребята не могли удержаться от смеха.

— Чего вы смеетесь?! — удивился Мухтар. — Ведь я буду в Москве, вы понимаете, в Москве?!

— Теперь поняли, спасибо, что разъяснил! — не утерпела Наташа. И вновь дружный смех.

— Ну-ка, покажи письмо нашего наркома просвещения и рассказывай, как товарищ Дадаш Буният-заде тебя принял, — сказал Сергей, обращаясь к Акперу.

Тот достал из военно-полевой сумки серый запечатанный конверт и, торжественно передавая его, воскликнул:

— Читай адрес!

— Луначарскому? — воскликнула Наташа, не веря своим глазам.

— Да, лично Анатолию Васильевичу… наркому просвещения Российской Федерации! — прочитал Сергей.

Увидев изумление Наташи, Мухтар тоже раскрыл рот.

— А как ты думаешь! — с гордостью откликнулся Акпер. — Ну, знаете, и задал же мне товарищ Буният-заде перцу! «Здесь, — сказал он, — в Баку, тоже советская власть, и мы создадим все условия для нашей молодежи, чтобы она могла получить те же знания, которые получают в Москве, Петрограде, Киеве…» И конечно, отказал нам и написал ходатайство только о Мухтаре. Нарком сказал: «Это мое личное письмо товарищу Луначарскому, я прошу помочь вашему подшефному… Вот все, что я могу сделать для вас…»

С блаженным выражением исполненного долга Акпер вытянул непомерно длинные ноги, загородив ими весь проход.

— Видишь, как повезло, — сказал Сергей, обращаясь к Мухтару. — Товарищ Буният-заде лично пишет о тебе наркому просвещения Советской России.

— Важной персоной стал… — с улыбкой заметила Наташа и взъерошила его вихрастую голову. — В Москве, наверное, нас и признавать не будешь…

Мухтар, краснея, снял ее белую руку со своей головы и взял из рук Сергея драгоценный конверт. Он был самый обыкновенный, из серой бумаги, на одном уголке его виднелась даже маленькая клякса. Мухтар смотрел на письмо как зачарованный. В этой бумаге, казалось ему, была заключена теперь вся его будущая судьба, его жизнь.

— Вместе поедем к товарищу Луначарскому, — Акпер взял конверт из рук Мухтара.

А за окном мелькали сожженные дома, разрушенные станции. На больших вокзалах голодные женщины и дети просили милостыню. С болью в сердце глядел Мухтар на худые протянутые руки голодающих. Ведь он так же ходил по дорогам Индии с голодными просящими глазами. Но он понимал, что здесь в разрухе и голоде виновата война, война, война, которую начали капиталисты, буржуи, царские генералы.

Акпер, тихонько толкнув Наташу плечом, показал на задумавшегося Мухтара.

— Ну, мой жених, душа твоя теперь должна петь! — обняв Мухтара за плечи, ласково сказала Наташа.

Такое обращение еще больше смутило его, и он резко передернул плечами. Ребята громко расхохотались.

— Ты, жених, почему такой злой? — продолжала Наташа шутливым тоном, схватив его за руку, словно ребенка. — И скажи, почему ты такой хороший?..

Мухтар из-под густых черных бровей смотрел в ее добрые светло-голубые глаза, на белое круглое лицо, перламутровые ровные зубы и был озадачен тем, что эта красивая, даже очень красивая девушка, совершенно не стесняясь, обращается с ним, как с родным братом или другом. Во всем ее облике и характере выражалась добрая, простая русская душа.

— Так, так, Наташенька, возьми его в оборот, не дай ему скучать! — громко сказал Акпер.

Мухтар бросил на Акпера недовольный взгляд.

— Ты должен петь, танцевать вместе с нами… Ты же едешь в Москву, навстречу своему счастью! — продолжала тормошить его Наташа. — Что же ты такой бука? Отделяешься, все смотришь и смотришь в окно. Ну, скажи, будешь петь? Будешь?..

Мухтар, совсем растерявшись, грубо оттолкнул ее от себя, и, если бы не Акпер, она бы ударилась о край полки.

— Дикарь! — воскликнул Акпер.

— Акпер! — осуждающе сказала Наташа. Не выдавая своей обиды, она протянула Мухтару руку: — Ну, мавр, мир! Мир и дружба навсегда… — Обняв, она поцеловала его в щеку.

Поведение Наташи настолько обезоружило Мухтара, что он чуть не в слезах схватил ее протянутую руку и стал повторять:

— Прости меня, прости, товарищ Наташа, я… я…

Слушая его взволнованное «я… я…», Наташа поняла, что она не ошибалась в Мухтаре, грубость его была случайной. Отпустив руку девушки и обращаясь к Акперу, Мухтар произнес:

— Может быть, я и в самом деле дикарь, но зачем же ты… И откуда мне быть ученым, образованным… — голос его задрожал, он повернулся и опять прижался к окну вагона.

Сергей бросил взгляд на Акпера и обнял Мухтара за плечи:

— Ничего, не огорчайся, придет время, может быть, и станешь известным ученым.

Мухтар молчал.

— Я не хотел тебя оскорбить… Честное комсомольское слово, не хотел! — торопился успокоить Мухтара Акпер. — Я тоже временами бываю дикарем… Так что, прошу тебя, извини меня. Ты комсомолец и должен быть добрым, отзывчивым…

Лицо Мухтара просветлело.

— Ладно, ты же мне не классовый враг… — ответил он. — Какое право имею я обижаться на такого товарища, как ты?

— Молодец, ты и правда мировой парень! — одобрила его Наташа. — Давай-ка расскажи нам какую-нибудь арабскую сказку.

Мухтар охотно согласился и начал рассказывать сказку «Нищий и купец». Поезд замедлил ход. Он подходил к станции Ростов.

— Ладно, сказки хороши, а есть все же надо. Давайте что-нибудь сообразим, — предложила Наташа и, глядя на верхнюю полку, скомандовала: — Эй, Сережа, слезай… Сейчас будет Ростов. Ну-ка, товарищи, кого мобилизуем за кипятком?

— Меня! Меня!.. — раздалось несколько голосов.

Быстро соорудили из чемоданов стол. Старая газета заменила скатерть; на нее выложили все, что взяли в дорогу: вареную кукурузу, картошку, домашний хлеб, репчатый лук.

Мухтар развязал мешочек и высыпал на стол изюм и финики, которыми его снабдили еще в Энзели.

Как только поезд остановился, несколько юношей с котелками и чайниками бросились занимать очередь за кипятком.

Мухтар высунулся из окна:

— Ой, сколько народу! Смотрите, смотрите! Красноармейцы!

