Тень на обороте

Легенда. Версия 2.

Герой одолел всех врагов и для счастья человечества должен покончить с последним из наследников проклятого рода. Убить сына главного злодея, младенца в Черном замке.

Предположение: Воин пощадил ребенка. Ребенок вырос, стал Оборотнем, принес страх и гибель людям. Воин, не выдержав сожалений за несовершенное, убивает себя сам. Из его крови рождаются кровники, проклятье для всех Оборотней.

Решение: До тех пор пока клятва не будет исполнена и все Оборотни не сгинут с лица земли, герой будет терзаться виной и не находить покоя. Равновесие не достигнуто.

Глава 4

Стол в трапезной барона солидный — каменный, покрытый сложной резьбой, размером с небольшую улицу в каком-нибудь рыбацком поселке. Бескрайняя равнина баронского фамильного стола была предоставлена полностью в мое распоряжение, поскольку все семейство Бороусов спешно отбыло.

Тикали невидимые часы. Ленивые сквозняки колыхали полотнища ветхих знамен, подвешенных к потолочной балке.

По краешку блюда, аккуратно ступая комариными ножками, двигался «ядонюх», запуская хоботок то в запеченное мясо, то в клюквенную подливу. Присутствие яда в пище я мог распознать и без его помощи, но иной отраве достаточно попасть на язык. Так что пусть старается.

Крошечный чтец, смахивающий на деревянного кузнечика-переростка в очках, восседал посреди стола, елозя длинными задними ногами по шуршащим страницам, и читал вслух громким скрипучим голосом:

— …волнения населения по поводу просочившихся слухов о прибытии на нашу землю Оборотня нарастают…

Голос у чтеца был мерзким, словно хлебный зазубренный нож скреб по деревянной миске. Чтеца, похоже, забыла второпях баронесса, поскольку очередной сеанс изучения газет тварь непременно начинала со светской хроники и некрологов.

— …представители Ковена в Пестрых реках отмалчиваются, не подтверждая, но и не опровергая информацию…

Всевидящее «око» в баронском семействе то ли не держали, то ли — что вероятнее — уволокли с собой при отъезде.

«Ядонюх» недовольно чирикнул.

— Как я тебя понимаю, — пробормотал я, выбирая из корзинки уже проверенный сухарик. Надгрыз и поперхнулся, услышав скрежетание чтеца:

— …была разогнана группа так называемых адептов Оборотного культа, собравшихся поприветствовать своего кумира. Несмотря на заперт властей, поклонники ныне живущего Оборотня…

Я с трудом откашлялся. Поклонники? Серьезно?

— … однако стоит заметить, что…

— Достаточно, — решил я, чувствуя, что пыльный вкус блюд от такого сопровождения только ухудшается. — Прочти лучше что-нибудь из спортивных новостей.

Чтец негодующе скрежетнул, как всегда, когда его срывали с намеченной строки, и проворно зашуршал страницами, выискивая заказанное.

— …Феон Руконог, победитель прошлогодних скачек на морских звездах, в этом сезоне выставил свою новую фаворитку, трехметровую самку по имени Яшма…

И это новости спорта? А ведь день только начался…

— Господин Юг, все готово, — послышался шелестящий бесполый голос влетевшей в дверь домовухи.

— Сейчас буду, — нехотя пообещал я.

Поместье барона располагалось на самой высокой точке острова Старокоронного. Замок был вписан в скалы, закольцованные вокруг озера. Махинами сторожевых башен замок и впрямь когда-то напоминал венец, только со временем или усилиями драконьих атак почти все вершины оказались сточенными, и теперь макушка острова вполне оправдывала свое второе, неофициальное название. Единственный вертикальный клык над «плешью» — это одиночная северная башня, встроенная в необитаемую гряду скал между океаном и озером. С поместьем ее соединяла узкая, частично крытая галерея. Дорогому гостю барон не пожалел отвести во владение именно эти апартаменты. Отдельный номер с видом на океан… И заколотить после отъезда гостя можно без сожаления.

Я прищурился, оценивая оставшееся расстояние. Щели между камнями поросли сизой и чахлой травой. В траве иногда попадались рыжие, насквозь проржавевшие железные или ярко-зеленые от патины медные наконечники стрел.

А это еще что?

Впереди, примерно шагах в десяти, поперек галереи была проведена мелом широкая черта. Нарочитая небрежность обманывала только простецов — от мела за версту разило высшей магией. Прямо перед чертой, придавленный камнем, лежал полотняный сверток — его трепало ветром, отчего казалось, что сверток шевелится.

Я развернул находку — это оказалась выстиранная и выглаженная рубашка. Мгновение таращился на нее, недоумевая, а потом заметил аккуратно заштопанные прорехи. Это была та самая рубашка, которую я оставил в Илгином доме.

…В самой башне царило запустение. Ее, несомненно, пытались вычистить и облагородить к моему приезду, но за несколько дней не так просто выветрить замурованное и закисшее в этих стенах время. Не помогут ни развешанные хвойные ветки, ни пучки травы солнцедара, подсыпанные в камин. Коврики, разложенные на ступеньках, норовили съежиться и поджать уголки, будто заблудившиеся животные. Безделушки и книги, неуклюже распиханные по нишам, изначально предназначенных для оружия, сиротливо жались друг к другу.

Чтобы прикрыть тронутую разрушением кладку, на стене разместили наборное панно из пластинок янтаря разных оттенков, изображавшее подробную карту Пепельного ожерелья. Мелким белым жемчугом отмечены обитаемые города и поселки. А черным — покинутые. Наверное, это роскошество уволокли из сокровищницы барона. Жаль будет, если сожгут после моего отъезда.

Попросить, что ли в подарок?

Какое-то время я любовался искусной работой, угадывая в ней нечто знакомое. Лишь потом догадался заглянуть на обратную сторону панно и прочесть скромно выцарапанную подпись: Яннек Гвай.

…В спальне я вытащил куртку потеплее и переобулся в сапоги из грубой кожи на толстой подошве. Заодно проглотил пару пилюль обезболивающего. Домовухи брошенную мимоходом на кровать рубашку не признали и не тронули. Она так и лежала, потерянно раскинув рукава. Почему-то вид ее вызывал во мне досаду.

Странно, что я ни разу не вспомнил об Илге за все эти дни. Забавная девица…

Зато сейчас до того задумался, что следуя виткам лестницы, — хоть и увешанной светильниками с дорогим огненным маслом, но все равно полутемной (разбавляют они его что ли?), — я машинально проскочил пару лишних пролетов и остановился лишь, когда погрузился в почти кромешный мрак, а вместо ступеней внизу обнаружил провал. Отскочивший от сапога камешек прыгнул в черноту и уже невидимый, ударился обо что-то металлическое там внизу.

Любопытно… Зачем разрушать лестницу, если снизу из башни все равно выхода нет? Или есть?

…Волокнистый, как нечесаная шерсть туман стелился над бугристой почвой. Солнце, стоявшее высоко, не имело над местным туманом никакой власти. Все здесь выглядело больным и разложившимся. И запах здесь стоял соответствующий — всепроникающая затхлая вонь.

Я огляделся. Позади сопел и явно силился не зажать брезгливо нос растрепанный Эввар. Вид у молодого мага был удрученный, но покорный своей участи. Хорошо хоть нервно трястись перестал.

Поодаль высилась непреклонная фигура Малича. За плечами — меч и самострел (исключительно механика, никакой магии). Лица не разобрать, но итак ясно, что глаза горят, губы сжаты, нос по ветру… Ну, или что тут вместо ветра.

Эввар страдал в моем обществе в силу взятых на себя обязательств. Малич прицепился сам. То есть телохранитель-немаг нам в сопровождение полагался, но я не думал, что на эту роль вызовется угрюмый блондин. Малич теперь вообще держался подчеркнуто близко ко мне. Чтобы облучать своей непреходящей ненавистью.

Другие оказались благоразумнее. Совсем далеко, по кромке оставленного позади берега, рассыпались фигуры отставших. Мы, вроде, не так много прошли, а силуэты ожидающих виделись смазанными, будто через грязное стекло.

— Ничего здесь нет, — объявил я вслух, заодно опробовав прочность местной тишины.

Эввар, высматривающий что-то справа, вздрогнул и обернулся.

— Рыбаки… То есть на Плоскодонце говорили, что видели, как он высаживался.

— Я не о том, — отмахнулся я. — Тут нет ничего имеющего магическую природу. Только человеческую.

— Здесь есть люди? — оживился Эввар.

— Надеюсь, нет, — с чувством выдохнул я. Если живые люди способны существовать в такой атмосфере — вряд ли они обаятельнее мертвяков.

Сам остров был больше соседнего Плоскодонца. Но здесь вместо плодородной почвы безнадежно преобладал камень, поэтому и в лучшие времена на острове почти не селились. Тысячи шагов необитаемого пространства, три брошенные каменоломни и одинокий поселок недалеко от побережья. Вот и он, как раз.

Впереди торчали покосившиеся остовы домов, еще целых с виду, но черных, как гнилые зубы. Туман вливался между постройками мутным потоком, завихрялся вокруг фасадов, стекал из окон. Идти туда не хотелось, хотя явной опасности не было.

— Птиц нет, — тихо заметил Эввар, посматривая на небо. — И зверей, кажется, тоже… — добавил он, с сомнением оглядев овечий костяк, лежавший на обочине дороги. Среди выбеленых непогодой ребер тускло поблескивал металлический колокольчик.

Дорога мне не нравилась. Своими извивами и неяркой, но сложной пестротой каменной кладки она смахивала на дремлющую змею. Казалось, шагами ее можно разбудить… Сойдя на обочину, я двинулся наискосок к ближайшему дому. Белесые клочья тумана путались в траве, как пух. Чем ближе я подходил к строению, тем сильнее хотелось остановиться. В конце концов, я так и сделал. Пыхтевший позади Эввар наткнулся на меня и забормотал извинения.

Вокруг дома маячили трупы низких деревьев — безлистые, неприятно скрученные, похожие на обгоревших пауков.

Непоседливый Эввар, прижимая к груди свою обожаемую папку, двинулся бочком к дверному проему строения, явно позабыв обо всех договоренностях и снедаемый только этим своим иррациональной любознательностью.

На мгновение я раздвоившимся зрением успел увидеть, как распухает вокруг дома исполинский призрачный пузырь испещренный, как венами, багровыми извилистыми прожилками. Словно матка, в недрах которой, — в доме, — вызревало нечто страшное. Или опухоль на ткани реальности.

Образ мелькнул — и погас.

— Назад! — скомандовал я негромко. И Эввар, казалось, целиком поглощенный своим любопытством, замер, позабыв опустить ногу.

— Что?

— Не надо туда ходить.

— Опасно?

— Нет, — я выждал несколько секунд. — Просто плохо.

Эввар, склонив голову, прислушивался, словно большой, но робкий зверь. Что-то в нем было от медведя-травоеда: упитанный, тяжелый, ссутуленный; стриженые волосы вьются, но лежат плотно, как шерсть; а глаза большие, печальные, кроткие.

«…Вас будет сопровождать представитель местного отделения Ковена, молодой талантливый маг по имени Альвен Эввар, — сообщил невозмутимо Ставор пять дней назад. — Прекрасный человек и увлеченный исследователь…»

И то и другое — чистая правда. Категорически неподходящий мне компаньон.

Эввар положил свою папку на траву, глубоко вздохнул (я со спины заметил, как плавно поднялись и опустились его покатые плечи), а затем раскинул руки в стороны, будто намереваясь обнять стоящий перед ним угрюмый дом. Черный пузырь дрогнул, подернулся морщинками, как пенка на горячем молоке и вдруг рассыпался мельчайшими чешуйками.

— Все, — слегка горделиво сообщил Эввар, скосив на меня блестящий темный глаз.

Ага. Действительно все. Толковая работа. А ведь я решил, что мне в сопровождающие дали Эввара только потому, что он отчаянно страшился меня. Он так трясся внутри и снаружи, что даже вздумай я в своих чудовищный планах покорить волю навязанного спутника, мне бы это вряд ли удалось. Все равно, что нитку вдевать в иголку дрожащими руками.

Поначалу маг раздражал неимоверно, но потом я притерпелся. Или понял, что его ужас вовсе не такой слепой и беспричинный, как у большинства простецов при упоминании об Оборотнях.

— Можно пройти внутрь.

— Незачем, — покачал я головой. — Там только мертвые. Того, кого вы ищете, здесь не было.

— Но местные…

— Если бы он вошел в любой из этих домов, он бы сделал то же самое, что и вы сейчас, — терпеливо объяснил я. — А теперь посмотрите вокруг!

Эввар огляделся, насупив брови, потом посветлел лицом и облегченно кивнул.

— А что здесь стряслось? — обратно мы зашагали гораздо веселее.

— Ничего… то есть просто мертвая зона расширяется и…

— Н-нет, — я все же решил озвучить зародившееся с самого прибытия сюда сомнение. — Этот остров погиб не постепенно, а очень быстро. Он даже не успел переродиться. Его просто перекрутило.

Эввар воодушевился. В глазах его блеснули уже знакомые искорки, обещающие подробную справку по теме. Рассказывать он любил.

— Никто толком не знает. До недавнего времени… То есть это по меркам старожилов, до недавнего времени, а так лет пятьдесят точно прошло, на острове еще жили люди. Случалось, на Плоскодонец заглядывали время от времени по-соседски… А потом, вроде бы после эпидемии мокрого мора никто так и не появился, хотя люди, говорят, что огни видели… Потом и огней не стало.

— Никто, значит, не интересовался судьбой соседей?

— Обычная история.

— Да, — я глядел на пустые дома, затаившие обманутую надежду, превратившуюся в смертоносный яд. Раньше здесь отчаянно ждали помощи, потом стали ждать возможности отомстить бросившим их. И жгучая, выворачивающая ненависть умирающих пропитала окрестности отравой.

— Оставляйте свои вешки. Остров можно вернуть.

Если убедить ушедших взять свой гнев назад. Но это уже не моя забота.

«— …бытие, в основном, спокойное и упорядоченное. Сами понимаете, провинция. Вот разве что в Пестрых реках жизнь бьет ключом, но это зависит от сезона. А так местное население по большей части домовитые рыбаки, — благожелательным интонациям в голосе собеседника вторит мягкое потрескивание дров в камине. По позолоте книжных корешков пробегают теплые блики. В драпировках таятся безобидные плюшевые тени. — Главная наша беда — близость мертвой зоны. К сожалению, она растет год от года. Пятна ее, как плесень распространяются все дальше. Сейчас покинута треть островов когда-то полностью заселенного архипелага. А, между тем, плодородная земля у нас в большой цене, ведь кругом сплошь скалы. Вот поэтому мы бы хотели привлечь вас к решению этого вопроса…

Руки у мага Ставора были большие, коричневые от въевшегося загара, с узловатыми крупными суставами и кожей в бесчисленных мелких, темных трещинках, словно древесные корни. Поставив локти на столешницу и замысловато сплетя пальцы, он не менял позу на протяжении всей беседы. Смотрел ясным, неотрывным взглядом. Наверное, если бы деревья имели глаза — она смотрели бы так же. Не по-человечески.

А вот голос его мне кажется смутно знакомым, но припомнить, где же я слышал эти, чуть скрипучие, интонации никак не удавалось.

— Каким образом? — Я в свою очередь с любопытством уставился на мага. — Вы хотите, чтобы я прекратил распространение мертвой зоны? Это невозможно!

— Допустим, не так уж невозможно, — мягко возразил Ставор. — Когда-то Оборотни весьма успешно занимались этим.

— Их было много. Я один.

— Никто и не вынуждает вас заниматься всей мертвой зоной. Нас интересуют только острова Пепельного Ожерелья.

— А вспахать десяток-другой полей вам не требуется? Деревянным плугом?

Выражение лица Ставора осталось прежним. Он не шевельнулся и даже не моргнул. Разве что качнулось отражение светильника в его зрачках. Но меня морозом пробрало до сердца, а в загривок впились ледяные крючья.

— Вы не дослушали, — укорил маг все тем же дружелюбным тоном. — Мы всего лишь хотели, чтобы вы провели небольшую разведку на островах. Часть из них практически наверняка можно спасти. Спасением мы будем заниматься сами, но не хотелось бы растрачивать ресурсы попусту на то, что мертво до самой основы. Ваша задача осмотреть все доступные острова и выбрать пригодные к возвращению. Это вам по силам?

— Да, — блекло отозвался я. Вдоль позвоночника катились капли пота — медленные и горячие, словно из расплавленного воска.

— И дополнительно к основной миссии, прошу вас оказать помощь одному молодому магу…»

…Голос «молодого мага» вытряхнул меня из зыби ушедшего дня и вернул к действительности.

— Вот теперь все, — с удовлетворением констатировал Эввар, любуясь установленной вешкой.

Волокна тумана закрутились вокруг нее, словно пряди седых волос — плотно, не распутать, а только разодрать. Однако стоило Эввару щелкнуть пальцами, активируя заклятие, как туман сгинул, и в белесом войлоке образовалась обширная лакуна с четко очерченными краями. Стало видно, что в жухлой траве вьется плеть высохшего до черноты кустарника, усыпанного темно-красными, будто лакированными ягодами подранника.

— Вы не закончили осмотр острова, — приблизившийся Малич цедил слова сквозь зубы. Каменная маска вместо его лица едва не треснула, рождая эти скрипучие звуки.

— Мы увидели достаточно, — возразил я хмуро.

— Не вам решать.

— Именно мне.

Мы с вызовом уставились друг на друга. Точнее, я с вызовом, а Малич так, словно намеревался протаранить меня взглядом.

— Можно уже возвращаться, — вмешался с неловкостью Эввар, посматривая на нас поочередно из-под волнистой челки, спадающей ниже бровей. — Я согласен, что мы все увидели. Здесь больше нечего искать.

Малич нервно дернул уголком рта. Повернулся к магу всем телом. Спросил с нажимом:

— А вы уверены, что увидели именно то, что должны были видеть?

— Я… — в замешательстве отступил было Эввар, напрягся и выдал твердо: — Уверен. Вы напрасно не доверяете… мне.

Едва заметная заминка скользнула в его голосе, как ледышка в ручье. Не заметишь, если не захочешь.

Малич, помедлив, нехотя кивнул и зашагал к берегу, покачивая все еще висящей на черной повязке рукой. Он изменился после злополучного падения самолета. И дело было не в ранениях. Хладнокровный истукан дал трещину, а затем смерзся заново, но за недолгое время впустил внутрь своего панциря нечто ядовитое, раздирающее его изнутри. Это нечто плескалось в остановившемся взгляде блондина, рвалось на свободу.

Погибшая женщина, похоже, была очень близка Бриго Маличу. Виновника ее смерти он определил и апелляций не принимал. Хорошо еще, что железный самоконтроль держал в узде безумного зверя, поселившегося в рассудке Малича. Пока.

Водную гладь, расстилавшуюся на севере до самого горизонта, усеяли солнечные лепестки, сливавшиеся вдали в сплошное сияние. И не разглядишь, что там океан мрачнеет и прячет под безмятежной поверхностью давно затонувший континент.

— Говорят, эта земля однажды не вынесла тяжести всех творимых людьми злодеяний и…

— …и обернулась, — иронично предположил я.

— Что-то в этом роде, — смутился Эввар.

Право, нехорошо в его возрасте быть таким наивным.

— Отчего ж тогда другие острова целы и невредимы?

— Наверное, должна быть какая-то критическая масса…

— Слишком много Оборотней на квадратный шаг, — вмешался Малич, вытянувший длинные ноги к правому борту и скучающе наблюдавший за реющими над нами чайками.

Хоть дротик был брошен явно не в него, справедливый Эввар оживился, устремившись на перехват (мне мигом представилось, как ядовитая стрелка вонзается в его подставленную папку и исчезает в пухлой обложке бесследно):

— Нет, нет! Дело, несомненно, не в Оборотнях. Их преступления грандиозны, но даже им не под силу было извести целый континент. А кое-где, лишь благодаря Оборотням, земля еще принадлежит людям.

Это хорошо, что Эввар близорук и не замечает чужих взглядов. А то быть бы ему расплющенным гнетущим взором помрачневшего Малича. А так лишь меня задело по касательной.

— Одно время Пепельной грядой правил знаменитый Вирош Юг, Повелитель цунами, — беспечно разглагольствовал молодой маг. — Тот, который дал отпор Сероспруту, сохранив побережье для людей…

Неужто он пытается ободрить присутствующих побасенками о пользе проклятых Югов в исторической перспективе? Или он думает, что я не знаю, чем славен Вирош Юг еще? Так Малич сейчас напомнит. Иначе с чего бы белобрысого так свирепо перекосило?

— На отдыхе этот выродок Юг предпочитал жесткие утехи с малолетними девочками, — не обманув ожиданий, подал голос Малич. — Родители девочек так страшились этой его страсти, что своими руками убивали дочек, лишь бы те не достались монстру!

— Милосердие, порой, тоже принимает причудливые формы.

— А вы знаете, Эввар, что «милосердие» на основном языке имеет смысл совсем иной? — решил блеснуть познаниями в древней филологии солдафон Малич. А ведь и не скажешь, что он читал что-то, кроме устава караульной службы. — Для Оборотней милосердие, это то, что мило сердцу. Что радует его. Например, страдания других.

— К-конечно… — Эввара легко было сбить с толку внезапной сменой темы. Или его тоже потрясли познания Малича?

А тот не унимался:

— Про остров Углежогов что скажете? Их снадобья ценились по всему миру. А такого оружия, как там, не делали нигде. Говорили, что в каждом выкованном на острове мече живет душа воина. Как оказалось позже — чистая правда. Его жители жгли людей живьем. А пепел и уголья вовсю пользовали. И в заготовки для оружия клали, и в лечебный порошок для хворого дитяти…

— Ну… — Эввар смешался. — Всякое бывало. Люди большие выдумщики.

— Особенно, когда им Оборотни подскажут.

— Погодите, но с чего вы взяли, что к этому имеют отношение Оборотни?

— А потому что смердит от такого колдовства за версту. И рецепт этот происхождением не иначе, как из замка какого-нибудь Навя, Моргала или Юга. Что, господин Юг, скажете «нет»?

Я, не оборачиваясь, хладнокровно подтвердил:

— Верно. Правильно заклятый пепел сожженного заякорит его жизненную сущность на изнанке. И ее вполне можно подцепить и к мечу, и к лютне, и к лечебному снадобью. Запас нерастраченных жизненных сил, а иногда и умений, накопленных на изнанке, перейдут новому владельцу, — теперь я повернулся, в упор посмотрев на Малича: — При желании можно даже вдохнуть жизнь в уже умершего. Правда, это будет немного другой человек, но…

Малич побелел, как фарфор — до костистой прозрачности. И как фарфор же лицо его, ссевшись отчетливыми морщинами, словно растрескалось. Вновь проступили поджившие следы язв.

— Да как ты… — низкий, бешеный рык сочился меж посеревших губ. Таким голосом можно металл травить, как кислотой.

— Я? — деланно удивился я, не трогаясь с места и впиваясь кулаками в край борта, хотя, честно признаться, хотелось прыгнуть через него. — Я поделился исключительно теоретическими знаниями, а вы, похоже, уже попытались примерить их к каким-то своим проблемам? Как и жители острова Углежогов?

Челюсть Малича повело наискось. Даже померещилось, что фрагменты лица, разделенные морщинами, вот-вот обвалятся, обнажив оскаленный череп. С сухим шелестом выскользнул из ножен меч. Я живо прикинул, удастся ли без особого ущерба отобрать у Эввара увесистую папку. Вблизи ничего более подходящего для защиты или нападения не было. Вот разве что за борт все же сигануть…

Всполошившийся Эввар метнулся наперерез еще не начатому столкновению. Всплеснул руками, округлил глаза, захлопотал по-наседочьи:

— Право, не стоит больше про всяческие ужасы рассказывать. Лучше… Лучше о погоде! Вы только взгляните, какие облака нынче… Как бы на завтрашнем выезде под дождем не оказаться.

Ничего более нелепого этот увалень придумать не мог. Но, видно, оттого и подействовало. Малич отчетливо скрипнул зубами, с силой вогнал клинок на место и, круто развернувшись, ушел на нос судна. Каждый шаг его будто железные костыли вгонял в палубу. Измерив взглядом расстояние до сгорбившегося поодаль Малича, я решил, что уже можно отступить от борта. Полюбовался на саднящие пальцы. Из расщепленного края под ногти заползли занозы.

Я криво усмехнулся:

— И кто из нас двоих опаснее?

Эввар сокрушенно покачал головой:

— Он пережил большую потерю.

— Тогда, возможно имеет смысл подкорректировать его?

— Как, простите? — Эввар в замешательстве свел брови над переносицей. Потом обмер, часто моргая: — Но вы же не имеете ввиду… То есть, я хотел сказать, что вы не станете…

— Да не тряситесь вы так, — я отвернулся, наблюдая, как пена срывается с гривок волн у борта и оседает потрепанным кружевом на воду.

После томительной паузы Эввар твердым (ну, или хотя бы не дребезжащим) голосом заговорил:

— Мне бы не хотелось быть грубым… Но я все же должен напомнить вам, что несанкционированное применение оборотной магии…

— Я помню.

Эввар осекся. Все же уверенности молодому магу явно недостает. Даже когда он чувствует свою правоту.

— То есть я хотел сказать… Я бы не рекомендовал вам пытаться вмешиваться в мысли или чувства мои или Бриго Малича. Слишком тесный контакт… Не пойдет на пользу. И это насторожит других.

Я с любопытством снова посмотрел на него.

— И последствия… последствия могут быть болезненными для вас, — севшим голосом Эввар мужественно закончил речь даже под моим ироническим взглядом.

— Ваши слова, Эввар, звучат так, будто вы остерегаете меня от влюбленности в кого-то из вас двоих.

— Я вовсе не… — Эввар, наконец, заметил, что я ухмыляюсь и смущенно потупился, делая вид, что смахивает с папки водяную морось.

— Скажите, Эввар, а за что вас ко мне в компанию?

Он еще пару раз нарочито старательно провел ладонью по обложке папки. То, что ему неприятно, скрывать молодой маг не умел. Как и уходить от ответа на прямой вопрос.

— Я сам попросил разрешения, — помедлив, признался Эввар.

Вот тут он меня удивил. Я даже забыл мелкие щепки из-под ногтей выковыривать. Мне ли не помнить, как его трясло еще несколько часов назад. А при первой нашей встрече он побледнел, словно творог. И если поначалу я еще мог списать это все на Эвварову мнительность, то познакомившись поближе, понял, что он напротив слишком много читал про Оборотней.

— Зачем?

— Для меня это… — маг сглотнул. — Это важно.

Что-то он темнит.

— Чем важно?

— Я пишу… — Эввар явно взял себя в руки и даже попытался взбодриться, сворачивая в излюбленном направлении. — Это будет работа по природе магии. В основном историографическая. Я попробую систематизировать успехи тех, кто работал над этим вопросом… Я очень дотошный, — явно процитировал он кого-то, нарочито гримасничая. — Мне удалось собрать много материала, но считается, что пропавший маг Кассий продвинулся дальше всех в изучении магических искусств как Высших, так и Оборотных.

— Да я и имени раньше такого не слышал… — Что впрочем, говорит, не в мою пользу.

— Это потому, что он пропал и не успел прославиться.

— Так маг Кассий изучал природу магии?

— Говорили, что он близок к тому, чтобы познать суть даже оборотной магии.

— Сомневаюсь.

— Вот они тоже… сомневаются, — с затаенной горечью согласился Эввар.

Можно представить, что это за «они».

— А вы сами?

— Я знаю только, что он писал большой труд. Только его заметки сгинули вместе с ним. Хотя, наверное, они должны были хотя бы частично уцелеть, ведь не таскал же он кипу рукописей с собой по островам?

Я задумчиво покосился на Эвварову папку, которая тоже выглядела весьма упитанной и весила, наверное, немало, но разлучить ее с владельцем пока не удавалось.

«…Альвен Эввар занят поисками мага по имени Кассий, — поведал голос из прошедшего дня. — Кассий отправился на мертвые острова, но так и не вернулся. Много лет мы были вынуждены считать его пропавшим без вести. Дальние острова доступны только для владеющих оборотной магией, но для действующего Оборотня у Ковена всегда находились множество более важных заданий. К тому же до вас Оборотни не обладали достаточной волей, чтобы посылать их в свободный поиск. — (Каким, однако, корректным эвфемизмом можно заменить грубое «лоботомия»!) — Однако теперь, с вашей помощью, можно попытаться найти Кассия. Если вы станете проводником для Эввара…»

Конечно, стану. Кто бы сомневался. У меня-то свободной воли — хоть отбавляй.

— Перевалочным пунктом для Кассия служила башня в замке барона Бороуса, но там так ничего и не нашли, — продолжал между тем Эввар.

— Значит, маг проживал в башне? — заинтересовался я. — Барон всех гостей сажает туда?

— По слухам, раньше, еще во времена Переменной войны, в этой башне жил сам Иан Багий, — сообщил Эввар так, словно это что-то объясняло. Взглянул на меня с вполне законным сомнением и будто невзначай пояснил: — Автор книги «О низменности высшего». Исследование на тему…

— Из названия понятно. А что с ним случилось? — я заподозрил нехорошее. И не ошибся.

— Он тоже исчез.

— Занятная башня. Прекрасный способ избавления от беспокойных гостей.

— Ну, они же не в башне пропали, — растерянно возразил сбитый с толку Эввар.

Я отвернулся, обрывая беседу. Неловко потоптавшись, молодой маг отошел. Проплывающий мимо Плоскодонец лениво демонстрировал обрывистые бока, украшенные поверху фестонами клочковатой растительности. Надвигающийся Старокоронный занимал весь обзор на юге.

Так, значит, это у вас такая традиция — селить подозрительных гостей в одиночной башне…

Густой, словно сбитый в плотную массу, мрак колыхался и беззвучно наплывал на нижнюю уцелевшую ступеньку, оставляя причудливые, жирные разводы теней. Пахло мерзлым камнем, известкой, гнилью. Совсем чуть-чуть гарью.

Я прислушался. Потом прислушался. Ничего особенного — темнота внизу полна всевозможных, но простых звуков: шелест, легкий стук, поскрипывание. Основание башни жаловалось на свою тяжкую участь. Ни малейшего следа магии.

Привязав светильник с огненным маслом к веревке, я, улегшись на живот, стал спускать фонарь. Он закачался, гоняя туда-сюда блеклое светлое пятно по камням. Тьма чуть отпрянула, но тут же обволокла светильник. Словно кулак стиснула. Масло плеснулось через край. Светящаяся жидкость уступчато потекла вниз, огибая рассыпанные обломки и вырисовывая очертания продолжавшейся внизу лестницы. Любопытно… А ведь не хватает всего лишь одного витка…

Кр-ра-ак… Шшурх-х… Проклятье!

Падение вышло коротким, а приземление весьма жестким… Отвалившийся фрагмент лестницы рассыпался подо мной в щебень. Ошеломленный, я несколько секунд протирал запорошенные глаза и давился кашлем… Опомнившись, поднялся и сконфуженно отряхнулся. Вот ведь не повезло! Хорошо хоть фонарь не разбился. И что теперь?

