Тень на обороте

Легенда. Версия 3.

Герой одолел всех врагов и для счастья человечества должен покончить с последним наследником проклятого рода. Убить младенца в Черном замке.

Предположение: Воин не смог убить ребенка. Разъяренные люди сами убили дитя, а воина-труса изгнали и обрекли на скитания, в итоге назвав его предателем и Оборотнем. Оборотни — потомки воина. Из крови ребенка вышли кровники, которые стерегут Оборотней.

Решение: Пока люди не искупят свою вину перед младенцем и воином — равновесие не будет восстановлено и всеобщего счастья не случится.

Глава 9

Рюкзак Илги я достал, воспользовавшись импровизированным крюком из гнутой медной вешалки и веревки. Вместе с рюкзаком крюк выволок наверх тонкие, почти прозрачные веревки, поднапрягшись и дернув за которые, я разжился еще и костылями. Самодельные костыли были вбиты в тело башни снаружи. Из кармана рюкзака торчала сложенная бумага… Нет, не бумага — пергамент из рыбьей кожи, на котором чернели значки, выведенные на редкость отвратительным почерком. Что-то вроде: «…седьмой камень от двух локтей через ось…» или «…половина локтя вниз от ромбовидного среза до мягкой прослойки…»

Не знаю, что я ждал увидеть в этом рюкзаке, но стало муторно. Глупая девчонка залезла в башню не вооружившись ничем, кроме плохого ножа и отравленного дротика. На что она надеялась?

…Никто меня не задерживал и не пытался составить компанию. До отъезда еще достаточно времени, и я волен использовать его по своему усмотрению. Хоть спозаранку прогуляться по окрестностям.

В сарайчике зашуршало. Воодушевившись, я потянул хлипкую дверь на себя — ну так и есть, в полутьме поблескивают глаза крестокрыла. Мое появление он встретил злобным фырканьем, а доски, которые покрывали пол сарайчика, брызнули мелкой щепой. И это, несмотря на сточенные когти зверя.

— Тихо, Олль, — покопавшись в памяти, произнес я и осторожно вытянул руку. — Не желаешь прогуляться?

Крестокрыл угрожающе щелкнул зубами, вскинул голову, но после пары минут уговоров, позволил приблизиться и даже облачить в самопальную сбрую.

Что ж, Илга… Крестокрыл тебе больше не понадобится, а оставить его здесь — это скорее всего облечь на мучительную смерть от жажды и голода.

Покалеченный скакун с места взял в галоп. Время от времени я ощущал, как под гладкой шкурой перекатываются мышцы и напрягается обрубок, оставшийся от когда-то широченных крыльев — крестокрыл еще помнил, что значит летать. Бедняга… Я и раньше слышал, что в Рудниках уродуют крестокрылов. Пользы от летучих тварей в штольнях никакой, но надсмотрщики покупают дорогих зверей ради престижа и режут крылья, чтобы те не могли взлететь и разбить тупые головы своих всадников о каменные своды.

На мост я вынесся опрометью, но потом придержал разгоряченного скакуна и свернул на городскую дорогу уже степенным шагом. Привлекать внимание совершенно ни к чему, а замеченные с моста пестрые россыпи палаток и шатров на побережье немного успокаивали — значит, циркачи еще не уехали.

Впрочем, я все равно безнадежно опоздал.

Ни следа здоровенного цветного купола из ткани не осталось на площади. Истертая брусчатка чуть поблескивала. Ранний торговец, зевая, натягивал тент над своим лотком. Половина домов, выходивших фасадами на площадь, еще щурила прикрытые ставнями окна. Редкие прохожие спешили по делам.

Может, я все-таки ошибся? В конце концов, выпил тогда порядком…

— Цирк? — переспросил недовольный конопатый паренек, вооруженный потрепанной метлой. — Не-е, цирк — это на соседней улице! Только там не цирк, а балаганщик с дрессированными омарами… — Он оживился и с удовольствием прекратил изображать, что занят уборкой. — А если вам настоящий цирк нужен, так легче пойти на Красную, где показывают фокусы с деньгами и огненный шторм… Только, кажись, они тоже съехали, потому что у них саламандра сбежала и подожгла магазин сластей, а господин Куроед, даром, что кондитер, а сам горче хины и…

— Мне нужен тот цирк, что стоял на этой площади, — нетерпеливо оборвал я.

— А… О! — глаза парня округлились. — Ну, это… Я не знаю…

— Чего ты не знаешь? — я едва сдерживал раздражение

— Ну… — Паренек почему-то покосился на середину пустой площади, где сиротливо сбилась кучкой облетевшая за ночь с ближайших кленов листва, и пробормотал фальшиво: — Не знаю, о чем вы, добрый господин!

— Во время праздника здесь стоял цирк. Он уехал? Давно?

— Слушайте… — Даже веснушки у парня посветлели. — Нельзя про них… Хоть они и съехали, но тут сторожей оставили, чтобы, значит, не болтали люди чего лишнего… И не любят они, когда вынюхивают…

Желание встряхнуть собеседника стало нестерпимым.

— Я не вынюхиваю, а спрашиваю. Всего лишь хочу знать когда и куда они уехали. Мне понравилось представление, хочу еще разок сходить… И нет здесь никаких сторожей! — сквозь зубы процедил я.

— А! — парень мялся в трусливом сомнении. — Вчера… Вчера отбыли. Вы на побережье лучше спросите! — он с облегчением спешно зашаркал метлой, подняв тучу пыли.

Пришлось возвращаться к берегу.

Усеянное лагерями побережье зияло лакунами там, откуда уже снялись некоторые труппы, и казалось безлюдным. Похоже, все эти бродяги, актеры и музыканты предпочитали ночной образ жизни и сейчас дружно отсыпались. Перекрывая шум прибоя, одиноко и навязчиво напевала невидимая флейта.

— Цирк? — однообразно переспросили меня уже в четвертый раз, когда я устав слоняться между палатками, кострами и телами спящих, прикорнувших прямо под открытым небом, принялся задавать вопросы. Немногим самоотверженным, кто, позевывая, занимался хозяйством. — Так тут цирков много… Выбирай!

Я скрипнул зубами, поскольку только что внятно произнес «Черный цирк». Но меня в четвертый раз деланно не поняли. Пришлось объяснить снова.

— Ах, это… — встрепанная женщина в полосатом платье внезапно увлеклась помешиванием сытно пахнущего варева в котле над огнем.

Что ж, хоть какое-то отличие от скучных и неприязненных «не знаю», которыми меня потчевали у предыдущих стоянок. Я воодушевился. И зря.

— Они уже отбыли. Позавчера.

Повариха зачерпнула из котла, подула, попробовала варево. И проделала она эти нехитрые операции слишком усердно, с преувеличенным вниманием, явно избегая смотреть в мою сторону. Ложка у нее была с длинной ручкой, покрытой неровно снятой корой и казалось тоже полосатой, в тон платью хозяйки.

— В городе сказали, что только вчера.

— Ну, может и вчера, — нехотя признала женщина, брезгливо дернув плечом. — Все равно давно. Если желаете угнаться, то уже не поспеете… — Она уронила ложку в котел и, наконец, взглянула прямо на меня. Над переносицей собрались морщинки. — И хорошо. Не надо за ними гоняться. Пусть себе едут.

— Мне — надо, — возразил я хмуро.

— Если кто поманил вас, то не верьте, все там ложь.

— Глупости, Верина, — вдруг послышался хриплый, прокуренный голос из стоявшего чуть поодаль грязноватого, но добротного шатра.

Оттуда выбрался коренастый человек в полосатых же штанах. Длинные усы свисали на обнаженную, покрытую черной порослью мускулистую грудь, словно побеги, давшие богатый урожай. — Те кого они поманят, вопросов не задают… У парня, видать, увели кого-то. Невесту, небось?.. — он прищурился оценивающе и сам себе возразил: — Не, если б невесту, огня бы в глазах было побольше. Сестру, что ли?

Что значит огня побольше? — мимолетно возмутился я, а вслух сказал:

— Неважно. Мне нужно их найти.

— Не ходите за ними! — встревожено повторила женщина. — Они свою добычу никогда не отдают.

Усатый мягко взял ее за локоть и обратился ко мне:

— Они нынче утром снялись, затемно. Я слышал, что собирались еще по соседним островам пройтись, прежде чем на юг податься, так что, может, перехватите, если поторопитесь. Только в одиночку вам туда соваться не стоит.

Поблагодарив, я повернулся и услышал, как парочка за спиной обменивается репликами вполголоса: «…зачем ты, Ронр!..» — «Кто-нибудь все равно скажет…» — «…сам сгинет и никого не спасет…»

— …а если бы взяли тебя, Верина? Ты бы хотела, чтобы я остался дома и ничего не делал? — неожиданно повысил голос усатый Ронр.

— Эй, господин! — окликнула меня Верина после паузы. — Если колдун есть знакомый, непременно с собой прихватите!

Я кивнул издалека. Знакомый колдун у меня всегда с собой. Правда, вместе с бесплатным набором кандалов.

До переправы ехать пришлось порядком… Хорошо, хоть дорога была отличной, ухоженной и широкой, набранной из камней шести цветов, но не полосами, а вперемешку. Но сколько я ни понукал искалеченного крестокрыла, он огрызался, сбавлял шаг и вскоре и вовсе поплелся. Пришлось спешиться и вести понурую тварь на поводу, то и дело обеспокоено посматривая на солнце. Вечер накатывал неотвратимо, выращивая тени. Становилось холоднее.

На берегу скопились повозки и толпились люди. К осклизлыми и позеленевшим бревнам старого причала швартовался паром, курсировавший между северной и южной полосами архипелага. Небольшой, неторопливый и небесплатный. Крутились, разбрызгивая сверкающие капли, большие водяные колеса по обоим бортам. Люди на пристани оживились, словно паломники, узревшие явление долгожданного божества. Ну, или как минимум, его представителя.

Жаль, что мне не удается разделить всеобщее воодушевление. Угрюмый, словно еретик, невесть как затесавшийся среди уверовавших, я размышлял о насущном. О том, что меня уже ищут. А еще о том, что времени на обстоятельные путешествия не осталось совсем, как и денег. И о том, что пора возвращаться.

Потратив несколько минут на эти со всех сторон разумные размышления, я решительно двинулся к владельцу парома и предложил крестокрыла в оплату проезда. Вопреки здравому смыслу.

И в самом деле, зачем паромщику сдался крестокрыл?

Паромщик, однако, задумался, рассматривая утомленного зверя. Потом перебросил взгляд, полный сомнения, на меня:

— Ты его не украл? Уж больно загнанный он у тебя…

— Издалека еду, на корабль опаздываю! — Подбавить бы искренности в голосе, а в целом убедительно.

Паромщик еще поразмыслил и поделился новостями:

— Поспешал напрасно. Порт-то заперт.

— Заперт? С чего?

— Толком не говорят, да и мне делов нема, — паромщик протянул раскрытую ладонь к морде Олля и ласково погладил. Вымотанный крестокрыл отнесся к фамильярности индифферентно, чем, кажется, тронул сердце будущего владельца.

— Ну, раз заперт, так я точно на корабль успею! — с воодушевлением произнес я, действительно обрадованный. Шанс перехватить циркачей превратился из призрачного в реальный.

Паромщик еще пожевал губами и, наконец, по-хозяйски сомкнул кулак на поводу скакуна. Я проводил взглядом уныло плетущегося вслед за новым владельцем крестокрыла, запоздало спохватившись, что забыл назвать кличку скакуна. А впрочем, вряд ли Олль успел привыкнуть к своему имени.

Все. Путь выбран и решение принято. Мне нечем заплатить за проезд обратно. И не успеть на самолет. Тревога уже наверняка поднялась…

Над проливом мерно кружил, распластав прозрачные крылья, дракон-невидимка.

…Вечер давно превратился в мокрую, воняющую рыбой, смолой и зверями ночь. Вдоль причала и домов, выходивших фасадами на пристань, зажгли фонари-кувшинки. Цветы, доверху наполненные дешевой огненной водой, мерцали во влажном сумраке призрачно-голубым. Местами навстречу голубым цветам тянулись снизу ярко-оранжевые — костры, что жгли на земле.

В порту было оживленно из-за скопившихся раздраженных людей и как попало натыканных повозок.

— …что значит запрет? — надрывался слева худощавый, длинный, как шест торговец в шляпе с вислыми полями. — Какое право они имели закрывать, порт? У меня товар протухнет, каждый час на счету, кто мне оплатит неустойку?

Ему что-то невнятно ответили.

— …да что мне их преступник! — громогласно продолжал возмущаться торговец, всплескивая шляпными полями, как ушами. — Да пусть хоть сам Хьорр Бейголов сюда нагрянет, я должен отплыть сейчас же! У меня товар!..