Вместе с ребятами он вышел из вагона. Белобрысые и черноголовые мальчишки шустро перебегали от вагона к вагону, звонко крича:

— Раки, раки! Свежие ростовские раки. Налетай!

— Рыба!.. Кому копчушку?! Горбуша!

Крупные красные раки были, как горький перец, нанизаны на веревочку и болтались клешнями вниз.

Сергей выменял на кружечку соли целых тридцать раков и повесил их через плечо.

— Ой, товарищи, у меня есть старое платье, давайте обменяем на рыбу! — предложила Наташа.

— Давайте, давайте, милая, я обменяю… где оно? — живо отозвалась какая-то женщина.

Сказано — сделано. Отдали платье, взяли большую рыбу и вернулись в вагон. Наташа налила в стеклянную банку чаю и протянула Мухтару:

— Мой мавр, на тебе первому! За твой изюм…

Мухтар быстро выпил чай, съел несколько сухарей, попробовал было съесть рака, но сморщился и положил обратно.

— Ребята, наедайтесь так, чтобы до завтра хватило, — распоряжалась Наташа, первая принимаясь за изюм. — Товарищи, ей-богу, вкусная вещь… Спасибо тебе, мой мавр!

Время для Мухтара тянулось очень медленно. После Ростова поезд надолго остановился в Таганроге, затем в Харькове. Проехали Курск. Однако час за часом то солнечные, то дождливые сутки приближали Мухтара к Москве. Больше всего его выводили из терпения частые и долгие остановки на разъездах и на станциях. Около трех часов поезд стоял в Туле. Говорили, что случилось крушение. И когда наконец поезд тронулся, пассажиры выразили свою радость громкими криками: «Ура!», «Поехали!» Кто-то запел: «Наш паровоз, вперед лети…» Но вскоре после Тулы, на маленькой станции Русятино, поезд опять задержали. К вагону, где ехали посланцы Баку, подошли трое бородатых мужиков в лаптях и новых холщовых онучах, с небольшими мешочками за спиной. Но проводник и не думал впускать их в вагон.

— Я вам на русском языке, а не на армянском объясняю, что все полки переполнены, некуда мне вас сажать, здесь едут делегаты на съезд. Пройдите к другому вагону, — говорил он громко и недружелюбно.

Но мужики почему-то не хотели его слушать. Один из них, с пушистой бородой, торопливо пошарив в глубоком кармане армяка, вытащил оттуда и протянул проводнику какую-то синюю бумагу. Проводник был неграмотным, но с деловым видом взял ее, осмотрел со всех сторон, ткнул пальцем в печать и долго разглядывал подпись. Потом вернул старику бумагу и спокойно сказал:

— Да, ваш мандат очень солидный, но, товарищи, мест у меня нет, не имею права!

— Сынок, побойся бога, ведь ты сам читал: мы едем в Москву, с жалобой, к самому Владимиру Ильичу!

Проводник рассмеялся.

— Ну конечно, сейчас время такое — все едут в Москву… — сказал он. — У меня здесь тоже один пустынник торопится на прием к Ленину…

— Вот видишь, все спешат за словом правды к нему, — продолжал старик с пушистой бородой.

Проводник заколебался, почесал в затылке. В вагоне яблоку негде упасть. И все куда-то едут. Многократная проверка билетов ничего не дала. Все едут с мандатами и по важным делам. Он крикнул:

— Эй, ребята, бакинцы, ну-ка, проверьте, что за мандат у наших приятелей!

Первым отозвался Сергей. Прочитав мандат Тульского облземотдела о том, что Кирилл Степанович Лукьянов, Александр Агапович Максимов и Василий Андреевич Антонов едут в Москву для личной беседы с Председателем Совета Народных Комиссаров РСФСР товарищем Ульяновым-Лениным Владимиром Ильичем, Сергей взволнованно посмотрел на проводника.

— Да, они едут к товарищу Ленину! Надо пропустить, мы потеснимся, — сказал Сергей.

— В тесноте, да не в обиде, — заметил кто-то из ходоков.

— Коли так, поднимитесь. — Пропустив мужиков в вагон, проводник добавил: — Уж не обижайтесь на меня, сами увидите, как переполнен вагон…

Мужики поднялись за Сергеем в вагон. Все полки были заняты. На верхних лежали по двое, по трое, на нижних сидели по четыре-пять человек. Найти хоть какое-нибудь свободное местечко казалось невероятным.

— И правда, так переполнено, что диву даешься, как стены выдерживают, — заметил один из мужиков.

— Как тесный пиджак на толстой фигуре, того и гляди — расползется по всем швам, — засмеялся Сергей.

Проходы тоже были забиты. Пробраться вперед было почти невозможно, то и дело приходилось перешагивать через людей.

С трудом добрались они до купе, в котором ехали бакинцы. Сергей громко сказал:

— Примите, друзья, наших кормильцев, они едут в гости к Владимиру Ильичу!

Мухтар тронул одного из ходоков за руку.

— Идите сюда, к нам, дедушка! — сказал он.

Мужик не понял, с удивлением посмотрел на черномазого парнишку.

Мухтар повторил.

— Да, да, сюда! Ребята, давайте потеснимся, — торопливо поддержала его Наташа.

— Конечно, конечно, разместимся, до Москвы осталось немного. Я посажу Мухтара в свой карман, — пошутил Акпер.

В каждом купе вместо шести человек ехало если не шестнадцать, то по меньшей мере двенадцать человек. Спать приходилось по очереди.

Узнав, что ходоки едут к Ленину, в других купе зашумели. Все были готовы принять ходоков как почетных гостей.

— Так, так, — не спеша, первым заговорил Акпер. — Значит, в Москву с жалобой к товарищу Ленину?..

Ходоки закивали все разом.

— Да, милок, — сказал старший из них, — к самому Ильичу с жалобой.

— На кого жалуетесь? — спросил сидевший подле них на чемодане Сергей.

— Кулаки одолели! — с готовностью ответил старик. — Сил больше нету! — Он придвинулся к Сергею поближе. — Мы помогали Красной Армии разбить Деникина, уничтожить Врангеля. Да что говорить: сам видишь, жизнь стала полегче. Помещиков, слава богу, нету. Зато у кулаков вроде как в батраках оказались! — Старик доверительно положил на колено Сергея загорелую морщинистую руку. — Посоветовавшись с миром, мы и решили съездить к Ильичу, чтобы ему все, как есть, рассказать, самим от него услышать, когда кулакам конец положен будет. Велено нам узнать, как он размышляет о нашей крестьянской жизни…

Сидящая в купе молодежь еще долго слушала обстоятельный рассказ ходоков про их заботы.

Мухтар слушал внимательно, но никак не мог понять, о чем идет речь. Ему казалось, что они в обиде на Ленина.

Совсем сбитый с толку, он сжал руку в кулак и потихоньку показал его Наташе.