С косо изломанной лестничной кромки вверху все еще сыпалась крошка… Не так, чтобы высоко, но обратно не допрыгнуть.

Шок от падения прошел, руки-ноги целы, а особо нервничать незачем — кто-нибудь за мной непременно явится. Не сидеть же попусту? Лучше поискать внизу способ избежать позора и выбраться самостоятельно.

Один виток… Три… Семь… Хм-м… Похоже, когда-то здесь и впрямь обитали. Два этажа в основании башни были жилыми. Лестница плавно втекла в навсегда отворенный дубовый люк.

Протертые от пыли друзы отражателей, развешанные по стенкам, набравшись света от принесенного фонаря, вскоре и сами замерцали.

Я отряхнул ладони и уныло огляделся. Нехорошо здесь как-то. Наверное, тени здесь больно сытые, и оттого создается впечатление, что находишься в плотно заставленной вещами комнате… Но ведь здесь и мебели-то всей: стол, да полка с негодными книгами. Или у меня клаустрофобия и стены давят?

Машинально проведя пальцем по вычеканенной на днище чайника руне «огнедела», я активировал ее и почувствовал, как железный сосуд стал медленно разогреваться. Осталось налить воды и выпить чаю… Я снял с полки книгу — фолиант отсырел и слипся. Соседняя книга охотно раскрылась, но на пустых, в размывах, листах не было никаких записей. Зато за ней на полке обнаружился закатившийся пыльный шарик миниатюрного «ока». От тепла ладоней оно слабо замерцало, демонстрируя мутные кляксы вместо изображения… Слишком долго лежало, почти не годно теперь ни к чему.

Вот и все сокровища.

— О-о-о! У-у-у… Хг-х-х… Ы-ы… А-А-А!!!

Накатившее буквально со всех сторон потустороннее завывание оглушило, вынудив присесть от неожиданности и шарахнуться, ища укрытие под столом. Через пару секунд я раздосадовано выпрямился. Чего пугаться? Это же сверху, с лестницы кто-то вопит. А причудливое эхо, воображение и нечистая совесть добавляют драматизма.

Кстати! Я воодушевленно покачал стол, примериваясь. А ведь его вполне можно доволочь наверх и использовать в качестве подставки…

— Го-о-осподин Ю-у-уг-х! Вы-ы та-ам?

Сунув в карман скудную добычу в виде почти сдохшего «ока», повесив на шею фонарь на веревке и, с кряхтением взвалив на спину стол, я покинул несостоявшуюся пещеру чудес.

— Ю-у-уг! — продолжали надрываться, пока я поднимался по ступенькам, наливаясь раздражением.

Проклятый стол лавировал в извивах лестницы с грацией пьяной черепахи. Голос сверху постепенно утрачивал зловещие и потусторонние оттенки. Принадлежал он несомненно Эввару. Вот ведь принесло идиота в неурочный час.

— Что?! — злобно рявкнул я в сердцах. Уже различался плеск огней наверху и вырисовывались очертания человека, навалившегося на кромку разлома.

— …так долго не откликались, что я начал беспокоиться, — обрадовано зачастило в ответ.

Стол не вписался в очередной поворот, поддав деревянным ребром мне по затылку. Я сдавленно, но с чувством ругнулся.

— Ой, что это у вас… — изумились сверху. — Вам нужна помощь?

— А похоже, что нужна? — холодно осведомился я, ссаживая треклятую мебель под проломом и примериваясь, как стану взбираться. Под взглядом непрошеного наблюдателя трудно сохранить непринужденность. Да и три уцелевшие ноги стола внушают сомнения.

— Я подумал, что…

— Эввар, держитесь подальше от края, — перебил я. — Ступени ветхие.

Кажется, он обиделся, хотя ничего особенного я в виду не имел. Замолк, засопел и проворно отодвинулся. Теперь я различал только его громадную тень на стене. Наверное, как все упитанные люди он близко к сердцу принимал любые упоминания о весе.

Я утвердил древесную развалину на ступенях, пошатал, проверяя, и вскарабкался на пыльную столешницу. Стол надсадно застонал, осел и подломил старческие конечности как раз в тот момент, когда я оттолкнулся и прыгнул. Уцепившись за кромку, я повис, болтая ногами. Выползать пришлось по-крабьи — на животе, взмокнув, запыхавшись, и чувствуя себя на редкость глупо.

Эввар выжидающе молчал, ссутулившись на ступенях чуть выше. Я с преувеличенным вниманием приводил в порядок свой гардероб, а когда все же поднял глаза, то первым делом узрел складную лесенку, что лежала рядом с магом.

— Я хотел предложить лестницу, — проговорил Эввар, часто помаргивая из-под челки. — Но вы сказали, что помощь вам не нужна.

Ну, а я уж было подумал, что ниже падать некуда…

— Что вы здесь делаете? — угрюмо осведомился я.

— Я не слишком быстро соображаю, — Эввар своими признаниями попросту обезоруживал, не давая повода затеять ссору. — Поэтому не сразу догадался, что вы наверняка заинтересуетесь тем, что я рассказал о башне. Ну, раз вы тут живете, то вам… Я бы и сам поступил так же, если бы… — Наверное, у меня что-то изменилось в лице, потому что Эввар смутился. — То есть, я не хотел сказать, что вы…

— Тогда говорите толком, что вы сказать хотите, — все сильнее поддаваясь раздражению, сварливо перебил я. — Например то, что ваши наблюдатели в комнатах наверху доложили, что я исчез из поля зрения.

— В башне нет наблюдателей, — растерянно возразил Эввар, поднимаясь на ноги. Он стоял выше по лестнице и теперь смотрел сверху вниз. Это действовало на нервы.

— Ну, конечно.

— На башню наложено заклятие «от чужого взора» еще при постройке. Оно в камни ввязано. Чтобы шпионов отваживать.

Я испытующе уставился на собеседника. То ли он слишком уж простодушен до идиотизма, то ли обладает незаурядным актерским талантом.

— Тогда чем обязан?

— Я хотел предупредить, что там внизу уже давно ничего нет. Специально приезжали маги из Ковена на «зачистку». Ценные вещи забрали в город… — собеседник сокрушенно развел руками и виновато добавил: — Но на всякий случай я принес лестницу. Только поздно.

— Господин Эввар, — неприятным даже самому себе тоном произнес я, — позвольте вам напомнить, что пока я нахожусь здесь, эта башня является моим домом. И хотя вам, несомненно, предоставлено право вламываться сюда в любое время без стука, я бы настоятельно рекомендовал не злоупотреблять им по пустякам…

И, обогнув отпрянувшего Эввара с его лестницей, я зашагал наверх, задрав нос и стараясь не слишком громко скрипеть зубами.

Молодец! Просто блестящий отпор тому, кто всего лишь пытался помочь… А теперь попробуй то же самое, но по отношению не к безобидному Эввару, а к смертоносному Ставору.

…Над отведенными мне апартаментами есть еще один этаж. Крытая площадка предназначена для удобного расположения стрелков, как обычных, так и магических. Под высоким, остроконечным сводом на покалеченной треноге дремлет, повесив длинный нос, подзорная труба в помятом медном панцире.

Отсюда можно разглядеть окрестности. На западе — темный край Плоскодонца. А на востоке, соединяясь с владениями барона длинным мостом, находится остров Пестрых рек. Озеро внизу неподвижно. Кажется, даже воздух над ним стынет, становится ломким и подергивается морозными узорами.

Я прищурился. В глазах слегка двоится, если долго смотреть на поверхность воды. То ли усилиями магов, то ли от природы, но оно зачаровано на разрушение любых чар. Наверное, в его ледяной бездне спит немало драконов, самоуверенно пытавшихся подлететь к башне со стороны озерной глади…

На замок глазеть неприятно, лучше полюбуюсь на остров.

«…на Черноскале вы вольны перемещаться свободно на достаточно большое расстояние, — маг Ставор, наконец, чуть склонил голову и приподнял уголки губ в легком намеке на улыбку. Надо думать, выражал дружелюбие в меру возможностей своей древесной мимики. — Не сочтите оскорблением, что здесь мы вынудим вас ограничиться территорией острова Старокоронного. Думаю, так будет спокойнее для всех…»

Что ж, случалось поводок укорачивали и жестче.

Старокоронный погружался в ночь, медленно заплывая тенями. Тени набухали в расщелинах, в складках скал, меняя цвет с лиловых на густо-серые. В поселке подле замка зажигались теплые огоньки.

«…так будет спокойнее для всех…»

Надо думать, что обитателям этих домишек, оставленных на откуп Оборотню и кровникам, можно не беспокоиться.

Замок барона тоже обрызган светляками, но немного, словно долетели и тлеют случайные искры из поселка у его подножия. Изредка искорки начинают двигаться от замка вниз, или от поселка — вверх, следуя изгибам уже неразличимой в сумерках дороги.

Почтенная подзорная труба по-стариковски протестующе заскрипела, когда я потревожил ее покой. Каждая линза по краю помечена рунами «десятикрата». Я прильнул к холодному окуляру и присвистнул удовлетворенно: поселок прыгнул навстречу, щедро разворачивая плотно улицы, как купец в лавке — отрез лучшей ткани. Видно даже, как полосатая, рыжая кошка сосредоточено терзает рыбью голову на крыше сарайчика.

По улице девчонка гонит домой козу. Полная хозяйка, слегка косолапя, несет корзину, укрытую платком. Перешептывается через забор парочка юнцов. Шагает, горбясь, неказистый мужичок и вдруг распрямляется, раскрывает руки, а ему навстречу высыпает из-за забора целый выводок смеющихся детей, повисают на шее и плечах, нетерпеливо подпрыгивают вокруг.

Я отвел глаза… Близкий поселок вновь стал смутным темным пятном далеко внизу, обсыпанным безликими огнями.

Что, Оборотень? Затосковал? Мечтаешь, чтобы и тебя кто-то встретил так же радостно? Захотелось, домашнего тепла и горячих пирожков?

Вот от пирожков не отказался бы…

Домой хочу, — с неожиданной даже для себя острой мукой подумал я. К бесам, домашний уют, пусть будет неустроенность Черноскала. Просто хочу покоя и тишины. И компанию нетребовательного Аргры…

Скрипнув, развернулась подзорная труба, сместив запыленное око на замок… Ух ты, а ведь это же Илга! По дороге к поселку спускалась одинокая фигурка. Я бы не узнал Илгу в длинном платье, если бы она как раз не развернулась, чтобы махнуть кому-то, оставшемуся за поворотом. Ветер встрепал светлые волосы, дернул некрасивое платье за подол, очерчивая уверенный изгиб тела и сразу стало видно, что под балахонистой одеждой спрятана все та же грациозная повелительница стохвостов.

Затуманенный глаз трубы следил, как девушка сворачивает на неприметную тропу, огибающую поселок по задворкам, как скрывается за дверью темной развалюхи на окраине селения. Затем внутри зажигается свет и окошко домика наливается желтым.

Так вот, значит, где ты теперь обитаешь… Почему?

«…Прежде, когда Оборотней хватало — гибель каждого из них приносила мало пользы обычным людям. Ну, там рана зажила, зуб перестал ныть… Чем больше истребляли Оборотней, тем сильнее возрастало благотворное действие их крови. Если раньше на одного мертвого Оборотня приходился один излеченный человек, так потом на одного Оборотня приходилось десять человек, потом сотни, тысячи… Теперь, когда Оборотень остался один — его смерть, скорее всего, способна исцелить всех людей разом…»

Из трактата «О пользе вреда».

Не рекомендовано к печати Императорской Академией Высших наук.

Глава 5.

Голем в замке барона был потрепанный и явно переживший немало схваток с самим бароном в прежние времена, но с тех пор забытый. Поначалу с него сходила чешуя ржавчины и сыпалась пыль, а суставы (один стянут рыжей от старости проволокой) надрывно скрежетали. А потом глиняная громадина стала перемещаться проворно и ловко.

Поворот, подсечка… Искры из глаз!

Тупой, облегченный меч позорно, плашмя прошелся по моему затылку. Так, лишь слегка погладил… Я несколько раз с силой зажмурился, прогоняя радужные круги. Темный болван отступил, небрежно вращая кистью. То есть, это только кажется, что небрежно… Я затосковал, понимая, что не проскользну. А синяков на мне и так порядочно.

Может, вот так попробо… Ох! Не надо так пробовать! Я и в лучшие времена не самый хороший боец, а уж теперь, когда вышел из формы, вообще ни на что не гожусь.

Керамический панцирь голема чуть ниже условного ребра иссечен царапинами. Видимо, там самое уязвимое место и туда целились более удачливые соперники болвана. Так что попытаемся сделать ложный выпад. Тут быстро, а тут скользящий удар… Скрежет меча и брызги песка! Ага!

Голем одобрительно кивает. Каждую удачу противника он воспринимает, как свою победу. Простодушный бедолага не подозревает о подсказке на собственном теле. Мне становится неловко.

— Эта рухлядь давно требует обновления, — послышался знакомый голос, сегодня на редкость безмятежный.

От ворот ступал пружинисто, как хищник на охоте, Малич. Непроницаемое лицо его ожило, но как-то неприятно — так могла бы изображать дружелюбие маска трагика. Через противоестественное усилие.

— Вы позволите? — блондин взял запасной клинок.

— Окажите любезность, — ответил я, как можно безразличнее.

Что еще за новости?

В руках вышколенного бойца Малича даже тупой тренировочный меч — оружие посильнее моего собственного боевого клинка. А владеет он им всяко лучше меня. А может, предложить ему партию в перевертыши? Душу отведет, и не убьет никого…

Отвесив друг другу церемониальные поклоны, мы разошлись на отмеченные позиции. Голем встал поодаль, приняв на себя роль судьи. Смертоубийства он не допустит. Во всяком случае, попытается не допустить.

Удар… Подсечка… Быстрый поворот… Солнце бьет в лицо, я пропускаю очередной финт… От боли я готов завыть, но на ногах удержался.

Неестественно белое лицо Малича прямо напротив, а глаза у него сияют лютым, неудержимым гневом. Я никогда не верил выражению «глаза горят». Но эти горели.

— Я смотрю, — задыхаясь, выговорил я, — у вас большой опыт по части… причинения вреда ближним своим.

— Ну что вы! — Малич сцедил учтивость в ответ, словно змея — яд. — Куда мне до потомственного Юга!

Лязгнули незримые клинки. Посыпались невидимые искры.

— Не уверен насчет всех Югов, — я вел острием меча, пытаясь найти в его защите слабину. — Не было возможности пообщаться ни с кем из родственников. Все, знаете ли, умерли. Тоже ближние постарались.

Малич даже бровью не повел, небрежно отбив мой клинок еще до того, как я завершил задуманное. Тускло сверкнуло кольцо на его правой руке, будто соринку в глаз подбросило. Я невольно сморгнул.

— Могу лишь сожалеть, что они не довели свое намерение до конца, — блондин воспользовался мгновенной заминкой.

Я скрипнул зубами, то ли от боли, вызванной ударом тупого клинка, то ли от пробудившейся привычной злости.

— По-вашему, — мой меч заскользил по новой траектории, выцеливая нужную точку, — в мире без… э-э… Югов, никто бы не погибал из-за несчастного случая? — На этот раз выпад оказался удачным, Малич вздрогнул, принимая удар. Вскинулся, взгляд остекленел от ярости:

— В том мире несчастье не звалось бы Оборотнем!

— Я не виноват, что она погибла.

— Она погибла, потому что рядом был ты!

Прорвалось! На месте Малича словно взвился песчаный вихрь, бешено вращающий клинком. От ужаса перед этим неудержимым поступательным движением я сам ускоряюсь так, как и не ждал от себя. Несколько мгновений слышно только прерывистое дыхание, звон металла и скрип гальки под подошвами.

Быстрый удар слева… Обманный уход… Просверк солнца на кромке лезвия… Снова удар… Поворот корпуса с уклоном… Встречный удар перехватывает клинок, боль откатывает в кисть, немеет рука…

Миг — и наши лица оказались друг напротив друга. В створе скрещенных мечей. Я мог различить даже то, что в голубых глазах Малича есть серые и желтые точки, а на его правом указательном пальце колышутся волоски вокруг серебряного черненого кольца с грубой насечкой.

А в следующий миг, я оказываюсь на земле. И чужой клинок царапает шею.

— Уже лучше, — как ни в чем ни бывало, прокомментировал Малич. Его меч, описав медленную дугу, скрывается из поля моего зрения. Под подбородком прохладный след прикоснувшейся стали тупо ноет, словно там и впрямь открылась рана. — Есть несколько ошибок, которые вы регулярно совершаете, но их можно исправить… Видимо, только угроза жизни способна заставить вас действовать более-менее эффективно.

— А мой жизни что-то угрожало? — сипло осведомился я, поднимаясь на ноги.

— Вам ничего не угрожает, пока я рядом, — Малич внезапно перешел на основной язык.

Вот неожиданность! Я замешкался, машинально выуживая второй слой: «не отвлекайтесь на посторонние угрозы, потому что я и есть настоящая угроза для вас…»

Пот и пыль щипали глаза, заставляя щуриться. Зато Малич смотрел прямо, кажется он даже не запыхался особенно. Только в распахнувшемся вороте рубахи блестела потная кожа.

Я усмехнулся криво:

— Да вы оказывается знаток древних наречий.

— Язык противника полезно знать.

Противника — в смысле «врага» или в значении «стоящего напротив»? Впрочем, выражение физиономии Малича вполне ясно толкует двусмысленность. Странно, а ведь мне казалось, что до крушения самолета он умеренно безразлично относился ко мне. И, тем не менее, занимался мертвым языком…

— Мне поручились стеречь вас. Я постараюсь сделать это как можно лучше.

Стеречь — означает охранять от покушения извне или от попытки сбежать. А еще это значит «смотреть неотрывно, наблюдать». Может, это и еще что-то значит. Я мельком пожалел, что так поверхностно знаком с основным языком. Перед противником неловко. Не удается по достоинству оценить всю многозначительность беседы. Но уж угрозу легко распознать!..

Я снова усмехнулся и с удовольствием пожелал:

— Удачи!

Все-таки это занятный язык. На нем даже простое пожелание можно истолковать, как вызов: «попробуй!»

— Достаточно. — Лицо Малича снова взялось льдом. Обманчивым, готовым проломиться в любой момент, выплеснуть черную ненависть, как парящую воду в крепкий мороз.

И, возвратив меч голему, Малич пружинисто зашагал к выходу, не оборачиваясь.

— Очень хорошо, — внезапно слышится сипящий голос обычно несокрушимо молчаливого голема. Болван смотрит не на уходящего Малича, а на меня. — Гораздо лучше, чем раньше!

Я мигнул, соображая. Совершил целую серию ненужных движений, отряхиваясь, потирая синяки, подбирая оброненный меч, лишь бы не смотреть вокруг. Не знаю, чего добивался Малич, но то, что сражаясь с ним, я явно превзошел собственный уровень — это заметил не только голем, но и я сам.

Который это по счету остров?..

Не нравится мне здесь. Ничем не могу объяснить, но не нравится. Вроде бы ничего особенного: деревья, кустарники, скалы поодаль, давно растворившаяся в траве дорога. Небо над головой ясное, воздух по-осеннему пронизывающе прозрачен… Вот только живности нет никакой. И тянет падалью. А еще чудится чужой взгляд — тоскливый, сосущий. Ниоткуда.

— Здесь люди пропадают. И простецы, и маги. Одно время народ валом валил, надеясь разжиться сокровищами Оборотней, да только когда исчезать кладоискатели стали, желающих поубавилось… Ковен приглашал для консультации даже некромантов. Некроманты высадились на побережье, принюхались, дальше не пошли. Но заверили, что на острове нет ни живых, ни мертвых.

— Вы не могли бы оставить меня одного? — произнес я, обращаясь неопределенно в сторону.

За спиной возникло сдвоенное замешательство.

— Это против правил, — твердо произнес Малич. — Мы должны идти с вами.

— Сдохнете, — скучно пообещал я.

— Мы пройдем вдоль берега, — как никогда решительно вмешался Эввар. — Там какие-то пещеры…

Как ни странно, но Малич покоряется, хотя даже его удаляющая поступь выражает неудовольствие. Но скорее по традиции. Все-таки он прекрасно понимает, что с острова мне деваться некуда, поводок пристегнут, а угрожать здесь Оборотню ничего не может. Потому что эта земля помнила хозяев.

«…когда-то все Жемчужное ожерелье принадлежало кланам Оборотней. И город Пестрых рек выстроили они. Они не боялись мертвой зоны…»

А вот я боюсь. Здесь, на дальних северных островах, как нигде ощущается ее тяжкое дыхание. Словно идешь по самому краю бездны.

Я свернул поближе к кромке леса. Лес здесь знатный — густой, сытый, давно предоставленный сам себе. Не живой, но самоуверенный. Через равные промежутки маячат древостражи — давно высохшие, скрючившие черные ветки-руки.

«…это сторожевой остров. Сейчас почти все они ушли под воду и корабли даже над затонувшими островами пройти не могут. Когда Оборотней оттеснили на окраину архипелага, они еще долго держали оборону. Пепельными острова стали зваться именно в те времена…»

А люди продолжают исчезать до сих пор.

Я прищурился, внимательнее оглядываясь. Ага, вот они… Бороздки засохшей почвы, изогнутые в мерзкой ухмылке. Ловчие рты. Закрыты навечно, с тех пор как сгинули создавшие их чародеи. Слишком старые ловушки. Их тут сотни, но практически все давно не действуют.

Запрокинув голову, я полюбовался мирным плеском листвы над головой. Сделал шаг и застыл на одной ноге, облившись холодным потом. Из теплого осеннего дня меня будто окунули в лютую морозную полночь — обжигающая стужа, ослепляющая темнота. Амулет на шее дернулся и мгновенно раскалился…

Медленно опустив взгляд, я обнаружил, что стою на скрещении теней от веток. Теней — четких, графитовых, — было много, но те, на которые я неосторожно наступил, были неприятно блеклыми. Ветер шевельнул ветки. Тени сместились, рождая новую ловушку… Я аккуратно попятился, озираясь. Траву, дорогу, камни пересекали легкие, смертоносные росчерки. Не заметишь, если не знаешь.

А потом я, наконец, обнаружил и людей…

В себя пришел через несколько минут. Посидел, привалившись к замшелой спине валуна, отползя подальше от того места, где мой желудок попытался вывернуться на изнанку, кое-как поднялся на ноги и побрел к побережью.

Слева берег дыбился скалами, зев темной пещеры удалось обнаружить не сразу.

— …не понимаю, — произнес приглушенный голос Эввара, раздробленный о множество каменных плоскостей, — ведь установлено, что виной падения самолета был вовсе не он.

— Это неважно, — отозвался Малич. — Он источник любых несчастий. Все, кто находится рядом с ним — рискуют своей головой. Не забывайте об этом, Эввар. Он и есть беда. Понимаете?

— Вы тоже верите, что с гибелью последнего Оборотня, мир изменится к лучшему?

— Я убежден, что он — причина слишком многих бед.

Они умолкли, как только я показался в косо срезанном проеме, ведущем в обширную гранитную полость. Внутри было светло и достаточно сухо. Сводчатый потолок оброс мелкими, каменными сосульками, посаженными густо, как ворс. Справа, у стены чернел след старого кострища.

— Райтмир! — слишком бурно обрадовался захваченный врасплох Эввар, шатко ступая навстречу по вороху мелких рыбьих костей. — Мы как раз думали идти вас разыскивать. У нас хорошие новости! Мы обнаружили следы мага Кассия! — Он потряс завернутыми в потрескавшуюся кожу свитками.

Малич наблюдал издали, сквозь недобрый прищур, как через прицел.

— Рад за вас. А я нашел людей. Только это плохие новости.

Второй раз заходить беспечно далеко я не решился, хотя уже знал, что на меня местные западни не действуют. Так только, неприятно предупреждают…

— Я ничего не вижу, — виновато сознался Эввар, после долгой паузы, в течение которой он со старанием прилежного школяра на уроке ботаники рассматривал указанное дерево.

Я выбрал первое попавшееся, просто ткнув пальцем. Их было так много, что промахнуться невозможно. Но, может, все-таки… Я обернулся и сразу же отвел глаза. Ольха качала ветвями. Листья, узкие, подбитые серебрянкой, трепетали, играя мозаикой теней, из которых складывался и тут же рассыпался силуэт человека. Там, где должны быть глаза, тени то сгущались, то светлели, и казалось, что человек моргает.

— Тогда лучше здесь, — я показал Эввару скопище иссеченных царапинами валунов неподалеку. Тени на глыбах прыгали не так активно, и через некоторое время потрясенный Эввар выдохнул:

— Это женщина!

Нет, девушка, мысленно поправил я, бросил косой взгляд на скорчившуюся и пытавшуюся прикрыться руками фигурку, скроенную из обрезков теней.

— Они все здесь. Все, кто когда-либо незваным приходил на этот остров, — произнес я, глядя вверх, на плывущие облака. В их очертаниях мне тоже мерещились тени.

— Они погибли?

Нет. Они живы. Все еще живы. Их вывернуло на ту сторону, а там время иное. Они пришпилены к изнанке реальности, как бабочки булавками и все еще трепыхаются, кричат, молят о помощи. Они смотрят оттуда. И хорошо, что никому, кроме меня не видно, ЧТО они представляют собой там, на обороте…

Взгляд Эввара, будто привязанный, все возвращался к жуткому камню. Сострадательно искаженная физиономия, вдруг посветлела:

— А можно что-нибудь сделать?

Ушам не верю! Совсем наивная надежда на всемогущество в словах, обращенных не к добродушному Праздничному деду, а к бессердечному Оборотню.

— Можно. На такое количество жертв понадобится не один десяток полноценных Оборотней в здравом рассудке. Готовы рискнуть?

— А… — он осекся. Поджал губы, помрачнев.

— Идемте, Эввар. Этот остров не годится для заселения. От него лучше держаться подальше. Если ваш Кассий попал в западню здесь, вы не сможете найти его.

Расстроенный Эввар отвел, наконец, глаза от завораживающей игры теней, некоторое время, сопя и вздыхая, плелся следом. И лишь на побережье, поначалу негромко, но, постепенно воодушевляясь, затараторил:

— Нет, судя по всему, Кассий тут не задержался. Его, наверное, захватила непогода, и он переждал ее в пещерах. Мы нашли его вещи и заметки. Тут записка… — Эввар разворошил сальные листки бумаги в свитке из бурой кожи, и прочитал: — «Оставляю это на случай, если не вернусь. Я планирую навестить острова Оборотней, сознаю риск и беру ответственность на себя. Прошу не искать мое…» — Эввар закашлялся и поспешно добавил: — А вот тут он пишет и об этом острове. Вот, обратите внимание… м-м… «…тени опасны даже ночью. По земле не пройти, но можно воспользоваться «ледяным мостом»…»

— Каким еще ледяным мостом? — хмуро осведомился я. — Может, на сегодня достаточно?

Честно сказать, я даже напрягся в ожидании дежурного Маличева «не вам решать» и не услышав этого, удивленно оглянулся. Блондин стоял поодаль, вполоборота к нам, погрузившись в свои явно безрадостные думы. Впрочем, стоило мне повести головой в его сторону, как Малич немедленно встрепенулся. Вот ведь чутье…

Эввар, сникнув, огорченно теребил найденный свиток.

— По правилам, конечно, нам надо бы закончить, — признал он через силу. — Один день — один остров. Я понимаю… Если вы устали, то…

— Что такое «ледяной мост»? — повторил я с досадой.

Эввар объяснил. Я поморщился. Дальнейшее представлялось мне сомнительным мероприятием. И дело было не в мостах…

— Это совсем близко. Сейчас солнце еще высоко, и если поспешить, то…

— Неизвестно, что там будет дальше, — упрямо буркнул я. — Я разве должен напоминать, что представляют собой бывшие владения Оборотней? Вам потребуется защита.

— Только разведать, может, он уже близко… — тихо и как-то очень по-детски попросил Эввар, забывая, что имеет полное право мне просто приказать.

— Не я устанавливал правила. Один день — один остров.

Эввар внезапно вдохновенно распрямился. Мне это не понравилось, и не зря.

— Я вот что думаю… Вы пока оставайтесь здесь, передохните, а я быстро пробегусь по берегу, чтобы завтра…

Я живо представил, как коротаю в компании Малича час-другой, пока не становится ясно, что неугомонный Эввар сгинул безвозвратно. А потом я сообщаю эту новость Ставору… Стало очень не по себе.

— Да что вам так не терпится? Маг Кассий ведь, кажется, сам рекомендовал «не искать» его? — со смесью досады и недоумения поинтересовался я.

Эввар переступил с ноги на ногу.

— Я рассказал вам не все. Для меня это дело личное. Кассий… Маг Кассий — это мой отец.

Просто замечательно!

«Ледяной мост» наводил Эввар. Как оказалось, это заклинание было их фамильным достоянием. Лед преломлял свет, искажая тени и рождая минутную иллюзию безопасности. Идти можно было только по открытому пространству, где тени не падали сверху, так что короткий путь через лес мы сразу исключили. Заклинание требовало большого расхода сил и ловкости обеих рук. Поэтому папку Эввара пришлось нести мне. Отчего-то он доверил ее именно мне, а не Маличу. И стало понятно, почему Кассий побросал свои вещи в пещере. Наверное, он тоже планировал «просто разведать».

Осень выстудила воздух, но под прямыми солнечными лучами все равно было жарко и «ледяной мост» (на самом деле хрупкие мостки) таял практически сразу.

— Смотрите, — надтреснутым от усталости голосом, но бодро позвал Эввар, когда мы, наконец, переползли остров по кривой дуге. — А здесь есть настоящий мост!

— Наверняка с ловушкой, — хмуро заметил пессимист Малич.

Сторожевой и следующий прямо за ним остров разделял узкий пролив. Шириной шагов в пятнадцать. Перепрыгнуть нельзя, а вброд глубоко — все же не ручей. С берега на берег был перекинут добротный каменный настил, способный выдержать даже тушу шестиногого грузовоза.

Не знаю почему, но и без того скудная потребность навестить земли предков истончилась до неощутимости. Мне захотелось немедленно повернуть назад. Я даже сделал унизительную попытку помянуть свою ущербность.

— Надеюсь, никто не забыл, что я не могу бесконечно далеко уходить от корабля?

— О, запас еще есть! — легкомысленно отмахнулся Эввар, целиком поглощенный жаждой действия.

Малич даже голову не повернул. Осознание того, что эти двое точно знают длину моего поводка, а я сам — весьма приблизительно, изрядно бесило.

…Мост и впрямь оказался с западней, но давно и надежно выведенной из строя. Из котловины под опорой моста торчало нечто суставчатое, бессильно скорчившееся, обросшее травой. Мы прошли мимо, не вглядываясь.

Пекло солнце. Звенели насекомые. Пахло пыльной жарой и хвоей.

— Дорога!

Ну, теперь точно Эввара назад не вернуть. Понесся, щелкая каблуками по плотно пригнанным плиткам, только что не подпрыгивая от нетерпения. Широко шагающий Малич едва поспевает. А я и вовсе отстал. Сунул руку за пазуху, стискивая дрожащий амулет. Боль сочилась через ладонь по-прежнему, но хотя бы появилась иллюзия, что металл меньше жжется. Проклятая бляшка явно билась в истерике, чуя изобилие оборотной магии.