Нечто похожее я слышал постоянно, пока бродил среди путанного лабиринта, составленного из всевозможного, но в основном «крайне важного» и «скоропортящегося» груза и рассерженных людей, не дождавшихся отправки своих судов. Припортовый, тощий городок бурлил, как переполнившийся талой водой ручей по весне.

И в этом столпотворении, тем более, ночью разыскать труппу циркачей оказалось весьма непросто. Скорее всего, они уже отплыли, еще до того, как порт закрыли. Настал самый удачный момент счесть препятствие непреодолимым и с чистой совестью повернуть назад. Сказать, мол, временное помешательство накатило на почве пережитых событий.

Но просто так сдаться?

Проверим-ка еще вон те костры, обставленные возами, там, кажется, кто-то жонглирует…

Амулет на груди жил своей жизнью, обособленной и неприятной, словно за пазухой у меня поселилось насекомое. Время от времени он шевелился, а иногда казалось, что тварь под рубахой выпускает сотни игл, впивающихся в кости.

Я едва не вскрикнул, когда к лапкам присоединились жвала, разом впрыснувшие под кожу ледяной, жгучий яд. Машинально прижал амулет ладонью, оглядываясь в поисках укромного местечка, чтобы переждать приступ, и заметил людей, вышагивающих вдоль причала. Голубоватый свет очерчивал их грубыми угольными штрихами, но не узнать выпрямленную спину и надменно вскинутую голову с шапкой белых волос было невозможно.

Малич! С ним вместе пять или шесть человек, словно размытых сумраком. Над всей компанией вьется целый рой мелких крылатых существ, смахивающих на стаю блеклой моли. Время от времени стайка рассыпается широким фронтом, а потом снова собирается, посверкивая тускло-серебристой изнанкой крылышек.

Все еще прижимая ладонью беснующийся под одеждой амулет, я отступил, нащупывая спиной щель между ближайшими домами. Здравый смысл бился не хуже амулета, вгрызаясь в сознание изнутри — что ты делаешь?! Иди к ним! Больше тебе некого и незачем искать!..

Но ноги уносили все дальше.

— …вали отсюда! — распахнулась от толчка кривоватая дверь трактира, выплевывая вместе со светом шаткую фигуру пьяницы. Тот рухнул на землю, нечленораздельно выругался, завозился и, кое-как поднявшись, побрел прочь.

Трактир назывался «Рыбий зонт». Все окна золотились огнями и одуряющее пахло мясом со специями. Несколько секунд я, раздумывая, смотрел на вывеску с костистой рыбой, волочащей целый букет разноцветных зонтов, а потом шагнул внутрь. Может, удастся за пару магических фокусов сторговать ужин.

— Нет… — торопливо бросил запыхавшийся хозяин, вооруженный количеством кружек, которые ни один нормальный человек не способен удержать двумя руками. — Нет, нет, сегодня нам никаких фокусов не надо! Видите, что творится? Им не до развлечений. Приходите завтра… — Он унесся в дальний угол зала, увлекаемый весом пенящихся емкостей.

И верно, темноватая зала была набита посетителями. Замороченные служанки носились между гостями, как сомнамбулы. А хмурые гости явно не были расположены к зрелищам, предпочитая им тарелки, кубки или собственные невеселые думы.

По-прежнему голодный и раздосадованный, я потеснился, пропуская компанию из четырех человек. Двое вели под руки третьего, еле волочащего ноги, а четвертый шел позади, слегка сутулясь и не глядя по сторонам. В дверях тот, что едва шевелил ногами, замешкался, пытаясь перебраться через порог, будто неопытный скалолаз через кручу, запнулся, едва не повалив своих помощников и ненароком обернул к свету небритую физиономию.

Ввалившиеся под надбровные дуги мутные глаза блестели пусто, как стеклянные пуговицы. А лицо было смутно знакомым.

Я застыл от неожиданности.

— Эк ты набрался, скотина… — добродушно, но с металлом в голосе пробурчал один из помощников. — А ну держись… Таскать тебя неохота.

Последний из четверки быстрым, почти неразличимым движением вскинул упрятанную в широкий рукав руку, обнажив белые пальцы с заостренными черными ногтями и словно подцепил в воздухе незримые нити, потянув их на себя. Пьяница выпрямился и уверено шагнул через порог.

Я замешкался. Это быстрое, паучье движение четвертого внушало инстинктивный ужас, вперемешку с омерзением. Вот потому-то все и шарахаются от некромантов. А то, что из компании только что вышедших за дверь людей, один — некромант, а один — труп, можно было не сомневаться. Сегодняшний покойник был таким же ложным «пьяницей», как еще недавно он же был ложным «магом-Оборотнем» из черного цирка.

Выскочив наружу, я запоздало спохватился, что избыток прыти только повредит. После освещенного трактирного зала уличная темнота залепила глаза смолой. Кажется, туда… Нет, туда! Проклятье!

Вот они… От облегчения, я едва успел вовремя сбавить шаг и не наскочить на странную компанию с разбега. Некромант, впрочем, обернулся — его взгляд из-под капюшона полоснул холодно и рвано, словно кромкой льда, но кроме меня на улице толклось полно прохожих, и лед раздробился, усеивая осколками оказавшихся рядом. На мгновение воздух словно прихватило морозом. Раздался женский вскрик, мужчина выругался, залилась лаем собака.

Некромант сгорбился и отвернулся.

С улицы компания повернула к порту; огибая препятствия, вышла к самой окраине, где разместился караван из нескольких крупных и десятка мелких фургонов. Между ними горели костры и деловито сновали люди. Я только теперь сообразил, что несколько раз прошел мимо тех, кого искал, так и не распознав. Да и откуда мне было узнать в этих серых и невзрачных повозках упакованные цветные и черно-белые шатры цирка?

Пахнуло дегтем и пряностями, перебивая даже волглую рыбную вонь. Человеческие голоса слоились, распадаясь на фрагменты: «…Диш, неси сундук, мы здесь…», «…ой, а я ему говорю, что, мол, давно замужем, но муж мой тот еще…», «…черное зеркало хранят во льду, а не…». Крайняя повозка тяжело кренилась влево, неловко поставленная краем на чурбачок. Колеса давно сняты, а недействующий воздушный пояс придавал ей вид кособокого свертка из грязной бумаги, украшенного сверху пестрым лоскутом — там сушились цветные тряпки.

Четверка двинулась вправо. Я сунулся было следом, и тут же поспешно отступил за полотняный край повозки, увидев, что все четверо остановились.

— Наконец-то! — раздраженно бросил выступивший из теней невысокий человек. — Сколько можно ждать? Неужто так сложно было отыскать…

— …пряталс-ся, — голос некроманта был сух и шершав, как наждак. Хотелось уши зажать. — «С-скрытого» не так просто обнаружить, Ес-сли…

— Если бы вы так не мешкали, мы могли бы отплыть еще днем! А теперь порт закрыли!

— Ес-сли бы ты научился ладить с-с людьми, нам не пришлос-сь бы выуживать их из щелей, — недобро прошелестел некромант.

— Ну да, ты еще поучи меня быть обаятельным!

Я даже проникся некоторым уважением к этому коротышке. Не всякий так рискнет разговаривать с некромантом, пусть даже тот и настроен сотрудничать.

— …позаботились? — между тем озабоченно осведомился низкорослый.

— О, да! — с явственной презрительной усмешкой подтвердил некромант. — Теперь он никуда не побежит.

Они пропали за фургоном, и я, опасаясь упустить компанию из виду, торопливо выскользнул из укрытия. И столкнулся нос к носу с невысоким, остроносым человеком, который стоял прислонившись к боку повозку, устремив на меня свинцовый взгляд.

— Мне так и показалось, что там кто-то есть, — негромко, почти добродушно произнес приземистый. От этого добродушия продрало морозом. Так, наверное, бормочет ни к кому конкретно не обращаясь охотник, разглядывая попавшего в капкан зверя.

Сразу за фургоном на земле горел костер, возле которого, умостившись на подушке из множества длинных, подобранных юбок, сидела толстая смуглая женщина. Вторая женщина, помоложе, шила рядом. Она тоже выглядела полной, но лишь из-за бесформенной одежды, которая висела на тонких плечах и почти не скрывала большой живот.

Мертвый маг и сопровождавшие его здоровяки уже исчезли, а некромант остановился поодаль, за пределами освещенного костром круга, облитый тенями, как длинным плащом, и смотрел в нашу сторону. Взгляд его тоже царапал. Все время мерещилось, что он пытается вскрыть тебя, как устрицу, подцепив створки заточенным острием.

Впрочем, взгляд стоящего напротив коротышки тоже не радовал.

— Я… — наспех силясь придумать что-нибудь вразумительное, пробормотал я, не столько изображая, сколько и впрямь испытывая смятение. — Я хотел поступить… Мне нужна работа, и я…

Неожиданно лицо востроносого если не смягчилось, то дрогнуло, выражая досаду.

— Еще один! — непонятно проворчал он. — Прям помешались все сегодня! Чтобы отплыть, готовы наниматься к кому угодно… На кой ты нам нужен? Ты хоть знаешь, куда прешься?

— Это же цирк? — туповато предположил я. — Я видел вас в Пестрых реках. Надеялся догнать.

— Вот оно что, — пробудившийся интерес собеседник выразил понимающей ухмылкой. — От постылой женитьбы, что ли бежишь? Куда угодно, лишь бы не под венец?

Градус тревоги заметно упал. Некромант испарился. Зато сидевшая возле костра пожилая женщина резко повела головой, явно прислушиваясь. Выражение ее лица скрадывалось подвижными тенями, но в позе прочитывалось беспокойство. Ее соседка ничего не замечала, равномерно двигая иглой.

— Мне нужна работа.

— Хо! А что ж ты делать умеешь, такой ценный? Или ты ждешь, что цирк господина Гуса возьмет первого попавшегося встречного за ради шальных глаз? Ты акробат? Или, скажем, зверей водить умеешь? Катился бы ты, парень, своей дорогой.

Надо же… А говорили, что они людей заманивают. Мгновение я колебался, а потом решился на чувствительный удар.

— Вам понадобится маг на замену того, что ушел в компании… хм, кукловода.

Смуглая женщина у костра пошевелилась, будто собираясь встать, но осталась на месте, только теперь наблюдала, не скрываясь. Физиономия востроносого застыла, зато глаза вновь зажглись недобро.

— Что ты такое городишь?

— Я маг, — мой голос стал низким и вкрадчивым. — Я могу пойти на замену.

— С чего ты взял, что нам понадобится новый маг?

— Во-первых, ни один покойник не способен творить чудеса, а у вас теперь вместо мага — труп. Во-вторых, я видел то, что он делал в Пестрых реках, когда еще был жив. Так вот — я могу лучше.

— Торопишься, юноша, — сухо заметил востроносый. — Ты тоже вряд ли сможешь лучше, став покойником. Раз уж ты такой глазастый, то запомнил господина Айбья, который не любит любопытных…

— Мне безразлично, отчего ваш маг так внезапно лишился жизни, — с нажимом сообщил я. — Просто хочу уплыть с Пепельного ожерелья как можно скорее в любую сторону.

— Это не из-за тебя закрыли порт? Беглый маг спешит прочь тайком…

— Маги все странные. И бегают они по тысяче причин. Ваш собственный тоже сбежал.

— Неудачно, — широко осклабился собеседник. Поскреб задумчиво сизый от давней щетины подбородок. — Возможно, ты говоришь правду. Я даже готов признать, что новый маг нам понадобится, но я найду чародея в любом порту, когда пожелаю. Зачем мне твои трудности?

— Затем, что я очень хороший маг. Ваш прежний был посредственным… А я… Я учился по Книгам. Я могу так изобразить Оборотня, что люди вздрогнут по-настоящему. У меня даже есть знаки… — Я отвернул рукав, показывая браслет, и коротышка подался назад, увидев ставшие угольно-четкими узоры на моей коже.

— Татуировка стоила мне больших денег, — простодушно похвалился я.

Это подействовало. Востроносый ухмыльнулся понимающе:

— Так вот с чего ты бежишь. Заигрался?

Почти все время разговора я поверх плеча собеседника наблюдал за толстухой возле костра. Поза ее выражала мучительное напряжение, словно женщина порывалась уйти, но сдерживалась из последних сил. Смотреть на нее было безумно неприятно. Как и гадать о причинах такого поведения. Мало ли, может, у нее живот схватило?

— Неважно, бегу я или нет. Вам нужен маг?

— А если я, скажем, пойду к властям и… — Собеседник выразительно потер пальцами в щепоти. — Небось, вознаграждение положено?

— Идите, — скучно разрешил я, глядя мимо него на костер, и надеясь, что пляска отразившегося огня скроет все лишнее в моем взгляде. Например, ворочавшееся в глубине души опасение, что недомерок действительно так и сделает. А почему нет?