— Почему они о нем так говорят? — шепотом спросил он.

Наташа затряслась от беззвучного смеха, но, зная обидчивую натуру Мухтара, посерьезнела. Быстро достав тетрадку, она вырвала из нее листок и несколькими штрихами набросала пузатого толстомордого человека в сапогах и фуражке, каким изображали кулака на плакатах, потом нарисовала паутину и застрявшего в ней муравья и начала объяснять Мухтару, кто такие кулаки.

Когда Наташа кончила свою наглядную агитацию, он, широко улыбаясь, сказал тихо:

— Спасибо, сестра. Спасибо, теперь я все понял.

— Ну и отлично, — весело отозвалась Наташа. — Значит, художественные плакаты приносят свою пользу.

Один из мужиков, глядя, как русская девушка объясняет Мухтару, кто такие кулаки, с интересом спросил:

— Он что, совсем по-нашему не понимает?

В разговор вмешался Акпер. Коротко рассказал о Мухтаре, о том, какой долгий путь он прошел, горя желанием попасть в Россию, увидеть Ленина. Пораженные мужики зацокали языками.

— Вот ведь как: откуда только не едут к нашему Ильичу за советами…

Их разговор прервал голос проводника:

— Ну как, значит, едем в Москву?!

— Да, сынок, пока едем, а когда приедем — знает лишь один бог.

— Потерпите еще несколько часов, если не к вечеру, то к завтрашнему утру будем у цели.

Но проводник сгущал краски. Москва приближалась с каждым часом. Погода становилась заметно холоднее, пошел дождь. А на станциях и полустанках юркие мальчонки, одетые в отцовские драные сапоги и пиджаки, звонко выкрикивали:

— Семечки! Кому семечки!

— Жареная тыква!

Вдоль вагонов ходили женщины, заглядывали в окна и озабоченно спрашивали:

— Соль есть? У кого есть соль?

— Яблоки на соль!

Шаркая старыми галошами и рваными сапогами, шныряли востроглазые девчонки, тоненько нараспев заливались:

— Кому на табак антоновку?! Огурцы соленые!

На одной из станций Мухтар увидел низкую повозку, запряженную приземистыми и сильными на вид лошадьми.

«Какие хорошие кони, с мохнатыми ногами, хотя бы одного такого отправить в Багдад», — подумал Мухтар.

— Проехали Серпухов. Подъезжаем к Москве!

А поезд, казалось, шел еще медленнее, чем раньше. Мухтар думал, что машинист совсем не торопится, стоит столько, сколько ему хочется. Но вот замелькали пестрые деревянные домики с застекленными террасами и высокими башенками. Весело машут поезду ребятишки, и Мухтар, не отходя от окна, отвечает им тем же. Все сильнее бьется его сердце, радость заливает душу.

День приближался к концу. Небо на горизонте стало тускнеть. В нем точно повисло дымное облако. Вдали показались какие-то дома. Потом их стало больше, больше. За ними высились бесчисленные заводские и фабричные трубы…

— Товарищи! Москва! Москва! — раздались радостные голоса.

Все уже стояли одетые, в шапках, с вещами.

Вот и Курский вокзал. Грохоча по стрелкам и стыкам рельсов, поезд громкими гудками приветствовал столицу.

Сергей обнял Мухтара за плечи.

— Ну как, исполнил я свое обещание? — спросил он, ласково глядя на него.

Юноша ничего не ответил. Только выражение глаз, их блеск выдавали его радость, волнение и признательность.

Поезд тихо остановился. Люди стали выходить. Мужики-ходоки распростились со всеми и протянули руки Мухтару:

— Ну, дружок, до свидания!

Мухтар обхватил руками большую крепкую руку крестьянина и, крепко пожимая, спросил:

— Мы больше не увидимся?

— Видимо, так. — Старик ласково прижал его к себе и взволнованно сказал: — Ты, конечно, вернешься на родину?.. Когда будешь у себя, передай твоим землякам сердечный привет от нас, русских землепашцев!

— Спасибо, передам обязательно! — голос Мухтара дрогнул.

Полные юношеского восторга и ожидания, комсомольцы, делегаты и гости, вступили на вокзальную площадь. Здесь в синих халатах и мохнатых шапках стояли извозчики и носильщики, жаждущие подзаработать. Десятки голосов кричали: «Перенесем!», «Подвезем!» Но у бакинцев ни сундучков, ни чемоданов не было — лишь легкие сумочки или набитые до отказа портфели. Ребята были так возбуждены, что готовы были тут же устроить танцы. Мухтар любовался площадью. Яркие плакаты, лозунги, алые полотнища, трепетавшие от ветра, придавали ей необычайно праздничный вид.

— Бакинским делегатам отведен третий Дом Советов! — крикнул кто-то из встречающих.

— А где это и на чем мы туда доберемся?

— Это совсем близко, на Садово-Каретной.

— А ты думаешь, мы знаем, где эта твоя Каретная? — полушутливо сказал Акпер.

— Почему моя?

— Ладно, друг, не обращай на этого шутника внимания и скажи толком, как туда проехать, — вмешался в разговор Сергей.

— Это очень просто. Вот сядете на трамвай «Б», проедете Красные ворота, Самотечную площадь, а там и Садово-Каретная. На ней и находится третий Дом Советов.

— Ладно, поехали! — скомандовал Сергей.

Ребята пошли за Сергеем, а Мухтар стоял точно в оцепенении. Опомнившись, он бросился за ними.

Красные вагоны трамвая были набиты до отказа. Мухтару не верилось, что он наконец в Москве. Они ехали в потоке звенящих и гудящих трамваев, среди грохота телег, поднимающихся или спускающихся по Сухаревке. Мухтара поражала суета, которая творилась вдоль трамвайной линии. Ему казалось, что вся Москва собралась сюда, на этот большой базар, для продажи и купли. Кто держал самовар, кто керосиновую лампу или медный желтый тазик с длинной деревянной ручкой для варенья, а кто — старую одежду.

Мухтар смотрел и смотрел, не замечая смеха и шуток своих товарищей, жадно впитывал в себя все, что было сейчас перед его глазами. Вот дома с колоннами, вот длинная очередь у торговой палатки, вот церковь с золочеными куполами. Он был словно во сне.

Третий Дом Советов — двухэтажное каменное здание — действительно оказался очень близко. Он стоял в глубине небольшого парка. У ворот красовалось полотнище с надписью: «Добро пожаловать!»

Оформив документы, бакинцы заняли комнату на втором этаже, с окнами в парк. Она была плотно заставлена топчанами и железными кроватями. В комнате, впрочем, долго не задержались. Акпер громко прочитал программу завтрашнего дня — ему дали ее в регистратуре. Программа была обширная: посещение Интернационального детского дома Наркомпроса, экскурсия на Воробьевы горы, просмотр спектакля в Театре Революции.