Дорога раздваивалась, ныряя под покосившиеся каменные арки. На граните выбиты знаки: справа — полузакрытый глаз с вертикальным зрачком, вписанный в руну «злой смех» и слева — руна, обозначающая иссушающее двуликое солнце, которая при зеркальном отражении трактуется, как «мгла». Знаки двух старых кланов Оборотней — Моргалов и Югов.

— Я читал в хрониках, что во времена своего могущества Оборотни занимались на этих островах… м-м… исследованиями, — с заминкой поведал Эввар, с преувеличенным вниманием рассматривая резьбу на арках. — Сюда тысячами привозили людей и никого не вывозили обратно.

Он старательно не смотрел на меня. Зато Малич смотрел. И как! Это порядком действовало на нервы. Ну и чего он ждет? Что я провалюсь сквозь землю? Неужто мне до сих пор было неизвестно, что представляли собой мои предки? И если вот уже почти двадцать лет я хожу исключительно по поверхности земли, то, видимо, как-то свыкся с этим откровением…

— Там строения! — Эввар козырьком ладони прикрыл глаза, всматриваясь вдаль.

Не строения, а развалины, замкнутые в небольшое кольцо. Уцелевших зданий мало, но как раз хватит, чтобы обрушить локальный камнепад на голову непрошеного гостя. Эввар припустил рысью. Мы едва поспевали следом.

— Будьте внимательны, Эввар! — Малич положил самострел на локоть, оценивающе косясь вокруг.

Вряд ли Эввар его слышал.

Я, поколебавшись, все же заглянул в ближайший проем, ощерившийся неровно выпавшими блоками кладки. И сразу же шарахнулся назад. Слишком быстро, чтобы Малич этого не заметил. Блондин в несколько длинных шагов достиг злополучной дыры, сунулся внутрь и… медленно отступил.

— Это библиотека, — голос Малича был странным, но догадка верная.

Я промолчал.

— Еще живая библиотека, — уточнил Малич странным тоном.

Я приподнял брови. Кто бы мог подумать, что блондин осведомлен об особенностях библиотек Оборотней? Хотя, наш многогранный воитель изучает основной язык, так что…

— Он, — Малич коротко повел подбородком в сторону увлеченно озиравшегося Эввара, — не должен об этом знать. А вы зайдите и покончите с… этим, — на этот раз чисто выбритая челюсть указала на библиотеку. — Нанесете удар милосердия, если вам знакомо это слово.

— Ну что вы, откуда?

Солнце палило. Горячие волны одна за другой накатывали, иссушая глотку. Зато из обгрызенной дыры на месте входа в библиотеку тянуло прохладой. Там была тень, но укрываться в ней не думал ни я, ни Малич. Потому что тень не пустовала.

— Занятно… Знаком я с одним семейством. Их мать безумна и мучается от страшных болей, сводя с ума тех, кто живет рядом.

Малич неотрывно, с напряжением смотрел на меня. Попытался перебить, но я не позволил:

— Им бы вы тоже предложили удар милосердия?

— Это другое! — хрипло, с нажимом возразил Малич, свирепо перекосившись.

— А, между прочим, Хранителя можно исцелить и библиотеку собрать заново… — я вдруг заметил, что мой собеседник как-то странно повел головой. Намереваясь оглянуться, но вовремя спохватившись.

На кого оглянуться? На Эввара? Молодой маг, не подозревая о столкновении гуманистических воззрений, сновал между руинами, разгребая руками бурьян и спотыкаясь о камни.

Погодите-ка… А может быть Малич не хотел, чтобы Эввар видел библиотеку не из нежелания ранить впечатлительную натуру мага, а потому, что Эввар мог сообщить о книгах Ковену? А в Ковене, наверняка, найдутся те, кого заинтересует наследство врага.

— Это библиотека Оборотней. Она должна быть уничтожена, — процедил сквозь зубы Малич. — Все, что исходит от Оборотней — яд.

Хм, я могу гордиться своей проницательностью! Вместо этого я небрежно пожал плечами:

— Тогда незачем лицемерить и поминать милосердие.

Одна из книг в слепой, исцарапанной кожаной обложке, лежала сразу за порогом. Вряд ли это помещение когда-то и впрямь было полноценной библиотекой, но Хранитель выбрал его, чтобы созвать уцелевшую коллекцию. Они стягивались сюда со всего острова.

Я шагнул внутрь и нагнулся, подбирая разбухший том. Смахнул грязь и присохшие травинки. Далеко, наверное, полз. Старался, бедняга… Наугад раскрыв книгу, я резко поубавил сочувствия к данному экземпляру. Красноречивый рисунок только что жуткий запах и истошный ор не источал.

Но Хранитель наверняка сберег что-нибудь интересное. То есть то, что осталось от Хранителя: едва живое, парализованное, измученное болью существо. Потому что каждая книга для него — чуткий нерв.

Под моей ладонью обложка дрогнула, словно шкура. Шершавая замша дергалась, выпячиваясь неловкими рунами… Хранитель пытался говорить. Словно в ответ завибрировал амулет. Почуял мое намерение раньше меня?

— Не стану я ничего уничтожать, — медленно обронил я, отступая еще на шаг.

— Тогда я спалю ее, — заявил Малич. Порог он так и не пересек, лишь длинная тень тянулась за мной, как намагниченная стрелка.

— Не поможет, — я широко ухмыльнулся. — Хранитель уцелеет на изнанке и восстановит все. Не сразу, но ведь сюда никто годами не заглядывает.

Малич заметно побелел. От злости он всегда белеет. Но ничего сказать не успел, потому что Эввар засеменил к нам, восторженно всплескивая руками.

— Просто поразительно! Нет, это все, безусловно, ужасно, но…

Мы с Маличем не сговаривались, когда одновременно отступили от ощерившегося проема. Я только успел забросить содрогавшуюся книгу внутрь. И мельком приметить, как шевельнулось в тени тщедушное тельце, утянувшее упавший том.

— …там только рухлядь, — послышался ровный голос Малича. Но косился он в мою сторону с напряженной выжидательностью.

— Ничего интересного, — подтвердил я в ответ на вопросительный взгляд Эввара.

И молодой маг нам поверил. Еще бы! Редкое единодушие.

Я не сдам библиотеку Ковену. Ни к чему им… — решила одна часть моей вредной натуры. Другая вспоминала безмолвный, болезненный стон в каменном мешке. Слишком много книг было уничтожено. Израненный, полумертвый Хранитель давно обезумел от страданий. Но мне не хватит сил быстро убить его, даже если я захочу.

Оставшаяся часть угрюмо отмалчивалась, перекатывая сомнение — я захочу? Ведь с гибелью Хранителя мне никогда уже не вернуть знания предков и не овладеть собственной силой.

Скалы, выпиравшие из земли, были желтоватого оттенка, гладкие, как зубы. Подножие их источили ходы звездчатой формы — некоторые совсем мелкие, а в некоторые мог протиснуться человек. На окрестных соснах все еще висела клочьями толстая и неопрятная, как разлохмаченные канаты, паутина.

— Логова свыртов, — сиплым голосом объяснил Эввар, хотя его никто об этом не просил. — Как же их много.

Ничего удивительного. Над мертвым островом отголосок боли и отчаяния до сих пор лежал темнящей сознание пеленой.

Я приподнял ногу, наступив на что-то неприятно хрустнувшее, и несколько мгновений соображал, что же именно вижу — зазубренное, серовато-черное, судорожно изогнутое, со сморщенными узелками мясного оттенка. Потом догадался — выдранная лапа с присосками.

— Это кто ж его так? — вдруг заговорил будто сам с собой угрюмый Малич.

В кустах темнела невнятная, но в клочья изодранная туша. Куст почернел от натекшей крови, словно травленый. Малич, мельком оглядевшись, все-таки снял со спины бесцельно болтавшийся самострел и оттянул затвор, проверяя ход.

Над кронами хвойного леса, растущего поодаль, поднимались покосившиеся островерхие башни. В распадке маячили странные конструкции: решетчатые фермы; сложные нагромождения тусклого хрусталя, базальтовые щиты.

— Наверное, в лес нам не следует идти… — с той интонацией, которая обычно прямо-таки напрашивается на возражения, произнес Эввар. И с надеждой уставился на нас.

Напрасно ждал. Малич, прицельно изучавший заросли справа, кивнул, по-своему истолковав сказанное:

— Да, думаю лучше вернуться. Здесь… тревожно.

Я промолчал, стискивая понадежнее амулет. Он источал боль непрерывно — тягучую, ноющую. Не так, чтобы невыносимо, но выматывающе.

— Я имел ввиду, — упрямо гнул свое Эввар, — что в лес Кассий в одиночку не пошел бы, а вот к тем строениям вполне мог спуститься… из любопытства. Я бы так и сделал.

Экое извращенное у человека любопытство, мысленно простонал я.

— Я только взгляну — и сразу назад!

Малич тяжко и выразительно вздохнул.

У обочины дороги лежал гигантский скелет. Если поднять его вертикально — высотой, наверное, в три человеческих роста. Потемневшие от времени кости не растащили падальщики. Незнакомая тварь скорчилась, подобрав под себя тяжелые верхние конечности со все еще страшными, сведенными в конус длинными когтями и обернув массивный череп затылком к небу. Из позвоночника торчал иззубренный гребень.

— Это убр, — Эввар облизнул нервно губы. — Они служили охранниками у Оборотней. Говорят, их выращивали из обычных детей, только на изнанке… Магия на них не действует.

— Ты слишком много знаешь об Оборотнях, — заметил я не без злости.

— Я читал, — Эввар заморгал простодушно.

Убра мы обогнули по дуге.

По мере приближения странные сооружения становились еще страннее, выпячивая изгибы сложносоставных каменных же колес, выгнутых перекрытий, выкрученных под немыслимым углом надстроек. Стало темнее, но не от того, что солнце село, а потому что все здесь было подернуто мелкой, черной рябью, будто в воздухе непрерывно танцевали мельчайшие пылинки пепла. Хотя на самом деле трепетала сама реальность…

— Не надо туда ходить, — я сбавил шаг.

Малич тоже остановился. Эввар ничего не заметил, поглощенный собственными мыслями, и устремился к постройкам в одиночку.

— Эввар!

— Я быстро! — он даже не оглянулся. — Только посмотрю и сразу назад…

От тянущей боли, излучаемой амулетом, хотелось выть. Казалось, что на груди сидит паук, вцепившийся в ребра крючьями лап и уже впрыснувший в сердце холодный яд. Я с силой потянул за цепь, поддавшись мгновенному приступу безумия, но лишь рассадил шею.

Время шло, Эввар не появлялся.

— Пора ух-ходить, — через силу выдохнул я, когда ожидание превратилось в настоящую муку.

Малич упрямо насупился:

— Мы не оставим его здесь.

— Тогда идите за ним и вытаскивайте за шиворот! — раздраженно буркнул я.

После недолгого колебания Малич все же двинулся к строению из черных камней, к проему, заменяющему дверь. Я опустился наземь. Ноги не держали. Ощущение беззвучного, душераздирающего вопля, которым был напоен здешний воздух, вывязывало из нервной системы причудливые узлы.

Минуты растягивались в мучительные часы. Да где же они?!!

Ага, идут… Наконец-то.

Из отверстия в накренившейся стене появились Эввар, затем Малич и двинулись прямиком ко мне. Нас разделяло едва ли десятка два шагов, но мне почудилось, что они идут и идут, преодолевая бесконечно растягивающееся расстояние. И хотелось, чтобы они так и не дошли, потому что лица у них были… Страшные.

Я буквально за шиворот поднял себя на ноги. Выпрямился. И наблюдал за их приближением со все возрастающим мрачным упорством. Не стану оправдываться и твердить, что я не при чем! Вы с самого начала знали, с кем имеете дело. Вы все знаете, кем были мои предки и что представляю собой я сам.

А потом Малич как-то рывком оказался рядом. Лицом к лицу. И снова на белой, до синевы физиономии неистово полыхали глаза. Горелку он себе завел в черепе, что ли?

— Юги!.. — прошипел Малич, выплевывая ненавистное имя, словно утыканное ядовитыми иглами.

Я почувствовал, как мои собственные скулы леденеют. Только не отворачиваться!.. Тугая ярость зародилась внутри, закручивая в единое целое боль, усталость, гнев, вину, жалость…

— Осторожно! — вдруг где-то на пределе слышимости раздалось полное ужаса восклицание Эввара.

Взгляд Малича скользнул мимо меня, назад и вверх. Смрадная, густая волна накатила из-за плеч. Завоняло развороченной землей и падалью. Следом пришли звуки — тягучие, шуршащие, утробно ворчащие.

Я только начал поворачивать голову, как Малич оттолкнул меня в сторону, одновременно выхватывая меч из заплечных ножен. Сверкнула сталь, отражая солнце… Величественно и бесполезно.

Над Маличем навис убр. До последнего момента убр, похоже, дремал под землей, притворяясь заросшим травой холмиком, но теперь влажная, черная земля скатывалась с косматой шерсти. Тварь была раза в два выше Малича, широка в кости, как медведь, и грузна. Она занесла обе длинные передние лапы (руки!), заканчивающееся желтоватыми, острыми и прямыми когтями.

И ударила.

Убр целился насадить жертву на когти, но промахнулся. Увесистая лапа буквально смяла ребра Малича. Брызнула кровь. Воин всадил меч в свалявшуюся шерсть твари, похоже, уже не разбирая, что делает. Я, скорее повинуясь инстинкту, швырнул накопленную ярость в багровые, круглые глаза чудовища. Одновременно в него ударила зеленая молния.

Амулет взбесился. Теряя сознание, я еще успел увидеть, как убр покачнулся, вскидывая лапы к голове, а зеленая молния расплескалась о его шкуру, безобидная, как струйка воды. Зато, казалось, безнадежно выведенный из строя Малич, упрямо поднимается за спиной твари, целясь из самострела.

Нестерпимый, потусторонний, скребущий сознание когтями вой бьет наотмашь. Потом становится совсем темно.

…Пахнет горелой шерстью и падалью.

— …нич-че… го, — слышится хрип. — …воды!..

— Сейчас, — голос Эввара дрожит от торопливости; рядом звякает и булькает.

Реальность медленно вплывает через едва разомкнутые веки. Зеленая завеса травы, облитая солнечным светом, закрывает большую часть обзора (она же царапает левую щеку и ухо). За завесой движутся смутные тени. Одуряющее пахнет кровью.

— Райтмир? — одна из теней падает на меня. Сразу становится холодно.

Я закрыл и снова открыл глаза. Надо мной склонился взволнованный Эввар с расцарапанной щекой. Он протягивает мне что-то, и я не сразу узнаю флягу. Зато потом долго не могу оторваться от нее, глотая воду с железистым привкусом крови.

По рассказу Эввара, в ослепленного моим ударом убра Малич успел всадить несколько болтов из самострела, а потом пытался добить жертву мечом. Тварь вела себя странно, не нападая, вяло обороняясь и, в конце концов, сбежала. Практически невредимая. Ни магия, ни железо особого вреда ей не причиняли.

— Убр не ожидал здесь… в-встретить бывшего… хозяина, — донесся прерывистый, едва слышный, но злой голос лежащего навзничь Малича. — Р-растерялся!

Эввар виновато покосился.

— Может быть. А может, просто убр был очень слаб. Вряд ли здесь много еды для них… Говорят, в полную силу они могли… Хм-м, впрочем, неважно. Если есть другие убры, то они все скоро стянутся сюда. Надо уходить.

Мы одновременно посмотрели на Малича. Глаза блондина закатились, а кожа обрела синюшность. Ударом убра грудную клетку воина попросту смяло, и при дыхании на губах раненого проступала багровая пена. Значит, легкое тоже пробито, если не изорвано в клочья. Помимо этого, у Малича под неестественным углом торчала правая рука. А сколько было на нем более мелких ран — не сосчитать. Кровь сочилась, казалось, из десятков прорех в одежде. Малич лежал на траве, с подстеленной под голову Эвваровой курткой, и выглядел… исковерканным.

А ведь он отбросил меня, встав на пути твари…

— Райтмир? — Эввар неуверенно заглянул мне в лицо. — Вы сами не ранены?

— Что? — равнодушно переспросил я.

— У вас… кровь.

Я прикоснулся к верхней губе, стирая начинающую подсыхать кровь. Голову ломило, между ключицами, похоже, образовался действующий вулкан, разгоняющий магму по жилам, амулет продолжал надрывно ныть… Но все это было несущественно по сравнению с развороченными ребрами Малича. Мне казалось, что я даже вижу, как трепыхается сердце блондина. Мы не дотянем его через острова.

— Эввар, вы умеете исцелять людей?

— Нет, — упавшим голосом сознался Эввар. — Целительство — это другой профиль.

— Тогда идем, — я поднялся на ноги, заодно удостоверившись, что особых повреждений и впрямь не получил.

— Куда?

— Прочь отсюда. Или вы хотите проверить, будут ли остальные убры любезны при встрече с «хозяином»? Так запасного воина на случай неудачи у нас нет.

— А как же… — Эввар вцепился в рукав маличевой куртки, слово дитя, опасающееся, что его вот-вот заберут у родителя. Или он затеял тащить раненого за руки?

— Мы ведь не можем его здесь бросить?

Можем и бросим. Впрочем, вслух я выразился более витиевато:

— Он телохранитель и исполнил свою роль. Мы же не сделаем его работу бессмысленной?

— Я останусь, — твердо заявил Эввар. — Вы проворнее, чем я, и сможете позвать на помощь, если поспешите!

Ну, надо же! В интонации Эввара не было даже намека на осуждение. Вместо этого он еще и оправдывает меня. Придавая равнодушному поступку некий рациональный оттенок. Я демонстративно развернулся и зашагал прочь. Отошел достаточно далеко и обернулся. Эввар склонился на лежащим. И явно намеревался оставаться с ним, вопреки здравому смыслу.

Мысленно ругнувшись, я вернулся. Остановился за спиной мага: к шее, в распахнутом вороте рубашки, налипли мокрые от пота завитки волос, подрагивающая ладонь неуверенно скользит над сывороточно-белым лицом Малича.

— А кости соединять, хотя бы временно, вы умеете?

От моего голоса Эввар дернулся и оглянулся, просияв радостно:

— Ну… можно попробовать, только они не продержатся и секунды… Вы что-то сломали?

Я молча указал на потерявшего сознание Малича. На физиономии Эввара проступил искренний ужас.

— Нет!.. Нет-нет, я не могу… Он же… Тут нужен настоящий целитель… Мы должны донести его… Можно сделать носилки из…

— Эввар, — безжалостно цедя слова, перебил я его бессвязный панический лепет, — мы пришли сюда, потому что вам захотелось поскорее отыскать своего безголового родственника, которому тоже не сиделось на месте. И теперь вы намерены просто смотреть, как умирает человек? Мы не дотащим его живым! — заорал я, и Эввар отшатнулся, едва не опрокинувшись навзничь. Если бы я ударил его, то не добился бы лучшего результата.

Лицо мага исказилась. В расширенных глазах вскипел коктейль из отчаяния, гнева и смятения. Губы утратили всякий цвет, сжавшись в узкую, подрагивающую линию. А потом Эввар резко кивнул. Так сильно, что послышался хруст позвонков.

…Хорошо, что Малич не приходил в себя до самого последнего момента. От болевого шока, вызванного неумелым врачеванием, он умер бы вернее, чем от всех остальных ранений вместе взятых. Эввар, зажмурившись, шумно сопел и обливался потом, раскрыв ладони над разверстой раной в грудине пострадавшего. От кончиков пальцев тянулись в разрыв тонкие, светящиеся волокна. Зеленоватое свечение окутывало каждую частичку в этом крошеве из плоти и костей, побуждая вспомнить свое прежнее место. Все это копошилось и перемещалось, на первый взгляд хаотично, но уже через несколько минут стали заметны очертания восстановившихся ребер… Не знаю, как с легкими. Надеюсь, процесс универсален.

Я озирался, пытаясь высмотреть за деревьями и скалами приближающуюся угрозу.

Странно, вроде прошло много времени, а день еще только перетекал в вечер. Казалось, мы отошли очень далеко от окраины острова, но даже отсюда я различал очертания каменного моста. Недалеко… Для здоровых людей.

Малич застонал, выплевывая кровь и раскрывая глаза, черные от боли.

— …что… вы…

— Не разговаривайте! — прохрипел Эввар, натужно перекосившись.

Рану по-прежнему только прикрывала сверху хрупкая мозаика костей, иллюзорно соединенных зеленоватым свечением. От каждого вдоха и выдоха раненого эта мозаика вздрагивала, готовая рассыпаться. Неправильно изогнутая рука тоже встала на место.

— Достаточно, — мрачно заключил я, дотрагиваясь до плеча Эввара. Меня обдало текучим жаром, словно я погрузил кисть в расплавленный металл.

— Это бес… смыс… ленно, — в три приема выдавил маг, наконец, открывая глаза. Лицо его жутко осунулось, пухлые прежде щеки ввалились. — Можно сое… динить, но не… срастить…

Я подобрал валявшуюся рядом с ним почти пустую фляжку, снял с пояса так и не пригодившийся до сей поры кинжал и, морщась, рассек левую ладонь. Кровь потекла вялой струйкой, норовящей обратиться в отдельные капли. Плохо, что я не знаю нужной дозы.

— Что вы де… — начал было вопросительно Эввар, и осекся, догадавшись. — Ага… Конечно, но…

Кровь не желала расставаться с моими жилами и норовила брызнуть мимо узкого горлышка фляги. Я, раздражаясь, несколько раз сжал и разжал кулак, затем взболтал и передал сосуд, глухо плеснувший невидимым содержимым, Эввару.

— На рану? — растерянно уточнил Эввар.

— В глотку! — злобно буркнул я, спиной ощущая сгустившееся напряжение. Кровники почуяли мою кровь. Встрепенулись, готовясь затеять свой безумный хоровод. Только их еще здесь недоставало.

Вряд ли находящийся в полубреду Малич осознавал, что ему поначалу просто влили в горло, и что потом он сам принялся жадно глотать. А после…

— Поразительно! — восторженный Эввар чуть флягу не выронил. — Это чудо!

— Чушь. Моя кровь не творит чудеса и не исцеляет. Просто накачивает жизненными силами до предела, позволяя телу восстановиться самостоятельно. Если есть, что восстанавливать.

— Так вот зачем вы вынудили меня…

— Иначе бы срослось, как попало.

Я не оборачивался, забинтовывая руку оторванной полой рубашки. Кровь все равно сочилась. Теперь, когда ее нужно было остановить, она, наконец, стала течь непрерывно. Меня здорово мутило от запаха.

— Выпейте и вы, — предложил я Эввару и, оглянувшись, еще успел заметить омерзение на его круглой физиономии.

— Я и так в полном порядке, — чересчур горячо заверил Эввар и поспешил сменить тему. — А это… это что? Неужели это те самые кровники?

— Не смотрите на них долго, сознание потеряете.

— А… они станут нас защищать?

— У них весьма своеобразные представления о защите. В первую очередь они убьют тех, кто нанес мне вред. А потом не подпустят никого ко мне самому, позволив истечь кровью, если повреждения достаточно глубоки. До сих пор и не ясно, награда они Оборотней или проклятие их.

— Да, я читал, что… — Эввар осекся.

Малич приподнимался на локтях, гримасничая и скаля зубы, но явно раздумав умирать. Окровавленные клочки одежды облепляли то, что осталось от раны — невнятное, розовое, бугристое. Но костей уже не видно. Наверняка, его тело, за считанные минуты проделавшее то, на что требуются недели, еще не было пригодно для полноценного действия, но полученная с моей кровью избыточная энергия вливала недостающие силы.

— Эввар, — пробормотал потрясенный Малич, осторожно ощупывая свои ребра, — вы великий маг!

— Я не… — начал было протестовать Эввар, встретился со мной взглядом и умолк, растерянно помаргивая из-под прилипшей ко лбу челки.

Малич встал на ноги, подобрал меч и попытался махнуть раз-другой, каждый раз болезненно меняясь в лице. С наскоро сращенной рукой явно было что-то неладно. Ну, хоть не отваливается…

— Пора уходить, — решил я.

Никто не спорил.

Попытка срезать путь до моста, закончилась провалом. В переносном и прямом смысле. Бурьян маскировал многочисленные ямы в земле, угодив в парочку и кое-как выбравшись наружу (Малича пришлось волочь, словно куль, ноги его держали плохо), мы все же вернулись на дорогу.

— Так… я же… говорил, что… все… беды от него… — с разрывом, по слову на каждый шаг, ворчал хмурый Малич.

— Хороший воин знает о непосредственной близости врага, даже если тот в засаде, — в сердцах огрызнулся я.

— Зато ты… наверняка… знал, что… убр там, — парировал Малич глухо.

— Это я виноват, — вмешался печально Эввар.

Мы с Маличем с досадой глянули на несчастного мага.

Возле арки обессилено повалились все. Хрипящий и с явным трудом сохраняющий сознание Малич наблюдал, как я разматываю заскорузлую повязку на руке и в темных, от боли его глазах внезапно проступило весьма несвоевременное озарение.

— Ты… посмел… — Его перекосило бешеным отвращением. — Да как ты!..

— Убры, — упавшим голосом простонал Эввар, глядя назад.

Со стороны леса приближались серые, сутулые фигуры. Около дюжины громоздких исполинских тварей. Встающие на пути молодые сосны, как тростинки они ломали на ходу длинными, свисающими почти до земли руками. Вокруг убров беспорядочно вилось и мельтешило что-то смахивающее на рваные тряпки. Одна из этих «тряпок» поднялась ввысь, над лесом, извиваясь распластанным телом, но уверенно выдерживая направление в нашу сторону.

— Пей, — велел я, сцеживая свою кровь во флягу. — Мы не сможем тащить тебя быстро. И среди нас толковый боец только один.

— Может, они признают тебя своим повелителем? — угрюмо предположил Малич.

— Предлагаешь подождать? — безучастно осведомился я. От потери крови у меня кружилась голова, и все чувства изрядно притупились. Даже страх.

Малич дернул ртом, забрал флягу и начал гулко глотать, не спуская с меня ненавидящих глаз. На его мертвенно-белых скулах, под разводами грязи, вновь проступал румянец. Блондин поднялся, сдергивая с ременных петель самострел и, выцелив в небе беспорядочно болтающуюся «тряпку», всадил в нее болт. Раздался мерзкий вопль; «тряпка» стала падать…

— К мосту!

И мы побежали. Поковыляли изо всех сил, цепляясь друг за друга. Догнавшие нас «тряпки» пикировали сверху, обдавая смрадом, от которого слезились глаза и жгло легкие. Малич сшибал их мечом. Мы с Эвваром изредка доставали кинжалами. Эввар пытался пустить пару-другую «огнебоев», но каждый раз получал горстку пепла, разлетавшегося бесполезным пыльным облачком.

А потом по периметру острова заскользил планер. Земля вокруг дороги разом заворочалась, выплевывая в небо сгустки синего пламени; пламя текло и стелилось в воздухе дрожащими нитями, не давая планеру зайти над островом. Однако тот упрямо вился поодаль, и когда оттуда заметили нас, земля вновь стала трястись, но уже взметываясь и застывая крутыми волнами за нашими спинами, задерживая почти настигших нас убров.

Через мост мы перекатились на одном дыхании, лишь в последний момент спохватившись и устояв на самом его краю, не ступив на полную вечерних теней землю. Планер описал сверху круг и трескучая, белесая, присыпанная пушистой изморозью, дорожка побежала от наших ног дальше, через сторожевой остров.

Оказывается, есть специалисты по «ледяным мостам» получше Эввара с его фамильным достоянием.

…В круглых мелких шарах, небрежно рассыпанных по серебряному блюду на каминной полке, переливается плененный свет. По рамам шпалер, по балкам и занавесам бегут отблески. Несколько шаров положены в чашки подсвечников, вместо свечей. В камне, на почти прогоревших дровах, лениво извивается сытый огонь.

Света достаточно. И теней хватает. Потому так трудно различить лицо сидящего напротив собеседника. А может, и не поэтому. Отчетливо видно только, как сухая, узловатая ладонь размеренно оглаживает деревянную кабанью голову на подлокотнике кресла.

— …сожалею о произошедшем. Альвен Эввар, поддавшись свойственному ему нетерпению, нарушил договоренность. Он знал, что острова Оборотней под запретом и их посещение в планы не входило.

Я рассматривал свои руки. Почему-то костяшки пальцев были ссажены напрочь и запеклись грязноватыми корками. Под пропитанным бальзамом бинтом левая ладонь нестерпимо чесалась.

— …счастье, что вовремя подняли тревогу, когда вы задержались сверх оговоренного срока.

— Скажите, а зачем вам маг Кассий? — спросил я невпопад, когда мне надоело плавать в сумятице теней и недоговоренностей.

Ставор замолчал. Как-то очень значительно замолчал, явно не планируя делать удивленное лицо, отрицать или дежурно переспрашивать, что я имею ввиду.

— Я понимаю, что для вас мы — сущие дети, но нельзя же считать нас настолько наивными. Не могу поверить, что маг вашего уровня прозябает в провинции и озабочен только расширением земель, пригодных для крестьянских пашен. Наверняка у вас есть заботы позначительнее…

Ставор внезапно искренне засмеялся:

— О, пусть вы не ребенок, но вы так молоды! Откуда вам знать, что я считаю прозябанием? Пожив слишком долго, утрачиваешь массу иллюзий. Вам трудно понять, мальчик, но плодородные земли меня и впрямь чрезвычайно волнуют. Гораздо больше, чем вопросы, которым озадачен Ковен или Император.

Я ему верил. И не верил.

— Если бы вы не хотели, чтобы мы совались на запрещенные территории, то приказ был бы отдан Маличу, а не Эввару. К тому же… Эта внезапная находка бумаг в пещерах чересчур драматична. Сомнительно, что за столько лет никто не навестил этот укромный угол. Он, между прочим, находится в относительно безопасной части острова. Да и сырость давно уничтожила бы все эти бумаги, даже упакованные в кожу…

Ставор все еще улыбался. Вот теперь я это различаю в тенях хорошо. Хотя в улыбке его нет и толики веселья.

— Они хранились в моей библиотеке, — наконец сознался маг. — Все эти годы. Мы нашли их практически сразу после исчезновения Кассия.

— И вы не отдали их Эввару?

— Не хотелось поощрять его затеи. В одиночку он бы погиб.

— А почему не отдали мне?

— Это было бы прямое принуждение. А Ковен вряд ли одобрит столь бесцельное использование ваших возможностей.

— Вас беспокоит мнение Ковена?

— Судьба Кассия не является для меня приоритетной.

— А что является?

Ох, зря я так. Будто в терновнике оказался. Выбрался еле живой из чужого цепкого взгляда. Ободравшись до костей.