— Гус, — вдруг хрипловато вмешалась пожилая толстуха, — возьми его! — Она наконец грузно поднялась на ноги и заковыляла к нам, вперевалку, как утка.

Обретший имя востроносый с досадой поморщился.

— Зачем, Ханна? Кто знает, какие неприятности от него можно ждать?

— Он пригодится. Если не как маг, то поможет мне с вещами. Ты знаешь, девка на сносях, толку от нее чуть, а кто станет мои сундуки ворочать?

— А то мало у нас народу…

— Возьми! — тем потусторонним голосом, какой вещуньи приберегают для своих откровений, внезапно велела женщина, затряслась, запрокидывая голову и колыхая объемными телесами. Затем выплюнула с расстановкой, в брызгах слюны несколько слов на мертвом языке: — Он… Он важен для нас… Он… — толстуха забормотала невнятно. Под полузакрытыми веками слепо блеснули белки.

Весьма убедительное зрелище. Жаль, что полностью фальшивое. Впрочем, на Гуса подействовало. Он с опаской подался назад и поспешно махнул рукой:

— Хорошо. Пусть остается. Посмотрим, на что годен… Не забудь про правила! — затем круто повернулся на каблуках и исчез за нагромождениями хлама.

Пожилая женщина (определение старуха ей не шло так же, как какое-нибудь иное одеяние, кроме надетых разноцветных и бахромчатых полотнищ) мгновенно прекратила сотрясаться, обстоятельно вытерла рот уголком шали и только тогда подняла на меня глаза. Темные, больные, томящиеся все той же нестерпимой надобностью.

— Хорошее представление. «Важен» для вас, — повторил я, перекатывая слово, как угловатый камешек, нащупывая двусмысленность. — Это можно понять и как опасен, верно?

— Идем, — пряча свой странный взгляд, предложила Ханна обычным голосом. — Идем… те, господин. Вы желали поступить в труппу, вы теперь с нами. Идемте, вы голодны.

Подобрав свои бесчисленные юбки, она двинулась к фургону за костром, увлекая меня за собой.

Молодуха не подняла голову ни разу за все это время, старательно и безмятежно орудуя иголкой… Нет, не безмятежно — безразлично. Когда мы приблизились, стало заметно, что в лице швеи нет обращенного в себя умиротворения, как это свойственно беременным.

…В фургоне царила пыльная духота, горели фигурные светильники, залитые и дешевой огненной водой, и дорогим маслом, а все пространство занимало множество плетеных ковриков и вязаных шалей, которые скрадывали детали и без того скудного интерьера, обращая недра повозки в коробку, набитую конфетти. Смертоносными конфетти, потому что узоры на коврах и шалях складывались в недвусмысленные угрозы. Если вглядываться — начинал ныть затылок.

Вдобавок ко всему, хозяйка разожгла медную курильницу, сыпанув туда горсть душистых трав.

— Я знаю, кто вы! — угрюмая Ханна устроилась напротив меня.

— Какое совпадение! Я тоже знаю, кто я, — я пожал плечами. — А вот кто вы? И с чего взялись помочь?

— Я знаю, вы — Оборотень.

— Ну… — тут я едва сумел скрыть замешательство. — Для такого откровения не надо быть провидицей. Я говорил, что могу стать Оборотнем этому вашему… э-э… хозяину.

— Гус водит караван, но мне — не хозяин, — возразила Ханна, мельком небрежно отмахнувшись. — А я знаю не то, что вы ему сказали, а то, кто вы на самом деле. Я узнаю своего повелителя в любом облике.

Сумасшедшая, — растерянно решил я.

Изобилие расцветок вызывало головокружение. От погасшей курильницы тянуло горелой пряностью, распознать которую мне не удавалось, но которая с каждым вздохом все сильнее рвала и жгла легкие, словно наполняя их металлической стружкой. Сознание плыло… Цепляясь за обрывающиеся коврики и шали, я метнулся прочь из фургона. И краем глаза увидел вместо оставшейся в его глубине толстухи — страшное, дымное существо, утратившее пышность форм и смахивающее на грубо скрученный из колючих цепей силуэт человека.

— Теперь вы понимаете? — чужой спокойный голос пробил мутную пелену, застилающую сознание.

— Просто сказать словами не было никакой возможности? — я опустился на землю, не в силах надышаться свежим воздухом.

— Нет, — в голосе Ханны мне послышалось злорадство.

Теперь уже нельзя было не замечать тускло мерцающие кольца цепей, пропущенные через ее руки, ноги, цеплявшиеся крюками за глаза и рот, свитые в плотный клубок в районе сердца. Укутанная в пестрые тряпки женщина походила на ватную куклу на каркасе из жесткой проволоки. Вот только кукла была живая, а каркас проложен по изнанке. А в центре клубка, над сердцем, мерцала печать с клеймом Югов.

А еще нельзя было не замечать ненависти в глазах Ханны. Той самой ненависти раба, принужденного служить владельцу. Вот, что я принял за смутное томление не так давно.

— Вы смотрели на меня, мой господин, — едва шевеля губами, словно пытаясь не дать словам выбраться на свободу, проговорила Ханна. — Я поняла, что должна помочь своему господину.

— Вопреки своей воле.

— У рабов не может быть своей воли. Мое предназначение — служить вам, мой господин.

Мне, Оборотню, никогда не стать настолько двойственным, как эта женщина, которая всем своим видом выражает покорность, но при этом мечется внутри, как плененный зверь, готовый рвать глотку охотнику, стоит неосторожно ослабить узы.

— Ханна, — медленно, глядя в ее полные мятущейся мглы глаза, произнес я, — повелеваю тебе вести себя со мной на равных.

Она кивнула, чуть расслабившись. «Слушаю, мой господин…» К счастью, этот «господин» был последним. Рабские узы никуда не делись, как и лютая неприязнь во взгляде, но теперь хотя бы можно было поговорить.

…Мимо пронеслись фигуры в прозрачных плащах, которые при обстоятельном рассмотрении оказались крыльями. Крылатые ловко лавировали между вещами, прыгая через препятствия. Людей в караване было немало. Как ни странно, но ни одного ребенка в поле зрения не попадалось. Обычно такие крупные труппы волей-неволей обрастают довеском в виде всевозможной малышни и подростков, а здесь снуют только взрослые. Или дети где-то попрятаны, скажем, от сглаза? Мало ли, что у них за суеверия…

Ханна говорила монотонно, перебирая фразы, как кисти на своей шали:

— …основатель нашего рода заслужил внимание могущественных Оборотней своим даром предвидеть события. Но однажды он ошибся в предсказании, и Оборотни лишили его всех прав. Они поставили рабское клеймо на весь наш род до скончания веков. Каждый новорожденный уже имеет его… — полные губы Ханны крепко сомкнулись на мгновение, но слова не желали оставаться несказанными: — Я не думала, что встречу на своем пути живого Юга. Теперь, когда Оборотни почти исчезли, мы можем делать вид, что свободны, но клеймо все еще живет в каждом из нас.

— Мне жаль.

— Лжете.

— Лгу, — легко согласился я. — Больно?

Она не хотела, чтобы я заметил мимолетную болезненную гримасу. Но кому, как не мне знакомо это? Я отменил формальности, но цепной страж внутри женщины подчинялся своим правилам.

— Я терпеливая.

— Для носителя клейма в тебе маловато трепета перед своим хозяином.

Ханна угрюмо усмехнулась в ответ:

— Юги клеймили наши сердца и разум. Но не души.

— Странное милосердие с их стороны.

— Изощренная пытка. Ненавидеть свое рабство и утратить желание быть свободным.

Шевельнулись занавеси повозки, и мы замолчали. По земле и стенам фургона поплыла тень с гротескно большим округлым животом, опережая свою хозяйку:

— Вы, наверное, голодны…

Каша с прожилками мяса в деревянной миске, переданной мне беременной женщиной, слегка горчила от дыма и избытка перца, но от горячих, жирных, слипшихся комьев было не оторваться. Я едва не урчал от удовольствия и даже позабыл зачем вообще прибился к этому безумному лагерю.

И раздавшийся внезапно надтреснутый звон колокола не вызвал ничего, кроме досады.

— Отправляемся, — пояснила Ханна, быстро поднимаясь с места. Для толстухи она двигалась очень проворно. — Наверное, получили разрешение.

Среди фургонов наметилось оживление, вскоре превратившееся в упорядоченное движение, которое только казалось хаотичным. Не прошло и нескольких минут, как все повозки были выстроены, хлам разобран, а люди разбежались по местам. Поднятый активированными воздушными поясами ветер гонял по земле мусор. Далеко впереди лениво взревела четверка грузовозов, единственных животных, которые были запряжены в головной фургон. Их согнутые горбом крупы и тяжелые головы освещали фонари и казалось, что гиганты вот-вот начнут скусывать мерцающие цветы со столбов.

На загривке первого грузовоза восседал щуплый человечек, почти карлик, однако исполин слушался его указаний беспрекословно.

Вопреки моим опасениям, погрузка на плот прошла без особых приключений. Шестиногие грузовозы медленно втащили самую большую повозку, а следом закатились все остальные. На причале маячили зеваки и неестественно настороженные стражи, но циркачей досматривали вскользь, так что даже наброшенная поверх моей куртки накидка из запасов Ханны, расписанная зигзагами, не понадобилась.

— Куда вы плывете? — спросил я, наблюдая, как вслед за нашим фургоном тянутся задержавшиеся.

— На острова Волчьего Удела. Гус хотел прибыть к утру, а теперь едва ли доползем до вечера, — Ханна отводила взгляд, но отозвалась без замедления.

Большой, даже по морским меркам плот заполнялся пассажирами. Кроме циркачей здесь разместились еще торговцы и множество разношерстного народу.

Наладившиеся подремать парусники с явной неохотой покидали насесты, вопили и выписывали в темном небе круги, смахивая на сорвавшиеся с веревки простыни. Лишь повинуясь свисткам плотогонов твари устраивались на положенных местах, цепляясь когтями за мачты. Вот один развел крылья, перехватывая ветер, потом второй… Плот шевельнулся, взъерошив веер верхних плавников. Через несколько минут распахнутые во всю ширь здоровенные крылья парусников потянули махину в открытое море. Качнулись в черной, глянцевой воде отражения фонарей. Притихшие было пассажиры, загомонили, перекрывая возгласы плотогонов.

Я впервые за все это долгое время расслабился.

То и дело поверхность воды вспарывали белые буруны, когда появлялись большеголовые, зубастые стохвосты, охранявшие плот. Ветер метлой прошелся от кормы к носу, перегоняя запахи. Пахнуло навозом и муравьиной кислотой от загонов грузовозов. Часть пассажиров дружно зажала носы.

Пассажиры поделились на два лагеря, и между ними пролегла невидимая, но весьма ощутимая граница, пересекать которую осмеливались только бесцеремонные плотогоны. Циркачи со всем своим скарбом заняли большую часть плота, разместившись на корме и вдоль всего правого борта. Торговцы ютились вдоль борта левого, среди них затесались и немногие одиночки, пустившиеся в путешествие. Все остальное пространство занимал безымянный груз, упакованный в просмоленное полотно.

— Привет!

Я только было намеревался отодрать краешек полотна, любопытствуя, что под ним шуршит, как приятный женский голосок заставил вздрогнуть.

— Знакомишься с окрестностями? — рыжая, светлокожая девица глядела на меня насмешливо и испытующе, покачивая на пальце связанные ремешками и только что вымытые танцевальные туфли.

— Делать все равно нечего.

— Говорят, ты наш новый маг?

— Мне тоже такое говорили.

Она улыбнулась шире. Золотая прядка, выбившаяся из небрежно подобранных наверх волос, покачивалась, пряча янтарно-карий, цвета темного меда глаз. И даже кожа у нее была золотистого оттенка, тронутая на скулах россыпью медных веснушек.

Под полотном зашуршало активнее. Нечто невидимое шумно встряхнулось и злобно заскрежетало, будто когтями по металлу. На палубу выскользнуло мятое пестрое перо.

— Гарпии, — безразлично пояснила рыжая, заложив прядку за ухо.

— Я видел их на представлении в Пестрых реках. Понравилось.

— Зверье, — скучно отреагировала собеседница, шевельнув босой ногой заскорузлый краешек полотна. Из-под него в ответ негодующе зашипели.

А я вдруг заметил, что на нас смотрят все, кто находился поблизости. Пряча открытые взгляды, но внимательно таращась исподтишка.

— И им тоже скучно, — рыжая словно мысли прочла. — А если вам наскучит бродить между пыльными ящиками, то заглядывайте вон в тот белый фургон. — Она небрежно указала рукой. — Не заскучаете.

И легко зашагала прочь, покачивая связанными туфлями и посверкивая белыми пятками.

— С ней точно не заскучаете, — проворчал некто снизу. Из-под ближайшего фургона высунулась лохматая макушка. — Только до полуночи успейте смыться, а то такую каргу вместо красотки узрите, до конца дней помнить будете, — лохматый жизнерадостно хихикнул.