— Я предлагаю, — заявил Акпер, — совершить раньше две самых важных экскурсии: первую — в баню, а вторую — в столовую. И то и другое крайне необходимо с дороги, даже в Москве.

— Что ты, какая столовая! — вскипел Мухтар. — Москву нужно смотреть, понимаешь, — Москву…

— Акпер дело говорит, — успокоил его Арам. — Помоемся, поедим и пойдем смотреть Красную площадь.

Пришлось подчиниться, тем более что этот распорядок был принят абсолютным большинством шумливых обитателей Дома Советов.

Впрочем, обед не отнял много времени, жиденький суп и немного пшенной каши, великолепное по тем временам угощение, были съедены с завидной быстротой.

Молодежь высыпала на улицу. Бакинцы присоединились к группе киевлян. Уже в пути к ним примкнули посланцы из Средней Азии. Подхватив друг друга под руки и образовав длинную цепь, они двинулись с песнями по улицам столицы первого в мире рабоче-крестьянского государства.

Мухтар с интересом смотрел на зубчатые стены и островерхие башни Кремля. Он вспомнил минареты Мекки. Как зачарованный смотрел на фронтон Большого театра: вздыбленные, запряженные в колесницу кони, казалось, вот-вот сорвутся и умчатся вперед в безудержном беге.

В Дом Советов вернулись поздно вечером и сразу повалились спать. С утра, после завтрака, делегаты стали разбиваться на группы. Мухтар, Акпер и Наташа с Сергеем присоединились к ребятам, пожелавшим посетить Интернациональный детский дом Наркомпроса. Они добрались до Арбата и свернули в Старо-Конюшенный переулок. Вот и детский дом.

Изнутри доносился веселый гул детских голосов. Гостей встретила приветливая седая женщина с молодым лицом. Мухтар с любопытством оглядывался вокруг и невольно сравнивал этот дом с приютом миссис Мэри Шолтон. Хотя обстановка здесь была гораздо проще, беднее, чувствовалось, что ребятишек здесь любят. Бойкие, веселые, они во все глаза разглядывали гостей.

— В нашем доме, — объяснила гостям заведующая, — воспитываются дети героев гражданской войны, политических эмигрантов и революционеров Запада, погибших в тюрьмах царской России. Почти все они сироты.

— А этот откуда? — шепотом спросил Мухтар у Наташи, показывая на чернокожего мальчонку с курчавыми волосами, толстыми губами и чуть приплюснутым носом.

— Не знаю, — пожала плечами Наташа. Но заведующая, заметив, что чернокожий мальчик заинтересовал гостей, пояснила:

— Это Чарли Джексон — сын американского негра-коммуниста. Его родители погибли во время крушения поезда. Чарли — умный мальчик и отличный товарищ. Его очень любят наши ребята, и он уже свободно объясняется с ними по-русски, хотя иной раз и вставляет в разговор английские слова.

— Поговори с ним, — толкнул локтем Мухтара Акпер.

— Что ты, — смутился Мухтар, — неудобно!

Они говорили по-азербайджански, и заведующая спросила:

— А на каком языке вы разговариваете?

— На азербайджанском, — ответил Акпер. — А вот наш товарищ Мухтар — араб, он умеет говорить по-английски, потому что воспитывался в английском приюте в Индии.

— Так это же очень интересно! — воскликнула заведующая. — Пусть он расскажет о себе нашим ребятам. Пройдемте в зал…

Ребята обступили Мухтара со всех сторон. Он стоял сконфуженный и не знал, с чего начать. И вдруг тишину разорвали аплодисменты, громкое «ура» прокатилось по всему дому. Все обернулись к дверям. Мухтар увидел, что в зал вошел и остановился человек среднего роста, с высоким лбом, небольшими усами и темной бородкой клинышком. За стеклами пенсне — умные глаза. Дети со всех сторон ринулись к дверям и окружили его, радостно крича: «Анатолий Васильевич! Здравствуйте, Анатолий Васильевич!»

— Кто это, кто это? — схватил Мухтар за руку Наташу.

— Луначарский Анатолий Васильевич, — шепнула Наташа, не сводя глаз с наркома.

— Луначарский? — переспросил Мухтар. И вдруг обернулся, ища глазами Акпера, увидел его рядом с собой и почти закричал: — Акпер, письмо, где письмо?

— Какое письмо? — не сразу понял тот.

— Письмо к наркому, товарищу Луначарскому!

— Да не волнуйся ты, все будет в порядке, — успокаивал Мухтара Акпер. — И не здесь же, на ходу, вручать его.

Между тем Луначарский, окруженный ребятами и воспитателями, едва успевал отвечать на вопросы.

— У вас, кажется, гости? — обратился он к заведующей. — Надо полагать, это — делегаты Третьего съезда?

— Да, Анатолий Васильевич, и один из них — араб и воспитывался в английском приюте в Индии. Мы только что собирались послушать его рассказ.

— Это интересно, — заметил Луначарский, — где же он?

Акпер подтолкнул Мухтара вперед.

— Товарищ Луначарский, вот он — Мухтар ибн Хусейн. Мы как раз привезли вам письмо от товарища Дадаша Буният-заде и собираемся к вам на прием в Наркомпрос.

— Сперва давайте познакомимся с Мухтаром, а потом уже с письмом, — шутливо сказал Луначарский и протянул Мухтару руку. — Ну, давно в Москве?

— Нет, мы только вчера приехали, — ответил за него Сергей.

Задержав на секунду взгляд на Мухтаре, Анатолий Васильевич сказал:

— Давайте-ка ваше письмо.

Акпер вручил письмо. Нарком просвещения быстро вскрыл конверт, прочитал написанное и, передав письмо следовавшему за ним секретарю, сказал:

— Возьмите, пожалуйста, и закажите ребятам на завтра пропуск ко мне, так часов на одиннадцать. Позже мы с представителями делегаций должны быть у Владимира Ильича.

И откуда только взялась у Наташи смелость?! Уловив последнюю фразу Луначарского, она выступила вперед и, обращаясь к нему, заговорила:

— Анатолий Васильевич, если возможно, пожалуйста, возьмите и нашего Мухтара к товарищу Ленину. Он пришел к нам из далекой Индии с одной надеждой — увидеть Владимира Ильича. Мы очень просим вас, если можно, доставьте ему эту радость.