— В этом мире, увы, есть тысяча более важных и срочных дел, чем поиски упрямого мага, — заговорил Ставор без тени назидательности, но веско. Так, усталый взрослый убеждает ребенка, что мячик можно поискать и потом. — Кассий был удивительно неупорядоченным человеком. Не слишком талантливый маг, не слишком усердный исследователь… Его многие считали неудачником. Кассий был далеко не глуп и переживал свои поражения очень болезненно. В конце концов это стало настоящей манией — доказать всем, что он достоин большего, чем влачить существование под аккомпанемент снисхождения окружающих. И он увлекся единственной проблемой, где не мог иметь конкурентов среди высших магов, потому что все маги на чужой территории равны. И не мог иметь конкурентов среди научных исследователей, потому что толковые ученые от заявленной темы попросту шарахались. Кассий с головой ушел в историю Оборотней, — Ставор умолк, наблюдая за безмятежной пляской огня в камине.

Я бы не назвал это молчание многозначительным. Скорее, оно было… древесным. Долгим, глубоким, невыносимым. Конечно, я не выдержал.

— И что?

— Однажды он исчез. Ни один маг, ни один некромант так и не смогли отыскать ни живого Кассия, ни мертвого. А это, знаете ли, весьма удивительно и позволяет предположить, что Кассий все же набрел на некую тайну.

— Так вы действительно ждете, что я найду Кассия?

— Я жду, что вы окажете нам услугу по поиску пригодных для жизни островов, — суховато ответил Ставор. — Честно сказать, дела сегодняшние интересуют меня гораздо больше дел минувших… Но юный Эввар рвался найти своего отца. Он, к сожалению, похож на него. Наверняка его тоже всю жизнь будут преследовать насмешки. И однажды он сам полезет в пекло, за родителем. Так что лучше воспользоваться подвернувшейся оказией и дать ему возможность заняться тем, чего он так жаждет, с минимальным риском.

— С минимальным риском? — с нажимом повторил я, стараясь не давать слишком много воли истинным чувствам. Мучительно тянуло соскрести с раненой ладони бинт, чтобы избавиться от болезненного зуда.

— М-да… Тут целиком и полностью моя вина. Я недооценил горячность Эввара. Никак не думал, что он так легко убедит вас навестить запрещенные острова, едва только обнаружит подсказку… По плану на один день приходится один остров. Вернувшись, вы бы получили все нужные инструкции.

— Как общаться с убрами?

— А с ними не надо общаться. Их следует обходить стороной. На самом деле, после поражения Оборотней, все их гнезда были максимально обезврежены. Так что сейчас они и в десятеро не так опасны, как прежде… А уж убры вообще большую часть времени проводят в спячке. Знаете, это особенность детей — засыпать, когда им плохо. А убрам очень одиноко и голодно.

— Детей? — машинально переспросил я, решив, что ослышался.

— Думаю, не мне вам рассказывать, что время на изнанке иное и течение его нам неведомо. Убр, меняясь телом, по сути своей сохраняет разум ребенка. Они привязчивы и безжалостны. И, кстати, с ними очень хорошо ладят настоящие дети.

— Проверяли? — тихо осведомился я, и Ставор не стал отвечать. Просто снова неотрывно наблюдал за прихотливой пляской огня.

— Почему их не уничтожили?

— Не так просто их уничтожить… К тому же — это дети. Все еще. Там, на изнанке. — Маг провел пальцами по деревянной кабаньей голове с едва слышным шорохом. Усмехнулся невесело: — Вам не повезло случайно разбудить одного из них. Жаль, что обстоятельства помешали вам в поисках. Там сохранилось очень много познавательного…

Я вдруг вспомнил перекошенные лица Эввара и Малича, явившихся из развалин. Нет, спасибо. Предпочитаю познавать мир иными способами. Снова я туда не вернусь.

— Очень высок шанс, что Кассий прошел через остров беспрепятственно. Но тогда он попал на территории, уже находящиеся под влиянием мертвой зоны, а там… А там высшая магия бессильна. Существование на краю требует слишком большого расхода сил, так что нам туда доступ закрыт.

— Даже вам?

— Сложно сказать… Не думаю, что хочу пробовать. Но и не стану вам мешать, если вы все-таки решите рискнуть. Для освоения дальние острова совершенно бесперспективны, это давние и безвозвратные владения мертвой зоны.

— А почему вы думаете, что мне это интересно?

— Вы же не поленились спуститься к подножию башни. И обрушенная лестница не остановила вас.

Тени и свет творят странные вещи. Мне отчего-то кажется, что слова мага Ставора так же полны теней и света. Правды и лжи. Неудачник Кассий сумел-таки привлечь внимание тех, чьего признания добивался любой ценой.

…привел он в дом молодую жену-красавицу. И стали жить-поживать.

Однажды муж велит жене:

— Испеки ты мне хлеб, вкусней которого на свете не пробовали.

Постаралась жена и испекла хлеб чудесный. Только руки за спину прячет, обожженные.

В другой раз велит муж:

— Сшей ты мне рубаху такую дивную, каких ни у кого нет.

И снова покорно взяла жена в руки иглу и нитки. Ночи напролет шила, спину распрямить не может. Принесла она мужу рубаху, вышитую узором искусным, только глаза ослепшие прячет от него.

И снова велит муж:

— Роди мне сына и дочь, чтобы отца любили да чтили.

Родила жена мужу сына-героя и дочь-умницу. Отдала детям всю свою красоту и душу добрую. Славные вышли дети, люди на них не нарадуются.

И глядит муж на жену: горбатая, слепая, руки опухшие, на лице морщины. А ведь помнил он, что брал в жены молодую красавицу. И закричал он гневно:

— Не моя ты жена! Видно оборотень взял мою жену, а тебя вместо нее подсунул! Ступай прочь, карга!

Горько заплакала женщина, обернулась птицей, да и улетела за край земли. А муж горюет и людям рассказывает, как вместо жены ему оборотниха досталась.

«Сказки из невода рыбака Вайно Удильщика»

Глава 6

Разбудила меня заговорившая куртка.

— Вшмрбыр… агрмртыар… жыгмокдрр…

Перевернувшись, я ошалело уставился на нее, пытаясь сообразить, что происходит. С виду, вроде, все как обычно. Валяется на кресле, где оставил — потрепанная, с присохшими травинками, разодранная ниже локтя.

Куртку я отвоевал у хозяйственных местных домовух еще в первые дни. Ничего не имею против свежего белья, но ежедневно благоухающая цветочными ароматами верхняя одежда — это чересчур.

— Гррфгж… шшшш… — требовательно донеслось из-под рукава.

Протирая заспанные глаза, я потянул куртку к себе. Под ней обнаружился тускло мерцающее синевой «око», добытое в недрах башни. Помнится, я бросил его в угол кресла и забыл. Аккуратные чары не тронули незнакомый предмет.

В сердцевине «ока» еле тлело изображение, плюющееся абракадаброй. Несколько мгновений я тупо смотрел на «око», пытаясь ухватить сомнение, родившееся еще во сне. Связанное то ли с островами, то ли с башней, то ли с потерявшимся магом. Что-то важное…

Нет, тщетно.

— Тихо, — велел я ворчащему шарику, и тот покорно умолк.

На каменной полке под узким окном-бойницей устроились рядком аж три домовухи, тихонько чирикая. Первая почти развоплотилась… Надо думать, это были вестники из замка — вчерашний ужин, сегодняшний завтрак и обед. А судя по почти скрывшемуся солнцу, скоро прибудет приглашение и на ужин. Неплохо удалось выспаться.

«…Бриго Малич серьезно пострадал и некоторое время будет вынужден провести в лечебнице. Конечно, ваша кровь чудодейственна, но неправильно соединенные кости вряд ли сослужат хорошую службу такому бойцу, как господин Малич. Он принял решение сломать их заново и соединить, как положено. К счастью, остаточное воздействие вашей крови еще очень велико, так что на новое заживление у него уйдет не недели, а часы… Конечно, мы могли бы подобрать вам другого сопровождающего, но, кажется, между вами за эти дни сложилось некоторое взаимопонимание… (Ох, сложилось, — подумал я с чувством). Во всяком случае, день-два, думаю, вы можете считать выходными…»

Лучшая новость за последнее время.

— Гш-ш… — встрепенулось «око», оставленное без присмотра. Ну, до чего же упорное.

— Выброшу, — пообещал я зловеще. Или Эввару отдам. Какая-никакая, а семейная реликвия.

Солнце уже скрылось за кромкой окна, но висевшее на стене янтарное панно по-прежнему переливалось мягким золотом, напитавшись за день светом до краев. Вблизи казалось, что от него исходит тепло. И каждый изображенный остров сияет по-своему…

Я приблизился, машинально отслеживая вчерашний маршрут. Вот он, оплот Оборотней. Тут мы высадились… Здесь бывшие владения Югов. Пластинки смолы неоднородны, и кажется, что можно угадать рельеф местности и постройки. Но это иллюзия. К счастью…

Усилием воли отогнав неприятное воспоминание, я всколыхнул что-то в памяти и заноза пошевелилась, показав острие.

«… эти двое точно знают длину моего поводка, а я сам — весьма приблизительно…»

Вот!!!

Словно обезумевший ценитель янтарных поделок, я уткнулся носом в изображенный на панно архипелаг, вымеряя расстояние между островами. Сначала на пальцах, потом притащил линейку. То, что смутно тлело в подсознании с самого прибытия на Пепельное Ожерелье, наконец, проявилось. Если только Яннек делал карту точно соблюдая масштаб, то получается… Очень любопытно получается.

Я закусил губы, барабаня пальцами по краешку янтарной карты. Тут упал самолет. А примерно здесь меня подобрала Илга. Длина поводка еще сохранялась установленной с Черноскала. Даже приняв во внимание все погрешности в измерениях, я к тому моменту, когда подплыла Илгина лодка, должен был уже задыхаться от чудовищной боли. А амулет даже не пискнул.

«… не сочтите оскорблением, что здесь мы вынудим вас ограничиться территорией острова Старокоронного…»

Увлекшись путешествием по заповеднику Оборотней, мы прошли весь сторожевой остров и часть внутреннего. Это расстояние немного, но больше, чем Старокоронный в самой широкой своей части. А шар в ларце оставался на корабле… Амулет напоминал о себе на острове ежесекундно, но явно по другому поводу.

И что же это обозначает?

А то, что надо найти или действительно надежную карту, или попытаться проверить выводы практическим путем. Я ведь могу и ошибаться и выдавать желаемое за действительное…

Что ж, есть один надежный способ проверить. Правда, перед этим стоит покопаться в шкафу и отыскать свитер грубой вязки и старую куртку из замши, одолженные мне Илгой. Настало время вернуть.

Спускаясь по башенной лестнице, я никак не мог отделаться от ощущения, что не вся заноза извлечена. Что-то колет…

Забавно, но, похоже, мне и впрямь предоставлен в распоряжение весь остров с ничего не подозревающими поселянами и поселянками. Резвись, Оборотень…

Солнце село; все вокруг подернулось сероватой дымкой сумерек.

— Неудачный день, — внезапно заявила женщина в клетчатой шали, которую я обогнал на дороге, ведущей от замка к поселку. В руках у женщины покачивалась корзина, от которой разило сырой рыбой.

— Что? — машинально переспросил я, оборачиваясь. Взглядов я не боялся, хотя перед уходом навел на себя легкий «лик» — так пустяк, казаться ниже ростом и исказить черты лица. Эффект сойдет быстро, но на Старокоронном я не примелькаюсь.

— Из Ручьев? — женщина проницательно сощурилась (хотя откуда еще можно спускаться по единственной дороге?) — По делам? Так, сейчас бесполезно, нету никого. Господин барон отбыли… — Она скользнула оценивающим взглядом по рукояти кинжала, под некстати оттопырившейся полой моей куртки, по свертку за спиной и с сомнением добавила: — А если на службу наниматься, то к карнавалу как раз им люди понадобятся. Говорят, они прежнюю-то челядь и охрану прогнали.

— Почему?

— Ну, это уж их барское дело, почему, — слегка насупилась женщина.

— Так если без повода увольняют, может, и не стоит наниматься? — начал увлекаться я внезапно предложенной ролью. — Вы же, наверняка, знаете, в чем там дело? — Я хотел подмигнуть, но решил, что это уже перебор.

— Ну, так… — нерешительно обронила женщина, поправила шаль возле щеки, оглянулась на замок, вздохнула и все-таки поделилась: — Говорят, что в кого-то из слуг Сам вселился.

— Чего? — оторопел я.

Кажется, добрая женщина приняла мою оторопь за ужас и довольно покивала, подтверждая сказанное:

— Уж небось слыхали, что Он где-то на островах?

— Кто «он»? — я был само простодушие.

— Ну, «он»! — женщина выразительно округлила глаза и всплеснула свободной рукой. — На Плоскодонце шастал, значит, и сюда мог заглянуть. Вот господин барон всех домочадцев и повывез, а прислугу прогнал… Еще вроде как в башне мага приезжего поселил, чтобы охрану нес.

— Вот так новости… — мне и притворяться не понадобилось, чтобы изобразить всю гамму охвативших меня эмоций. Сплетница не скрывала удовлетворения.

…Ветер нес запах сдобы и жареной рыбы, смех, перекличку голосов и музыку. Сумерки успели окрепнуть и в домах затеплились огни. В высокой, пожелтевшей траве на обочине запутался нарядный флажок — раздвоенный, выкрашенный в белый и черный цвета. С белой половинки грустила черная маска, с черной — смеялась белая.

От основной дороги на окраину вела скромная тропа. Еще один поворот и… Я остановился. Домишко и издалека выглядевший ветхим, вблизи обратился совершенной развалиной. Крыльцо заросло лопухами. В сарайчике слева от дома кто-то шумно возился и тяжко вздыхал.

Стук влажные, будто губчатые доски двери проглотили, не заметив. Пришлось невежливо пнуть… Створка дрогнула, посыпалась труха, что-то тихо звякнуло. Подняв глаза, я запоздало обнаружил шнур от звонка, притаившийся в подсохших плетях плюща над притолокой.

Дверь растворилась, плеснув золотистым светом. Илга возникла на пороге — взъерошенная, раскрасневшаяся, в подвернутых штанах и вязаной тонкой фуфайке с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими распаренные руки. Запястьем смахнув со щек пряди волос, Илга, щурясь и не узнавая, взглянула на меня.

К этому моменту наведенный «лик» уже должен был испариться, и я был уверен, что представляться мне не понадобится. В замешательстве осознал, что вступительную часть беседы следовало продумать заранее. Судорожно перебрав все возможные варианты, я брякнул:

— Добрый вечер, Илга.

Так. Можно подумать, я ее ударил. Девушка отшатнулась, широко распахнув глаза. Рассеянное неудовольствие отвлеченного от срочных дел человека мгновенно сменилось… нет, не страхом — болезненным напряжением.

Отступив, она почти сразу же остановилась. Потупилась, нервно обтирая мокрые руки об одежду. На скулах проступили алые пятна.

— Добрый вечер, милорд, — глухо отозвалась Илга.

— Благодарю, за рубашку.

— К вашим услугам, милорд, — неприязнь в ровном тоне едва различима, но небезобидна. Стекло в воде.

— И за это тоже спасибо. Вот, возвращаю владельцу… — я протянул сверток.

Поколебавшись, она взяла. Осторожно, словно шкуру дохлого зверя. Даже нос слегка наморщила.

— Вы очень любезны, милорд.

— Обращение «милорд» устарело пару веков назад. К тому же я говорил, что не лорд, — вздохнув, напомнил я.

— Как вам будет угодно, ми… ваша милость, — равнодушно повела она плечом.

— Пригласишь в дом?

Она напряглась еще больше. Губы сжались. Кончик растрепанной прядки качался мелко и ритмично, выдавая дрожь девушки.

— Это неправда, — вкрадчиво произнес я.

— Что неправда? — машинально переспросила Илга, все же подняв глаза — непроглядно темные, потому что свет падал из-за ее спины.

— Что если разрешишь Оборотню войти в свой дом, то он потом станет приходить без приглашения, — пояснил я. — Я не вампир. А твои соседи явно очень любопытны.

Взгляд девушки послушно метнулся над моим плечом, в сторону соседнего дома. Еще на подходе к Илгиному жилищу я заметил, как там шевельнулась клетчатая занавеска. Нежелание удовлетворять интерес соседей обладает поистине сокрушительной силой, принуждающей принимать непоследовательные решения.

— Входи… те, — сдалась Илга, отступая от дверей. И добавила внезапно: — Я и не думала, что вы вампир… ваша милость.

— Просто не хочешь видеть меня в своем доме, — закончил я и прямо-таки ощутил беззвучное, но колючее «да», повисшее между нами.

Дом изнутри показался вместительнее, чем снаружи, потому что оштукатуренные светлые стены заливал празднично-оранжевый свет огня в очаге. Было влажно, душно и пахло стиркой. Посреди единственной комнаты торчала тренога с тазом, полным мыльной воды, в которой копалась неуклюжая, деревянная «водовертка», перемешивая белье разбухшими гребенчатыми лапами.

— У тебя тут уютно, — заявил я, оглядываясь.

Илга дернула щекой. Она так и не отошла от дверей, прижавшись спиной к косяку и вцепившись в сверток с одеждой. Настороженная, подобравшаяся, как зверек, готовый броситься наутек, а может, и дать отпор.

— А как же дом на побережье?

— Отсюда ближе к новой работе, — Илге, похоже, удалось взять себя в руки, и лицо ее утратило всякую выразительность. Вот только интонации скрывать труднее.

— Ты получила вознаграждение?

— Да, благодарю, милорд, — с отчетливой брезгливостью произнесла она. — Вознаграждение и внеплановый медицинский осмотр в придачу.

— Что ты такое… — озадачился было я и вовремя спохватился, сообразив. Конечно! Девица провела в обществе Оборотня пару часов. А вдруг он ее уже успел обрюхатить?

Захотелось сплюнуть, но пол в Илгином жилище был старательно выскоблен.

— Вознаграждением хотя бы довольна?

— Хватило, чтобы снять этот дом и на многое другое.

— По своей лодке и стохвостам не скучаешь? — зачем-то постарался казаться дружелюбным я. И нарвался.

— Скучаю, — Илга хмуро и прямо воззрилась на меня. — Мою лодку сожгли.

— Что?

— Люди видели, как я вела чужака… И знают, что на островах поселился Оборотень. И на всякий случай сожгли мою лодку, — Илга покусала губы. — Мне пришлось снова наняться в баронский замок.

Я вспомнил нарисованную на парусе птицу. Жаль.

— Жаль, — повторил я вслух. — Но теперь ты сможешь купить новую лодку.

Нарочито непроницаемое лицо все же изменилось.

— Да, переправщик Гро тоже так сказал… Он думает, что в замок я вернулась, чтобы заработать на новую лодку. Так странно, но он не помнит, что я заходила к нему с незнакомцем. И жена его не помнит.

Да что же тут странного, учитывая, сколько магов прогулялось там?

— Значит, тебе не надо отрабатывать обещанные дни?

— Не надо… — тихо подтвердила Илга и ссутулила плечи.

Я бесцельно прикоснулся к расставленным по полкам горшка и раковинам. «Водовертка» уныло скрипела, терзая белье. На утоптанный, глиняный пол выпрыгивали радужные крепкие пузыри.

— Я уйду. Скоро, — нарушил я затянувшееся молчание.

— Как вам будет угодно, милорд.

— Илга, окажи мне одну услугу… Это займет вечер и, наверное, ночь. Разумеется, за плату.

— Услугу, ваша милость?

— Думаю, тебе это будет несложно.

Физиономия ее стала такой, что я даже растерялся. Потемневшее, опрокинутое лицо человека, который валится в пропасть. Нет, который готовится к прыжку в пропасть, понимая, что обречен. Костяшки сцепленных на свертке пальцев девушки побелели.

— Ты говорила, что знаешь город Пестрых рек, — не без опаски напомнил я.

— Да, ваша милость, — безжизненно отозвалась она.

— Мне нужен проводник…

И так же внезапно лицо ее вновь ожило и даже густо залилось краской. Облегчение было таким явственным и простодушным, что мысленно прокрутив предыдущую часть разговора и уловив двусмысленность, я, во-первых, понял, с чего она так испугалась поначалу, а, во-вторых, оскорбился. Да что она о себе воображает? И что она воображает обо мне? Гуртовщица самоуверенная…

— Я бы хотел навестить город. Без лишнего сопровождения. Перекусить где-нибудь, — с чувством добавил я, вспомнив, что последняя трапеза осталась в прошедшем дне.

— В замке господина барона плохо кормят?

— Разнообразие не помешает.

— Прошу прощения, ваша милость, — отложив-таки злополучный сверток с одеждой и с явным усилием, сухо произнесла Илга. — Рекомендую, в таком случае, обратиться в заведение «Акулья пасть». Это прямо здесь, в поселке. У них неплохо кормят. Во всяком случае, разнообразно.

Я поморщился. От влажного, парящего тепла хотелось как можно быстрее сбежать на свежий воздух. Дергало рассеченную ладонь. И разговор шел совсем не так, как я надеялся… А, собственно, на какую реакцию я рассчитывал? Наверное, Илга единственный человек на всем острове, который точно знает, с кем имеет дело.

Она стояла, сцепив опустевшие руки замком и опустив глаза долу. Смиренная поза выглядела вызывающей. Эдакая скромная с виду крепость, которую нельзя взять штурмом. Я вдруг заметил, что губы девушки пересекают крест-накрест неразличимые обычным зрением линии — чары запрета. «О девушке позаботятся…» — вспомнилось обещание Ставора. Посадят на поводок, чтоб не болтала и не сбежала.

Насыщенный сыростью воздух заставил тонкую ткань полотняной фуфайки нескромно облепить распаренную грудь девушки, подчеркивая заметные округлости. В розовеющей ложбинке выреза поблескивали бисеринки пота, невольно притягивая взгляд. Илга, конечно, перехватила его. С вызовом выпрямилась, перестав пялиться в пол. Неприязнь в ее взгляде крепла, как лед в трескучий мороз. Нарастая слоями, пряча любые иные чувства.

— Илга, я понимаю, что ты не ждешь от нашего знакомства ничего хорошего. Но, в конце концов, ты ничего и не теряешь. А можешь получить неплохую компенсацию…

И что это я все норовлю свести к деньгам, с досадой спохватился я, заметив, что неприязнь на лице девушки обратилась и вовсе в неприкрытую враждебность.

— В конце концов, вы можете принудить меня, милорд, не так ли? — заметила Илга дерзко. Подбородок выпятился, а глаза заблестели. Для простой жительницы рыбацких окраин она и впрямь была слишком самоуверенна.

— Да, — холодно буркнул я. — Могу. Не сомневайся.

Поединок начинал надоедать.

— Хорошо, ваша милость. Если вы настаиваете, — Илга устало кивнула, снова потупилась, сдаваясь как-то фальшиво и быстро. Противостояние утомило и ее? — К сожалению, я в Пестрых реках знаю лишь прибрежную часть.

— Вполне достаточно.

— Тогда скажите мне, когда вы планируете поездку, и я…

— Прямо сейчас. У тебя нет неотложных дел?

Она застыла, не донеся руку до упавшей на глаза прядки. Затравленно зыркнула на меня исподлобья. Не нужно было читать мысли, чтобы угадать ее замысел — сбежать, как только я уйду.

— Что-то не так? — как ни в чем не бывало, осведомился я.

— Нет, ваша милость… Просто… — Взгляд ее метнулся по комнате, задержался на булькающем тазу, но попытка сослаться на стирку была отметена с ходу, и Илга проговорила неохотно: — Я хотела заехать в лечебницу к Яннеку сегодня вечером. Это в городе.

Похоже, на правду. И я пожал плечами:

— Заедем по дороге.

— Благодарю вас, мило… ваша милость.

— Илга, я накину десять монет, если ты прекратишь звать меня «милордом» или «вашей милостью»… Идет?

— Как пожелаете… господин Юг, — сухо сказала Илга.

— Двадцать монет за «господина Юга». И еще по пять монет за каждый новый вариант, — предусмотрительно пообещал я. — Меня зовут Райтмир. Или Мир.

Она быстро отвернулась, скрывая все же пробившуюся улыбку. Бледную и не обещающую тепла, как отблеск солнца на льду, но все же смягчившую строгое выражение лица.

Пока мы разговаривали, снаружи стало еще темнее. Ветер улегся, и последние осенние злые комары носились в воздухе, словно крошечные драконы — неукротимо и беспощадно.

В сарайчике возле Илгиного жилища разворачивалось невидимое, но шумное действо. Там переговаривались вот уже несколько минут. Точнее, увещевающее говорила Илга, а в ответ ей раздавались вздохи, стук, треск и изредка мягкие удары, сотрясавшие сарайчик. Будто некто большой неловко поворачивался, задевая стенки.

Может, нужна помощь?

Как раз в тот момент, когда я уже потерял терпение, двери сарайчика раскрылись и из подвижной темноты появился крестокрыл, ведомый насупленной Илгой. Я так и застыл, рассматривая скакуна. И верхние крылья и подкрылки зверя безжалостно отрезали под самый корень. От нижних остались только шрамы, а от верхних — шевелящиеся, покрытые грубой кожей обрубки. Когти на ногах спилены подчистую.

— Мне продали его на ярмарке, — тихо пояснила Илга, ласково поглаживая морду крестокрыла. — Сказали, что он с Рудников.

Крестокрыл жмурил фасеточные глаза. Он выглядел сонным и равнодушным, но немедленно продемонстрировал, что характером обладает таким же мерзким, как и все его родичи, стоило только Илге попытаться впрячь скакуна в легкую двуколку.

— Давай лучше я, — отодвинув запротестовавшую девушку, я в несколько касаний успокоил растревоженного зверя. Крестокрыл смирился и, хотя все еще недовольно фырчал, позволил Илге надеть на себя сбрую.

Никогда прежде, не видел, чтобы крылатую и своенравную тварь впрягали в повозки.

— Зачем он тебе? Покалеченный?

Илга снова погладила крестокрыла. Повела резко плечом:

— Его зовут Олль. Он мне нравится. И в город ездить удобно. Раньше я на лодке плавала, а теперь…

Легко поскрипывая высокими колесами, двуколка покатилась по дороге прочь от поселка. Деревья расступились, давая место немногочисленным полям, разместившимся на пологих склонах, сбегающим к самой воде. Впереди лежал уже невидимый в сумраке, но ощутимо дышащий сыростью океан. Ритмично вспыхивал маяк.

Я проводил глазами длинный вырост северной башни. Покосился на молчаливую Илгу — девушка правила двуколкой, сосредоточенно закусив губы. Поверх знакомой фуфайки она набросила подбитую мехом безрукавку, а волосы расчесала и заново перевязала кожаным шнурком.

Разговор не клеился. Да его, собственно, никто и не пытался клеить. Мелькнули и остались позади неясные постройки, шарахнулась в сторону груженая встречная телега, одинокий путник, направлявшийся к городу, оглянулся и уступил дорогу еще издалека.

— Здесь не слишком оживленно, — заметил я небрежно.

Илга не ответила, поглощенная еще непривычной для себя работой кучера. Тем более, что дорога пошла по узкому карнизу, выточенному на боку скал. Казалось, что прибой шумит прямо под нами, а справа грузно ворочался океан.

Зато, когда опасный участок кончился, открылся удивительный вид: остров Старокоронный соединял с соседним островом Пестрых рек длинный, изящный и явно древний мост… Он тянулся над водой безо всяких опор.

— Мост построили Оборотни, — внезапно сообщила Илга. Ни одобрения, ни осуждения в ее голосе не было. Так, констатация факта.

Я нетерпеливо смотрел, как мост приближается. Амулет покачивался под рубашкой и, казалось, что он наливается тяжестью с каждым шагом крестокрыла. Внутри меня все туже скручивалась незримая пружина в ожидании вспышки боли. Если я ошибся…

— …это тоже неправда? — голос девушки дрогнул, хотя она явно попыталась говорить безразлично.

Первую часть фразы я пропустил, увлекшись созерцанием моста и собственными переживаниями, и рассеянно переспросил:

— Что неправда?

— Говорят, что живущий ныне Оборотень заключен в Черной башне. Значит, на самом деле вы можете идти, куда захотите и когда захотите?

— Не верь всему, что говорят, — уклонившись от ответа, лицемерно посоветовал я.

— «…Оборотни вольны ходить среди людей, как пожелают. И не станут им преградой ни стены, ни заклятья, ни человеческая ненависть. Они войдут в ваши дома, и вы не узнаете их. Они выдадут себя за ваших братьев и сестер, и вы примете их…» — с неясным выражением процитировала Илга.

Ого! А у девушки прекрасная память и доступ к весьма приличной библиотеке.

— Ученые мужи рекомендуют толковать это высказывание в переносном смысле, — я усмехнулся. — Мол, в мире полно людей, которые выдают себя за других. Вот, скажем, разве ты сама — не оборотень? Называешь себя простой гуртовщицей и дословно цитируешь редкую «Перевернутую книгу».

— Я не… — вскинулась она, осеклась и быстро отвела глаза. — В Ручьях большая библиотека. Ею почти никто не пользуется, и там было удобно прятаться от… — Илга выразительно скривилась.

Вблизи стало заметно, что мост очень стар — между некоторыми, изначально плотно прилегающими, блоками можно было протиснуть ребром толстую монету, хотя в былые времена туда не затекала даже вода. За неровную кладку строителям пускали кровь и наполняли ею сделанные щели. Сточенные когти крестокрыла сухо защелкали по мосту, высекая искры, и я почувствовал, как на лице начинает расползаться глупейшая улыбка.

Амулет молчал.

Нет, конечно, радоваться рано, может, еще недостаточно далеко, но…

Перехватив озадаченный взгляд Илги я, неимоверным усилием воли, перестал счастливо ухмыляться, сделав вид, что любуюсь окрестностями, хотя рот по-прежнему норовил растянуться до ушей.

Мост собирали из камней шести цветов, уложенных продольными полосами; даже в сумерках они отличались друг от друга: багровый, желтый, коричневый, голубоватый, черный и белый. Перила явно не предусматривались в проекте, но их добавили позже, соорудив деревянные заграждения. Под мостом неудержимо ярились волны, тщетно пытаясь ужалить каменное брюхо.

Город на острове частично скрывали скалы, но на берегу приветливо мерцали россыпные огни костров.

— Там живут? — удивился я вслух.

— Временно. Это актеры, музыканты, циркачи… Из тех, кто не получил разрешение остановиться в городе, — пояснила Илга, покосившись. — И бродяги. Их тоже много во время карнавала.

— А что за карнавал?

Она одарила меня крайне удивленным взглядом. Я заерзал. Можно подумать, что я единственный в мире человек не знающих обычаев каких-то северных островов.

— Равнодень, — настойчиво, словно напоминая непонятливому ребенку об очевидных вещах, сообщила Илга. — Начало праздника послезавтра. Будут пировать, дарить подарки и танцевать…

— До упаду?

— До утра.

Мост нырнул в промежуток между двумя скалами и превратился в такую же полосатую дорогу, которая вскоре разбежалась на несколько самостоятельных трактов, теряющихся в городе. Или, скорее, наоборот — все дороги города вели к мосту.