— Нет, это только в полнолуние с ней случается, — белокурая циркачка, пробегавшая мимо охапкой цветных флажков, сбавила шаг. — Раз в месяц. Вроде женского недомогания… — Она недобро усмехнулась. — Так что не беспокойтесь!

— Что случается?

— Говорят, ей наш господин Айбья подсобил, одолжил чье-то личико, чтобы Пенка красоткой стала. Да вот беда, когда луна полная, чары тают, и она истинное лицо показывает. А лицу тому уже лет шестьдесят! — блондинка выразительно округлила голубые глаза.

— Зато искусна она в любовных делах так, что тебе малолетней ссыкухе фору даст. Иногда преимущество опыта лишь растет с годами, — облизнулся лохматый.

— Сам дурак! То-то ты на меня пялишься, а не на старуху-повариху! — цветные флажки взъерошились, как шерсть у негодующей кошки.

— Я смотрю тут у вас полное взаимопонимание, — хмыкнул я.

— О, да! — лохматый с готовностью осклабился. — И вы напрасно иронизируете, господин маг. У нас свои порядки.

— Будьте осторожны, господин маг, — кивнула неожиданно серьезно блондинка. — У нас тут все иначе, чем выглядит.

Я криво улыбнулся, а они уже исчезли. Лохматый под фургон, девица — за фургон. И чужие взгляды рассеивались, словно не было. Только ветер хозяйничал между ящиками.

Что ж, заинтриговали…

Часть палубы на корме была отгорожена даже от циркачей, и поставленные рядом повозки постоянно охранялись. Серая принадлежала некроманту. Стоило только приблизиться к ней, как вперед выступил верзила, перепоясанный кожаным ремнем. Кажется, его звали Жерон.

— Куда, тьма-край, не видишь — нельзя? Ты тут новичок, — процедил здоровяк, — хотя и, говорят, полезный. Так вот чтобы и дальше быть полезным, не ходи, куда тебя не звали. А то вон тем красавцам вечно кормежки мало… — Жерон кивнул левее и оскалился нарочито снисходительно, хотя боязливая неприязнь позванивала в голосе, как металлическая стружка.

На палубе, возле колес воза, притулились двое. Один из них поднял голову на звук разговора. Глаза у него были белесые и абсолютно мертвые. А кожа на скулах уже взялась сухими струпьями.

Я невзначай коснулся их.

Никакого отклика. Мертвые куклы насажены на чужую волю, словно на железные штыри. Согнуть можно, да усилий потребуется слишком много.

Из-за прикрытого пологом входа в фургон выбивался свет. Похоже, Ханна спать не собиралась. Я без особой охоты нырнул внутрь. После свежего, морского бриза духота цветной коробки валила с ног.

Ханна перебирала мелкие фигурки в раскрытом ларце на полу. Ее беременная спутница лежала на укрытой цветными одеялами скамье с закрытыми глазами, но, судя по напряжению на лице, не спала.

— Не стоит вам ходить в одиночку, — негромко заметила Ханна, не поднимая головы от крошечных безделушек. — Здесь не любят любопытных.

— Это я уже понял.

— Зачем вы попросились в труппу? Разве не слышали, что рассказывают про Черный цирк?

— Если честно, почти ничего не слышал. И пока ничего ужасающего не видел.

— Вы плохо смотрели… Это страшные люди.

— Ты, значит, тоже чудовище?

— Я пришла сюда не по своей воле, — фигурная мелочь с сухим шорохом пересыпалась из пухлой ладони в ларец. Запахло нафталином. — Я думала, что смогу обрести свободу, если не стану сидеть на месте… Я встретила Дио, он был магом и обещал избавить меня от клейма. Он лгал, но я все равно любила его и пришла за ним в цирк… Потом Дио убили, а я стала предсказательницей, — крышка ларца сухо щелкнула, закрываясь.

— Получила свою свободу?

— Какая здесь может быть свобода? — ладонь с коротко обрезанными ногтями порывисто погладила ларец по крышке, как нервное животное.

— Уйти отсюда тебе тоже помешало клеймо Югов?

— Отсюда не уходят.

Ханна повела полным плечом, заталкивая коробку под кипу полотна. Лежавшая на кровати молодая женщина заметно содрогнулась под одеялом.

— Я выжгу клеймо и дам тебе и твоим потомкам свободу в обмен на услугу.

— Вы можете просто приказать мне…

— …или могу сделать доброе дело, уничтожив клеймо безо всяких условий, — закончил я. — И то, и другое имеет свои недостатки. В первом случае, под принуждением ты сделаешь меньше, чем могла бы, а во втором, я не смогу гарантировать себе безопасность. Как только ты лишишься клейма, ты сможешь причинить мне массу бед. А так у нас будет соглашение. Взаимовыгодное.

— Я слушаю, — Ханна поднялась с пола, устроившись рядом с беременной. Та неловко подтянула ноги.

— Я ищу девушку. Скорее всего, она в этом цирке. Мне кажется, я видел ее мельком во время представления. Она была русалкой. Я хочу увезти ее отсюда.

Ханна покачала головой, разом поскучнев.

— Это невозможно. Никто не уходит из цирка, если его не изгоняют. А изгоняют отсюда только в могилу.

— Я должен ее разыскать. И ты мне поможешь.

Она помолчала. Долго, с выражением. Наконец, нехотя кивнула:

— Хорошо, я попробую.

Воодушевившись, я попытался описать Никку, через пару минут в замешательстве признав, что ничего кроме общих примет рассказать не могу. Светлые волосы, светлые глаза, возраст, рост…

— Не знаю… — пожала плечами Ханна. — Может, и была такая… Эти девушки, из измененных, приходят и уходят так быстро, что лица не запоминаются.

— Ты же сказала, что отсюда уйти нельзя.

— Ну, один-то путь никто не перекроет. Они умирают. Измененные не живут долго, поэтому все время нужны новые… — Ханна смолкла, будто спохватившись. Смуглое лицо ее помрачнело.

— Я видела ее, — вдруг вмешалась беременная. — Похожа на ту, что вы описали. Ее нес на руках Жерон…

Женщина уже сидела, широко раскрыв глаза и зябко кутаясь в шаль. Бледное, неживое лицо обрело краски, губы дрожали.

— Куда нес?

— Туда… — она неопределенно повела вялой рукой. — К остальным.

— Русалок держат в воде от представления до представления, — пояснила Ханна, недовольно покосившись на товарку. — Всех измененных помещают в магические сферы, чтобы они меняли облик, но русалкам нужна еще и вода. Сейчас они наверняка за боротом, привязаны к плоту… Ты не путаешь, Эллая?

Что-то знакомое царапнулось в памяти. Цирк… Эллая… Дождь… И парочка спорящая в лесу, возле Черноскала.

— Эллая? — машинально переспросил я вслух. — А у вас нет знакомого по имени Львен?

Она, побелев, дернулась так, что большой живот колыхнулся. Скомкала пальцами край одеял, резко подалась ко мне.

— Муж! Моего мужа звали Львен!

— Его и сейчас так зовут, — я невольно отклонился. Показалось, что женщина сейчас в меня вцепится. — Он жив. И ищет вас.

— Зато я мертва… — беременная обмякла и закрыла лицо руками.

Я еле сдержал вздох облегчения.

Ханна утешающее похлопала соседку по плечу — привычно и небрежно, как недавно приласкала ларец. Эллая не отреагировала, ссутулившись под шалью.

В дверь постучались и сразу же, не дожидаясь ответа, вошли. Слегка нагнув голову, чтобы не задеть притолоку, низкую даже для коротышки, в фургон протиснулся востроносый господин Гус.

— Заглянул посмотреть, как обживаетесь. Не тесновато? Как тебе, Ханна?

— Не жалуемся.

— Господин новый маг вполне может разместиться в фургоне мага прежнего. Только пока его придется делить с бывшим хозяином, — Гус неприятно осклабился. — Возражать тот не станет, лежит тихо, места занимает немного и пока не воняет.

— Ничего, — сухо отозвался я, — мне здесь вполне удобно. Спать можно под фургоном.

— Ну-ну, — ухмылка Гуса стала шире. — Понимаю. Женское общество, безусловно, предпочтительнее. Впрочем, у нас есть девушки и посвежее. Они будут рады потесниться на время.

Он обстоятельно огляделся, по-хозяйски задержав взгляд на животе сжавшейся Эллаи. Ухмылка, приклеенная к тонким губам, казалась не фальшивой даже, а чужеродной. Так могла бы улыбаться крыса.

— Завтра, после обеда, мы прибываем к Волчьему Уделу. Остановка будет недолгая, разгружаться не станем, зверье оставим на борту, а представление дадим сокращенное, так что готовься Ханна. И господин маг пусть готовится. Опробуем на деле на что он способен… Как, кстати, звать вас станем?

— Римттар, — переиначил я собственное имя.

Гусу не понравилось.

— Надо бы что-нибудь попышнее, — он в задумчивости пощелкал пальцами. — Скажем, Властитель Переворотной магии и Чудовищных Извращений маг Рим-о-Тарр.

— Извращений? — я приподнял бровь.

— И нарисовать вам побольше татуировок. Руки — это хорошо придумано, но надо бы еще что-то. Скажем, на лице… Погодите! Пойдемте, я вам такой шикарный костюм дам…

Надеюсь, не с покойного мага снимет, обеспокоено подумал я, спотыкаясь во тьме и пытаясь не отстать от ловко лавирующего коротышки.

Впрочем, разжиться шикарным костюмом мне не удалось. Возле фургона начальства послышалась возня и длинное, отвратительное шипение. Гус, забыв обо мне, с досадой крякнул и побежал. И все равно не успел.

Качался над входом фонарь на цепи. Внутри пузыря плескалась огненная вода, а снаружи расплескивался жидкий свет, выхватывая то остолбеневших здоровяков, с перекошенными физиономиями, то оскалившихся покойников, сверкающих серебром злобных глаз, то…

Я застыл.

Некромант держал за руку плотогона. От белых длинных пальцев, лежащих на загорелом бицепсе парня, бежали вверх по руке черные, вздувшиеся жилы. Вспухли на шее, под челюстями. Глазницы бедолаги заволокло тьмой.

— Ты с ума сошел! — сдавленно заорал Гус, бросаясь к некроманту. — Договорились же, чтобы на плоту ничего такого…

— Он пыталс-ся забраться в фургон.

— А эти олухи на что? — взорвался Гус, пиная стоявшего поблизости ошеломленного здоровяка. — Это их работа!

Здоровяк болезненно вякнул, отступая в тень. Стушевался, не пытаясь возражать.

— Он пыталс-ся забратьс-ся в мой фургон… — веско повторил некромант. Мертвяки неуклюже, но неожиданно проворно переместились поближе к хозяину, подобравшись, словно псы.

Коротышка в сердцах всплеснул руками.

— Да если его приятели узнают, что случилось…

— Мы и с-с ними пообщаемс-ся, — хоть капюшон и скрывал некроманта, мерзкая, ледяная улыбка, словно сама собой, соткалась в воздухе.

— Это же плотогоны! — раздраженно огрызнулся Гус. — Они ни беса не боятся, и к Оборотню в гости хаживали. Что им твоя дохлятина? К тому же мы уже далеко от островов… — коротыш смачно выругался, да так, что даже покойники, отпрянув, неуверенно затоптались.

Участники действа, наконец, вспомнили о моем присутствии. Обернулись все до единого. Даже невезучий плотогон смотрел в мою сторону, только вряд ли видел.

— Что скажете, господин маг? — Гус был мрачнее тучи.

Скажу, что надо было уносить отсюда ноги, пока не поздно. Но теперь выбора нет.

— Если сейчас этот человек вернется к своим и как ни в чем не бывало ляжет спать, а утром на глазах у всех случайно вывалится за борт и утонет, то никто не сможет предъявить никаких претензий к цирку.

Коротышка поморгал недоуменно и вдруг посветлел лицом:

— Разумно! До утра никто не заметит, живой среди них ходит, или покойник… Если только тот не расписан по самую макушку черными жилами! — Гус негодующе воззрился на некроманта, как ни в чем не бывало стоящего поодаль.

Тот и ухом не повел. Жестом отпустил своих неживых слуг, не торопясь, скрылся в злополучном фургоне. Вламываться следом Гус не рискнул, сплюнул, поразмыслил и живо перевел взгляд на меня.

Что ж, раз подал идею, придется отвечать. Сглаживая разбухшие вены безучастного плотогона и разгоняя уже ненужную владельцу кровь, чтобы он хотя бы выглядел живым до рассвета…

Провозился я до глубокой ночи, когда даже неугомонный табор циркачей затих. Забравшись вместе с одеялами под фургон Ханны, я впервые за этот день задумался над тем, что натворил. А еще над тем, что надо выбираться отсюда, но сделать это можно только на суше.