Слушая светлоглазую русскую девушку, Анатолий Васильевич ласково и внимательно смотрел на Мухтара. А юноша, уловив, о чем идет речь, быстро заговорил по-турецки, словно спеша подтвердить правильность слов Наташи. Он говорил волнуясь, несвязно, не зная, успевает ли Акпер переводить. Ему казалось — теперь только от наркома просвещения и зависит, увидит ли он Ленина, останется ли в Москве учиться. Обращаясь к Луначарскому, он без конца поворачивался к Акперу и говорил: «Понимаешь, друг, переводи каждое мое слово…»

Терпеливо слушая Мухтара, Анатолий Васильевич видел, как волнуется этот смуглый подросток. Он улыбнулся ему и, ласково положив руку на плечо, сказал:

— Ну что же, я очень рад, что ты добрался до нас, до Советской России… Мы намечаем открыть в Москве для трудящихся Востока нечто вроде университета. Я постараюсь помочь тебе поступить туда, а что касается встречи с Владимиром Ильичем Лениным, то приходи завтра со своими товарищами ко мне, — нарком показал на Сергея, Акпера и Наташу. — И мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем.

ВСТРЕЧА СО СЧАСТЬЕМ

Вторая ночь в Доме Советов. Мухтар — гость Москвы. Охваченный своими думами и волнениями, он не мог уснуть. В ночной тишине, когда все спали крепким сном, он вспоминал минувшие дни, родной Багдад, друзей, покойную мать, мытарства с Зейнаб по трудным дорогам жизни, и на глазах его выступали горькие слезы. И тогда, чтобы успокоить себя, он резко сбросил колючее серое одеяло и тихо, на цыпочках бросился к окну, чтобы узнать: скоро ли утро.

Долго сидел он на широком подоконнике и смотрел во двор. Но дремлющая в осенней дымке ночная Москва ничего утешительного пока не обещала. И он опять с досадой возвратился на свой топчан и вытянулся на набитом соломой мешке, заменявшем матрац. Нет, сна не было. Он лежал, приковав глаза к потолку, и думал, думал о близкой радости: встрече с Лениным. Ему казалось, что он бросится к Ильичу, обнимет его, поцелует, как родного отца, и расскажет о своей жизни, о Багдаде, о сиротском доме, обо всем, что пришлось ему пережить, пока он добрался до России. Если бы не строгий запрет руководителя делегации, Мухтар давно бы покинул свой топчан и бродил по Москве. Москва — это не Баку, не Энзели, не Тифлис. Москва — город, куда он стремился больше двух лет, город, где живет Ленин, а с ним связаны все его надежды на будущее. Нельзя вести себя, как ему вздумается, — здесь центр, штаб революции… Советской власти!

И он терпеливо лежал, и перед его глазами, словно гонимые ветром, летели страницы книги его жизни. Чтобы успокоить себя и скоротать время, он стал сочинять песню:

Утром первым проснулся Акпер. Мухтар сидел, прижав колени к груди, и тихо-тихо что-то шептал себе под нос.

— Ты что, молитву читаешь?

— Я уже сочинил песню. Хочешь услышать?

И, не ожидая его согласия, продекламировал.

— Хорошая песня, — похвалил Акпер. — Возьми карандаш и бумагу и сейчас же запиши.

Мухтар с кислым выражением лица махнул рукой и, как бы немного важничая, произнес:

— Что ты, у меня в голове их столько, что с утра до вечера придется писать…

— Ну и что! Ради хорошего дела можно и сутками сидеть. Если у тебя есть божий дар, ты должен обязательно развивать его… Революции нужны не только бойцы, но и художники, поэты.

— Сапожники тоже! — воскликнул, проснувшись, Сергей…

Раздался общий хохот.

— Чего вы смеетесь? Разве не сапожники обувают Красную Армию?

Из-за двери донесся голос Наташи:

— Ребята, можно к вам?

— Можно, можно!

Вошла Наташа. Она была в красной косынке, в черных брезентовых сапогах и черной, почти новой кожаной тужурке. Белоснежная кофточка с синим бантиком не только очень шла к ее лицу, но делала его еще красивей.

— Как можно столько дрыхнуть?! Поднимайтесь!

Мухтар не успел одеться и был в бязевых кальсонах. Он отчаянно смутился. Согнувшись крючком, стал завязывать у щиколоток тесемки. Одеяло сползло с его плеч, и Мухтар, окончательно растерявшись, свалился с топчана. А Наташа в эту секунду посмотрела на его светло-кофейную кожу и в душе позавидовала его красивому загару. Девушка сделала вид, что ничего не заметила. Ей хотелось подойти к нему сзади, взъерошить его густую вихрастую шевелюру, но, боясь испортить ему настроение, она раздумала. Села за длинный стол и, закрыв глаза, обращаясь к товарищам, сказала:

— Сережа, Акпер, одевайтесь, надо идти завтракать и — в город. Скорее на Красную площадь!

Мухтар торопливо натянул серые брюки из грубой шерсти, в которых он щеголял еще в рядах красных ополченцев Гилянской республики, вышел из комнаты, аккуратно, затянул обмотки, умылся и, вернувшись, накинул полуфренч с большими накладными карманами и блестящими бронзовыми пуговицами. Быстро прикрыл одеялом свой топчан, кое-как причесал копну непослушных черных волос и возбужденно воскликнул:

— Я готов, Наташа! Можем идти!

Обернувшись, Наташа улыбнулась и подумала: «Он скорее похож на красивую девушку, чем на бывшего бойца красного Гиляна».

— Что так смотришь на меня? — смущенно спросил Мухтар.

Наташа давно заметила, что юный араб не выдерживает ее взгляда, смущается. Правда, он старался скрыть от нее свое волнение, но это ему удавалось редко. А впрочем, не только Мухтар — все ребята любовались ее красотой. Ее глаза всегда сияли, лучились добротой. Неожиданно Наташа с грустью сказала:

— Ты же, мой дорогой, в этом мундире пропадешь, простудишься. — Жестом руки показав на двор, добавила: — На улице сегодня холодно.

— Ничего, не умру. Я вчера видел, как ходят беспризорники на улице, почти голые.

— Ты на них не смотри. Они закаленные. — Она подошла к нему и протянула свой длинный цветной шарфик. — Давай-ка я обмотаю им твою голову, сделаю чалму. Никто не догадается, что это не настоящая чалма. Подумают, что ты из Индии.

Но Мухтар остановил ее. Сердце его трепетало. Его волновали ее голос, нежные, как утренние мелодии пустыни, голубые глаза.

— Нет-нет, — запротестовал он. — Никакой чалмы. Я буду так, как есть.

— Мы достанем тебе теплую шапку.

— С красной лентой?

— С какой еще красной лентой?

— Как у партизан. У них пришита красная лента наискосок.