Я накрыл ладонью невидимый под одеждой амулет. Радостное возбуждение, приправленное некоторой растерянностью от раскрывающихся перспектив, наполняло меня до самой макушки. Достаточно? Можно считать, что все получилось?.. Что-то нарушилось в раз и навсегда заведенном механизме заклятия. Почему? Кто его знает… Может, Гость на Черноскале что-то сбил в настройке? Аллергия его доконала или прыгающий Аргра.

Свободен?

— Куда бы вы хотели пойти в первую очередь? — осведомилась Илга в пространство.

— Мне надо подумать, — ответил я вслух на свои мысли. — Ты, кажется, хотела навестить своего жениха? Вот оттуда и начнем.

От облегчения и признательности во взгляде девушки мне стало не по себе. Честно сказать, меньше всего меня заботили ее нужды, просто хотелось поразмыслить без спешки.

Остров Пестрых рек был, наверное, самым скалистым, непригодным для обитания и при этом самым заселенным клочком суши из всего Ожерелья. Приземистые, гранитные, стоящие почти вплотную друг к другу скалы сплошь обсыпали огни. У подножий утесов тоже огней хватало. Шевелятся, роятся, перемещаются, замирают… Смахивает, на светляков в кувшине.

Самые крупные скалы похожи на ступенчатые конусы и сплошь источены ходами и пещерами, в которых живут люди и размещаются магазины. По спирали они обвиты дорогой, от подножия до самой макушки, которая считается единой улицей.

Места не хватает, так что обживают — оплетают мостами и канатными дорогами — даже пространство между кручами. Прямо передо мной, в тесном ущелье, подвешена деревянная платформа в виде ладьи под парусом. Там, кажется, торгуют жемчугом на развес. Во всяком случае, снизу вверх снуют грузовые корзины, полные крупитчатой светлой мелочи. По краю платформы бесстрашно вышагивают големы-охранники.

А вершина скалы справа снесена наполовину, чтобы разместилось гнездо для самолетов. Три светлые, гигантские твари дремлют на посадочной полосе.

Все города в горах похожи друг на друга. Сначала пускают камнежоров, потом заселяют изъеденные до ажурной прозрачности скалы. Вот и все усилия архитектурной мысли…

Чтобы размять затекшие ноги, я поднялся и прошелся туда-сюда. Илга задерживалась.

К счастью, лечебница оказалась недалеко: скалы, с внешней стороны неприступные, оказались источенными ходами и обжитыми со стороны внутренней. Немногочисленные посетители лечебницы мелькали бесплотными призраками за оградой.

Времени, чтобы налюбоваться окрестностями и обдумать свое положение, имелось с избытком. Восторг схлынул, сменившись ощущением зыбкого умиротворения. Вот только никакого решения я так и не принял. И постепенно умиротворение перерождалось в глухое раздражение. И Илги все нет… Да где, в конце концов, ее носит?

Жидкая липовая рощица вокруг лечебницы, наполнившись тенями, обратилась непроглядной чащей. Я брел через нее почти наощупь. Замер, услышав сопение. Напротив, через дорожку на скамье что-то корчилось.

— Илга! — воскликнул я, разобравшись, наконец, кто шевелится и сопит на скамье возле зверя.

Она вздрогнула, подняла голову, отнимая от лица ладони. Плакала? В сумерках выражения толком не разобрать, но щеки блестят.

— Что-то случилось?

— Ничего… — ломким голосом ответила Илга. — Я… одну минуту…

Сейчас снова заревет, обеспокоено подумал я. Только этого еще не хватало. Я пересек дорожку и сел рядом с ней на скамейку.

— Твоему жениху стало хуже? — спросил я, чтобы что-то сказать.

— Ему и так хуже некуда… — бесцветно отозвалась Илга, вытирая запястьем щеки. В руках она сжимала маленькие похрустывающие свертки.

Похоже, придется провести на этой скамейке всю оставшуюся ночь, утешающее похлопывая по плечу и подавая дежурные реплики. Меня это совершенно не устраивало. Попробуем сократить слезливую сцену до минимума…

Амулет запульсировал, разгоняя колючие волны. Ничего, терпеть можно.

Темнота послушно сместилась, становясь сероватым студнем. Над лечебницей разгорелось желто-зеленое, гнойного оттенка зарево. А сидевшую рядом Илгу окутала бледная, переливчатая вуаль, продернутая багровой яркой нитью.

Браслеты раскалились, но привычно преодолев сопротивление, я дернул за нить. Вообще-то, того же эффекта можно добиться и долгим душевным разговором. Но, право, у меня нет на это ни времени, ни желания.

— …они сказали, что ничего уже сделать нельзя и никакой надежды нет! — захлебываясь, тараторила Илга. Слезы перетекали через ресницы, неудержимо бежали по щекам, капали с подбородка. Даже в ямочках на щеках были слезы. — И что ему не стоит оставаться в лечебнице и нам лучше забрать его домой, чтобы он там… он там… Мне дали вот это для него, чтобы он… — из раскрывшихся пальцев посыпались на землю изрядно помятые пакетики.

Я машинально подобрал один — на вощеной непромокаемой бумаге наклейка. Снотворное. Захотелось обронить пакетик туда, откуда подобрал, но вместо этого я поднял и все остальные, рассыпавшиеся по жухлой траве.

Илга опустошенно молчала, растирая мокрые, тонкие пальцы. Наверное, ее следовало бы обнять или хотя бы сказать что-нибудь ободряющее, но я не двигался. Во-первых, еще неизвестно, как она воспримет прикосновение Оборотня. Во-вторых, я не хочу, решать чужие проблемы. К тому же, что ободряющего можно сказать в подобном случае — что все обойдется? Так это ложь и девушка, наверняка, снова разрыдается.

Эк, ты все разложил по полочкам, — с отвращением заметил кто-то внутри меня. Нет, бы просто признаться, что негодяй равнодушный…

Мы молчали, глядя в разные стороны.

— Извините, — наконец, произнесла Илга.

— Ты должна забрать его прямо сейчас?

— Нет… Завтра. Можно, послезавтра.

— Если хочешь, я поговорю с кем-нибудь, чтобы его оставили в лечебнице еще… — продираясь через собственное нежелание заниматься ненужными мне делами, все же произнес я и не без облегчения увидел, как Илга отрицательно качает головой:

— Спасибо, ваша ми… Не так важно, где он будет… лежать, — голос ее дрогнул. — Они сказали, что спасет его только чудо. Вот вернется тетя Ла, я еще подзаработаю, и мы попробуем поместить его в лечебницу получше. Может, удастся отвезти на Императорские острова.

Прикосновение чужой беды холодило и царапало. Хотелось отодвинуться. Или попытаться согреть эту озябшую в своих несчастьях девчонку. Только она не позволит.

— Ты любишь его? — сам не знаю зачем, спросил я.

Мгновение она молчала. Потом кивнула, будто мысленно ответив на вопрос, и только потом озвучила ответ:

— Мы сговорены с детства. Всегда были вместе… Его мама, тетя Ла, взяла меня в свой дом, когда родителей не стало. Мы с Яннеком столько всего творили! Яннек, он… замечательный. Он добрый, умный…

— Илга, — с неожиданно пробудившимся интересом я перебил ее, — ты не ответила.

Девушка сосредоточенно свела брови. Покрасневшие и опухшие глаза блестели даже в полутьме. Растертый нос тоже блестел. И в ямочках под скулами поблескивало.

— Простите, господин Юг, — собеседница вдруг резко поднялась на ноги, спешно распихивая пакеты со снотворным по карманам безрукавки. Несколько штук все время вываливалась, и я машинально забрал и положил их к себе. Она, кажется, даже не заметила. — Сожалею, что втянула вас в свои семейные дела. Думаю, теперь пора вернуться к делам вашим… Вы хотели поужинать? Я знаю одно хорошее место.

Снова настороженная, замкнутая, спрятавшая настоящее лицо за маской непреклонной, самостоятельной девицы. Ну да ладно… Мне-то в самом деле, какая разница?

— Минус двадцать монет за «господина Юга», — объявил я.

Илга только пренебрежительно повела плечом.

Подозреваю, что эта забегаловка, рекомендованная Илгой, заслужила свое звание «хорошего места» просто потому, что располагалась близко к лечебнице.

Оставив на постоялом дворе крестокрыла, мы спустились вниз на канатном подъемнике, углубились в тоннель в скале, миновали пяток мелких лавок, торгующих сувенирами из раковин, поделками из рыбьих костей, «удивительными вещами с загадочных островов Севера» и вышли к круглому проему в стене, украшенному вывеской «Над прибоем». Отверстие прикрывала сухо шуршащая занавеска из крупной, размером с ладонь, лакированной чешуи.

Внутри воняло жареной рыбой, маринованными водорослями и было очень тесно, несмотря на отсутствие посетителей. Облокотившись о низкую стойку подремывал толстогубый и круглоглазый толстяк, смахивающий на рыбину, застрявшую в тупиковом ответвлении рифа.

— Мы снаружи, — бросила Илга мимоходом снулому хозяину, неспешно качнувшемуся навстречу гостям.

Я, замешкавшись было на пороге, все-таки проследовал за спутницей, в следующую дверь. Проход вывел на большой балкон, пристроенный на полке с внешней стороны скалы. Как и обещано, балкон размещался прямо над прибоем и от ветров его защищали лишь боковые щиты. Один стол был занят парой ужинающих моряков.

— Отличное место, — удивленно констатировал я, оглядываясь.

Впереди угрюмо сгорбилась громада Старокоронного, почти незаселенного с восточной стороны и потому неосвещенного. Мерцали только маяки. По мосту слева тихонько полз огонек. Ветер тащил обрывки музыки, перезвон колокольцев, смех и разноголосицу. Странно, но перезвон далеких колокольчиков дразнил и отчего-то тревожил…

«Рыба по-рыбацки», «рыбий сыр», «рыба в рыбе», «рыбный суп с улитами»… Меню, нацарапанное на половинках раковин не отличалось выдумкой.

Илга вдруг смутилась:

— Наверное, мне следовало предложить вам более изысканное место… Но я там не бывала ни разу и, боюсь, наверх нас в таком виде не пустят… Простите, ваша… э-э…

Могу поклясться, что это ее нарочито недоговоренное «ваша…» совершенно осознанно. Илга явно не из тех, кто, не задумываясь, привычно вставляет почтительные титулы. Ей даже произносить это неловко. И тем не менее она повторяет нехитрую уловку.

— Давно мечтал о рыбе, — проговорил я и почувствовал, что не единой буквой не лгу. Я бы съел и вяленого трепуха, которым обычно брезгуют даже кошки. — О! А вот «печень по-островному»…

— Это тоже рыба, — бледно улыбнулась Илга.

— А пить что будем?.. Минеральная вода «каменный ручей», эль… «рыбье молоко», — озадачено прочел я.

— Самый любимый местный напиток, — улыбка Илги исчезла быстро и бесследно, и теперь девушка старательно избегала моего взгляда

Ну, раз местный, то почему бы и не попробовать?

Неторопливо выплывший из дверей хозяин, получил заказ и так же лениво удалился. Ему бы хвост — вылитая рыба-губан.

— Что в вашем городе есть занятного?

— Я не так часто здесь бываю. Только на окраине… Но, наверное, вам вряд ли будут интересны такие простые развлечения…

— А поконкретнее?

— Есть морской сад, театр теней, бешеное колесо… Цирк. Сейчас, к карнавалу приехали музыканты и актеры… — Ей явно все это было неинтересно самой. Мысли девушки занимали свалившиеся проблемы и даже общение с Оборотнем потеряло приоритет в шкале неприятностей.

Вернулся хозяин, вооруженный подносом с тарелками из вездесущих раковин и двумя кружками из толстого мутного стекла — в одной прозрачная вода для Илги, а в другой, поменьше и впрямь что-то белесое, похожее на молоко. И мы уткнулись каждый в свою порцию. То ли я слишком проголодался, то ли блюдо и впрямь оказалось отменным, но моя тарелка опустела в считанные минуты. Остался только пряный запах незнакомых приправ.

Илга скучно возила костяной вилкой белое мясо улита, разделяя на кусочки.

— А это правда… — вдруг начала она, и я насторожился, ожидая еще какого-нибудь каверзного вопроса о привычках Оборотней, но ее мысли явно занимало другое: — Это правда, что на Кипучем острове есть источник, который исцеляет любого?

— Правда, — подтвердил я. — Только он действительно кипучий. Кипящий, то есть. А когда вода остывает до приемлемой температуры, то утрачивает полезные свойства.

— Откуда же люди знают, что он целебный?

— Так легенда гласит. Проверить все равно нельзя.

Илга коротко вздохнула. Оставила в покое превращенную в невразумительное месиво еду и выпила воды. Я тоже заглянул в свою кружку, понюхал и аккуратно отставил:

— Забавно.

В кружке плескался почти непрозрачный, светлый и воняющий рыбой самогон. Вряд и подходящее пойло в данных обстоятельствах.

— Я не солгала. Его здесь очень любят, — девушка пожала плечами.

— Не сомневаюсь.

— Разве маги не чувствуют, когда им лгут, а когда говорят правду?

— Я не маг.

— Да, я помню, что именно так вы и сказали при нашей встрече.

Илга кисло усмехнулась. Я неожиданно почувствовал себя уязвленным.

— Ты ведь имела ввиду высших магов? Так что я не солгал.

— Просто не договорили.

— Хорошо, считай, мы квиты, — я с сожалением посмотрел на кружку с «рыбьим молоком». Нет, к такому эксперименту я пока не готов. Может быть, позже…

— Смотри-ка, — отчетливо произнес один из моряков, приподнимаясь за своим столом и высматривая нечто внизу, на побережье, — никак Черный цирк прибыл?

— Вчера еще, — равнодушно отозвался его приятель. — Им городской глава разрешение на стоянку в городе не дал, так они на берегу осели.

— Я думал, в этом году им вообще запретят сюда соваться. После того, что они устроили тогда, ну, с баронской дочкой…

— А то, прям. Да в эту глухомань народ только ради цирка и стекается. Неужто не пустят рыбу с золотой икрой? В городе стоять нельзя, а представление давать — это пожалуйста. Барон доволен, горожане тоже. А желающие и на берег придут… Кстати, слыхал, что… — он приглушил голос и остаток разговора стал неразборчивым.

— А что еще за Черный цирк? — немедленно заинтересовался я.

Илга мельком поморщилась.

— Так, развлечение для идио… то есть для тех, кому уже ничего неинтересно.

— Что ж, тогда это то, что надо.

Она посмотрела на меня с сомнением и досадой. Скривила губы, небрежно отвела с лица прядку светлых волос.

— Как хотите.

Словно почуяв конец разговора, из чадной пещеры выплыл хозяин. Я внезапно похолодел, осознав, что наличных денег у меня нет. Ни монеты. А ведь я пообещал Илге оплату. Впрочем, с Илгой мы разберемся позже (хотя еще придется придумать, по какой статье провести подобные расходы через канцелярию господина Ставора), но здесь и сейчас предстояла неприятная сцена…

Хозяин выжидающе замер рядом. Илга, слегка прищурившись, смотрела на меня. И даже моряки за дальним столом замолчали и глазели в нашу сторону.

— У господина слишком крупные купюры и он гадает, под силу ли мне их разменять? — ехидно осведомился толстяк. Только что простодушный и подслеповатый рыбий взгляд его сменился хищной зоркостью. — Так вы не волнуйтесь, господин, я дам вам сдачу в любых монетах! — Слово «сдача» прозвучало с многозначительным нажимом.

В коротких пальцах неожиданно мелькнула на редкость изящная вещица — тонкий, глиняный свисток, украшенный руной «зова». Такой стража издалека услышат.

— Или вот господа подсобят со сдачей, не так ли? — Хозяин обратился к морякам, с интересом наблюдавшим за развитием событий. — А мы им скидку за содействие.

Те переглянулись, веселея.

«У вас нет денег?» — беззвучно, одними губами спросила Илга.

Толстяк ухмыльнулся, уверенный в развитии событий. Он явно скучал в своей сумрачной пещере и предстоящее развлечение будоражило кровь.

— Так как? Стражу кликнуть?

Я поднялся на ноги. Сидеть и смотреть на оживившегося толстяка снизу вверх было неприятно. Нет, оскорбительно! Какой-то трактирщик смел таращиться на меня с самодовольным превосходством! Под рубашкой задергался и потеплел амулет.

— Я расплачусь, — быстро вмешалась Илга, вставая следом. На раскрытой ладони поблескивала медная россыпь — Здесь хватит за двоих.

Хозяин сгреб горстку мелких монет с нескрываемым разочарованием. Один из моряков досадливо сплюнул.

…Оказавшись снова на дороге, мы некоторое время молча шли рядом. Выдержке девушки можно было позавидовать. Она деловито высматривала нужный спуск, так больше и не обмолвившись о деньгах.

— Илга, — я осторожно прикоснулся к ее локтю, — извини, что так получилось. Я полностью компенсирую все расходы, когда вернемся на Старокоронный.

— Я не волнуюсь, — скучно заверила она.

Досада кололась, как забравшийся за пазуху еж. То же мне кавалер… И ведь ничего не придумаешь. Хотя…

Я зацепился взглядом за витую металлическую брошку, украшавшую отворот Илгиной куртки. Симпатичная поделка, только камешек в сердцевине плохой.

— Можно? — я протянул руку.

Илга недоверчиво отступила, проследила взглядом за моей рукой и сделала еще шаг назад, пугливо прикрыв брошку пальцами.

— Зачем? Это подарок!

— Я так и подумал. Не бойся, я верну.

Она поколебалась, но все же отцепила вещицу, после мгновенной заминки положив в мою раскрытую ладонь.

— Что ты… что вы делаете! — ее возмущению не было предела, когда я, подковырнув грубые скобки, выцарапал камешек из брошки.

Померещилось, что разгневанная владелица безделушки сейчас вцепится мне в глаза, но, видно, вовремя опомнившись, она лишь выхватила покалеченное украшение, стиснула в кулаке и свирепо воззрилась на меня.

— Одну минуту, — торжественно пообещал я.

Оставив негодующую Илгу на дороге, я вместе с камешком втиснулся ближайшую нишу, вырубленную в сплошной скальной стене, чтобы скрыться от глаз прохожих. Сжав камешек в ладони, я закрыл глаза и стиснул зубы, приготовившись к болевому шоку. Но все равно едва сдержал крик.

…Изменить сущность вещей, разорвать все связи и переписать заново их узор на изнанке — это то, что под силу только Оборотням и то, на что наложен самый строгий запрет. Нарушение его карается немедленно и беспощадно.

Правда, умелец я неопытный. Скажем, серебро переписать в золото вряд ли смогу. Или сделать из булыжника бриллиант. А вот из дешевого камешка — более-менее приличную драгоценность…

Придя в себя, я разжал намертво стиснутый кулак. Кожу украшали кровяные лунки от ногтей, но зато на ладони лежал радужно светящийся самоцвет. Радужные же пятна плыли и в моих глазах.

Заметил кто магическое возмущение на острове через пролив? Остается только гадать.

— Давай свою брошку, — победно скомандовал я, возвратившись.

Илга, сбитая с толку, рассталась вновь с подарком безропотно. И внимательно смотрела, как я возвращаю камень на место. Протянулась было машинально, чтобы взять безделушку и брезгливо отдернула руку, приглядевшись:

— Это не мое!

— Теперь твое.

— Нет! У Яннека не хватило бы денег, чтобы… — Она осеклась. Поджала губы, вновь отступила, заложив руки за спину, будто пересиливая искушение. И упрямо помотала головой: — Это не мое.

— Илга…

— Говорят, оборотничье золото фальшивое.

Правильно. То, что в яви золото — на изнанке запросто может оказаться дешевой медью, если создатель его поленился полностью переписать связи.

— Это же не золото.

— Оставьте себе. И брошку тоже. Теперь она… — «осквернена» дочитал я в движении беззвучных губ.

Хм… Нехорошо получилось.

— Продай тогда, — я был порядком уязвлен и сбит с толку. Не на такую реакцию я, признаться, рассчитывал. — А Яннек купит тебе новую… — «Дешевку». Теперь уже не закончил фразу я. — Вставишь взамен прежней.

— Знаете… — Илга неприязненно глядела на мерцающий в полутьме камешек. — Если вы собираетесь расплачиваться подобными самоцветами, то нас заберут как фальшивомонетчиков или как воров.

— Он настоящий, — я даже обиделся.

— Вот, возьмите, — она внезапно добыла из кармашка безрукавки мятый носовой платок. И пояснила хмуро: — У вас снова течет кровь.

Кровь закапала не только из носа, но и пропитала повязку на левой кисти. Пришлось воспользоваться Илгиным платком, чтобы не пугать людей. Рука — пустяк, заживет, а вот нос у меня и впрямь стал кровоточить при малейшем напряжении, наверное, после падения с самолета. Нехорошо.

— Это правда, что даже капля крови Оборотня способна исцелить любого? — Илга пристально наблюдала за моими действиями.

— Нет.

— Но так все говорят! — в ее голосе растерянность была густо замешана на искреннем возмущении. Будто я опровергал аксиому, известную даже детям.

— Механизм не так прост. Моя кровь может вылечить многих… Но чудеса способна совершать только смерть.

— Не понимаю, — призналась Илга, помедлив.

— Долго объяснять. Так берешь, или мне выбросить? — Я подкинул на ладони брошь, сверкнувшую камешком.

Я знал, что она, в конце концов, сдастся. И она знала, что я это знаю. И оттого ее лицо снова зачерствело и приняло отчужденное выражение. И то, что она прятала за равнодушной маской, вряд ли смахивало на благодарность. Впрочем, ее можно понять. Надо быть полным кретином, чтобы эдак небрежно предлагать выкинуть драгоценность. Все равно, что выливать воду на глазах умирающего от жажды.

Дальше мы двинулись в молчании.

Город между тем одевался ожерельями огней. Улицы заполняли люди, музыка неслась вместе со сквозняками.

— Эта улица называется Белой, — неохотно, но без моих понуканий принялась рассказывать Илга. — В городе всем улицам даны названия рек…

Фасады домов на Белой улице были выложены светлым ракушечником и облицованы белыми, глазурованными изразцами. И мостовая, казалось, тоже выложена сплошь ракушками.

— …но нам надо на Красную, она нижняя и там больше развлечений.

Здешние реки, мелкие, словно ручьи, и впрямь были разноцветными. Наверное, размывали в недрах скал породы, приобретая красочные оттенки. По подвесному мостику мы перешли через красноватую, мутную воду. Красный камень мостовой позванивал при ходьбе.

— Вверх актерский квартал, вниз — выход на площадь. Там дальше магазины для чужестранцев…

Хотя практически все жилища располагались в плоти скалы, фасады вырезались на ее поверхности, и казалось, что идешь вдоль сплошного ряда зданий. Каждый норовил изукрасить свой мнимый дом замысловатыми узорами, изысканной резьбой, колоннами или мозаикой из раковин и керамики.

— Я слышала, что в больших городах дома складывают из камня в несколько этажей.

— На островах Императора. Там скал мало, а земля дорогая.

— И они не падают? — для наследницы архитектора Илга слишком простодушно поразилась.

— Даже после того, как я там побывал, — иронически заверил я.

Илга уязвлено засопела.

Над лавкой сапожника, закрытой на ночь, покачивалась связка разноцветных пряжек. Над магазином оружейника механический воин сносил голову механическому же чудовищу. Через несколько секунд чудовище притягивало голову, повисшую на проволоке обратно, и все повторялось.

— Жаль закрыто, — я невольно притормозил у зарешеченной витрины.

Промчавшаяся мимо Илга, вернулась и пояснила:

— Перед праздниками оружейникам приказано закрывать пораньше.

Возле магазина прохаживался глиняный голем с пикой. Голова вертелась с легким шорохом, а нарисованные глаза поблескивали от света фонарей. Второй голем маячил в нише поодаль.

— Там все равно больше сувениры, чем хорошее оружие, — Илга вдруг решила меня утешить.

— Ты разбираешься?

— Мне Яннек рассказывал. Еще он говорил, что по-настоящему великий меч, знаменитый Белый Луч, хранится в Императорском дворце. Его лезвие до сих пор в черных потеках крови Оборотней, — она вдруг стушевалась, сообразив, что не слишком вежливо при мне вспоминать сей прискорбный факт. Забавная девица — боится ранить чувства монстра.

— Ему тысячи лет, — я сделал вид, что не заметил оплошности. — Какой от него теперь прок?

— Прикосновение к реликвии исцеляет душу и излечивает безнадежно больных.

— Что-то за последние тысячи лет никто не видел вереницы исцеленных. Видно, у дворца Императора подземелья слишком глубоки.

— Вам все равно не коснуться великого меча, — мстительно огрызнулась Илга. И, спохватившись, добавила: — То есть никому из рода… э-э…

Все же деликатность Илги была весьма своеобразна и несказанно умиляла.

— Я понял. Не могу сказать, что меня это огорчает, — вполне искренне усмехнулся я. У меня и с современным железом не складываются отношения, а уже с легендарными клинками и подавно.

Над лавкой женской одежды вилась, трепеща крылышками, стайка мелких фей. Они, как косяк рыбешек, слаженно двигались, демонстрируя фасоны модных платьев. Тут уже Илга сбавила шаг, косясь словно невзначай. Оживившиеся феи спорхнули вниз, на пару мгновений окутав девушку призрачным бальным платьем со шлейфом. Илга замахала руками, разгоняя летучую мелочь.

— Тебе бы очень подошло, — неуклюже произнес я. Не потому, что соврал, а потому, что почудилась мне вместо заурядной гуртовщицы — незнакомая красавица, и тут же исчезла. Морок, не иначе.

Илга небрежно повела плечом, но невольно зарделась и не успела спрятать польщенную улыбку. Наверняка заметила свое отражение в стекле витрины. Девочки ценят наряды. И светские львицы, и провинциальные рыбачки. Никка тоже любила…

— Там переход на Синюю и Черную улицы. А в конце Черной есть дом Роафа Травника, знаменитого знахаря… Только он разрушен почти. — Илга заколебалась. Она явно вспомнила про Роафа Травника неспроста.

Давай уж, спрашивай…

— А правда, — (я невольно ухмыльнулся, гордясь своей проницательностью) — что в Императорской лечебнице излечивают даже самых безнадежных?

— Случается, что излечивают, — осторожно подтвердил я. Еще бы не излечивать, учитывая, сколько крови мне это стоило. Впрочем, я несправедлив, врачи там действительно искусные.

— Только бы попасть туда… — Илга даже приостановилась, ее глаза живо заблестели. — Не врут, что она построена из хрусталя?

— Частично.

— Так вы и там бывали? Но говорят, Оборотень не может сойти на заговоренную землю острова Императора, она проваливается под ним!

Мы одновременно посмотрели на мои ноги. Сапоги так и остались нечищеными, но вполне надежно стояли на мостовой. А по традиции перед тем, как возводить город, высшие маги заплетают землю охранными чарами в любом краю. Здешние скалы, наверняка, тоже закляли.

— Ну, — Илга сомневалась, но не сдавалась, — тут же не Императорские острова…

Люди огибали нас, подталкивая, не давая задерживаться. Чем ближе к площади — тем поток становился плотнее. Уплотнилось и амбре — пахло карамелью, жареной рыбой, свежеструганной древесиной, ношеной одеждой и дымом костров.

— …А вот чудеса настоящие, неразбавленные от лучшего мастера на всем Зеленом побережье!.. — явно луженая глотка исторгла оглушительный вопль.

Длинный, переливающийся от черного к голубому плащ чародея придавал его обладателю значительности. Да и шляпа не подкачала — широкополая, украшенная загадочной серебряной вышивкой.

— Трепещите, люди! Сейчас вы увидите дивные превращения!

— Тю, фокусник, — пробормотал разочарованно искушенный зевака. — Видали таких уже… — Однако покидать зрительские ряды не спешил, бросив в рот очередную семечку и изготовившись глазеть.

Убедившись, что в центре внимания оказались он сам и чашка для сбора пожертвований, чародей скроил многозначительную мину и изобразил руками волшебные пассы. Брызнуло бирюзовое пламя, рассыпаясь каплями. Все ахнули. Я тоже. Поверив в то, что перед нами обычный фокусник, я не успел приготовиться, и поток сырой, грязноватой магии шарахнул прямо по нервам.

Капли, ударяясь о землю, превращались в мелких зверей. Учитывая изобилие детворы — успех был несомненный. Ребятня визжала от восторга. Родители умилялись. Даже Илга улыбнулась, когда нечто пушистое прыгнуло ей на плечо. От существа скверно пованивало.

Чародей махнул рукой. Зверюшки испарились, оставив в пыли следы крошечных лап. В зрительской толпе басовито заревел огорченный малец. В чашке чародея зазвенело, но скудно.

Еще пара-тройка похожих диковин не впечатлила. Надо выбираться, подумал я, высматривая поверх голов, путь к отступлению.

— Заскучали? — усмехнулся криво чародей, убедившись, что и без того редкий звон монет иссяк вовсе. — Простые честные чудеса пресытили вас и не щекочут нервы? — Он оценивающе обвел глазами зрителей. — Вам нужно что-то шокирующее?..

Похоже, чародей, неудовлетворенный сборами, решил встряхнуть публику. Он еще не договорил, а уже плел заклятие, пробудившее тупую боль в моем затылке. Дохнул промозглый, разом стерший веселье с лиц, ветер.

— Что ж… Почувствуйте взгляд с Той Стороны! — чародей скроил зловещую гримасу. — Может быть, это будет сам Оборотень! Берегите детей!

Проклятье!

Явь рванули корявым заклятием так, что она отчетливо затрещала. Как тонкий шелк очерчивает фигуру, так размякшая реальность облепила некую сущность с изнанки, позволяя не увидеть даже — угадать ее очертания. И этого хватило, чтобы ужас обуял зевак — кромешный и инстинктивный. Дружно завизжали и взрослые, и дети, бросились врассыпную, сбивая с ног и топча замешкавшихся…

Незадачливый чародей то ли до сего дня не пытался опробовать заклинание, то ли прежде оно давало иной эффект, но явно изумленный, он вытаращился на дело рук своих, остолбенев. Хорошо хоть дар речи утратил, не закончив фразу, и тварь лишь вскользь коснулась верхнего мира.

Сущность несколько мгновений еще источала чужеродные эманации, как кислоту, вселяя панику в людей, потом валко шевельнулась, опрокидываясь обратно, но рождая в нашей реальности тяжкую волну. Волна сбила с ног и поволокла за собой замешкавшегося чудодея. Бедняга истаял, будто растворенный.

Ругнувшись, я метнулся вперед и схватил за шиворот зазевавшуюся девочку лет пяти, которую потянуло следом. Отпрянул, поскользнувшись. Монеты, что уже успели накидать магу, раскатывались тускло звеня. Спохватившаяся мамаша дернула у меня из рук орущую девчонку, бормоча неслышимые за воплями ребенка благодарности. А может, и проклятия, все равно не разобрать.

Илга вцепилась в рукав и утянула меня в безлюдный проулок.

— Что это было? — ошеломленная девушка привалилась к стене, выложенной спиралями из ракушек. Ноги ее, похоже, подкашивались.

— Дурость человеческая, — в сердцах бросил я. — И на что он рассчитывал? Еще один любитель цитировать незнакомые книги!

Илга пропустила выпад мимо ушей.