Нечто округлое и твердое мешало устроиться поудобнее и, покопавшись в кармане подстеленной вместе с одеялами куртки, я вытащил «око», тускло засветившееся во мраке.

«Око» молчало, но даже свет его казался зловещим.

Если и случился утром переполох с падением уже мертвого плотогона, то прошел он без особого размаха. Зевакам было не до того, а плотогоны народ не слишком эмоциональный.

Накрапывал мелкий дождик. Ветер ощутимо крепчал, и качка усиливалась. Мутные, темно-зеленые, как бутылочное стекло волны бились о борта. Даже неповоротливый, тяжелый плот не гасил колебания и мерно клонился от одного бока к другому, вытанцовывая ленивый вальс и сам себе подпевал утробным гудением. Закрепленный груз относился к танцами равнодушно. Незакрепленные пассажиры — очень трепетно. Большинство из них немедленно приникли к бортам, расставаясь с завтраками.

Половина циркачей перемещалась по палубе с постными, зеленоватыми лицами и обращенными внутрь себя взорами. Самое удачное время произвести небольшую рекогносцировку.

— Отвлеки их, — попросил я Ханну, кивнув на унылых охранников возле фургонов. — Некромант, я видел, ушел на нос.

— Здесь некуда бежать!

— Я не собираюсь бежать. Я хочу поплавать.

— Самоубийство. Утонете, а я так и останусь… — с заметным огорчением сказала женщина.

— Я очень хорошо плаваю.

— Там полно сторожевых тварей.

— Они далеко. Вода холодная, но можно продержаться несколько минут. А вот когда я вынырну, мне понадобится помощь, чтобы забраться обратно.

— Незаметно не выйдет.

— Сделай вид, что видела, как я падал за борт из-за качки. Подними переполох…

— Они не станут вас спасать, — усмехнулась она.

— Допустим, маг им все-таки нужен.

Ханна недовольно поджала губы.

Прямо над нами на перекладине мачты устроился малый парусник, сложивший крылья и искоса наблюдавший за нами блестящим, черным глазом. Здоровенные, чешуйчатые желтые лапы с когтями захватывали дерево в устрашающее кольцо. Остальные парусники тоже дремали, так что темп поддерживал только сам плот, а скорость его хода сопоставима со скоростью плывущего человека. Главное, не попасть под верхние плавники.

И еще не надо твердить себе, что это безумие. Пусть даже оно и впрямь безумие…

Самые стойкие пассажиры уныло слонялись поодаль. Охранники укрылись под полотняным тентом, так что часть борта выпадала из их поля зрения. Хмурая Ханна, вооружившись бутылкой, подошла к ним.

Я с самым безмятежным видом, старательно таращась на парусника, приосанившегося от столь явного интереса, стал отступать спиной к борту. Выглядел, надо думать, полным идиотом. И так же по-идиотски, нелепо взмахнув руками, кувыркнулся через канаты… И лишь в последний момент изо всех сил оттолкнулся, чтобы, падая, перескочить через кайму верхних плавников плота.

Вода ударила, разом накрыв с головой. И резанула холодом так, словно океан был полон крошевом из разбитых бутылок. Задохнувшись, я судорожно забарахтался, пытаясь сориентироваться.

Все в порядке… Плот медленно уходил вперед, сидящий на мачте парусник озадачено вытянул шею, но больше никто, кажется, ничего не заметил. Загребая руками ледяное жидкое стекло, которое притворялось водой, я стал огибать плывущую громадину. Волны то и дело сносили меня и норовили со всего маху приложить о борт, усеянный замысловатыми узорами из ракушек.

Вот оно! От кормы вниз тянулся плетеный из нитяных водорослей канат, тугой, как струна и, похоже, тащивший нечто массивное, скрытое под поверхностью. Поднапрягшись, я в несколько гребков добрался до каната, вцепился в ворсистое волокно и, вдохнув побольше воздуха, нырнул.

Стало темно и оттого еще холоднее.

Плотную тишину разбавляло только мерное пение плота, пробиравшее низким гулом до костей, и сумбурное бурление воды за кормой. Пуская уголком сжатого рта пузыри, я принялся перебирать руками по канату, спускаясь ниже. И почти сразу же наткнулся на что-то упругое… Открыл глаза и едва не захлебнулся, пораженный.

Из непроглядной, серо-зеленой мути смотрело бледное лицо в облаке колыхающихся волос. Глаза открыты, но незрячи. Вместо ног — тусклая чешуя и грубая вуаль перепончатого хвоста. Вокруг одурманенной русалки прозрачный кокон, смахивающий на изрядно разбухшую икринку, поверху опутанную, как слизью, расплывчатыми узорами чар. Рядом еще один кокон… Три… Пять… Десять… Целая кладка…

Прикосновение к чужой магии отдалось горечью и вспышкой боли в висках. Икринки движутся, то уходя вглубь грозди, то выкатываясь наверх. Бледные пятна лиц сменялись — неузнаваемые, чужие. Вон, кажется, мелькнули светлые пряди…

В глазах поплыли багровые кляксы, а легкие горели, требуя воздуха. Не в силах больше сдерживаться, я вынырнул и, изо всех сил работая руками, стал обгонять плот. Когда стало казаться, что сейчас руки просто вывернутся из плеч, а жилы разорвутся напрочь, я рискнул задержаться, запрокидывая голову и вглядываясь вверх. Да, кажется, кто-то стоит, прислонившись к провисшему заграждению… Ханна. Ветер треплет черные космы, и оттого она неприятно похожа на оставшихся под водой русалок.

Я махнул рукой.

Долгое, невыносимо долгое мгновение женщина просто смотрела на меня. По губам змеилась улыбка. Но потом толстуха шевельнулась, размашисто всплеснула руками, будто наседка крыльями, и заголосила надсадно: «Человек упал!.. Спасайте!.. Тонет!..»

Громко, но, честно сказать, опять не слишком убедительно. Надо было прорепетировать заранее.

Уши у меня горели.

От блаженного, пахнущего мятой тепла в фургоне и от пляшущих в памяти, словно дерганные марионетки, хлестких реплик: «растяпа!», «безмозглый дурак!», «…грыза неловкая!».

Но хуже всего, что все это мельтешение словно ледяным гарпуном пронзал испытующий взгляд из-под черного капюшона. Некромант не принимал участие в суете по спасению «олуха», но и не уходил, наблюдая. Даже сейчас, за стенами фургона я чувствовал его текучее и ядовитое, как ртуть, внимание, способное проникнуть в любую щель.

— Ну как? — взволнованная Эллая передала мне новую, полную до краев густым варевом, кружку.

— Прекрасно, — рассеянно и на этот раз вполне членораздельно отозвался я. Еще пару минут назад у меня все больше выходила костяная дробь зубов.

— Нашли, что искали? — Ханна отстраненно нахохлилась в глубине фургона и прервала молчание далеко не сразу.

— Да… кажется.

— Не повезло вам, что они ее в русалку обратили. Вот, скажем, сфинксов или гарпий держат на палубе, в клетках. Только эти твари норовят пожрать и разодрать все, что к ним через прутья суют. Они уж и не соображают ничего, настолько переродились.

— Угу… — машинально согласился я, раздумывая.

Доблестный план пробраться в стан врага и освободить прекрасную принцессу осложнился тем, что принцесса заколдована в компании других принцесс. Там, в воде не разберешь, где кто, а спасти всех оптом не так просто. Во всяком случае, в открытом море этого точно делать не стоит.

— Говорят, тот кто слишком много времени провел под чарами, уже человеком не станет, — вставила тихонько Эллая.

— Не сможете вы ее вытащить, — угрюмая Ханна словно не заметила реплики Эллаи. — И сами погибнете и никого не спасете.

— С таким жизнерадостным взглядом на жизнь неудивительно, что ты все еще в цирке.

— Не ваше дело! — огрызнулась Ханна и мучительно скривилась, ощутив, как внутри нее провернулись незримые колючие цепи. Хозяину дерзить запрещено.

— Переживаешь, что умру и не успею снять клеймо?

Ханна промолчала, запахнулась в шаль с кистями, как в крылья, снова насупилась неприязненно, только блестели глаза на смуглом лице. Там, где она сидела, тени казались гуще.

— Вы когда-нибудь видели летучий огонь? — невпопад осведомился я.

Отозвалась только Эллая, чуткая к возникшему в тесном фургоне напряжению и с готовностью подхватившая перемену темы.

— Это который фокусники делают?

— Фокусники, устроители празднеств. Не маги. Они, чтобы запустить летучий огонь, поджигают фитиль и отбегают на безопасное расстояние. Считай, что к твоему клейму, Ханна, подведен такой фитиль. Я могу поджечь его в любой момент, даже находясь далеко… Я сделаю это. Когда будет нужно.

В ответ — лишь испытующий взгляд исподлобья. Если Ханна и намеревалась что-то сказать, то не успела.

Дверь поскребли. Похоже, здесь не в традициях ждать приглашения, потому что сразу же в приоткрытую щель протиснулась белокурая, приветливая девушка. Стрельнула глазками, улыбнулась, блеснув зубками. Вся ладная и гладкая, как фарфоровая статуэтка. И такая же простодушная.

Кажется, это ее я видел вчера, у фургонов с гарпиями. Только на этот раз вместо флажков в охапке — кувшин.

— Ах, мы так беспокоились о нашем новом маге… Ух, ну и день сегодня! Из-за этой качки, говорят, с утра уже один человек из команды потоп. Ужас! — Она состроила выразительную гримаску, а затем торжественно протянула кувшин: — Вот! Мы с девочками приготовили попить господину магу.

Она наклонилась и из глубокого выреза вышитой блузки едва не вывалилась упругая, пышная грудь. В волнительной ложбинке шевельнулся золотистый цветок незатейливого украшения.

— Иди, иди уже Лайна, — сварливо велела Ханна. — У нас тут своего питья хватает.

— Да уж ты, Ханна, наваришь! — Лайна выпрямилась, вздернув подбородок. — И Оборотня вывернет! — и добавила, с вызовом глядя на предсказательницу: — А еще лучше идемте к нам, господин маг. У нас весело, не то что в этой… душегубке, — быстрый взгляд Лайны скользнул в угол, где затаилась Эллая.

Ханна потемнела лицом, вскинулась гневно. Прекратить нарождающуюся свару можно было только одним способом.

— Почему бы и нет, — я поднялся, увлекая замешкавшуюся Лайну за дверь.

…Меня они точно не ждали. И не столько обрадовались, сколько взбудоражились, торопливо теснясь, чтобы уступить место. От дождя циркачи прятались под навесом, и костер развели на жестяном поддоне, вопреки запрету плотогонов.

Некоторых я уже видел — золотистую Пенку, лохматого любителя спать под фургоном, крошечного водилу грузовоза (он и вблизи был ростом с подростка), тощего костлявого парня, кутавшегося в прозрачные крылья… Крылатый играл в перевертыши с насупленным бородачом. Игра явно складывалась не в пользу последнего.

— Выпьете с нами, господин маг?

Над костром висел закопченный котел, полный до краев. Судя по запаху — вино с пряностями. Впрочем, опять же судя по запаху витавшему под импровизированным навесом, пили здесь не только горячее вино.

— Холодно, — перехватив мой взгляд, вдруг стал оправдываться бородач, игравший с крылатым. — А вообще у нас с этим строгие правила! — белесые ресницы, обрамлявшие выпуклые глаза часто помаргивали.

— Эт-т точно, — невесело хихикнула немолодая женщина в полосатой накидке. Накидка почти не скрывала обмазанную жирным бальзамом руку, которую, похоже, кто-то недавно жевал. — Строгое правило! Не станешь пить — повесишься… — она страдальчески поморщилась, баюкая поврежденную конечность.

Пенка, сидевшая поодаль, как-то незаметно оказалась рядом, жмуря золотистый глаз. В зрачках плясали отраженные огоньки. Лайна устроилась с другого бока. Так что трястись от озноба я окончательно перестал.

Поначалу они явно чувствовали себя неловко. Но потом тепло, вино, а также то, что я помалкивал, сделали свое дело. Кто-то засмеялся, кто-то ругнулся, притащили хлеб, мясо, козий сыр, морские груши и бутыль рыбьего «молока»…

— …на последнем представлении у меня канат возьми и оборвись, а ведь я предупреждал…

— …сдавайся, Филь, полно пыхтеть, не выиграешь! Все камни уже белые…

— …не желаете ли подливки к мясу, господин маг? Тарита особую варит, нигде такой не попробуете!

Подливка оказалась переперченной и только что не самовозгоралась. Самое оно в промозглый вечер. Да и груши, вареные с ромом, не подкачали. Еще сегодня утром эти чужаки казались мне недобрыми «циркачами», а сейчас вдруг превратились в измотанных, но дружелюбных людей. Вино, что ли, действует?