Мухтару хотелось предстать перед Лениным в том виде, в каком он был на фронте, в Гиляне. Но ребята убедили его, что Владимир Ильич, если они попадут к нему, и без ленты поверит, что он воевал…

В это время принесли газету. Пробежав глазами первую страницу «Правды», Сергей, обращаясь к Мухтару, громко воскликнул:

— Эй, араб, смотри, и в твоем Багдаде народ поднялся на борьбу. Бьют английских колонизаторов… В городах Самава и Кифль разбиты отборные части английских войск.

— Ура! — закричала радостно Наташа. — Мухтарчик, и твоя родина скоро освободится, вернешься в родной Багдад.

Схватив парня за плечи, она стала кружить его.

— Веселись, мой мавр, радуйся! Что ты вдруг стал таким букой?

— Никуда я сейчас не поеду. Мне надо учиться, — сказал он, освободившись из рук Наташи.

— Не только тебе. Всем нам надо учиться. И все же ты должен радоваться. А ты так спокойно отнесся к этому известию.

— Наверное, товарищ Ленин помог нашим революционерам? — с волнением обратился он к Сергею. — Можно мне спросить его об этом?

— Конечно, можно, — подбодрил Акпер.

— Ну, ребята, пошли есть, — позвала Наташа, — а то столовую закроют.

— О, шикарный завтрак! Сладкий чай, две галеты, овсяная каша! — воскликнул Акпер. — Я бы не прочь заодно и пообедать.

— Можно подумать, ты все время о еде помнишь, — заметила Наташа.

— А как же, без пищи и голова не будет работать.

Мухтару было не до шуток. Он встал, собрал все тарелки и ложки, отнес их и торопливо вернулся к своим друзьям.

— Ну, пойдемте же!

— Если уж ты так спешишь, то пойдем, — и Наташа протянула ему руку.

Мухтар на миг задержал взгляд на ее руке, а когда поднял голову, его глаза встретились с глазами девушки. Мухтар растерялся. Ему было очень не по себе. Наташа заметила его смущение. «О мой мавр! Какой же ты красивый, чистый, горячий», — подумала она и, желая как-то успокоить его, сама взяла его под руку:

— Ну как, смуглолицый брат мой, пойдем?

— Пойдем!

День был ветреный. Тусклое небо не обещало ни солнца, ни тепла. Вместе с ними вышла большая группа советских делегатов и зарубежных гостей.

— А тебе не будет холодно? — блеснула своими светло-голубыми глазами Наташа, обращаясь к Мухтару.

— Если им не холодно, то почему я должен замерзать? — Мухтар показал на трех молодых негров, которые шли впереди.

— Как же ты будешь без пальто?

— А у меня его никогда не было.

Наташа искоса взглянул на Мухтара. Щеки его уже розовели от холодного ветра и в глазах стояли слезы.

— Что с тобой, плачешь?

Парень улыбнулся.

— У меня всегда от ветра текут слезы.

Так за разговором они вышли на Малую Дмитровскую улицу. Мимо них с шумом и звоном прошел трамвай. Неожиданно для всех Мухтар вдруг бросился за трамваем, на ходу вцепился во что-то, сел на буфер заднего вагона и стал восторженно махать рукой товарищам.

В ответ Акпер показал ему кулак. Вскоре трамвай остановился, и Мухтар в веселом настроении зашагал навстречу друзьям. Но радость его тут же погасла. Акпер с возмущением и негодованием набросился на него. Казалось, он вот-вот влепит ему звонкую пощечину, но Наташа успела удержать его.

— Ты, дикий бедуин! — закричал Акпер. — Ты что, забыл, что это Москва, а не твоя пустыня? Что ты позоришь нас? И сколько тебе лет?

— Да, дорогой мой, разве в твоем возрасте поступают так по-детски? Ты же юный революционер, — ласково обняв Мухтара за плечи, пожурила Наташа.

— Вот-вот, от твоей нежности он и портится, — продолжал Акпер. — Почему-то каждую минуту я жду от него какого-нибудь безрассудства.

Сергей взял Мухтара под руку. Спокойно сказал:

— Акпер прав. Ты ведешь себя так, будто… — поймав взгляд Наташи, Сергей оборвал себя на полуслове.

— Хватит! Он больше не будет.

Мухтар покраснел. «Почему я не могу кататься? — спрашивал он себя, опустив глаза. — Деньги не плачу, и хозяин трамвая от этого не пострадает. Что в моем поведении дурного?»

— Ему кажется, что это тоже мужество, — продолжал Акпер. — Вспомни свои рассказы, с каким трудом добрался ты до России. А сейчас решил стать инвалидом. Ведь в один миг можно ноги потерять.

— И не где-нибудь, а в Москве, — заметил Сергей.

Они дошли до Коммунистического университета имени Свердлова, где должен состояться III съезд Союза российской коммунистической молодежи. На фасаде празднично украшенного дома висел огромный портрет Ленина, флажки, гирлянды, ленты, а через всю улицу было протянуто красное полотнище с надписью: «Привет делегатам III съезда Коммунистической молодежи Советской России!»

— Вот где будет проходить нага съезд, — сказал Сергей и, не без гордости обращаясь к Мухтару, добавил: — Мое сердце переполнено радостью и за тебя… Ты, сын арабского народа, будешь желанным гостем нашей молодежи.

— Вот так, — с лукавой улыбкой заметила Наташа и как-то неожиданно для себя самой чмокнула его в щеку.

Но Мухтар как-то очень спокойно реагировал на слова Сергея. Он долго молчал, будто был чем-то обижен и недоволен. На Страстной площади, услышав звон колоколов, он вдруг ожил.

— У вас муэдзин, а у нас, видишь, колокола зовут на молитву, — сказала Наташа.

— Колокола и в набат бьют, на борьбу призывают, — заметил Сергей.

— У нас нет колоколов, — сказал Мухтар. — Можно туда войти?

Огромные железные ворота монастыря были открыты настежь. Справа и слева от них стояли и сидели нищие: женщины с детьми на руках, старики, слепые, инвалиды войны. Одни — с протянутыми руками, другие — с железными кружками. Они без конца крестились, отдавали поклоны входящим.

— О чем они шепчут? — тихо спросил Мухтар, наклонившись к Наташе.

— Молятся и милостыню просят.

Мухтар с любопытством смотрел на женщин в черных одеяниях, которые суетились, как черные вороны в поисках пищи. Ему казалось, что они носят траур по своим родным и близким. И, обращаясь к Наташе, он снова спросил:

— У них что, горе?

Наташа не удержалась, засмеялась.

— Нет, эти женщины обижены судьбой и вот решили стать монашками, отказаться от всяких радостей жизни…

Вдруг издали донеслись звуки маленького духового оркестра. Минорные, замедленные, они ворвались неожиданным диссонансом. Вдоль тротуара продвигался белый катафалк, запряженный двумя парами белых и черных лошадей, на катафалке стоял гроб, на нем — позолоченное покрывало и цветы. Гроб сопровождала большая толпа. Мухтар впервые видел такую похоронную процессию.