— Чародей… Он мертв?

— Разумеется. И ему повезло, если это случилось быстро.

— Это было так… страшно.

— Да уж, эффект сногсшибательный, — пробормотал я на основном языке, имея ввиду сразу все. И мага, и тварь, и последствия.

Могу поклясться, что Илга поняла все оттенки сказанного. Шагу некуда ступить от знатоков основного языка!

— Вы могли помочь ему?

Я промолчал. Лгать не хотелось. Объясняться тоже. Да, наверное, мог бы попытаться… Но это долго, болезненно и скорее всего бессмысленно.

— Я видела, вы спасли девочку. Вам нравятся дети? — спросила Илга чуть позже, когда мы закончили отряхиваться и приводить в порядок растрепанную одежду.

Интонация я не опознал. Удивление? Одобрение?

— Только когда они не орут, — я массировал затылок. В голове гудело и неудержимо хотелось чесаться, словно вибрировало каждое нервное окончание. — Кстати, а как там поживает тот рыжий? Сынишка переправщика?

— Наверное, хорошо, — странным голосом ответила Илга, а когда я поднял на нее взгляд, пояснила: — Его мать считает, что таких внезапных выздоровлений быть не может. Говорила, что это, наверное, Оборотень подменил ей ребенка, когда приходил на остров… Малыша передали родственникам, куда-то в город.

— Хорошо бы выпить, — медленно выговорил я. — Хотя бы «рыбьего молока».

…Перед баром, чей фасад украшали весьма выразительные осьминоги, бьющиеся за сомнительное право обладать вывеской «Гнездо головоногих», мы с Илгой снова столкнулись лбами, когда на мое предложение все-таки продать самоцвет из броши, чтобы не потрошить скромные финансовые запасы девушки, она вдруг разозлилась и угрюмо осведомилась:

— Вы думаете, что любой, кто небогат, должен обязательно знаться с преступниками? И что у меня полно связей по всему городу, чтобы сбывать драгоценные камни? Среди ночи?

— Ничего такого я не…

— Я обычный человек. Я не знаю, куда можно отнести камень, кроме ломбарда, а ломбарды в такой час закрыты! Хотя… — Она вдруг всерьез задумалась.

В итоге, ломбард, открытый даже ночью (и сильно смахивающий на лавку скупщика краденого, если честно) мы нашли, камень продали (за более чем скромную сумму, я даже подумывал оскорбиться) и навестили логово жадных головоногих, где я, пытаясь избавиться от щекотки под кожей, кажется, выпил лишнего. Но осознал это далеко не сразу…

— Ну? Где этот ваш темный… то есть Черный цирк?

— Еще не передумали? — Илга не скрывала досаду.

— Наоборот! Горю желанием увидеть необыкновенное представление!

На нас строго посмотрели, хотя я, вроде бы, не так уж громко и говорил. Илга беспокойно хмурилась и теребила край воротника. Потом нехотя решилась:

— Идемте, если так желаете.

…Некто в черно-белую клетку отвел приветственно руку, каменные химеры со скрипом склонили рогатые головы, раздвигая занавес, прикрывающий вход. Глаза ослепили кричаще-яркие краски. В уши ударили звуки — низкие, будоражащие, оттененные неритмичными переливами уже знакомых колокольцев — они тянули, словно магнитом. А запахи здесь жили своей жизнью, принимая участие в происходящем на равных правах — дурманили, завораживали и пугали. Впрочем, зверьем и человеческим потом тоже несло… Ядовитый привкус застарелой магии горчил и отравлял сладость атмосферы, как пресловутая ложка дегтя в бочке с медом.

Мы догнали довольно большую группу посетителей, среди которых не было главного наполнителя цирковых представление — детей. И хорошо, что не было.

…Голый лохматый гигант разрывал пополам тварь, состоящую в основном из щупалец и стрекал. Черная кровь шипела и парила, проливаясь на насыпь из крошева ракушек на полу…

…Невозможные, но при этом на редкость естественные двигались в клетке сфинксы, вытанцовывая рисунок, полный кошачьей грации. По палевой бархатной шерсти скупо струился свет рамп, очерчивая выпуклые женские формы груди и изгибы звериных хребтов с длинными хвостами. В мякоти страшных лап проглядывали стальные когти.

Кто-то из зрителей плотоядно прищелкнул языком. Один сфинкс живо обернулся. Прозрачно-желтые глаза льдисто сверкнули.

— Жить тебе год и четыре месяца… — голос не мужской, ни женский потек в чадной тишине.

— Э! — лысоватый купец, только что довольно ухмылявшийся, мигом прижух. — Это чего… Это правда, что ль? — Он беспомощно обратился к стоящим рядом зевакам.

— А тебе семнадцать лет и двадцать два дня! — невозмутимо продолжил сфинкс, переведя ледяной взгляд на обомлевшую соседку купца.

— А тебе…

Зрителей, как ветром сдуло. Свистнул хлыст, обласкав палевую спину сфинкса. Служитель в черно-белом торопливо погнал смеющуюся тварь за занавес.

…Мерцающий прозрачной лазурью шар стали наполнять плавно движущиеся тени. Гибкие тела, распростертые в стороны руки, длинные хвосты… Русалки. Мужская часть аудитории немедленно встрепенулась, прилипая к стеклу пузыря. Изнутри слышалась музыка и легкий девичий смех. Время от времени то одна, то другая русалка подплывала поближе — колыхались распущенные волосы, светилась нежная, обнаженная кожа рук и груди, серебрились ноги-хвосты…

— Видала я настоящий русалок, — женщина в пестрой шали неодобрительно поджала и без того тонкие губы. — Не похожи вовсе. Те зеленые.

— Это волшебные русалки! — подсказал ей бдительный служитель в черно-белом.

— Говорят, они настоящих девушек крадут и превращают, — шепотом сообщили рядом. — Только они не живут долго. Помирают в неволе.

— Брехня, поди.

Русалки за стеклом кружились в хороводе. Одна русоволосая подплыла совсем близко. От выпитого у меня мутилось в голове и вдруг померещилось, что девушка внутри пузыря — это Никка. Тот же изгиб плеча с родинкой, та же лукавая улыбка…

Я тряхнул головой. Да нет, почудилось!

Следом за русалками шар наполнили страшноватые, но тоже по своему восхитительные гидры.

От сферы пахло водорослями и кровью. Находиться рядом слишком долго было невыносимо. Начинало тошнить. Кого-то уже волокли на руках отдышаться, хотя многие продолжали жадно глазеть. Лица у них приобрели такой же зеленовато-мертвенный оттенок, как вода в стеклянном пузыре.

— Нам пора, — озабоченная Илга коснулась моего локтя. Настойчиво и, кажется, не в первый раз.

— Уже все? — громогласно осведомился я, не скрывая разочарования. — И это весь ваш хваленый цирк? Тоска!

— Господин недоволен? — вкрадчиво осведомились над самым ухом. Почему-то никак не удавалось рассмотреть лицо подошедшего — только мельтешение черно-белых клеток. — Господину хочется чего-то увлекательного?..

— А зачем, спрашивается, мы сюда пришли?

— Тогда позвольте вас пригласить на особое представление. Только оно дороже…

— Ха, чепуха… — я, не глядя, высыпал монеты из кармана в предусмотрительно подставленную клетчатую ладонь. Кажется, это были все оставшиеся деньги. Иначе с чего Илга так свирепо уставилась? Жалко ей, что ли…

— Эй, парень, девчонку-то с собой не бери! — предупреждающе крикнули в спину. — Сгинет и не найдешь. Да и сам не ходи, не вернешься.

— Оставайся, — рассеянно велел я Илге, но через минуту, обернувшись, убедился, что она идет следом — мрачная, как нетопырь.

Разомкнулись расписные ширмы. Разом стал тише и темнее. И людей поубавилось.

— Здесь простые развлечения. Вы можете выбрать… О, нет, это не бордель, наши девушки уникальны. Они послушны и искусны, они ответят самым затаенным вашим желаниям, вы сможете воплотить в жизнь все, что никогда не решитесь даже с продажной женщиной, потому что эти существа…

Насупленная Илга угрюмо озиралась.

— Позвольте вам предложить наш фирменный напиток?

А почему бы и нет?

Мелькали силуэты, сменялись лица, что-то происходило вокруг, но тут же выскальзывало из памяти, как скользкая медуза из мокрых ладоней. Только ожоги пекло…

— Соблаговолите пройти сюда…

Прогорклая магия забивала восприятие, не хуже смрада. У меня то и дело темнело в глазах, но если выпить, то становилось легче. Только выпивка здесь плохая, колючая. Язык царапает. Я пытался это выплюнуть, но никак не получалось, а бармен таращился с невежливым изумлением…

Илга тоже глядела со все возрастающей антипатией. Это раздражало, и уже в который раз я пытался отправить ее восвояси. Она почему-то не уходила. И правильно делала, а то пришлось бы ее искать. В этом мерзком месте приличным девицам делать точно нечего. Но лучше бы она исчезла, непоследовательно думал я, натыкаясь на ее внимательный холодный взгляд.

Как она вообще смеет так на меня смотреть?

… — По-моему, действительно пора уходить.

Все-таки она — зануда, раз твердит одно и то же!

— Это мне решать! — возразил я, увлекая девушку за очередную ширму.

Здесь коптили факелы, рождая обманные тени и скрывая настоящие облики. Грязные закутки разрастались до размеров сводчатых пещер, тесные проходы обращались нескончаемыми туннелями. Периодически тревожно дергался амулет на шее, но я почти не замечал его.

— …Вы встретите настоящего мага-Оборотня!

Я с удовольствием громко засмеялся:

— Второй раз за день? А вы разве не знаете, что настоящий Оборотень в мире всего один, и он сидит взаперти в Черной башне?

— О, это сказки для непосвященных, которыми Ковен потчует простой люд, чтобы не пугались. А Оборотни — они хоть и редки, но еще живы. Хотите увидеть?

— Несомненно!

Илга смотрела на меня с ненавистью. «Идем отсюда!» — прочитал я по ее губам. И, кажется: — «Идиот!». Но разве я мог пропустить уникальный случай узреть родственника?

Впрочем, родич оказался так себе. Какой-то хмырь в черном. Со зверским оскалом демонстрировал фокусы. Обращал людей в зверей (высшая магия), менял сущность желающих (целитель-психолог и гипнотизер средней руки), поддельной кровью оживил мертвеца (я не выдержал и громко захохотал)…

Потом мы навестили некромантов — неприятные существа, холодные, шипящие, со стылыми взглядами, будто змеи. И воняет мертвечиной. На самом деле настоящий некромант был один, но фальшивые тоже убедительно старались.

После мы зашли еще куда-то… Кажется, я искал померещившуюся мне Никку-русалку. Илга вдруг вскрикнула, и мне самому стало страшно. Там копошилось нечто в этом черно-багровом дурмане, не магическое — человеческое. Безумные лица, тошнотворный запах крови, жуткий крик…

Теперь уже я бесцеремонно дернул растерявшуюся спутницу и потащил за собой прочь. Наверх, из темноты мы вынырнули держась за руки, словно малые дети. Запыхавшиеся и взъерошенные. Оставшийся за дверями звон колокольцев манил вернуться.

Илга что-то говорила, но я не слушал. Как только гнусные лабиринты остались позади, царившее во мне шалое веселье вернулось с прежней силой. Не обращая внимания на накалившиеся браслеты, я зачерпнул воздух и крепко сжал его в горсти, а, когда разомкнул пальцы, на ладони, на грязной повязке сидела крошечная, воздушная птичка. Некоторое время я тупо пялился на нее, пытаясь сообразить, что с птичкой неладно, а потом догадался, что она выпачкана моей кровью — повязка пропиталась насквозь. Беспечно ухмыльнувшись, я нашептал птице несколько восторженных фраз и подкинул вверх. Птичка упорхнула, унося Арину сумбурное послание. Не знаю, что он там разберет, но поделиться с единственным человеком, которому я доверяю, сегодняшними приключениями и главным открытием определенно стоило.

Я свободен!

Илга смотрела испытующе.

— …далеко заполночь, — смысл ею сказанного, наконец, одолел хмель.

— А мне совершенно некуда спешить! — с пьяной беспечностью заявил я.

— Зато мне утром на работу.

— Ну, так иди себе! Я, может, вообще не собираюсь назад! — признался я, дохнув ей ненароком в лицо. Она брезгливо отшатнулась. Мне показалось, что девушка вот-вот влепит мне оплеуху.

И вдруг ее злость исчезла — мгновенно и без следа, словно вода, впитавшаяся в пересушенный песок. Илга небрежно пожала плечами:

— Как скажете. Пойдемте тогда выпьем на прощание… И разойдемся.

И мы выпили рыбьего «молока» в темноватом местечке на оставшуюся после цирка мелочь. Вот забавно — Илга мне улыбалась! Немного натянуто, отводя взгляд, но улыбалась. И я внезапно вновь осознал, какая она красавица — изумительная девушка, с яркими, чистейшей морской синевы глазами, с жемчужно-розовой светящейся кожей, с приятными формами под этой мешковатой одеждой… Она отпивала из своего стакана и загадочно молчала. Она промолчала, даже когда я переместился поближе и положил руку ей на бедро, шалея от присутствия такой красоты.

— А хочешь, я перепишу твою жизнь заново? Ты станешь принцессой и знать не будешь ни о своем Яннеке, ни о стохвостах! Вот вернемся в замок, и так и сделаем. Будешь дочкой барона…

— Это возможно? — Илга непритворно заинтересовалась, распахнула глаза шире.

— Ну, — даже во хмелю я слегка смутился. — Возможно, только трудно. Но для тебя я готов напрячься.

— А сделать так, чтобы человек стал здоров?

— Опять ты за свое… Если узор гнилой, то узел на изнанке все равно распустится.

— Ты пробовал?

Когда это мы успели перейти на «ты»? Впрочем, это отличная идея! И доверительность сразу возникает.

— …много лет назад. Я должен был исправить сущность одной больной девочки. Ее отец был могучим и влиятельным магом, но даже он не мог излечить ее и решил, что это под силу только Оборотню. Он убедил Ковен… Только все равно ничего не вышло. Эмма не стала нормальной. Даже хуже — она утратила рассудок. — Я запоздало спохватился, что язык будто сам собой плетет то, что я ни с кем не обсуждал уже много лет. И не хотел обсуждать.

— Это все прошлое. Давай лучше о настоящем и будущем. Вот кем бы ты хотела стать? А хочешь, дочкой Императора?

Нет, это вовсе не гнев в ее глазах — это она так смеется. И ямочки у нее под скулами очаровательны… Это хорошо, что она смеется, потому что, когда она перестает смеяться, ее лицо становится неприятно напряженным и испуганным. Как у человека, который совершил нечто необратимое и ждет неминуемой расплаты. Но что страшного могла сотворить такая красавица?

Какая горячая у нее шея, а гладкая кожа пахнет упоительно…

— Давай сбежим вместе, а? Я даже оборву твой поводок, хочешь?

Вряд ли она поняла, о чем идет речь. Отвела глаза, вдруг тоже взяла стакан, щедро плеснув из бутылки, и решительно отхлебнула крепкого рыбьего «молока». Стерла невольно выступившие слезы.

И впрямь, что за мерзость подают в этом заведении? Тоже, как в цирке, полным-полно каких-то мелких сухих колючек, которые горчат и застревают в глотке, словно опилки, и дышать становится трудно. Сквозь накатывающую муть пронзительно и трезво смотрит Илга. Это последнее, что остается в памяти.

А потом стало темно.

Очнулся я от злого, пробирающего насквозь холода и головной боли. Мучительно медленно провел по лицу ладонью (страшно неудобной, почему-то жесткой). Приоткрыл глаза… Почему все так ярко?

Вокруг деревья. Изморозь на пожухшей траве и на рукаве моей куртки. Солнца еще нет, но вокруг уже царит предрассветная, прозрачная сумрачность.

Где это я?

Я отнял от лица левую руку и понял, отчего она показалась мне странной: из-под верхнего витка свежей и чистой повязки, торчит свернутый листок бумаги. Развернуть его стоило целой серии болезненных телодвижений. Незнакомый, угловатый почерк: «Считайте, что мы квиты и услуги проводника полностью оплачены».

Щурясь, я рассматривал записку и собственную заново перевязанную ладонь. В памяти всплывало напряженное лицо Илги и колючий привкус выпитого вина.

Оборотни способны распознавать враждебные примеси в пище. Яды, лекарства или, скажем, дурманящие вещества воспринимались мною, как колючки. Там, в цирке в напитки явно что-то подмешивали, и я игнорировал это лишь потому, что уже был пьян. И позже, выпивая в компании Илги, я тоже не отреагировал…

«…это правда, что даже капля крови Оборотня способна исцелить любого?..»

Заново перевязанная рука… Рассыпанные по траве упаковки со снотворным… Головная боль. Я сжал зубы и застонал. Казалось, стон остается на языке горькой золой.

Я огляделся, высмотрев, наконец, знакомые ориентиры. Вон замок и башня, а внизу поселок. Значит, Илга привезла меня сюда и бросила. Наверное, еще можно послать погоню, эта мерзавка наверняка сбежала, но уйти далеко не могла, ей надо заехать за женихом. Догнать ее, схватить, наказать…

Что-то шевельнулось внутри, некое смутное сожаление о несделанном. Шевельнулось и ушло.

Она могла попросить о помощи открыто, но не стала. Она могла причинить мне большие неприятности, и тоже не стала. Она могла убить меня… Нет, не думаю. Это исключено.

Я с силой тряхнул гудящей головой. Боль, конечно, лишь усилилась, но зато отвлекла от темных мыслей.

Кое-как завернувшись в напрочь выстуженную куртку, поднялся на ноги и, поначалу пошатываясь, а затем все увереннее двинулся к замковой дороге. Озябшие руки никак не отогревались. Сунул в карманы, наткнулся на нечто постороннее, выудил плоский пакетик и некоторое время тупо соображал, что же это такое… Ах да, это завалилось Илгино снотворное.

…Стены, переходы, лестницы. Смутные тени с ужасом шарахаются прочь. Некоторые нерасторопны, и я отшвыриваю их, грязно выругавшись… Огромная, показавшаяся мне просто чудовищной, тень заступает дорогу. От нее веет злой стужей.

— Господин Юг? Райтмир?

Тень съеживается, обретая очертания мага Ставора. Маг ниже меня ростом, но мне все еще чудится, что великанская тень по-прежнему высится за его плечами. Ставор чем-то недоволен. Лицо его спокойно, голос негромок, однако недовольство колышется вокруг него темным облаком, полным грозовых разрядов.

— …вы вольны распоряжаться свободным временем на острове по собственному усмотрению…

О чем это он? Я делаю попытку сосредоточиться. Суровость Ставора смешана с легким презрительным снисхождением и отдает тухлятиной. Так смотрят на элитного кобеля, вернувшегося домой в репьях после шального загула в компании окрестных дворняг. Это не раздражает, это бесит. Да как он смеет?

Однако пока я осмысливаю, что к чему, борясь с накатывающей мутью, Ставор уже продолжает:

— …но, общаясь с людьми, извольте держать себя в руках, — интонации его скучны, даже особого укора не слышно, но меня словно по щекам хлестнуло, частично выбивая дурман.

— Да какая разница? — глухо осведомился я. — Я же Оборотень! Чудовище.

— И, тем не менее, я настоятельно рекомендую вам вести себя достойно.

Подспудно тлевшее, искавшее выход, бешенство распускается слепящими протуберанцами.

— Не указывайте мне что… — сипло, но взвинчено начал было я.

И не договорил. Повторно номер, проделанный в Черноскале с насморочным Гостем, не прошел. Не тот партнер.

Земля под ногами мягко содрогнулась — где-то внизу пришли в движение могучие корни. Ставор не шевелился, но я буквально всем продрогшим телом ощущал этот скребущий, томительный звук от которого сразу бросило в дрожь. То, что двигалось там, без особого труда скрутит наглеца Оборотня.

В голове вдруг прояснилось. А что, если… Время делать выбор? Или идти до конца, испробовать свою мифическую мощь, намертво сцепившись с противником, отрезая пути назад или… Отступить и покориться.

Амулет туго завибрировал.

«Чего ты боишься?» — спрашивал мертвый дракон на острове. Вот этого самого мига. Когда нужно будет окончательно решить, человеком мне жить дальше или Оборотнем. Навсегда.

— Не стоит… — Ставор наблюдал за мной очень внимательно. Потом протянул руку (я отпрянул) и, прихватив за цепочку, вытащил из-за ворота моей рубашки амулет. Приподнял уголки губ. — Много лет назад я был одним из тех, кто надел его тебе на шею.

Да! Вот почему этот голос показался мне смутно знакомым.

Маг провел большим пальцем по узору на металле; слегка нахмурился, словно почувствовал нечто неожиданное, но продолжил все тем же ровным тоном:

— Возможно, ты сломаешь печати и окончательно обратишься. Возможно, ты сомнешь даже меня, если в твоей крови спит сила всех сгинувших Оборотней… Ты объявишь войну и тебе придется идти до конца. Но может, за тобой ничего нет или ты вмиг сгоришь, ибо могущество то слишком велико для одного человека.

— Это… это все равно лучше, чем жить… на удавке, — хрипло выдохнул я. Каждый глоток воздуха жег глотку.

— Все мы живем на поводках обязанностей, страстей и привязанностей. Но если уж рвать цепи, то не из пустого каприза, а ради чего-то значительного… — Тон Ставора внезапно смягчился. — Прости меня, мальчик, я поторопился. Мне следовало заметить, что ты сейчас не в себе… Ступай. Хотя, погоди…

Я, зачарованно шагнув было мимо, покорно застыл и даже не дернулся, когда Ставор поднес к моему лицу раскрытую, сухую ладонь и провел перед глазами. Мелькнули темные трещинки на светлой коже. Раскалывающая голову боль исчезла, а на лицо словно легла слегка тесноватая маска.

— Ты так непоседлив, что «лик» лучше носить постоянно.

Он не желал меня унизить. Просто мимоходом продемонстрировал сегодняшнюю расстановку сил и напомнил правила игры. Если я остаюсь в игре, то вынужден снова принять их.

Вернулся…

Я вернулся обратно. А если вернулся, то молчи и терпи. Потому что вернулся. И незачем обвинять Илгу, что она притащила меня назад. Я мог уйти, но не ушел. И когда я спьяну кричал ей, что не вернусь никогда, я знал, что это просто бахвальство. Пустые слова. Почему? Потому что я трус и дурак? Потому что не готов? Потому что не знаю, как жить в мире и привык быть Оборотнем?..

Потому что мне незачем уходить. Ставор прав — рвать цепи стоит ради чего-то или ради кого-то… А ради себя самого? Стою ли я этого?

Шалое чувство вчерашней свободы не ушло, но залегло куда-то в подсознание, на задворки души. Ждать своего часа или гнить, отравляя миазмами.

Ох, до чего же паршиво… И от выжирающего изнутри стыда и неясного сожаления, и от воспоминаний о вчерашнем безумии и предательстве Илги (хотя в чем она тебя предала? она и не считала тебя своим другом…) и от накатившей простуды. Скорчившись на постели, я пережидал приступы озноба и жара. Прямо напротив кровати на кресле лежало безжизненное и темное «око», найденное внизу. В нем я видел только самого себя — скрюченного, жалкого… Мерзкое зрелище, но сил нет отвернуться.

А потом в поле зрения вплыла встревоженная физиономия Эввара.

— Райтмир? — Он наклонил голову, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Вы не спите?

— Уйдите, Эввар, — тускло отозвался я, пытаясь смотреть сквозь нежданного гостя и продолжать упиваться собственным ничтожеством. Отражение в мелком шаре очень этому способствовало.

— Простите за вторжение. Я стучал, стучал внизу, но вы не отвечали и я…

— …забеспокоился. Вы слишком много беспокоитесь по пустякам. Вам нечем больше заняться? У вас нет друзей или любимой женщины? Наверняка, нет… Тогда сходите в… в цирк! — Слово оказалось таким черствым, что, похоже, ссадило язык.

На круглых щеках Эввара проступили пунцовые пятна. Губы стиснулись, потеряв цвет и превратив рот в кривой разрез, который все же разомкнулся, выталкивая звуки через силу:

— Да. У меня нет друзей и любимой. И никогда не было.

— Мне-то что за дело… — я равнодушно зажмурился.

Услышал, как непрошенный гость уходит, шумно топая. А потом возвращается. Много прошло времени или мало, не могу сказать. Для меня время обратилось в одну долгую, полную душных видений, минуту.

— Вот, выпейте! Это прекрасное целебное средство, любое недомогание как рукой снимет.

Я так удивился, что приподнялся, преодолевая слабость, и озадаченно уставился на керамическую кружку, полную мутной жидкости. От нее знакомо пахло. Тогда, на Плоскодонце Илга предложила мне нечто похожее.

— Э, нет… — я мрачно ухмыльнулся. — Больше ничего из чужих рук я не пью!

— Райтмир, вы явно нездоровы.

— Эввар, — я глядел на его щекастую простецкую физиономию снизу вверх. — Как вам еще дать понять, что меня раздражает ваше присутствие? Хотите, чтобы я вас оскорбил?

Он промолчал, сел в кресло напротив, скрыв своим обширным задом валявшееся там «око» и, кажется, даже не заметил этого. Кружку он по-прежнему держал в руках. Большие телячьи глаза смотрели печально.

— Я зашел к вам поговорить. Не знал, что вы нездоровы… Теперь, наверное, разговор неуместен.

— Если лучший способ от вас отвязаться, это выслушать, то говорите.

— Мне кажется сейчас…

— Или убирайтесь отсюда.

Эввар вздохнул, баюкая в больших ладонях кружку. Затем решился:

— Мне нужна ваша помощь. Я знаю, вы выполнили свою часть обязательств и сам Ставор сказал, что вы вольны в своем выборе. И что искать Кассия вам неинтересно. Но… Мне не справиться одному.

— Так не беритесь за то, с чем вы не в состоянии справиться.

— Есть истории, которые обязательно должны быть завершены.

— Эввар! Скажите толком, что вам нужно? Я скажу «нет» и мы, наконец, расстанемся.

Эввар не желал слышать хамства. Помаргивал грустно из-под неровной челки и заговорил лишь после новой вдумчивой паузы:

— Вас часто принуждали делать что-то по велению других. Я не могу… да и не хочу заставлять вас. Я могу только попросить — помогите мне найти отца или его тело. Одному мне не пройти на дальние острова.

В общем, примерно этого я ждал. И заинтересовался помимо воли:

— Зачем? Нет, семейные узы это, конечно, священно, но рисковать жизнью?.. Вы не похожи на человека, который способен…

К моему величайшему изумлению, Эввар меня горячо перебил:

— Вот именно! Я не похож на человека, который способен. Я предпочитаю уют библиотеки и свою скучную работу по первичным материям. Она будет не блестящей, но добротной… И я буду день за днем приходить в библиотеку, заниматься обыкновенными делами, раскланиваться с одними и теми же людьми… Мне трудно вырваться, я уже привык. Я обычный.

— Что в этом плохого? Это гораздо лучше, чем быть необычным. Поверьте тому, кто оценил это на собственной шкуре.

— Нет, — Эввар помотал тяжелой головой. — Дело не в том, кто мы по рождению… Есть императоры, имени которых без учебника истории не вспомнишь. А есть простой рыбак Вайно Удильщик, сказки которого знают детишки на любом острове, — он воодушевленно заерзал, расплескивая содержимое чашки и не замечая этого. — Понимаете? Люди совершают нечто большее, чем уготовано им обстоятельствами! Они светятся сами и озаряют других! А есть те, чья жизнь — всего лишь тень на обороте будней. Они исчезнут — и тени вместе с ними. И ничего не останется.

Как тебя, однако, несет…

— Заведите ребенка, — сквозь зубы посоветовал я. — Говорят, помогает.

— Моему отцу это не помогло, — Эввар улыбнулся без обиды. — Он тоже был обычным. Неудачником, как звали его. Может, и правда… Но так было, пока он не исчез.

— Вы хотите изменить свою жизнь за счет тайны отца?

— Нет. Я хочу разыскать отца. Сделать хоть что-то для него. Мне кажется, это неправильно оставить его где-то там лежать. Даже мертвому важно, чтобы его нашел близкий человек… Его тайны меня не заботят, боюсь мне они, наверняка, не по зубам.

— Ставор назвал вас «талантливым молодым магом», — растерянно заметил я.

— Он всех так называет. Он очень добр.

— Как сказать… — с чувством усомнился я.

Эввар смотрел на кружку в своих руках. И явно видел свое отражение — мелкое и невнятное. Я, наверное, с таким же отвращением рассматривал себя недавно в «оке». Параллель показалась мне неприятной.

— …у меня работа, которая вроде бы получается, но к которой у меня не лежит душа…

Хм, знакомо!

— …коли я пропаду, горевать обо мне никто особо не станет…

Он не ждал возражений, и я молчал. Было очень неуютно.

— Типичный портрет неудачника, — невесело засмеялся Эввар. — Делаю, что велят люди или обстоятельства, а не то, что хочу сам. Наверное, только магия может что-то изменить.

Молодой маг вскочил и валко прошелся по комнате, скрипя половицами и небрежно балансируя наполненной чашкой, которая, похоже, придавала ему уверенности.

— И чудо случилось! Я так обрадовался, когда вы появились на Пепельном ожерелье…

— По вашему виду это было незаметно, — вставил я, чтобы не молчать так упорно. Но он даже не услышал.

— …это был шанс, последний камешек на весах! То, что перевернет, наконец, обстоятельства!

Надо же… Заранее, что ли, речь заготовил?

Эввар вдохновенно взмахнул свободной рукой:

— Это как в той легенде, про Дыру в иное, которую стерегли Оборотни в Черном замке. Ведь говорят же, что туда стекается все зло, сотворенное людьми, и однажды его станет столько, что накопится критическая масса и… Мир обернется. Так и с каждым человеком.

Ну отчего все разговоры сводятся на Оборотней? Или это у меня паранойя? И без того мерзкое настроение испортилось безвозвратно. Критическая масса Оборотня. Чудо, значит… Если хочешь обернуться другим человеком — действуй сам. А не сажай себе Оборотня на шею для придания веса.

Он еще говорил, когда я отрицательно покачал головой:

— Эввар, я не пойду с вами.

— Почему? — в голосе снова не обида, а только замешательство.

— Не хочу.

Этот аргумент действует безотказно. Во всяком случае, на тех, у кого нет полномочий тянуть меня за поводок.

— Понимаю, — Он не стал спорить. И даже не попытался. Наверное, был заранее готов к отказу. — В таком случае… — Эввар осмотрелся в поисках места, куда пристроить злополучную чашку. — Простите, что напрасно вас потревожил. Мне нужно было догадаться, что мои личные дела не имеют к вам никакого отношения… — Чашку пришлось поставить на пол. В темной жидкости закачались теперь уже два наших отражения. — Извините.

Он вышел за дверь. Я разглядывал потолок, перекатившись на спину. Не понравился мне финал нашего разговора. Не потому, что Эввар покорно принял отказ. А потому, что он принял его уже имея собственное решение на этот счет. Иначе реагировал бы по другому.