— Я бы не советовала вам доверять Ханне, — пригревшаяся слева Лайна поделилась со мной поджаренным куском хлеба, политым маслом с пряностями. — Злая она.

— А ты добрая? — ревниво вмешалась Пенка, зорко наблюдавшая за действиями блондинки. И в довесок к хлебу я обзавелся новым ломтем прогретой говядины.

— Может, я и не добрая, — неожиданно мирно отреагировала Лайна, — но я честная. И все знают, что изгрызу, если что не так. А Ханна в глаза улыбается, когда отраву сыплет. Про таких говорят: на лицо гладка, да на изнанке колюча.

— Да ладно тебе, — крылатый, закончивший игру с бородачом по имени Филь, подобрался к огню так близко, что казалось его прозрачные крылья вот-вот вспыхнут. Бедняга все равно заметно мерз. — Она мне спину заговаривала, когда я от боли выл.

— Ага. А пока ты без памяти, под заговором валялся, ей все про планы Мьена и выболтал. То-то Мьен через день в протухшие сторожа к Айбье попал.

— Ну, может Мьен сам сглупил. Маги все сумасшедшие… — тихо пробормотал сникший крылатый. Смутился, перехватив мой взгляд и неловко закончил: — Зато она об этой, беременной, заботится.

— Если б и впрямь заботилась, то не таскала бы за собой, а потеряла бы ее где-нибудь. Хоть в тех же Пестрых реках, — сквозь зубы буркнула Лайна.

— С меткой господина Айбьи не больно-то потеряешься, — вставил сутулый тип, сидевший напротив. — Эй, хорош тосковать, у нас еще полкотла не выпито. И я песню отличную вспомнил…

— Погоди с песней! — сильно захмелевший бородач вдруг вскочил. — Тут поважнее дело есть! Наше скромное общество почтил своим присутствием сам господин новый маг! Так и нам следует уважить его и почтить старым цирковым обычаем! Познакомиться по традиции…

Ох, чует мое сердце — это не к добру!

Почти все уже были порядком навеселе, некоторые осоловело клевали носом, кто-то и вовсе задремал, забившись в складки навеса, но стоило прозвучать реплике Филя, как большинство встрепенулось и сползлось поближе к огню, с болезненным вниманием уставившись на бородача и меня.

— Это настоящий древний дорожный обычай. Говорят, ему тысяча лет! Он живет еще с тех времен, когда Оборотни ходили по дорогам и могли подсесть к любому огню. И благословить путников…

— Благословить? — машинально переспросил я. — Вы про которых Оборотней?

— У которых кровь волшебная, — Лайна возбужденно заерзала.

— Согласны вы на обряд, господин маг? Раз нам теперь с вами по пути…

Они все смотрели на меня. Жадно, нетерпеливо, настороженно. Так, что я понял — отказаться, значит, совершить роковую ошибку. Потому что люди, сидевшие вокруг костра, обернулись уже третьим ликом. Теперь они смахивали на единую стаю, готовую уличить чужака в обмане.

Я, помедлив, кивнул.

В котелок долили вина, не глядя сыпанули горсть трав (над сосудом заклубился дурманящий пар и под навесом сразу стало так же душно, как в фургоне Ханны). Потом кто-то, кажется, малыш-водила добыл устрашающего вида нож и прокалил лезвие над огнем.

— По традиции каждый из собравшихся вокруг дорожного костра должен был добавить в вино каплю своей крови. И каждый должен был глотнуть из чаши. Никто не узнает, чья кровь волшебная, если даже Оборотень сидел рядом с вами той ночью…

Каждый?! Я мельком пересчитал обсевших огонь: даже если исключить спящих, то человек двенадцать точно есть. От каждого по капле?

Наверное, у меня сильно изменилось лицо, потому что Пенка вдруг прошептала, наклонившись:

— Да не пугайтесь вы так, господин маг, у нас обычай попроще. Достаточно будет всего лишь троих. Новичок и пара добровольцев. Чтоб не догадаться кто, если вдруг подействует! — она засмеялась, блестя зубами. От огня даже они стали золотистыми.

— А что-нибудь про болезни, передающиеся с кровью, вы слышали? — ошарашено осведомился я.

— Так кипит же, — простодушно возразил крылатый.

— Есть желающие? — вооруженный ножом бородач Филь обвел глазами собравшихся.

Не люблю энтузиастов, — уныло подумал я.

— Я! — вызвалась Лайна.

— И я! — тут же подхватила Пенка.

И что делать?.. Я молча смотрел, как сначала Лайна прокалывает палец, улыбаясь мне совершенно шало, и роняет каплю в бурлящий котел. Пенка тянет драматический момент, поигрывает лезвием, усмехается, косится через плечо. Огонь золотит ее и без того яркие волосы. Лохматый циркач звучно облизывается.

Вторая капля падает в котел.

— Ваша очередь…

Еще теплый от чужих рук нож лег мне в ладонь. Я мгновение раздумываю, а потом накалываю палец. В конце концов, это всего лишь одна капля. Да еще кипяченая.

— Теперь до дна!

Вино из снятого с огня котла зачерпывают кружками. Быстро, словно боясь остаться обделенными. И пьют торопливо, обжигаясь, косясь друг на друга. Глаза над кружками лихорадочно поблескивают.

Я вдохнул аромат жидкости, плескавшейся в моей посудине. Кровью, конечно, не пахло. От такого количества приправ не почувствуешь даже вонь огненного масла, добавленного в вино. Но все равно… Мутит.

Экий ты сноб! Не нравится пара капель чужой крови? — ухмыльнулся злорадно внутренний голос. — Сам Император потребляет твою кровь и, небось, не морщится. Пьет и причмокивает… И не он один. Забавно, мне никогда прежде не приходилось представлять себя на месте тех, кто по доброй или недоброй воле использует мою кровь.

На меня нетерпеливо смотрели. Пришлось глотнуть, давясь от отвращения.

— Добро пожаловать, господин маг!

И все окончательно расслабились, захмелели и повеселели. От вина, от травяной духоты, от возникшего и крепнущего ощущения единства. Я удостоился определения «великий маг и наш человек!». Лайна дышала в ухо горячо и пряно, а пальчики ее были хоть и шустрыми, но пока еще деликатными. Зато в другое ухо шелестела Пенка и ее руки и впрямь, оказались опытнее, чем у соседки.

Крылатый перестал мерзнуть, отодвинулся от огня и робко улыбался. Наладившиеся было подремать дружно взбодрились. Утомленная женщина в полосатой накидке, позабыв про больную руку, оживилась и вытащила припасенную гитару.

Конечно, выпили все немало. Но… Надеюсь, к утру все спишут на хмель.

— Эй! Ты куда? — обиженно воскликнула Лайна вслед.

К ближайшему борту. Уж мне чужая кровь точно не пошла на пользу. Хотя, конечно, я чересчур мнителен и брезглив.

Издалека острова Волчьего удела действительно походили на несущуюся по серо-синему волнистому полю стаю волков — приземистых, гривастых, стелящихся друг за другом в длинном шаге.

Плот неторопливо приближался к причалу, позволяя подробно рассмотреть городок, расположившийся на склонах ближайшего острова. Совсем крошечный, частично скрытый пепельного оттенка елями. Трехоконные домики, льнущие к земле, были сложены из темных бревен и крыты все той же серовато-черной хвоей.

Стоило плотогонам спустить сходни, как палуба стремительно обезлюдела. Часть пассажиров поспешила покинуть гостеприимный борт, волоча за собой поклажу. Они прекрасно понимали, что Волчий Удел лежит в стороне от самых судоходных линий и дожидаться следующего попутного корабля или плота придется немало, но все равно плыть дальше бок о бок с циркачами большинство путешественников не пожелало.

Зато местные жители, явно не избалованные развлекательными мероприятиями, с любопытством глазели на фургоны.

— …все, кто не занят в малом представлении может искать себе удовольствия по вкусу, но чтобы к рассвету были на борту. Никого ждать не станем. Понятно? — это вполне невинное предупреждение прозвучало из уст Гуса угрожающе.

Ни единой ответной ухмылки их толпы слушателей. Так, наверное, солдаты на поле боя понимают, что предупреждение расстреливать дезертиров — это не просто красные слова.

Сумерки затопили землю, бесповоротно превращаясь в ночь. Здесь и днем преобладали темные цвета, так что ночной мрак сошел на остров, как к себе домой. Зато над мгновенно расставленными шатрами циркачей мрак боязливо поджимал брюхо, стараясь избежать ядовитых желтых, красных и зеленых светящихся ожерелий.

Ушла Ханна, вооружившись самым маленьким из своих сундучков и облачившись в еще более пестрые юбки, чем обычно. Исчезла куда-то Эллая. Почти все обитатели ближайших фургонов тоже устремились на берег. Среди прочих у трапа я заметил вчерашнюю знакомую в полосатой накидке. В раненой руке она уверенно держала корзину. Женщина замедлила шаг, когда мы случайно встретились взглядами, споткнулась, остановилась.

Я развернулся и вошел в фургон Ханны.

Спустя минуту, в дверь постучали. И на этот раз не вломились бесцеремонно, а подождали пока я открою.

— Вас приглашает к себе господин Гус, — не поднимая головы, сообщил моим сапогам некто в шляпе с обвисшими полями.

Исполнившись дурных предчувствий, я проследовал за провожатым. Женщина в накидке исчезла, зато перед сходнями маячил некромант. Возле него останавливались все циркачи, которые высаживались с плота. Словно обменивались прощальными рукопожатиями. Я, честно сказать, не горел желанием прикасаться к этому неприятному типу, так что шагнул было мимо, но сиплый голос из-под капюшона неприязненно произнес:

— Ес-сли вы желаете сойти, позвольте вашу ладонь, гос-сподин маг.

— Зачем?

— Затем, чтобы вы не могли покинуть нашу с-скромную компанию не попрощавшис-сь…

За моей спиной обозначилось движение. Лениво поплевывавшие в воду здоровяки у борта, заинтересованно переместились поближе, видимо, привычные к подобным сценам. Жерон и Орм, вспомнил я их имена мельком. Вот только кто из них кто — я забыл.

— Ну, если вы нас-стаиваете… — Честное слово, случайно вышло. Уж больно пробирающее некромант произносил это свое «с-с».

Из-под капюшона дохнуло могильным холодом. Длинный рукав приподнялся, выпуская костлявую, шелушащуюся кисть с неестественно худыми пальцами. Каждый заканчивался заостренным серым ногтем. На указательном пальце ноготь был неровно сломан. Вот как раз этим ногтем некромант повел поперек моей ладони, мерзко царапая зазубренным краем. От невесомого прикосновения сразу же заломило руку, будто на кожу тонкой струйкой пролили кислоту. Но боль быстро исчезла.

— С-ступайте! — проскрежетал некромант.

— Это метка, — пояснил моей обуви обладатель шляпы, когда мы спускались по сходням. — Чтобы некромант мог найти любого, кто вздумает удрать. У такого рука сразу отнимается, а если упорствовать, то она гнить начинает и будет гнить, пока до сердца не дойдет… — он боязливо потер собственную ладонь.

— Иногда зверь, попадая в капкан, отгрызает себе лапу, — задумчиво сказал я.

— Не… — ничуть не удивившись, отозвался провожатый и, кажется, впервые из-под шляпы блеснули его глаза. — Пробовали уже. Был такой Смехач… Он однажды руку себе отрубил и сбежал. Так Айбья кисть-то отрубленную взял, пошептал, рука и указала, куда хозяин побег. Вроде компаса. Так они его и нашли… Правда, он уже к тому времени от горячки умер, видно рана загнила. Повезло.

Я покосился на провожатого. Тот спрятался под свою шляпу, как боязливый улит в панцирь. И остаток пути до поставленного под елями шатра из неокрашенного полотна мы шли молча.

Перед шатром развели большой костер, но сухого хвороста не нашли и дым, пахнущий хвойной смолой, полз по земле седыми космами. Вокруг огня разместились люди, из которых я узнал только Гуса и тех здоровых парней, что вели при первой нашей встрече мертвого мага.

— Ну, господин Властитель Переворотной Магии, или как вас там, пора бы продемонстрировать свое искусство, — Гус отрывался от пачки разрозненных листков, которые он изучал, покусывая кончик пера, и сильно при этом смахивая архивариуса, поглощенного любимым занятием. — Здешней темной публике хватит и ворожей со скоморохами, так что у нас есть время оценить ваш талант и подумать о величине гонорара.

— Что вы хотите увидеть?

— Что-нибудь на ваш вкус.

Заранее приготовившись к болезненной реакции амулета, я все же ухитрился сохранить непроницаемое лицо, когда скопировал несколько случайно виденных чудес из арсенала высшей магии, не столько сложных, сколько эффектных. Скажем, «танец колючей птицы» или «ползучие тени»…

Амулет огрызался на малейший жест. Ощущение было такое, словно я пытаюсь кусать орехи больным зубом. Не смертельно, но невыносимо.