Сергей и все остальные сняли шапки, и он, глядя на них, опустил голову. Минуту спустя юноша с любопытством смотрел на белых лошадей. Уж очень они были нарядными и красивыми.

Ребята двинулись дальше. Мимо со звоном пролетали, покрикивая на мохнатых лошадей, извозчики в черных поярковых шапках, легких тулупах с красными матерчатыми поясами. Чеканя шаг, прошел большой отряд красноармейцев в серых шинелях, шлемах-буденовках. Бойцы пели бойкую песню с повторяющимся припевом. Кричали мальчишки-газетчики. Мужчины и женщины в странных костюмах, в кожаных тужурках — кого только здесь нет! Москвичи казались Мухтару похожими друг на друга.

Они прошли всю Тверскую и дошли до Охотного ряда. На перекрестке у палатки ребята увидели длинную очередь. Женщины были в цветастых платках, длинных юбках. Очередь напомнила Мухтару хвост большой бумажной змеи, состоявший из мелких цветастых лоскутков, готовый взлететь при первом порыве ветра. Юношей овладело какое-то странное чувство грусти. Наташа уловила, как изменилось выражение его лица, в один миг он весь ушел в себя.

— Что с тобой, заболел? — озабоченно сказала она.

— Так, ничего, — ответил Мухтар тихо. — Вот мы гуляем по Москве, а мне все еще не верится, что это — правда. Я среди вас, добрых людей, и в столице России.

Наташе хотелось что-то сказать ему, но они уже подошли к Троицким воротам Кремля, и всех охватило волнение: заказаны ли им пропуска.

Сергея отправили вперед, к окошку, где выдавали пропуска. Сергей протянул документы и тут же получил пропуск на четверых. Радостно подмигнув друзьям, он воскликнул:

— Братцы, пошли, видимо, бог любит нас!

— Любит, Сереженька, любит! — ласково и радостно согласилась Наташа.

Молодой красноармеец проверил пропуск:

— К товарищу Луначарскому?

— Так точно, — ответил Сергей.

— Вы там уже были?

— Нет.

— Он живет в Потешном дворе. Идите прямо. После арки — первое здание направо.

Ровно в назначенное время, в одиннадцать часов, Мухтар, Акпер, Наташа и Сергей поднялись по железным ступенькам на второй этаж, где жил нарком просвещения Луначарский.

Анатолий Васильевич встретил ребят улыбкой.

— Письмо товарища Буният-заде я прочел. Постараемся помочь вашему подопечному.

Он задал два-три вопроса каждому из ребят, затем обратился к Мухтару. Юноша от волнения не мог сидеть на стуле. Он встал. И с трудом начал объясняться по-русски. Заметив это, Луначарский сказал:

— Говорите по-английски, я немного знаю этот язык…

И Мухтар начал говорить по-английски. Выслушав Мухтара, Луначарский обратился к его друзьям.

— Очень хорошо, что вы все ему помогаете, — сказал он. — Смышленый парень, из него толк будет.

— Да, да, товарищ нарком, он боевой и в подполье нам очень помогал, — заговорил Сергей. — Очень просим вас оставить его в Москве, и, если можно, помогите ему поступить в Коммунистический университет пародов Востока…

— Ну а сами вы где собираетесь учиться?

— Мы будем учиться в Баку.

— И правильно сделаете. Учиться теперь можно и в Баку. Всем вам надо серьезно думать об учебе… Революции нужны свои кадры… А теперь, товарищи, я вас на некоторое время оставлю. Мне нужно пройти к Владимиру Ильичу.

Луначарский обернулся к высокому молодому человеку с черной густой шевелюрой и сказал:

— Включите всех их, четверых, в число представителей на прием к товарищу Ленину.

Анатолий Васильевич вышел.

Секретарь — молодой человек с добрым открытым лицом — пригласил ребят в приемную и предложил им посмотреть альбомы.

— Вот вам альбомы великих художников мира, исключительно интересные альбомы. Смотрите, а у меня дела.

Мухтар пытался разглядывать лежавшие на круглом столе альбомы с цветными репродукциями картин, но краски расплывались у него перед глазами. Все его думы и чувства сосредоточились на одном: он увидит живого Ленина! Какой он? Он должен быть высоким, очень важным и строгим к нему: ведь он незваный гость. И тут же утешал себя тем, что нарком просвещения, наверное, скажет ему о нем. Вдруг Мухтаром овладел страх: как и о чем он будет говорить с Лениным?

Никто не заметил, сколько времени просидели они в приемной, поэтому всем показалось неожиданным, когда вошел секретарь Луначарского и сказал:

— Ребята, пойдемте, Анатолий Васильевич просит проводить вас в приемную Владимира Ильича!

Когда Мухтар с товарищами вошли в приемную, здесь уже находилась большая группа юношей и девушек. В углу за небольшими столиками, уставленными телефонами, сидели два человека и сосредоточенно разбирали какие-то бумаги. В комнате стояла тишина. Оставив ребят в приемной, сопровождающий ушел.

Через несколько минут он возвратился и приветливо обратился к комсомольцам:

— Прошу, товарищ Ленин ждет вас!

Предстоящая встреча, как налетевший вихрь, подхлестнула всех. Волнению не было предела. Комсомольцы растерянно смотрели друг на друга, словно говорили: «Ступай первым». Но никто не мог сделать ни шагу, ноги отяжелели. Никто не мог отважиться. Какой-то молодой матрос первым преодолел оцепенение.

— Пойдемте, друзья, время не терпит! — сказал он шепотом, поднявшись со стула.

Все зашевелились. Поднялись и посланцы Баку. В кабинет они вошли гуськом, но подтянуто, строго по-военному. Самым последним шел Мухтар.

Владимир Ильич Ленин и Луначарский стояли у большого стола. Ильич держал в руках какие-то бумаги. Посмотрев на вошедших, он легко, стремительным шагом пошел им навстречу и с живостью сказал:

— Здравствуйте, товарищи! Очень рад вас видеть!

Поздоровавшись с каждым за руку и глядя в лицо так, будто хотел запомнить, Владимир Ильич, весело улыбаясь, заметил:

— Какие вы все сильные, крепкие. Куда же Антанте устоять против таких молодцов…

Молодежь рассмеялась, и всем как-то стало легко и спокойно.

Подойдя к Мухтару, Ленин сразу узнал его по рассказу Луначарского.

— Ну, вот мы с вами и встретились! — сказал Владимир Ильич, так же ласково улыбаясь. — Это хорошо, в Советской России покончено с угнетением слабых народов, у нас равноправие, мы и арабов в обиду не дадим!..