А ведь этот пафосный олух полезет на острова один. Голову даю на отсечение. После всего, что он тут плел… Полезет и умрет. И кто будет виноват?

Я сорвался с места. Хорошо, что в башне такие длинные лестницы и такая отличная акустика.

— Эввар!

Он мигом вернулся, встревоженный и запыхавшийся:

— Что случилось?! Вам плохо? Врача?

— Ты ведь не пойдешь туда один? — в упор осведомился я. Ноги держали неважно, потому пришлось опереться боком о стену.

Эввар заморгал, заметно смутившись. Лицо его вытянулось, как у карапуза, пойманного с поличным. И лгать он не умел совсем. Но на это раз попробовал.

— Конечно, нет! — Он очень старался быть убедительным, жаль, практики явно не хватало.

— Хорошо, — я невольно усмехнулся. — Я помогу тебе. В разумных пределах… — Последняя добавка смазала торжество момента, но Эввар простодушно просиял, рассыпался в благодарностях, снова превращаясь в привычного уже неуклюжего увальня.

— Почему ты передумал? — от избытка чувств он даже забыл про вежливость.

Я неопределенно повел плечами. Не рассказывать же Эввару о чудесах, которые и впрямь случаются. Но не тогда, когда прибывает на остров Оборотень, а когда непутевые маги, преодолев собственную нерешительность, топают наниматься к нему в проводники.

Когда Эввар ушел я, не спеша, перекатывая на языке каждый глоток, выпил оставленное им лекарство и провалился в сон, без сновидений.

Судьба вяжет узлы на Изнанке. Слабые узлы — жизнь коротка, словно гнилые нити не держат. Крепкие — выстоять такому человеку в любых штормах.

Некоторые люди прорастают сквозь Явь, как деревья. Плетут узоры корней на Изнанке, тянутся вверх через время. Оставляют свой след на поверхности и на обороте. А есть такие, что схожи с пятном грязи на стекле. Время смахнет их — ничего не останется.

«Царапины стилом по перламутру раковины»

Рукопись барда Иорра Беглого.

Глава 7

— Там снова… эти, — Эввар поежился, невольно пятясь.

— И пусть себе, раз далеко, — даже оборачиваться я не стал. Надоело.

Отправились мы с самого утра, не выспавшись, в компании такого же невыспавшегося сопровождения, которое хоть и не роптало в силу наведенных чар, но выглядело вялым и еще более заторможенным, чем обычно. Зато отсутствовал Малич. По словам Эввара, блондин еще восстанавливался в лечебнице.

Сам Эввар щеголял в «щите», смахивающем на радужную пленку. Зато на мне защита не держалась, соскальзывая, как намыленная, так что всю прелесть близости мертвой зоны я вкусил в полной мере. Поэтому старался не отвлекаться.

«Эти» постоянно водили хороводы вокруг нас, но пока не трогали — и то ладно…

— Дорога.

— Вижу.

— Неужели здесь жили люди?

Риторические вопросы я тоже оставлял без ответа. Спотыкаясь, перебрался через косой каменистый гребешок, которые иссекали почву вдоль и поперек, будто из земли проклевывалась гранитная чешуя.

— Я читал, что это был один из самых населенных островов до… э-э…

— Договаривай, — подбодрил я со вздохом. — До прихода Оборотней.

— Здесь даже били живые источники… — слегка смешавшись, все же закончил Эввар. — Тебе не кажется, что здешняя земля все еще тоскует по жизни?

— Оголодала? Тогда я не советую задерживаться. Кто знает, вдруг мы как раз годимся для ее обеда.

Остров оказался большим, относительно пустынным и неприятным. Как, впрочем, и все остальные острова северного края Пепельного ожерелья. И что только Эввар здесь надеется отыскать?

— Идут к нам! — голос Эввара дрогнул.

Я с неохотой оглянулся. Эввар отстал от меня и водил перед собой растопыренными пальцами. С пальцев текло прозрачное мерцание, пронизывая клубящийся воздух.

«Эти» действительно приближались, отделяясь от клочковатой дымки. Ковыляли, припадая сразу на все конечности, горбились, качали головами… А потом вдруг боязливо замерли, рассыпавшись полукругом. Уставились на нас.

— Похожи на людей, — Эввар близоруко щурился. — Хотелось бы рассмотреть поближе.

— Кто ж тебе мешает? Можешь, подойти познакомиться, а можешь рассмотреть вот этого… — я пнул носком сапога то, что лежало, скрючившись, между каменными гребешками. Взвилась пыль. — С виду такой же… м-м… безобразный.

— Где?!

Ну, этот человек не устанет меня удивлять. Казалось бы, еле ноги волочит, и вдруг такая прыть… чудо, что не угодил в очередную «дыру». Поверхность острова лопалась, как ветхая ткань. Здесь выгнивала сама плоть реальности, а образующиеся каверны быстро заплетали изнаночные клещи. И что только они здесь жрали?

— Зачем ты его… ногой? — искренне огорчился Эввар, опускаясь на колени перед гниющими останками. Кажется, он даже не заметил, как я оттащил его от ловушки.

Разочарованный клещ шевелил щупами. Разочарованный я пожал плечами:

— Все равно дохлый.

То, что поначалу смахивало на скопище загадочных заготовок из камня, песка и гнилой древесины постепенно обретало явственную форму. Эввар аккуратно сметал труху, освобождая очертания бугристого черепа, скошенных плеч, рук разной длины…

— Его будто складывали из того, что нашлось на острове.

Эввар потянулся снять колючку со лба лежащего существа, когда оно шевельнулось и повернуло сплюснутую голову. И с утробным выдохом попыталось схватить незадачливого мага за шею. Хорошо еще, что «щит» сработал и кривые цапалки соскользнули.

На этот раз я пнул тварь от души, так что брызнули черные дряхлые щепки и дробно посыпались камешки. Эввар, отряхиваясь, воздержался от высказывания о морально-этической окраске нового пинка.

Стоявшие поодаль собратья жертвы, однако, выразили бурный протест. Неритмично закачались, всплескивая конечностями. Воздух задрожал, подернулся зеленоватыми стрелками и волной потек к нам, гоня перед собой смрадный жар.

— Ух ты! — удивился Эввар, тоже поднимая руки.

Пш-ш-ш!.. С раскатистым треском ушла навстречу аборигенам белая молния.

Пара тварей обмякла, но остальные упорно брели, перебираясь через каменные гребешки. За первой выстрелила следующая молния. Потом еще… Аборигены перли, не замечая потерь. Растянулись широкой цепью готовясь окружать.

— Да что же они никак не остановятся!.. — Эввар, багровый от натуги, хрипло дышал и пошатывался, снаряжая следующий разряд. Опыта ему явно не доставало. Хороший маг устает не так быстро. — Райтмир! Вы отступайте, я их задержу.

Ага. Конечно.

Зашебуршала настырная тварь, загребая землю. Я встал на нее обеими ногами, почувствовав, как что-то хрупнуло. А потом чуть сдвинулся… Далекая мертвая зона словно прыгнула навстречу. Пахнула не жаром, но чем-то столь же томительно-смертоносным. Захотелось съежиться и зажмуриться. Пространство слева парило, растекаясь разводами. Земля виделась ненадежным кружевом, усеянным сытыми клещами.

Шипя от боли, как Эвварова молния, я размашистым жестом резанул плоть острова как раз перед ковыляющими аборигенами…

И обернулся назад.

Натужно сипел Эввар, изготовившись к новой атаке. Земля впереди оставалась такой же ровной, взъерошенной разве что воронками от молний, но чуткие аборигены замешкались, копошась возле незримой на этой стороне границы.

— Вгоняй их в землю, — также, едва переводя дыхание, посоветовал я. — Как можешь.

Он понял мгновенно. Почва закипела, мешая обломки каменных гребешков, костлявых здешних растений и песка. Твари копошились, проваливаясь в каверны. Те, что пытались выползти были увешаны гроздьями клещей… И все равно упрямо перли.

Вторая попытка заглянуть на изнанку кончилась тем, что я, корчась, повалился наземь, пытаясь унять адскую боль в груди. Взбешенный амулет жрал меня живьем. Да и бесполезно это было все — твари, что тащились к нам, не существовали на оборотной стороне.

— Держись! Я сейчас…

Я не видел, что делает Эввар, но через пару секунд воздух вдруг затвердел, расслоился на прозрачные пластинки, рассыпался стеклянным крошевом, которое маг с явной натугой толкнул в сторону наступающих монстров. Ускорившись, стекло со свистом ринулось навстречу тварям. Вонзилось. Брызнула древесная ветошь; сыпанули искрами, дробясь, камни; гнилая плоть разлетелась клочьями…

Уцелевшие аборигены проворно заковыляли прочь.

— А Ставор прав! Ты хороший маг.

Бледный до сывороточной прозрачности Эввар устало повалился рядом. Некоторое время мы молча отдыхали. Унималась боль в руках и над сердцем. Оседала пыль. Появившийся ветерок уносил вонь разлагавшейся земли.

— Наверное, они порождение самого острова, — все еще сипло дыша, но уже азартно вертя головой, предположил Эввар. — Он пытается вернуть жизнь в любом виде. Знаешь, я думаю, это интересно узнать, как именно…

— Неинтересно, — я угрюмо созерцал, как мясистый, покрытый толстыми ворсинками плющ ползет между каменными гребешками, заплетая взрытую почву.

— Что? — Эввар опешил.

— Плевать мне на остров и его порождения. Мы закончили, или останемся собирать гербарий из здешних монстров?

— О… — он виновато потер испачканную пылью переносицу. — Я не подумал… Если ты устал, то давай на сегодня закончим.

Я изумленно воззрился на него.

Лицо у Эввара было отекшее, глаза посекли красные прожилки, а на виске пульсировала вена. Кончики пальцев на руках почернели, потрескались и заметно кровоточили, словно все свои молнии Эввар швырял прямо щепотью. В последние час-другой он и ноги-то едва волочил. Но взгляд мага оставался живым и ясным, как у щенка, выскочившего на долгожданную прогулку. Вот неугомонный!

— К тому же здесь становится слишком опасно, — Эввар потер ладони друг о друга, рассеянно поморщился от боли.

— Можно подумать, раньше мы просто прогуливались.

— Мы были на островах, которыми владели твои предки. Там у тебя было преимущество. А здесь слишком близко к мертвой зоне. И я отвечаю за твою жизнь, — добавил Эввар так торжественно, что мне отчего-то расхотелось смеяться и вдруг вспомнилось, что мой спутник старше меня.

Может, он и не великий маг, но я невольно проникся к нему уважением. Отвечает за мою жизнь… Надо же. Забыл, что как раз это самое неразумное?

— …Этот остров последний на сегодня и вообще! — решительно заявил я, и Эввар безропотно кивнул.

Тут даже он признавал, что мы дошли до предела.

Дальше смысла забираться нет. Мне, Оборотню, тут не по себе, а магу-одиночке Кассию не пройти тем более.

На Эввара я старался не смотреть. Неприятно. Чудится, что он покрыт грязноватой пеной. Наведенная защита то и дело вскипает, пузырясь, и ее приходится подновлять, неуклюже «штопая» через край. Хватает едва на полчаса-час. К тому же Эввар не видит «дыр» и все время норовит наступить на них. Эдак мне скоро придется штопать собственные нервы через край. Поэтому я бросаю его, велев ждать, и ухожу дальше один.

Мертвая зона рядом. Я знаю, что граница еще достаточно далеко, но ощущение, что идти приходится по самому краешку бездны, сильно и ужасающе. Бездна дышит черным безвременьем. И все время зовет к себе.

— Как… здесь… плохо, — охрипший голос Эввара дергает меня назад, я даже на спину едва не опрокинулся.

— Я же велел тебе ждать! — с досадой огрызнулся я, пытаясь скрыть облегчение. Привкус бездны, как гарь на языке, отравлял восприятие. Мир вокруг теперь виделся подкопченым.

— Какой смысл… все затевать, — с усилием выталкивая слова сквозь потрескавшиеся губы, возразил Эввар, — если я… останусь… в стороне? — он, обмякнув, опустился наземь.

Мне вдруг померещилось, что я вижу след его голоса. В воздухе расплывались прозрачные разноцветные струйки. Впрочем, чему удивляться, если даже линия горизонта здесь плавала и казалась лохматой, как растрепанная нитка?

— Кажется, это селение…

Именно, что кажется. Здесь все — кажется.

— Это город! — воодушевленный Эввар вскочил, как будто и не он только что еле дышал. — Наверняка, это легендарный Белый Клин!

А я отшатнулся, потому что стена ближайшей постройки внезапно пошла глубокой рябью от хлестнувших ее звуков. И земля под ногами дернулась мелко и судорожно. Эввар побежал к строениям. То есть он заковылял, неловко перебирая ногами. Воздух за ним колыхался, словно за плечами мага стелился почти прозрачный плащ.

— Ты только посмотри! — От возгласа мага камни снова содрогнулись, взявшись морщинками.

Над просекой, в коконе волосатого плюща, торчала башня. Когда-то высокая, она сселась и накренилась. И даже острые зубцы на вершине размякли, скрючились, полусомкнувшись, как ножки дохлого паука.

— Даже странно, что здесь уцелело хоть что-то, — Эввар бормочет себе под нос, огибая оплывшую трещину возле башни. — Мы прошли такие пустоши, а тут… — Он повернул ко мне бледное лицо. Тусклые от усталости глаза будто заново протерли до блеска. — Белый Клин был последним городом, который держал оборону на границе, когда мир «обернулся»!

Даже если это и так, то легендарный город сейчас растаял, как сахар. И мы можем тоже расплыться. Вон, за Эвваром так и тянется разноцветный акварельный след. Все камни мягкие, как глина. То ли местная аномалия, то ли влияние мертвой зоны. Но из-за этого все здешние постройки обтекли и утратили четкость очертаний.

Вот это, вроде, дом… А это? Похоже на храм. Вход зарос странным плющом, который нависает над проемом. И внимательный взгляд темного отверстия под неровной челкой далек от дружелюбного.

— Взгляни! — позвал Эввар.

Я его не услышал, но в воздухе, струйками дыма потекли слова, окрашенные в интенсивно-оранжевый. Занятно, речь Эввара выходит плавной, извилистой линией с завитушками, а моя — угловата, раздергана, вытянута зубцами…

«Мыльная пленка» частично смазывает выражение лица мага, но, кажется, тот сияет от восторга, потрясая найденной палкой. Ах, это посох… Только с чего он взял, что это посох Кассия? Да мало ли тут проживало колченогих?

Однако в храм (или что это еще такое?) заглянуть придется.

Я сделал знак Эввару оставаться снаружи — но разве он послушается? Так что внутрь мы ступили вдвоем.

Пусто, просторно, свет, сочащийся через завесу плюща и щели между колоннами, придает всему зеленоватый оттенок. В центре круглого зала на грубом постаменте высится изваяние сидящего нагого человека. На полу у постамента — груда тряпья.

Керамические плитки пола неприятно прогибаются, под подошвами. Отзвуки наших шагов плывут по пыльному воздуху храма, как деревянная стружка по воде — лениво кружась, отталкиваясь друг от друга.

Статуя вблизи оказалась еще отвратительнее, чем виделось издали. Зеленоватая она не из-за внешнего света, а потому что высечена из камня болотного цвета. Да и камня ли? Не хочется прикасаться и проверять… Глаза, рот, нос и уши сидящего грубо зашиты через край. Нет, одно ухо не зашито — длинная нитка зажата в пальцах изваяния. Обычная суровая нитка. Странно, что она не истлела до сих пор. Странно, что они все не истлели…

Отчего-то кажется, что зашитые веки не мешают сидящему смотреть. Не наблюдать — пристально смотреть. И взгляд этот жуток.

Надо уходить, — внезапно, со страшной отчетливостью осеняет меня.

В этот момент Эввар вдруг со вскриком повалился ниц. Не успев удивиться его внезапной набожности, я разглядел, что валяющееся возле постамента тряпье — это давно иссохшее тело человека. Пергаментная кожа мертвеца, облепившая череп, почти прозрачна.

— Отец! — возглас прыгает, будто мяч, оставляя выемки в крыше и полу.

Мерзкий, тихий шорох пронизывает пространство.

Сидящий на постаменте истукан пошевелился и зацепил пальцами кончик нитки, стягивающей его рот. Потянул. Несколько мгновений, я заворожено созерцал, как нитка выскальзывает из отверстий в темных губах — медленно, с долгим, отвратительным шелестом. Через зашитые веки на меня смотрели чужие глаза, дожидаясь своей очереди раскрыться.

Я не хочу знать, что он скажет.

Я не посмею встретиться с ним взглядом.

Я заорал, хватая замешкавшегося Эввара за плечо, поволок, затем толкнул упирающегося мага к выходу: «Беги! Беги! Беги!!!»

Вопль запрыгал меж стен сгустками огня, оставляя черные подпалины и оплывающие вмятины. Эввар метнулся было обратно, пытаясь вернуться к мертвецу, потянул его за расползающиеся лохмотья, но потом что-то почувствовал и побежал к выходу. Невыносимо медленно.

И я едва шевелил ногами, хотя думал, что несусь во всю прыть. Прорывался сквозь пыльный воздух и клочья замерших звуков, как через студень — продавливая, проталкивая тугую плоть. И каждой жилкой, каждым нервом чувствовал-знал-слышал, как из дырочек в губах истукана поочередно выскальзывает суровая нитка. Как последний стежок распускается, и мне вслед текут слова. Они обгоняют меня — пылающие ярко-алым и черным, извилистые, пронзительные до слепящей нестерпимой боли. Они врезаются в память, словно скальпель чертит линии по живому…

…Эввар влил в меня очередную чашку воды. Руки у него тряслись так, что я всерьез стал опасаться за сохранность своих зубов.

— Все, — я отвел ладонью новую порцию. — Уже все. Спасибо.

Эввар резко кивнул. Кажется, говорить вслух он боялся, хотя от жуткого острова нас отделяло теперь порядочное расстояние. И сказанное больше не висело в воздухе, словно цветной ядовитый дым.

Мне тоже не хотелось говорить. Прискорбно, но кажется, я прикусил себе язык. С перепугу. Хорошо, что наши экскурсии, похоже, завершены. Может, домой отпустят? — попробовал я запустить в сознание приятную надежду.

— Мы не вернемся? — Эввар сел напротив, ссутулился, вытянул ноги в истоптанных башмаках. Подошвы их, из прочной драконьей чешуи, оказались изъедены почти до дыр.

— Искренне надеюсь, что нет, — с сердцем ответил я. — Во всяком случае, без меня.

— Он так и останется там лежать…

— Эввар, — опасливо ворочая прикушенным языком и оттого не очень внятно, проговорил я, — тебе не показалось, что лежащее там тело не совсем… тело?

— Я не… — Маг вдруг притих, задумавшись.

Я и сам только сейчас стал способен адекватно оценивать произошедшее и выделить те странности (из шквала обрушившихся на нас там), которые касались непосредственно находок. Я видел лежавшее на плитках храма тело. Но оно словно было частью иллюзии. В нем не хватало важной составляющей, которая делает даже мертвого чем-то реально существующим. Из него словно изъяли некий элемент… И потому даже некроманты не смогли обнаружить погибшего.

Маг Кассий закончил свой путь там, под расплывшейся крышей чужого святилища, это вне всякого сомнения. Но что с ним стало на самом деле?

— Это тот… та тварь убила его? — Эввар стискивал кружку, не замечая, как выплескивается вода от все еще сотрясающей его дрожи.

— Не знаю.

— Оно ведь что-то сказало…

— Нет, тебе показалось, — солгал я, избегая его взгляда. Безопаснее таращиться за борт.

— Показалось? — удивился Эввар, поразмыслил и огорченно вздохнул: — Да, наверное. У него ведь был зашит рот. Да и что он мог сказать?

— Я не знаю. — Это правда, хотя пылающая вязь слов так и горит в моей памяти.

Я не знаю. Но догадываюсь, что получил ответ на вопрос, который Кассий задал истукану много лет назад.

Бурлит и пенится вода за кормой, такая привычная, прохладная, пахнущая йодной свежестью. Эввар подсаживается рядом, неловко улыбается, поглаживая растрескавшийся черный посох Кассия. Тот выглядит древним, но прочности не утратил.

— Я хочу поблагодарить тебя, Райтмир.

— Да не за что.

— Нет, есть за что… За… В общем за все, и за… за мужество.

Я его не понял. Посмотрел озадаченно. А Эввар подтянул к себе полотняный мешок, что небрежно лежал под скамьей, распустил кожаные ремешки и вытащил на свет…

Сверкающая сфера в прозрачном кубе ларца слепила и жалила. Я резко отшатнулся. С сухим стуком брякнулся о палубу сбитый посох.

— Ох, прости! — сильно смущенный и испуганный Эввар торопливо запихивал куб в мешок. — Я подумал, что она совсем утратила… Как же тогда?..

— Эввар, а можно пояснее?

— Я оставил его на корабле, — после паузы тихо признался Эввар. — Думал, что это будет страховка… — Маг мельком криво усмехнулся. — Оправдание моей трусости, если вдруг станет слишком невыносимо, и я не решусь идти дальше. Всегда будет возможность сказать себе, что я заботился о тебе… Если поводок затянется, ты ведь погибнешь… Но ты все шел и шел. Наверное, это было больно…

Я молчал, не шевелясь, уставившись на него. Почему-то казалось, что стоит отвести взгляд, как нечто важное разрушится. Эввар тоже смотрел прямо и ясно.

— А потом мы зашли слишком далеко и… Не знаю, как это случилось, но, похоже… Похоже, ты свободен.

Мы все еще не сводили друг с друга глаз. Я похолодев, а он… Пусть он считал, что поводок лопнул на островах — это не имело значения. Главное — ему все известно. И что это значит?

— И я подумал, что тебе нужно знать об этом, — серьезно закончил Эввар.

Потом поднялся и ушел на нос корабля, к «замороженным», постукивая подобранным посохом. Полотняный мешок остался лежать у моих ног.

Корочка на поджаренном куске рыбы казалась янтарной — светилась изнутри и пластинчато ломалась с легким хрустом. По белому мясу текли золотистые дорожки лимонного масла с пряностями. Пахло одуряющее…

— А вот кому еще рыбки только что с огня? Из моря да прямо в масло! Опомниться не успела! — щекастая торговка в чистом переднике ловко выхватывала длинной вилкой шкворчащие и плюющиеся золотыми искрами ломти.

Я отползал от соблазнительного прилавка задом, как застенчивый краб. Отяжелев от сытости, но не в силах отвести жадного взгляда от все новых порций благоухающего яства.

— Яблоки пьяные в карамели! — немедленно принялись искушать с другой стороны.

Закончить свое земное существование в пьяной карамели, видно, пришлось яблокам, которые не удостоились почетной участи плавать в стеклянных чашах, навязчиво расставленных повсюду. Впрочем, и те и другие плоды пользовались успехом.

Мимо пронеслась очередная стайка гуляк в двуцветных масках: с одной стороны белое лицо с другой — черное. Маски сбились набекрень и казалось, что шеи у людей неестественно вывернуты.

— Эй, горожанин! Айда прыгать!

Ну да. Только и осталось. Хотя…

На берегу пруда, куда вытекала одним краем деревенская площадь, разожгли костры и выкопали ямы, одни щедро набив хворостом, другие выложив, словно мозаикой, ракушками, чтобы залитая вода не уходила. Над хворостяными ямами клубился сизый дым.

По одиночке, и взявшись за руки, над кострами и ямами азартно взлетала молодежь, полоща в дыму цветные подолы, широкие штанины и кушаки. Костры разложили на славу, а ямы выкопали на совесть, поэтому почти половина прыгунов продолжала скакать и после полосы препятствий, с визгом сбивая искры или воду с одежды и, пытаясь откашляться.

— Надо перепрыгнуть огонь, дым и воду, — авторитетно разъяснил чумазый паренек, вгрызавшийся в увесистую клешню печеного лобстера. Бело-черная маска повисла у владельца на тесемках за спиной, словно запасная голова. — Только задерживаться нельзя, а то ожжетесь… — он скосил темный глаз над краем клешни и невнятно посоветовал: — Вам непременно надо прыгнуть.

— Зачем?

— Чтоб понятно все стало.

— Что понятно?

— Коли над огнем, дымом, водой прыгнете и не перекинетесь, сразу станет ясно, что вы человек безопасный. А коли вы нежить — водяной какой, ухмарь или сам… м-м… — паренек сбился и кашлянул, оросив клешню крошевом жеваной мякоти. Уточнил, переведя дыхание: — В общем, ЭТОТ!.. Так тут вас и вывернет!

— Да ну? — обрадовался я.

Впрочем, меня и впрямь чуть не вывернуло. Вся съеденная только что рыбка возмутилась тряской и немедленно запросилась обратно на волю.

— Неплохо прыгаешь! — сообщили мне приятным голоском. И тут же поставили на место, присовокупив: — Для нездешнего. Откуда приезжий?

Обладательница приятного голоска и на вид оказалась очень даже милой — светловолосой, круглолицей, с задорным изгибом пухлых губ. Наводящей на мысль о яблоках. Только не о здешних — крепких, зеленых и твердых, а южных — розовато-золотых, душистых.

— С чего это ты взяла, что я приезжий?

— Чужака сразу видно!

— Где? — возмутился я, демонстративно оглядывая себя со всех сторон.

— Так у нас тут все сплошь рыбари, а ты на рыбака не похож вовсе.

— Ни капли?

— Да у меня все родичи рыбаки, что я не знаю, что ли? И руки у тебя не такие, и пахнешь ты… — крылья маленького носа дрогнули.

— Не рыбой? — любезно подсказал я.

— У настоящего рыбака дух особый, вам горожанам не понять.

— Где уж нам. Ну, разве что местных попросить просветить.

А почему бы и нет, в самом деле? Может, и впрямь пора прекратить киснуть в башне и развлечься, как нормальный человек? Ну, почти как нормальный…

Девушка лукаво усмехнулась, откинув льняные косы за плечи. Вырез в блузке, вроде бы скромный, скорее подчеркивал, чем скрывал заветные ложбинки.

— Поймаешь мне яблоко?

Я покосился на ближайшую чашу с плавающими фруктами, вокруг которой, честно заложив руки за спину и отставив окорока разной степени упитанности, сопело и фыркало, отплевывая воду, уже четверо. Утихшая было рыба опять запросилась наружу.

— Давай я лучше тебе брошку выиграю. Вон там, где стреляют.

Девушка оказалась покладистой и смешливой. Звали ее Елета. Она любила сладости, особенно яблоки в пьяной карамели. И последними она явно увлеклась, быстро хмелея. То ли из-за этого, то ли наведенный «лик» действовал, но Елета каждый раз промахивалась, пытаясь меня поцеловать. И охотно смеялась.

Музыканты поодаль перешли с медленного мотива на плясовую. Вразнобой завертелись бело-черные маски. Белая половина означала уходящее лето и свет, темная — зиму и тьму. Но в таком стремительном мельтешении черного и белого и у самой вселенной голова закружится.

— Это у тебя что? — горячий палец заскользил по моему запястью, некстати вылезшему из рукава. — Ой, я уже видала такое… — Елета забавно нахмурилась, пытаясь сосредоточиться. — Тот парень тоже был приезжим, из Водоплетов, кажется… И кто ж по доброй воле такую страсть себе нарисует? Вы там на юге все сумасшедшие?

— Некоторые.

— А браслет какой… Подаришь?

— Посмотрим.

Жаркие, упругие губы на вкус отдавали яблочной наливкой. Слишком сладко. Но когда дыхание перехватывает, на это перестаешь обращать внимания.

…А потом некстати громыхнул фейерверк над прудом, выплюнув в дымной струе растрепанную огненную птицу. Зеваки восторженно завопили. И почти сразу же эхом отдался новый вопль — неприятный, резкий, обрастающий тревожным гулом: «держи!.. хватай!.. вон она, бей!..» Музыка сбилась и умолкла.

— Стреляй же! — гаркнули вдруг и следом послышался короткий свист и вскрик.

Елета завозилась, высвобождаясь. Глаза ее, только что блестевшие рядом, мигом отдалились и взгляд ускользнул.

— Там что-то случилось!

От души чертыхнувшись, я последовал за вскочившей девушкой.

Вторая огненная птица по инерции сверкнула над гладью пруда, но на нее не обратили внимания даже дети. Люди сгрудились вокруг каменистого пятачка на берегу, отсекая от воды и лишая возможности убежать вглубь острова невысокую женщину.

Простоволосая молодуха в вышитой блузке и длинной юбке стояла в центре утоптанной площадки, напряженно выпрямившись и озираясь, с заминкой встречая каждый встречный взгляд. Словно цепляясь за них. Со стиснутого в руке крупного яблока все еще стекали капли воды. У ног женщины блестели осколки разбитой чаши вперемешку с раскатившимися плодами.

— Ох, ужас-то какой! — слева только что протолкались, оценили ситуацию и охотно ужаснулись.

— Чего там? — негодовали те, кто поотстал.

— Да ведьму споймали…

Женщина выглядела обычной. Если не считать того, что вышитую блузку, чуть выше сердца, пробивала тонкая черная стрелка гарпуна. С такими местные рыбаки на морского хоря ходят.

— Я сразу заметил, что она в воде-то не отражается… — торопливо, сглатывая слова, рассказывал щуплый мужичок, обращаясь ко всем вместе и ни к кому отдельно. — Когда яблоки ловили! Другие есть, а этой — нет!

Его не очень слушали.

— Ни один праздник без этой пакости не случается, — раздраженно бросили в толпе. — Чего ждешь? Кончай ее!

Угрюмый плечистый парень из добровольных охранников, обстоятельно перезаряжавший гарпун, с досадой дернул плечом.

— Каждый год одно и то же… Лезут и лезут, будто патокой им тут намазано…

— А это правда ведьма?

— Водяная.

Женщина в вышитой блузке стиснула кулак. Зеленое яблоко брызнуло белыми хлопьями, сок запенился между пальцами. Ведьма небрежно вытерла руку о пеструю юбку. Хвост гарпуна над ее сердцем покачивался, вокруг древка по ткани расползалось мокрое серое пятно.

На лице женщины стыла ироничная полуулыбка.

— Что ж вы злые такие, люди? — хрипло произнесла она, снова шаря взглядом по кругу. Теперь уже настала очередь зевак вздрагивать. — Я ж вам ничего не сделала. Просто пришла повеселиться…

— Пошла прочь, оборотниха! — нервно крикнули в ответ.

— Да убейте же гадину!

— Я танцевала с тобой только что! И с ним! — ведьма ткнула ладонью в пене яблочной мякоти перед собой, словно камешки бросила: толпа всколыхнулась, перемешиваясь.

Ведьма усмехнулась снисходительно.

— Чего возишься? — негодовали те, кто стоял ближе всего в парню с гарпуном.

— Заело, — злобно бросил он в ответ.

— Уйдет же!

— Ну и пусть себе… — робко предложил кто-то.

На него зашикали.

— …они глупые, — говорили вполголоса за моей спиной. — Чужое отражение из воды крадут, чтобы облик принять, и к людям идут. Их на человечье веселье как на свет тянет, ничего с собой поделать не могут.