Публика, в основном, сдержанно помалкивала, но пару раз один из здоровяков азартно присвистнул и обронил нечто вроде «во, тьма-край, шикарно…»

В какой-то момент ощущение опасности за спиной возросло настолько, что последний из своего арсенала «шквал огня» я позорно запорол, ограничившись жалкой пламенной струйкой и резко обернулся. В тени, за пределами освещенного круга, маячил некромант и внимательно наблюдал за происходящим.

— Ну… — бросил в вязкую тишину долго молчавший Гус. — Оно, конечно, занятно… Но пока ничего особенно свежего, я не вижу. Вы, кажется, говорили что-то о читанных Книгах? Может, вам их повнимательнее прочесть?

Вполне безмятежные слова Гуса напоминали трясину — спокойная гладь, под которой таилась жадная топь. Это был даже не намек. Просто если сейчас я не продемонстрирую что-нибудь действительно интересное — мне конец.

— Говорят, что Оборотни способны извлекать из людей их истинную суть, прописанную на изнанке, — занервничав, я охрип, но так даже вышло драматичнее. — Если почтенные зрители желают, я могу показать нечто подобное…

— Подводка хорошая, — одобрительно кивнул Гус. — С эдакой трагической ноткой. Только «нечто подобное» лишнее. Скажи лучше просто: «покажу вам, как они это делают…» Что ж, зрители полны нетерпения.

— Мне нужен доброволец.

Последовала беззвучная, но эмоциональная сцена, в которой присутствующие продемонстрировали достойную великих актеров способность без единого слова, исключительно мимикой и осторожными телодвижениями изобразить, что они думают о добровольном участии в неведомом мероприятии. Затем Гус взглянул на сидевшего рядом с ним лысоватого толстяка. Тот, побелев, мигом вскочил.

— Иди, иди, Бекк, — одобрил востроносый. — Поглядим, что у тебя с изнанки.

— Небось, потроха, как у всех… — зрители перевели дух и явно повеселели.

Невезучий толстяк боязливо встал напротив меня. Опухшие глазки слезились. Пальцы с траурной каймой под ногтями, которые он попытался заложить за пояс, заметно тряслись.

Я, сосредоточившись и глубоко вздохнув, отшагнул от толстяка…

Мир поблек и выцвел. Дымчатый силуэт толстяка пронизывало множество мерцающих волокон: зыбких и плотных, вялых и пульсирующих. Нужно лишь выбрать сущностные, распустить узлы и перетянуть с изнанки самые крепкие нити, сведя их заново на внешней стороне реальности. Проявить скрытое.

Я почти ничего не видел и не слышал. Минута-другая, пока шло превращение, растянулись до бесконечности, наполненной только рвущей нервы болью и грохотом стучащей в висках крови.

Лишь потом звуки вернулись.

— А-а-а!.. — заорал кто-то с диким надрывом, словно помешавшись. Раздался треск ветвей и звуки рвоты.

С трудом приходя в себя, я сначала увидел, что кольцо зрителей заметно прорежено. Что на своих местах остались лишь сильно напряженные и бледные, как мучная каша, здоровяки и несколько натянуто усмехающийся Гус. Чуть в стороне, пружинисто наклонившись, замер некромант.

А затем я разглядел то, что извивалось прямо передо мной.

Больше всего это походило на исполинскую, высотой с исчезнувшего, толстяка многоножку. Изогнувшееся двойным крюком длинное тело с перетяжками. Жвала, ворсинки, хитиновые пластины по бокам, на которых играют отблески костра, студенистая, объемная плоть под панцирем. Существо мелко и сложно перебирало бесчисленным множеством когтистых, полупрозрачных лапок. В глазах твари кипело безумие.

— Сейчас бросится, — констатировал Гус, по-прежнему сохраняющий нарочитое спокойствие. Только кулак его на рукояти короткого, вынутого из ножен, меча заметно окостенел.

— Эт-то… — с запинкой пробасил один из здоровяков. — Эт-то не к-кусается…

— Правильно. Ес-сли кто от них и с-страдает, так только крес-стьяне. Две-три такие ос-соби в с-считанные дни уничтожат целый с-сад, — ледяным тоном вмешался некромант. — Это обжорка травяная, только размером покрупнее… Хотя, ес-сли не заметишь и раздавишь, может плюнуть ядом. Но не с-смертельно.

— А что? — расхохотался Гус. — Вылитый Бекк! Жрет в три горла и пользы никакой. А уж если прижать, так того и гляди плюнет ядом! Экая пакость.

Многоножка сгорбилась, уныло поводя вокруг блестящими, круглыми глазками. Шарахнувшиеся было от огня зрители пристыжено возвращались, занимая прежние места. Физиономии у всех были перекошенными. На тварь возле костра они смотрели с угрюмым испугом.

— Ага, — довольный Гус по-хозяйски обходил присмиревшее существо. — Как ты его, однако… И быстро. На кой нам эти сферы, если можно вот так, за раз… К тому же надоели уже гарпии да русалки, те же люди, только с хвостами. А вот чудовищ плодить — это свежо. Он теперь навсегда такой?

— На несколько часов, — едва совладав с голосом, ответил я. — Взрослый человек плохо поддается обращению, ткань реальности уже привыкла к его узору. Он станет прежним.

Честно признаться, полной уверенности у меня не было.

— А дети? — жадно повернулся Гус.

Я обмер и попытался обойти расставленную ловушку.

— Дети… Дети еще не имеют постоянного узора…

Но Гус был не глуп.

— Если его нету, значит, можно нарисовать все, что угодно? И форма сохранится?

Я молчал. Да Гусу и не нужен был ответ. Он уже воодушевленно озирал собравшихся:

— Тащите младенца! Любого. У местных возьмите, они возражать не станут, если тихо, — востроносый коротышка хохотнул. — Или заберите у этой, брюхатой.

— Так она же еще не родила? — простодушно напомнил один из здоровяков. Второй зачарованно глазел на «обжорку», выглядывая из-за плеча товарища.

— Ей все равно вот-вот рожать. Днем позже, днем раньше. Помогите, коли нужно, — Гус прищелкнул пальцами, пнув «обжорку» в тугой бок и ловко отскочив, когда бывший толстяк харкнул темным плевком.

Некромант просипел что-то невнятное, но возмущенное на незнакомом языке. Гус небрежно отмахнулся:

— Да ладно тебе со своими сферами. Найдем, чем подпитать их, попозже. Все равно там половина тварей подохла…

— Ты обещал, Гус-с! — проскрежетал негодующе некромант. — Этот младенец мой!

— Подождешь, — равнодушно отрезал Гус.

— Нет! — помертвевшими губами выдохнул я. И, увидев выражение лица обернувшегося коротышки, поспешно поправился: — Я не могу сразу провести два превращения… Мне нужен отдых, хотя бы на пару часов…

Долгое мгновение казалось, что ничего не выйдет. Но я, не притворяясь, едва держался на ногах, поэтому после длинной паузы, полной недоверчивого колебания, Гус соизволил неохотно кивнуть:

— Ладно, иди, переведи дух. Но на будущее имей ввиду, что одного превращения за вечер маловато. Публика захочет еще!

Это верно. Публика захочет еще. И у меня есть меньше двух часов, чтобы сделать так, чтобы публика не захотела ничего, кроме как поймать меня самого. И чтобы эти уроды надолго отвлеклись от необходимости красть младенцев. Или вытаскивать их из животов матерей.

В компании сторонящегося, но настороженного и решительного здоровяка, я вернулся в фургон Ханны. Там, к счастью, никого не было. Отыскав клочок бумаги, я написал: «Ты свободна», а потом свернул записку и оставил ее на видном месте. В любой момент, когда Ханна прочтет написанное, сработает спусковой механизм наложенного на бумагу заклятия, клеймо будет выжжено, а узы распадутся. К сожалению, для Эллаи я ничего не мог сделать, только сбежать быстрее, чтобы страждущие не вырвали ребенка прямо из ее чрева.

Потом я собрался, распихав по карманам все необходимое, в том числе и небольшой стеклянный пузырек, в который отлил немного огненного масла из светильника. Прихватил один из сундучков Ханны и, отойдя подальше от входа придушенно, но достаточно внятно закричал: «Помогите!..» А потом беззвучно перебежал к двери и вспрыгнул на скамью.

В распахнувшуюся дверь сунулась голова здоровяка. Увесистый сундучок опустился прямо на редеющую макушку. Со всхлипом здоровяк повалился. Прекрасно! Осталось его обыскать, завладеть неплохим охотничьим ножом и связать. А теперь можно уйти. Во всяком случае, попытаться. На палубе сейчас людей намного меньше, чем на берегу и все заняты своими делами.

— Пожалуйста! — голос раздался настолько внезапно, что у меня сердце заледенело и пропустило удар. — Пожалуйста, господин маг, возьмите меня с собой… — соткавшаяся словно из темноты Эллая вцепилась в мое запястье горячими пальцами. Обожгло не хуже браслета.

— Я… Я не… Никуда не ухожу, — сделав усилие, солгал я. — У меня есть небольшое дело. Ты жди!

Она отступила. В полутьме призрачно светлело ее лицо, а тени в глазницах казались провалами.

Я вернусь. Если вырвусь, то найду этот поганый цирк и вытащу тебя — мысленно твердил я и сам себе не верил. И злился все больше. Герои из сказок обязаны сберечь всех, кто просит о помощи. А я пожертвовал живой женщиной ради призрачной надежды спасти, быть может, ту, которой и нет здесь вовсе.

Над головой шумно захлопал крыльями парусник, дремлющий на нижней перекладине мачты. От неожиданности я вздрогнул и прянул в сторону. Проклятая птица лишь переступила ногами и вновь сунула голову под складчатое крыло.

Хватит метаться! — оборвал я сам себя и, не раздеваясь, спрыгнул в воду, перевалившись прямо через правый борт. На корме мог быть кто-то из охраны. Или некромант оставил своих мертвяков, которые затаились до поры, а потом только поспевай увертываться.

Вода охотно приняла в холодные объятия одинокого пловца. На подвижной поверхности расплывались желтые отблески фонарей. Плот отдыхал, изредка бурча, а прилипшие к бокам ракушки слабо фосфоресцировали.

Ориентируясь по зыбкому мерцанию, я оплыл спящего гиганта, прислушиваясь к возне и смеху наверху, и нащупал находившийся на прежнем месте канат. Вытащив из кармана пузырек с маслом, набрал воздуха в легкие и нырнул. Теперь, когда плот не двигался, это оказалось легче, да и вода возле побережья была заметно теплее. Вот только, несмотря на огонек, темно очень… Хорошо еще, что сами сферы едва-едва, но светятся.

Что ж, придется спасти всех принцесс оптом, уничтожив опутывающее всю «икру» охранное заклинание. Да и не разобрать во мгле где — кто…

Всплывая и вновь ныряя, я ощупывал одну за другой упругие гладкие сферы, снимая с них витки чужой воли. Руки давно онемели от холода и ледяного яда. Лица девушек под прозрачным слоем были одинаковыми и мертвыми. Колыхающиеся в воде волосы вызывали дрожь омерзения... Мне показалось, что давно должно было наступить утро, но, всплывая, я слышал далекие голоса, музыку и смех. На берегу веселились.

Вот и пригодился охотничий нож оставшегося на плоту здоровяка.

Амулет огрызнулся, когда я наскоро, пальцем по лезвию, нарисовал «разрушающие» руны и всадил нож в податливый бок покачнувшегося шара. Прореха на боку стала расползаться кривым черным ртом, и равнодушная русалка вдруг зашевелилась, подгребая руками. Отвела от лица волосы… Темные. Я вонзил нож в следующий пузырь. Потом еще… От прикосновений чешуйчатых хвостов бросало в дрожь.

Вот светлые пряди! Я повернул покорную девушку за плечи к себе и разочарованно отпустил — лицо ее уже не было человеческим. Оскалились острые рыбьи зубки в вытянутой челюсти.

Выныривая, чтобы жадно вдохнуть, и возвращаясь, я вскрывал стенки «икринок», выпуская пленниц. Следующая девушка, не шевелясь, сразу же пошла камнем на дно. Вода перебирала копну распущенных волос. Безвольно покачивались руки и ноги… Ноги! Эта еще не обратилась в русалку. Видно, недавно угодила в лапы мерзавцев.

Проклятье!

Я метнулся за тонущей, поволок, надрываясь, наверх. Может, она уже мертва? Но я не могу ее бросить, девушка сразу же начинает погружаться… А внизу еще пара нетронутых «икринок»! Надо плыть к берегу, вытащить девчонку и вернуться.

Прихватив тело неудавшейся русалки, я стал грести к огням побережья, благо, что недалеко. Плохой план, сил у меня почти не осталось, но выбора нет. Только бы времени хватило…

Не хватило ни времени, ни везения.