Ленин взял его за локоть. Мухтар схватил руку Ильича и стоял безмолвно, не сводя с него глаз. Сколько страданий перенес он ради этих счастливых минут. Встретить этого человека, услышать из его уст живое слово — разве не об этом он мечтал!

«Неужели это он?! Живой, настоящий Ленин, к которому я так стремился. Кого так хотел увидеть?!.. Неужели это я, Мухтар, стою здесь перед тем, о встрече с которым мечтают миллионы людей земли», — вихрем пронеслось в голове юноши.

— Ну, что вы молчите, товарищ Мухтар? — ласково спросил Владимир Ильич. — Вы понимаете меня? — И, чтобы дать ему время прийти в себя, обернулся к остальным: — Садитесь, товарищи!

Комсомольцы сели.

Только один Мухтар не двинулся с места. Он, как прикованный, не отрываясь смотрел в лицо Ленину.

— Ну? — вопросительно произнес Владимир Ильич, искоса бегло взглянул на Луначарского и снова перевел взгляд на Мухтара.

Тот глубоко, всей грудью вздохнул и тихо что-то сказал по-арабски.

— Что? — спросил Ильич с улыбкой и наклонил к нему голову.

— Можно мне обнять вас? — так же тихо произнес Мухтар по-турецки, глядя на Ленина широко открытыми блестящими глазами.

Акпер быстро перевел слова Мухтара.

— А почему же нельзя? — раскатисто, на весь кабинет, рассмеялся Владимир Ильич и сам обнял Мухтара.

Молодой араб, не помня себя от волнения, прижался щекой к его груди и на секунду услышал в ней ровное биение сердца.

— Ну вот, мы и совсем подружились! — по-отцовски похлопывая Мухтара по плечу, весело сказал Ильич. — А теперь спокойно поговорим о деле.

Он быстро обошел стол и сел в кресло.

— Прошу вас, товарищи, садитесь поближе.

Все придвинулись к столу. Владимир Ильич сразу понял душевное состояние сидевших перед ним юношей и девушек. Их глаза блестели, а щеки от возбуждения горели ярким румянцем. Ленин стал расспрашивать комсомольцев, откуда они, чем занимаются, в чем нуждаются и как устроились.

Ребята рассказали Ильичу о своем участии в боях, вспомнили о погибших товарищах. Кратко поведали о работе в подполье, о первых месяцах советской власти в Азербайджане, о бакинских комсомольцах. Выслушав всех, Ильич, улыбаясь, сказал:

— Вы уже приобрели жизненный опыт. Вы изведали классовую борьбу. Революционная Россия, революционный пролетариат и наша партия не забудут подвигов своей героической молодежи. Но теперь вы идете к мирному строительству, идете выросшими, окрепшими, коммунистически более организованными… Судя по тому, что вы мне здесь рассказали, многие из вас хотят учиться. — Ленин окинул молодых людей внимательным, чуть прищуренным взглядом. — Это мне очень нравится. Учиться, — улыбнулся он, — хорошая штука! — И тут же, посерьезнев, добавил: — Более важной задачи для вас, чем учиться, я сейчас не вижу. Да, да, не вижу!..

Мухтар не сводил с Ильича глаз. Ленин вдруг остановил свой теплый взгляд на нем.

— Да, много веков ваш трудовой арабский народ находился под ярмом турецких янычар, а теперь вы попали под колониальное господство английских, французских империалистов… Но прошли времена, когда господа колонизаторы могли беззастенчиво грабить слабые, отсталые народы. Думаю, и ваш народ вскоре поднимется на борьбу… И мы ему поможем, обязательно поможем, — повторил Ильич. Заметив, что Акпер шепотом переводит, он сделал паузу. Затем продолжил: — И вам, милый юноша, нужно, конечно, тоже нужно учиться. Учиться за себя и за всех тех, кто лишен этой возможности, пока еще лишен! Вы понимаете, о чем я говорю?

— Понимаю, Владимир Ильич! — одними губами ответил Мухтар. И в какую-то долю секунды он с необычайной отчетливостью представил своих друзей — маленьких багдадских ткачей, стоящих в горестном раздумье у закрытых ворот мастерской.

— Мы намечаем, — продолжал Ленин, — в ближайшее время открыть Коммунистический университет для трудящихся Востока. Думаю, Анатолий Васильевич поможет вам подготовиться к поступлению в этот университет, не так ли? — Ленин обернулся к Луначарскому, и тот, улыбнувшись, кивнул головой. — А вас, Мухтар, я прошу — почаще встречайтесь с нашей молодежью, рассказывайте ей о себе… Пусть она увидит бывшего раба, раскрепощенного нашей революцией. Рассказывайте, что испытали сами, что видели в Аравии, Индии, Иране. Пусть наши люди, отныне и навсегда свободные советские люди, знают и помнят о страданиях порабощенных народов… — Ленин помолчал минуту и спросил: — Может быть, у вас, товарищи, есть ко мне вопросы?

— Разрешите спросить? — поднялся с места молодой матрос.

— Да, да, пожалуйста!

— Вот вы, Владимир Ильич, сказали — учиться. Спору нет, учиться нам надо. Но только ведь враг еще не добит, воевать мы еще не кончили. Да и разруха кругом, все заново строить надо…

— Вот-вот, потому, что все заново строить, вам и нужно учиться! — горячо воскликнул Ленин. — Мы с вами, товарищи, еще встретимся завтра на вашем съезде. И у нас будет на эту тему серьезнейший разговор, — горячо воскликнул Ленин. — Наисерьезнейший разговор!

Мухтар не сводил с Ленина глаз. Ему вдруг показалось, что это совсем не тот человек, образ которого он столько лет носил в своем сердце. Ленин почему-то всегда представлялся ему огромным и торжественно важным.

Сейчас перед ним был не тот Ленин, а совсем простой коренастый человек, с большим выпуклым лбом и необыкновенно живыми, добрыми глазами, взгляд которых, казалось, проникал в самую глубину души слушающих его.

Владимир Ильич встал. Поднялись и остальные.

То, что произошло сейчас, привело Мухтара в такое смятение, что, выйдя во двор Кремля, он ничего не замечал: ни Царь-пушку, ни Царь-колокол, ни соборы, которыми восхищались его товарищи. Мысли и слова, услышанные из уст Ленина, запали в душу. Юноша горел одним желанием — не только скорей, но и как можно лучше претворить их в жизнь.

Этот день стал для Мухтара лучезарным. Он не только увидел Ленина и услышал его отеческие советы, но понял, что его оставляют в Москве. «Здесь я буду учиться в Коммунистическом университете трудящихся Востока!» — думал он.

— Спасибо, мой великий друг, — шептал он. — Спасибо за счастье, которое я обрел!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.