— …в позапрошлом году одна такая Улему голову заморочила. Он потом полгода ее в море искал, да так и сгинул, только лодку разбитую нашли.

— Так, вроде, то не ведьма, а приезжая была? С Виноградной лозы, кажется…

— Ведьма, тебе говорю! Точно!

— Прощайте, — ведьма развернулась, плеснув юбкой, и шагнула к пруду, заставив тех, кто цепочкой отгораживал ее от воды боязливо дрогнуть, расступаясь. Двое или трое трусливо отбежали.

Вскрикнула женщина, заплакал ребенок. Остро пахло раздавленными яблоками и проточной водой.

— А ну дай! — бородач выхватил из рук незадачливого охранника гарпун, одним движением зарядил его и, не целясь, выстрелил. Темная металлическая стрелка с хлюпающим звуком вошла ведьме в голову.

Ведьма пошатнулась, зло оскалилась, оборачиваясь. Металлическое острие жутковато торчало над левым глазом, располовинив бровь. Люди отпрянули и громко зароптали.

— Добивай!

За мгновение до того, как полетел первый камень, мне вдруг померещилось, что каменистый пятачок земли окружают не люда, а только маски, обернувшиеся черной половиной.

Потом над моим плечом коротко свистнуло. Брошенный камень ударил ведьму в бедро, она качнулась и резко оглянулась. Хотела увидеть обидчика, но задела взглядом меня… Всего лишь мгновение мы смотрели друг на друга. Она знала кто я.

Ждала помощи?

Губы ведьмы скривились в усталой, понимающей усмешке.

…Камни еще летели, когда женщина в вышитой блузке рассыпалась сонмом водяных брызг. Там, где она только что стояла, темнело пестрое мокрое тряпье и с тусклым звяканьем упали наземь пара гарпунов.

Полыхнул фейерверк. Сначала робко, но затем увереннее заиграла музыка. Только мне лично веселиться расхотелось. И Елета, к счастью, куда-то подевалась… Сам не знаю зачем, я двинулся прочь по улице, забирая все правее. Людей здесь почти не осталось, дома сонно жмурили ставни и жались друг к другу. Даже улица казалась теснее, чем была днем. И Илгин дом, стоявший чуть на отшибе, сейчас будто переполз поближе к соседям — такой же тихий, темный, пустой.

Вот и хорошо. А что я, собственно, намеревался делать? Напроситься в гости?

Прочь отсюда…

Бурьян запротестовал, когда я бесцеремонно вломился прямо в заросли, решив сократить дорогу. А потом запротестовал невнятный кустарник, негодующе осыпавший меня мелкими орехами и моросью. Потом упавшее дерево стукнуло под коленки… Хм, похоже, дело не в желании сократить путь, а в том, что я снова слишком много выпил. Этак недолго и мимо замка промахнуться. Хотя, вон, кажется, просвет… И там кто-то разговаривает.

— … по слухам в новом году родившихся на островах детей станут у матерей отбирать.

— Почему?!

— Ну, вроде как Оборотень тут побывал, мог и… ну, вы поняли.

— Так если при законном муже дитя…

— Глупая! Да если Оборотень кого захочет, так ему и муж не помеха. Он сам твоим мужем оборотится. Да и тебе же лучше от ублюдка избавиться. Кто его знает, колдуненка-то…

— Эй! Там что-то в кустах шуршит!

Ну, только еще оглушающего визга мне не хватало.

Зато дорога расчистилась.

…Мир на край пропасти привели люди, возомнившими себя всемогущими. Мир заглянул за грань, на Изнанку, и ужаснулся. Земля раскололась и ушла под воду, а та, что осталась, поделилась на острова, которые боялись сближаться вновь.

Но мертвая зона все равно ширится. Мир истончился, разъеденный творимым людьми злом, балансирует на грани срыва. Равновесия — нет. И скоро все вновь опрокинется…

Из манифеста последователей ложного Оборота.

Глава 8

Окраина города Пестрых рек кажется пустой.

Украшения еще не сняли, ветер гонят по мостовой цветные и блестящие ленточки, тускло светящиеся шарики, просто мусор.

— …летом, в самую жару нашли девочку девяти лет, поруганную и убитую, — сидящий напротив Эввар взъерошен и мят, хотя, по его словам, на карнавале он не был, а провел время, разбирая записи отца. — Ее обнаружили только, когда падальщики набежали, почуяв запах, а так никто из местных жителей даже не интересовался, что за тряпки в кустах…

— А родители? Далеко жили? — я рассматривал проносящиеся мимо фальшивые фасады домов — чем дальше от центра города, тем они становились проще и невзрачнее. Так, наскоро размеченные очертания.

— Нет, мать живет рядом, — отчего-то виноватым голосом отозвался Эввар. — Она даже не заметила, что дочь пропала, — Он пошуршал бумагами. — Наверное, и впрямь окраина надышалась мертвой зоной, люди здесь… странные.

— Ты из-за этого поехал?

— Ну, я подумал, что раз ты не бросил меня в последний момент, то и мне следует… — маг смешался, неловко заерзав.

Я с любопытством посмотрел на него. Неужто этот увалень всерьез? Забавно.

Эввар сделал вид, что изучает растрепанную подборку бумаг, которую вручил представитель городских властей. Представитель отчаянно робел, пытаясь высмотреть среди мрачных, утомленных физиономий самую страшную, принадлежащую Оборотню. Сдается мне, что на эту роль он назначил свирепого Малича.

— Еще там плодятся секты то старокнижников, то жертвецов Последних дней, то адептов большого Оборота. Не так давно адепты устроили торжество на окраине и принесли в жертву… э-э… ну, в общем, неважно.

— Ты боишься меня шокировать? — восхитился я.

— Просто не хочу об этом рассказывать.

Надо же, а он и впрямь не притворяется.

Улица постепенно снижалась, так что вскоре карета покатилась по наземной дороге, а город приник к подножию скал, размещаясь в скромных двух-трех ярусах.

— В центре считают, что окраина проклята. Там вроде бы давным-давно, еще при Оборотнях, были то ли жилища рабов, то ли какое-то капище… Ну, и вроде как сохранилось заклятие.

«…посодействовать местным властям. Полагаю, на этом мы сможем считать вашу миссию исполненной. Бедняга Гергор, наверняка, уже заскучал в одиночестве в Черноскале… — Ставор мельком усмехнулся. — Не думаю, что просьба городского главы станет для вас обременительной. Мэр всерьез полагает, что мертвая зона неведомым образом распространилась на некоторые части вверенного ему города… С людьми, мол, там что-то неладно…»

— Этим летом, — вдруг подал голос Малич, хмуро пялившийся в окно, — отец запер семейство в доме и поджег. Твердил, что устал. Днем и ночью работает, а жена все плодит и плодит… — Малич повернул голову к озадаченному Эввару и добавил таким тоном, будто это что-то объясняло: — Случилось это возле Императорских островов, в самом сердце мира… А вы болтаете про «мертвую зону»!

И как на это реагировать? Мы промолчали: Эввар прочувствованно, я безучастно. А то мне неизвестно, что творится на Имперских землях!

— Приехали.

— Здесь что, никто не живет?

— Живут…

Словно в ответ негодующе завопил ребенок, которого мать спешно волокла в дом, награждая тумаками. Мать визгливо заорала в ответ, перекрикивая малыша. Где-то хлопнули ставни…

Мерзостно здесь: разбитые фонари во все еще изысканных кованых чашах; белесые наслоения и грязь на стенах, когда-то внушительных и красивых, а теперь мертвых и разрушающихся построек; тусклые, слепые окна, закрытые не стеклами, а чем попало; самоуверенная серость, властвующая здесь в полную силу.

Наверное, убрать мусор и обновить крыши им также мешает дыхание мертвой зоны. Или проклятие Оборотней.

Длинная улица распухла, как змея проглотившая крысу — дома отшатнулись от мощеной площади. В центре плиты широкие и гладкие, а по обочинам — мелкие. Будто рыбья чешуя.

— Нам сюда…

Эввар в компании шестерки магов двинулся по улице, вышагивая нарочито важно и делая вид, что осматривает окрестности. Изображал из себя то ли инспектора с проверкой, то ли обеспеченного туриста. Ни на того, ни на другого похож он не был, и местные жители наблюдали за ним со все возрастающим напряжением.

Редкие встречные быстро отворачивались, успев полоснуть короткими, недобрыми взглядами. Страх царил в воздухе, сухой и разъедающий, как пыль в каменоломне. И еще фальшивое безразличие.

Я шел по другой стороне, заметно отставая от Эввара. За мной неслышно ступал Малич. Не знаю, кто решил, что так будет безопаснее. Но Эввар действительно оттягивал все внимание на себя, волоча его за собой, как цепи. Целый моток тяжелых, гремящих цепей…

Стена ближайшего дома облупилась. Из окошка на втором этаже смотрела женщина, лениво дожевывая какой-то фрукт. Доела, бросила огрызок вниз. Желтоватая мякоть брызнула по мостовой, рассыпая мелкие косточки прямо перед Маличем.

— Что-то здесь не так, — Малич пинком отбросил огрызок с дороги.

Редкий случай — я готов был с ним согласиться. Улица не представляла собой ничего необычного. Ни малейшего признака проклятия. Но «не так» буквально ощущалось кожей.

Скопившееся, выжидательное напряжение.

Тухлые взгляды встречных.

Здесь все выгнило. Здесь не чинить надо, а жечь и плести заново саму основу. Даже на островах мы ощущали себя лучше…

Но было что-то еще. Опасное.

— Возвращаемся, — решил я и — снова исключительный случай! — Малич резко кивнул, соглашаясь.

Группка впереди, запоздало заметив наш маневр, засуетилась и тоже меняя строй. Эввар, засмотревшийся на почти уничтоженный барельеф и, похоже, опять забывший, где находится, вынул из кармана блокнот. Рассеянно щелкнул пальцами, зажигая перо-самописку. И тут…

— Люди! — истошно заорал женский голос. — Люди, вот же он! Проклятый Оборотень! Смотрите! Ворожит!!!

На один миг все застыло.

Затем вспыхнуло — коротко и беззвучно. Стрела сорвалась с крыши дома слева, блеснув хищным тельцем и, как в вату, легко вошла в центр замешкавшейся компании магов.

Звуки чуть запоздали — звон, топот, возгласы…

Оцепенев в первое мгновение, я увидел, как, пошатнувшись, оседает наземь Эввар, зажимая плечо из которого торчит металлический штырь. А вокруг жала стремительно распускается на одежде алая клякса… И как мучительно медленно разворачиваются окружавшие его маги, высматривая что-то вокруг и наверху…

— Убили! — заверещал надрывно новый голос. — Оборотня убили!

— Кровь! — подхватили тут же. — Люди!.. Его кровь!!!

Вымершая улица забурлила, словно только и ждала сигнала. Страшно зашевелилась, выбрасывая из дверей, окон, подворотен, проулков щупальца людских верениц, которые мигом опутали и смяли ошалевших магов и погребли в воющем клубке упавшего Эввара.

Бешено взревел Малич. Я слышал его краем уха, бросаясь к кишащей человеческой своре. Амулет бьется, как второе сердце, толчками разгоняя по телу боль. В глазах стемнело от ярости. От того, что уже поздно, что эти ощеренные твари уже расправились с жертвами…

— Прочь! Все прочь!

Прямо передо мной мостовая взорвалась, расплескав шрапнель осколков. Белая вспышка почти незаметна при свете дня, только озоном пахнуло. Брусчатка брызнула каменным крошевом еще и еще… Это маги, наконец, спохватываются.

Человеческое месиво распадается, мечутся хлесткие, юркие молнии между бегущими, выклевывая каверны в мостовой. Но люди все равно волокут, выдирая друг у друга какие-то окровавленные клочки. Один из магов, чье лицо залито багровым лаком, вскидывает кулаки — и к крышам вздымаются бешеные вихри, легко раскидывая замешкавшихся… Земля трещит, покрываясь коркой льда, в который на ходу вмерзают люди в нелепых позах. В их красных глазах ужас и помешательство. Распяленные рты выпачканы кровью.

Мне кажется, что вытянутые ввысь дома начинают загибаться внутрь, как черные пальцы мертвеца, зажимая все, что мельтешит в каменной горсти. И что в центре этой ладони кровавая рана… Как у меня.

Амулет бьется в агонии, цепь захлестывается вокруг шеи металлической змеей…

Меня хватают за плечо и швыряют назад.

— …никому, кроме самых доверенных лиц не были известны ваши планы, — голос Ставора сух и шелестящ, словно ветки колышут мертвой листвой. — Стрелка нашли сразу же — голем рассыпался на одной из крыш. Вместе с заданием в его голову вложили заклятье «испепелень», так что память глины выжгло, даже магам не восстановить ее… Похороны завтра. От Альвена почти ничего не осталось, но мы думаем заложить камень с его именем возле библиотеки. Вы перед отъездом успеете заглянуть, если захотите…

Альвен. Кто это?.. Ах да. Эввара звали Альвен, а я и забыл.

…Я бездумно перекатывал в ладонях темное «око», которое так и не передал Эввару. Поднял голову — оказывается Ставор давно ушел, а шелестящий голос мне просто чудится.

«…Он источник любых несчастий. Все, кто находится рядом с ним — рискуют своей головой. Не забывайте об этом, Эввар. Он — и есть беда. Понимаете?..»

— Шгрбррр… жрннврсс… — пробормотал согревшийся в ладонях шар.

— Да, — отозвался я. — Именно так.

Пока Эввар был жив, я мог относиться к нему снисходительно и уехать, без сожаления распрощавшись. Он никому не сообщил, что Оборотень сорвался с привязи. И теперь уже не скажет. Почему же я не чувствую облегчения? Смерть Эввара словно, наоборот, связала меня.

— Фрргшш… — в глубине «ока» проворачиваются тени, медленно, как в патоке. Мое отражение блекло наслаивается на них.

Слова Малича растревожили нечто в памяти. Ту самую, глубоко засевшую занозу, чье острие я так и не достал. Что-то, связанное с островом и тенями… Которые тяжелее, чем кажутся… Нет! Не с островом!

Прихватив бормочущий шарик, я спустился к нижним этажам башни. Там все еще стояла принесенная Эвваром лестница и фонарь, а внизу пылились остатки развалившегося стола… И в покоях мага все осталось неизменным.

Эввар уверял, что высшие маги провели «зачистку», значит верхний слой реальности выжжен. А изнаночный?

Я поставил фонарь на полку и прошелся по почти пустому помещению, расставив руки, словно боясь наткнуться на невидимые вещи. Да… Ощущение никуда не делось. Вот они тени — жирные, тяжелые… многослойные. Света бы побольше… Я зацепил и скомкал ближайшую тень, а затем вывернул ее. Эффект был сногсшибательный. Стал свет. Всюду. И амулет взорвался, словно начиненный горючей смесью.

Повалившись на выщербленный пол, я ошарашено озирался. Глаза слезились, непривычные к иной яви, жрущей их, как кислота. Воздух обратился грязным войлоком, забивал легкие, скреб кожу. И что-то немертвое таилось вблизи.

Еще нигде изнанка не была столь негостеприимна, как здесь, но я не спешил обратно.

…Вот оно в чем дело. Все предметы в комнате, это все равно что тени на острове, лишь видимость спрятанного на изнанке. И стол, и полка, и книги… Раскрыв прежде пустые страницы книги, я прочел торопливую последнюю запись: «…поиски ведут в направлении мертвой зоны, но без проводника я, скорее всего, не уйду далеко…»

— …ключ… ключ внутри… — вдруг заговорил мой карман неожиданно внятно, хотя и сипло.

Я вынул «око». Теперь оно вовсе не походило на гладкий шар — я едва не выронил его, настолько оно походило на клубок рваных, окровавленных, спутанных жил. Будто некто снял с полотна реальности узор человеческой сути и грубо скомкал.

— …ключ… от твердыни Оборотней… Вскрыть, где все началось…

Пространство зазвенело, завибрировало, предупреждая о приближении чего-то крупного, почуявшего добычу. Страж, дремавший на изнанке, встрепенулся. Я рванул прочь, вывалившись в явь, словно из топки — обожженный, ослепленный и потрясенный.

— Гбржжш… — вздохнул шар в моей руке, стиснутый так, что пальцы побелели.

Ничего не понимаю. Ключ от твердыни? Ключ от тайны Оборотней?

Ключ в смысле — вещь, или в смысле — подсказка?

…Ненавижу основной язык.

Над озером стелился зыбкий, ворсистый туман, заволакивая неподвижную черную воду. Солнце давно село, но света еще хватало. Или, может быть, светился сам туман. Из распахнутого настежь окна ощутимо несло промозглым холодом.

А я валялся на кровати, пытаясь напиться, но приличное вино с первого же глотка показалось омерзительным. Мысль о скором отъезде согревала, но не слишком. Попробовать еще выпить?.. Потянувшись к стакану на полу, я вдруг уголком глаза зацепил копошение возле окна, раскрытого на озеро. Помешкав секунду, продолжил начатое движение. Ладонь сомкнулась вокруг рукояти легкого меча, лежавшего под кроватью, где я оставил его после памятной тренировки с Маличем.

Еще один разворот, и я оказался на ногах, наставив острие клинка под подбородок опешившего незнакомца.

— Не слышал, как ты стучал! — произнес я ровно, щелкнув пальцами свободной руки по ближайшему светильнику.

Стало светлее.

Незнакомец — (облачен в темное, на голове капюшон, лицо закрыто мятой маской с карнавала, телосложение легкое) — скосил, щурясь, глаза на полированное лезвие, судорожно сглотнул и поднял вверх пустые ладони с растопыренными пальцами. Не вооружен или оружия не видно?

— Я не… не… — голос высокий и срывающийся.

— Назови мне хоть одну причину, почему я не могу убить тебя прямо на месте?

Руки пришельца мелко дрожали, а по лбу, несмотря на холод, ползли бисеринки пота. Не похож на фанатика-убийцу… На вора тем более. Это ж надо совсем свихнуться, чтобы влезть сюда!

— Ты кто такой?

Он снова сглотнул, то ли силясь ответить, то ли, наоборот, безвозвратно закусывая язык и готовясь даже в смертных муках не выдать тайны собственного происхождения.

Все они так. Даже те, кто по глупости прихватывает с собой документы.

— Как ты сюда попал? — спросил я, мельком подивившись, что испуга не чувствую. Только скуку и досаду из-за потревоженного безделья.

Правая рука, удерживавшая меч у горла визитера, стала затекать. Перехватив клинок в левую, я обогнул незнакомца по дуге, приблизившись к распахнутому окну. Окно обрывалось в пропасть. Внизу беззвучно покачивалась вода, блестящая в разрывах тумана и гладкая, как атлас. Здесь даже решеток не имело смысла ставить, потому что скала внизу и сама башня слыли совершенно неприступными.

И тем не менее…

Я пару секунд боролся с желанием перегнуться через край и повнимательнее изучить изрытую неровностями поверхность башни, чтобы узнать, как это там внизу, ниже кромки окна, умудряется висеть потрепанный рюкзак, мирно покачиваяющийся на ремнях.

— А ты храбрец, — медленно произнес я, глядя, как над озером лениво пухнут туманные волокна, затягивая безмятежную черную гладь. — Или дурак.

Пришелец облизнулся пересохшие губы. Дрожь распространялась по его телу, как зараза. На груди мелко трясся оберег, сплетенный из кожи. От оберега тянуло гарью и чем-то цветочным.

— Никак решил совершить подвиг, убив злобного Оборотня?

Он дернул подбородком и перестал трястись. Даже напротив, я словно напомнил пришельцу о важной миссии, и тот взял себя в руки, резко выпрямившись и расправив плечи.

— Да! — хрипло, но срываясь на фальцет, ответил гость.

— Похвальная честность, — пробормотал я. — А еще неплохо бы показать лицо будущего героя. Нехорошо как-то в маске, словно вор…

Он качнулся назад, но я успел поддеть кончиком меча черно-белую маску. Гость отчаянно ринулся к окну, я прыгнул следом. Повалил, прижимая своим весом и, сцапав за капюшон, попытался развернуть голову противника. Сползла шершавая ткань, рассыпались длинные волосы, повернутое в профиль оскалившееся лицо было мне хорошо знакомо…

— Илга!

Пленница разом обмякла, перестала лягаться, вывернулась из захвата и отползла в сторону. Я не удерживал, все еще не веря в происходящее.

— Снова пришла за моей кровью?

Она враждебно зыркнула исподлобья, притихшая, но не сломленная.

— Твоя кровь не помогла.

— Я предупреждал. Не все так просто.

— Ты сказал, что смерть творит чудеса.

— Да… — медленно согласился я. — Творит. Так ты и вправду явилась убить меня?

— Я пришла убить Оборотня! — сквозь зубы процедила Илга.

Еще до того, как она договорила, я подался вперед, перехватывая и выламывая ей руку. Она вскрикнула. В рукаве, в неловко приспособленных ножнах, поджидал своего часа кинжал. Точно не орудие убийцы — чтобы его вытащить пришлось бы повозиться. Впрочем, если жертва спит…

— Раньше у тебя были более честные и гуманные планы по спасению своего мужа.

— Жениха.

— Неважно. Что случилось с твоим желанием заработать на хорошую лечебницу?

— Раньше у меня была надежда. Теперь ее нет.

— Яннек умер?

— Не смей произносить его имя, ты… Оборотень! — выплюнула она с неприкрытой ненавистью. — Он жив! Но он умрет, а перед этим будет долго страдать, потому что ты… ты во всем виноват!

Я поморщился. Она сникла, разом сгорбившись.

— Даже если я буду работать день и ночь, мне и за много лет не собрать столько денег, — обветренные губы девушки едва шевелились. — Мы с тетей Ла надеялись, что вместе сможем… Но теперь и она… — Илга резко подняла голову, отбрасывая растрепанные пряди волос с лица. В глазах снова зажглась ярость: — Ты уничтожил ее! Ты уничтожил все, что она умела в этой жизни!

— Погоди, — опешил я, — при чем тут какая-то тетя Ла?

— Она согласилась на работу садовницей у Оборотня! Ради Яннека и меня. Она самая лучшая садовница во всей Империи и пошла работать к Оборотню!..

— Аланда Гвай, — я с трудом подцепил и извлек из памяти полузабытое имя, — твоя тетя Ла?

— Ты уничтожил ее.

— Я уволил ее, — огрызнулся я с раздражением. — Всего-навсего. Если она такой хороший специалист, то найдет себе другой сад для работы.

— Она уже ничего не найдет, — Илгин рот судорожно искривился. — Она изменилась после возвращения. Деревья и травы больше не слышат ее, а она не понимает их. Ты что-то сделал с ней!

Я отшатнулся. Вспомнил, как смотрел на руки, по которым тек дождь вперемешку с призрачной кровью. Я всего лишь изменил память этой женщине, но… Сущность человеческая хрупка. Копаясь в ней, можно ненароком или по небрежности разрушить что-нибудь важное.

— Илга…

— Заткнись! — Она была на грани истерики и, кажется, плохо понимала, кто у кого в плену. — Теперь они оба беспомощны! А я… Я ничем не могу помочь им! Только убить Оборотня! Тогда все, наконец, будут счастливы.

— А если нет? Никто не знает, что случится, если убить последнего Оборотня. Не верь слухам.

— Я могу помочь им только так, — возразила Илга. Повела незвначай головой, нащупывая взглядом кинжал. Лицо ее на мгновение подернулось омерзением.

— Илга… Я могу помочь.

— Умри, — перебила она. — Сделай всем одолжение, покончи с собой!

— Твоя тетя… Аланда, тоже это предлагала. И не она одна.

— Может, стоит прислушаться? — зло ощерилась Илга. Упруго сжавшаяся и свирепая, она сейчас походила на ядовитого паука. Отвлечешься — укусит вмиг. — Ты же знаешь, что пока ты жив, многие будут несчастливы.

А если я покончу с собой, а они все равно останутся несчастливы, — устало подумал я, — на кого тогда они будут списывать свои несчастья?..

— Столько людей скажут тебе спасибо! — проникновенно пообещала Илга.

— Что мне их спасибо? — ухмыльнулся я невольно. — Ты думаешь это так просто, покончить с собой?

— Ты боишься?

Я поддел пальцем и вытащил на свет амулет.

— Видишь? Даже если бы я захотел покончить с собой, вот эта штука не позволит.

Она несколько мгновений равнодушно смотрела на амулет, потом опустила голову. Волосы беспорядочно упали на потускневшее лицо, сделав и вовсе неразличимым его выражение, но слова беспрепятственно проходили через тонкую завесу:

— Если бы я знала… Если бы я знала, кого спасаю тогда, в море… Я так жалею, что вытащила тебя из воды. Может быть, Яннек был бы уже здоров.

— Врешь ты все, — хмуро оборвал я причитания. — Если бы все повторилось, ты бы не оставила тонуть человека, даже будь он трижды Оборотнем. Иначе чем ты сама отличаешься от… меня? Ты ведь могла убить меня той ночью, но не сделала этого.

— Тогда я еще не знала, что все так плохо. Надеялась, твоей крови хватит.

— Дура ты, Илга.

Она вскинулась. Подбородок дрожит, но в глазах зажглись свирепые огоньки:

— А ты… Оборотень!.. Хочешь казаться хорошим, а сам… Ты только смотришь, как вокруг страдают другие! Ты думаешь, мне трудно будет убить тебя? А это нетрудно! Потому что нет никого, кто пожалеет о твоей смерти! Хоть один человек станет горевать о тебе? Ведь нет никого, кто любит тебя на всем белом свете, верно? Ну, возрази! Скажи, что хоть кому-то ты дорог! Солги хотя бы! Ну?!..

Я молчал, каменея. Молчал, глядя в это искаженное болью и гневом лицо. Видел только его…

Не знаю, где она сумела сберечь эту длинную, тонкую иглу, да я и не обыскивал нежданную гостью, удовлетворившись кинжалом, но в запале Илга стремительно выхватила и, не целясь, швырнула иглу мне в глаза.

Промахнулась, конечно.

Очнувшись, я снова бросился на перехват, не дав Илге добраться до окна, опрокинул ее на пол, подмял. Затем наскоро вытягивая сгустки комнатного мрака, сплел веревку и, держа дистанцию, виток за витком затянул ее вокруг оцепеневшей жертвы. Та не сопротивлялась.

Я встряхнул девицу, отбрасывая с лица спутанные волосы. Под скулами темнели ямки, будто порезы. И стиснутый рот ее был, как косой разрез.

— Заботишься о других, — угрюмо произнес я, осторожно вынимая и рассматривая темную иглу, вонзившуюся между камнями в стене. Похоже, изготовлена из рыбьего плавника и обмазана ядом. — А ты подумала, что станет с твоими драгоценными близкими, если твой план провалится и тебя поймают? Кто теперь позаботится о них?

Я не ждал, что она отреагирует, но Илга еле слышно пробормотала в сторону:

— Они хотя бы будут знать, что я пыталась сделать для них все возможное.

— Да, это будет согревать их холодными вечерами в одиночестве… — ни одного разумного довода, чтобы ударить лежачего у меня не было. Я просто хотел ее уязвить. И это удалось — Илга побелела, как полотно и жалко скорчилась в своих путах.

Впрочем, особого удовлетворения я не почувствовал.

И колебался всего лишь мгновение, прежде, чем щелчком пальцев подозвал домовуху и, наскоро зачаровав, оправил его в полет. Мелкая тварь пронзила стену с комариным писком, устремившись к цели.

Да, Илга спасла мне жизнь. Но ни к чему так увлекаться работой над ошибками.

— Скоро за тобой придут… Скажи, что ты всего лишь хотела ограбить башню. Может, они решат, что ты сумасшедшая и поверят. Ну, чего уставилась? Или ты считаешь, что тебя все-таки надо отпустить восвояси? Так назови причину, возможно, мне она понравится.

Она вызывающе повела плечом. Знакомые ямочки под скулами казались сейчас не забавными, а жесткими, неприятно заострившими черты лица. Череп, да и только. В глазах стыло ледяное бешенство:

— Я не играю в твои игры! Кто может уйти от Оборотня? Чтобы потом ты настиг и со мной проделал то же самое, что и со всеми? Вывернул, словно рыбью кожу?.. Ты лжец, Оборотень! Не надо мне от тебя ничего, кроме твоей смерти!

— Ну как знаешь! — Есть предел и моему терпению.

Я отвернулся и мирно предложил, снова не рассчитывая на ответ:

— Может, пока ждем, расскажешь, как тебе удалось взобраться на неприступную стену? Все равно секрет тебе больше не понадобиться. Через несколько часов я уезжаю, а ты… сама понимаешь.

Илга молчала, опустошенно глядя в пол.

Затем на башенной лестнице послышались быстрые уверенные шаги. Я отвлекся от пленницы буквально на секунду, но она ей хватило. Вскочила на ноги, которые я поленился связать, и метнулась к раскрытому окну. Я успел ухватить кончик призрачной веревки из теней уже после того, как безумная гостья перевалилась через край оконной ниши и камнем ринулась вниз.

Я, а следом за мной и вбежавшая в двери охрана, тоже бросились к окну. Внизу клубилось белесое марево. Даже если и был всплеск, сопровождавший падение девушки в озеро, туман погасил его.

— Утоп, — констатировал мрачно один из охранников.

Слишком холодная вода не позволит связанному пловцу продержаться там и нескольких минут. Да к тому же при прыжке с такой высоты удар о поверхность озера почти равнозначен удару о землю. Наверняка, девчонка сломала шею.

Вряд ли тут разводили воздушных змеев, умеющих вовремя подставить крыло.

— Надо проверить…

Один за другим ушли вниз и бесследно канули поисковые импульсы. Плотный туман отражал и смешивал звуки.

Я отступил вглубь комнаты, цепенея и проваливаясь в тупую прострацию. По краешкам черной дыры перемещались и переговаривались люди, обмениваясь впечатлениями. Это были живые люди. Они твердили про «безумцев» и «магию озера, которая жрет все следы и делает бесполезным поиски тела». А еще про «самолет», «вечерний вылет» и «сборы». Эти люди старались держаться подальше от меня, смотрели искоса, обращались вкрадчиво.

Другие люди — отсутствующие — тоже водили свой хоровод по краям сознания. Они безмолвствовали, но в глазах их стоял неумолчный крик: «…все, кто находится рядом с ним — рискуют своей головой…», «…есть те, чья жизнь — всего лишь тень на обороте будней. Они исчезнут — и тень вместе с ними…», «…хоть один человек станет горевать о тебе?..»

Эти люди, наоборот, тянулись ко мне, стараясь оказаться поближе, но их уносило все дальше и дальше.

Те, кто остается возле меня, и те, кто пытается уйти, все равно обречены. Все, кому я пытался помочь, тоже обречены, потому что помощь Оборотня оборачивается бедой.

Но у меня есть друг Арин. У меня есть… была Никка. Она любила меня, я знаю. Мне вдруг вспомнилось лицо в прозрачном, полном бирюзовой воды аквариуме. Русалка, так сильно похожая на Никку… Я решил, что почудилось. А если нет? Если, как обычно, слишком занятый собой, я прошел мимо той, кому нужна моя помощь прямо сейчас?

У меня есть время, чтобы исправить хоть что-то.