Обессиленный, я вытянул свою добычу на сушу и повалился рядом, чтобы отдышаться. Девушка лежала на спине неподвижно, словно кукла. Голая и белая, как рыбье брюхо, гладкая кожа оставалась холодной. Живая хоть? Надо посмотреть… Отвести с лица прилипшие мокрые пряди, различить едва теплившееся меж губ дыхание. И остолбенеть, не веря тому, что вижу. Я так вслух и сказал:

— Это невозможно!

Из воды я достал не Никку. Это была Илга. Которая умерла, упав с башни в озеро. Или я все-таки сошел с ума от переутомления.

— Илга?

Некогда разбираться. Отволоку ее в безопасное место и вернусь за оставшимися.

— Это и есть ваша пропавшая девчонка? — вдруг осведомился знакомый голос и, подняв голову, я заметил Ханну, подбоченившуюся на причале.

— Помоги мне, — попросил я сипло. — Ее нужно устроить где-нибудь пока…

— Никак утечь собрались?

— Ханна, там, в фургоне я приготовил…

Она меня не слушала. Она вдруг закричала оглушительно, надсаживая глотку, совсем не так фальшиво, как в прошлый раз:

— Господин Гус! А ваш маг сбежать хочет! Скорее сюда! — и захохотала визгливо и истерично.

Подхватив девушку, я кинулся обратно в воду. Успел отплыть совсем недалеко, как темная поверхность забурлила пенными разводами, обозначая появление сторожевых стохвостов. Пришлось возвращаться на берег. А там уже ждали.

Проскальзывая, словно камешки в песке, между недоумевающими и любопытствующими гуляками на побережье, некие угрожающие фигуры плотнее сжимали кольцо, отрезая все пути, кроме ведущего обратно на плот.

Кто-то улюлюкнул. Кто-то громогласно засмеялся.

«Эй, а чего происходит-то?» — поинтересовался один.

«Девку украл, снасильничать хотел… Вишь, голая!..» — охотно ответили ему.

Нужно бросить Илгу. Девушка хоть и хрупкая, и ростом едва мне до плеча, но весит порядочно. Обнаженная, мокрая кожа скользкая, и безвольное тело норовит выползти из захвата. Да и для любых чар мне понадобятся руки…

Но я вцепился в нее мертвой хваткой. Пятился, перебирая взглядом лица — неподвижные циркачей и улыбающиеся местных. Первые все понимали, последние — ничего. Помощи от тех и других ждать нечего. Ханна застыла совсем рядом, прижав ладони ко рту. Глаза у нее были сумасшедшие.

— Эй, господин, маг, что же вы пренебрегаете нашим гостеприимством? — Гус размашисто шагал от шатра под елями. — Нехорошо! Попросили бы девушку себе в качестве аванса, если так не терпится…

Затрещали доски сходней. Расступались озадаченные плотогоны, пропуская меня. Переглядывались растерянно.

Все, идти некуда. С палубы не сбежишь. Разве что обратно в воду. Из сумрака между фургонами появились неуклюжие, но проворные мертвяки. В полосе света блеснули пустым, холодным серебром глазницы мага, чье место я так ненадолго занял.

— Торопиться некуда, — вкрадчивый голос Гуса звучал над ухом, казалось, намного опередив хозяина. — Мы еще побеседуем. Не волнуйтесь, наша договоренность в силе и вы вполне сможете загладить совершенную ошибку… Если хотите, даже оставите себе эту девку!

За спиной Гуса беззвучно ступал некромант. Капюшон упал с головы, покрытой белесыми тонкими волосами. Глаза некроманта светились. В прямом смысле.

— Иди с-сюда, дурак…

Все… Подтянув равнодушную к происходящему, Илгу я оперся спиной о мачту и стал ждать. Браслеты на руках накалились до предела, а амулет дрожал, пульсируя огнем. Но все это шло по краешку сознания…

Сейчас мне не хватит сил и времени даже обернуться. Кандалы убьют меня раньше. Или некромант.

А потом над головой встрепенулся разбуженный парусник. Я глядел на него снизу вверх, тратя драгоценные мгновения, пока идея протискивалась через спекшееся от ужаса сознание. Чешуйчатая лапа гигантской птицы совсем близко! Можно дотянуться…

Кое-как я прыгнул, таща за собой безразличную девушку. Одновременно кто-то выскочил из щели между фургонами, успев шарахнуться от жадной хватки мертвяка, и со сдавленным — «я с вами!» — на второй лапе птицы повисла встрепанная Эллая. Парусник изумленно заорал, дернувшись. С причала и сходней донеслись встревоженные возгласы. Мертвяки ускорились, монотонно ворча.

Перепуганная птица рванула вверх, с надрывом волоча непрошеных пассажиров. Несколько мгновений казалось, что сейчас она рухнет в воду, но мы с Эллаей завопили так отчаянно, что всполошенный парусник понесся прочь от плота, игнорируя свист очнувшихся плотогонов.

— Отчего дом твой разрушен, Герой?

— Некогда мне его чинить, я охочусь за Оборотнем!

— Отчего жена твоя в тоске ушла с другим, а он погубил ее?

— Некогда мне любить, я охочусь за Оборотнем!

— Отчего сына твоего увели пираты?

— Некогда мне за ним смотреть, я охочусь за Оборотнем!

— Ты стар уже, Герой. Победил ты своего Оборотня? Лучше бы так оно и было, потому что сын твой возвращается из-за моря. И он тоже хочет убить оборотня, который разрушил его дом, позволил его матери умереть, а его самого вынудил стать изгоем…

«Сказки из невода рыбака Вайно Удильщика»

Глава 10

Парусник не летел, а проваливался под нашим весом, изредка пытаясь вернуть утраченную высоту, но с каждым взмахом крыльев все больше снижаясь. Коготь птицы, к счастью, впился в рукав куртки, и оттого я не сорвался сразу. Удерживаться на одной руке, да еще и стараясь не выпустить безвольное тело Илги, оказалось занятием немыслимой сложности. Рядом болталась Эллая. Изредка ее разворачивало лицом ко мне и тогда становилось заметно, что женщина в ужасе. Кажется, она пыталась кричать, но из перекошенного рта не доносилось ни звука.

Хорошо хоть парусник не полетел в открытый океан, предпочитая держаться побережья.

Трещал, разрываясь рукав. Выскальзывала Илга, вялая, гладкая, как медуза. Студеный ветер уносил последние крохи тепла из-под вымокшей насквозь одежды. Руки коченели. Казалось, еще мгновение — и все…

Парусник сбросил высоту до предела, тяжело, с надрывом взмахивал широкими крыльями, уже не в силах даже планировать. Еще немного! — взмолился я, но птица неумолимо падала. Впереди чернела земля, отмеченная светлой полосой прибоя. Можно дотянуть…

И как раз в это секунду рукав разорвался, я разом принял на руку свой вес и вес беспамятной девушки, запястье надрывно взвыло и пальцы разомкнулись… Парусник облегченно метнулся ввысь, а мы с Илгой понеслись вниз, в плеск и шевелящуюся тьму.

Когда же это кончится! — свирепо подумал я, прежде чем шлепнулся о поверхность. Вода забурлила, накрывая с головой, заливая, нос и уши. Девушку я не выпустил лишь потому, что рука занемела и не разгибалась. Забарахтался, поплыл, вдохнул воздух, показавшийся практически горячим, после леденящего ветра, огляделся… Берег!

Второй раз за сегодняшний день я волок на сушу несостоявшуюся русалку, проклиная все на свете и в первую очередь самого себя. Безмятежно шуршал прибой, перекатывая гальку. Слегка светились рассевшиеся по камням улиты. Впереди стеной высился лес. Вдаль, неуклюже взмахивая крыльями и неровно вихляясь, летел измученный парусник.

Эллая осталась где-то впереди. Даже если ей повезло и высота падения была небольшой, для беременной женщины это очень и очень плохо.

Ну что мне стоило похитить парусника покрупнее? Авось бы до района поприличнее дотянул…

Я вздохнул и, сыпля хриплыми, нечленораздельными ругательствами, выкарабкался-таки на сухую землю, вытащив Илгу. Может, она уже умерла? Там, наверху закоченеть и в одежде недолго, а уж нагишом… Наклонился ухом к ледяным губам девушки. Кажется, дышит… Упорная девица.

С усилием поднявшись на ноги, я огляделся. Чуть дальше стеной стоят деревья, сливаясь в сплошную черную зубчатую массу. За спиной безмятежно колышется океан. Ветер несет только сырость и запах гниющих водорослей. Ни единого огня в пределах видимости. Правда, никак не отпускает чувство, что кто-то неотрывно таращится на нас. Смотрит без интереса, но пристально.

Обреченно взвалив на плечо бесчувственную Илгу, я потащился к деревьям, надеясь отыскать защиту от ветра и попытаться развести костер. Озаботиться вторым не пришлось, поскольку едва лес протянул над нами крючковатые, обросшие листьями лапы, мне почудился отчаянный крик…

Показалось, — ожесточенно решил я. Никого больше не хочу спасать. Провалитесь все пропадом… И тут же скривился, когда ветер принес новый вопль. Нет, увы, не чудится. Кричала женщина — тонко, надрываясь. Эллая!

Хочешь опять опоздать? — скучно осведомился некто неугомонный внутри меня.

Я заметался. Быстро бежать с такой ношей, как Илга не удастся. Да что там бежать! Я ноги-то едва волок. Но и бросить ее здесь было невозможно, мало ли какая неожиданность таилась в высокой траве?

Впереди снова заголосили. Проклятье!

Высмотрев среди кряжистых деревьев одно с развилкой, распадающейся на четыре самостоятельных ствола, я перенес Илгу в это незамысловатое гнездо и, наскоро засыпав листьями, поспешил — поковылял! — на затихающий зов.

На прогалину вылетел, едва успев затормозить от неожиданности. В первый момент мне показалось, что женщина угодила в трясину и тонет, бултыхаясь в комковатом месиве. Почти наполовину погрузилась, бессильно шлепает руками, обвешанными косматыми волокнами. Потом в нос ударил резкий, сладкий запах свежескошенного луга и бесформенная топь обратилось шевелящейся травой, которая запутала стонущую Эллаю.

— Помо… помоги… те… — жалобно захрипела она, заметив меня.

— Держись!

Стебли живо сплетались в неподдающиеся на разрыв жгуты, набрасывая на руки колючие витки, захватывая лодыжки, норовя подсечь и уронить… К пряному запаху трав примешивался смрад гниющей плоти.

Совершенно осатанев от всех этих злоключений, я краденым ножом принялся подсекать, резать и скашивать все, до чего мог дотянуться. Мельком оглянулся — позади тянулся протоптанный и изодранный пробор в шелестящей гуще. Будто взбесившийся кабан пронесся…

Всхлипывала, поднимаясь Эллая. Утирала измазанными в травяном соке руками лицо.

— …думала в траву упасть… Мягко… А тут такое…

Да уж. Значит, пристальный взгляд мне не померещился. И хорошо еще, если здешний живой лес стар и давно дремлет, а Эллая просто ненароком разбудила пятно беспокойной травы, иначе нам придется плохо.

А ведь Илга как раз… Я рванул обратно, хотя, казалось, сил уже ни на что нет.

…К счастью, ничего не произошло. Илга лежала там же, где я ее и оставил. Обнаженная, присыпанная листвой, с разметанными подсохшими волосами — настоящая древесная дева.

— Надо бы костер… — не сразу нагнавшая меня Эллая робко коснулась рукава.

Какое же это блаженство — огонь! Я едва не подвывал от наслаждения. Исходила паром развешанная одежда. У запасливой Эллаи, к счастью, нашлась в кармашке, пришитом к юбке, кремниевая зажигалка.

Эллая возилась с Илгой. Растирала, что-то шептала, заворачивала в свои юбки. Я поначалу наблюдал безучастно, а потом вдруг почувствовал неловкость. Только теперь неприкрытая нагота девушки бросилась в глаза. Поначалу мне надо было тащить ее из воды, потом удерживать от падения, потом снова тащить… И все это время было недосуг воспринимать ее как живого человека. Так, тело и тело. Голое, а потому неудобно скользкое, но сейчас…

Я не без усилия отвел глаза.

— Живая? — спросил, глядя на колеблющиеся ветки, усеянные казавшимися черными глянцевыми листьями. Совсем не осенними — сытыми, плотными.

— Да, — тихо подтвердила Эллая. — Но никак не просыпается.

— Ты сама как?

— Хо… хорошо! — женщина выпрямилась и засмеялась счастливо.

— А ребенок?

Она помрачнела, прислушиваясь к себе. Потом сказала категорично:

— Хорошо! Теперь все будет хорошо… Только рука болит, — и машинально обтерла чистую с виду ладонь о подол.

— Придумаем что-нибудь, — равнодушно пообещал я, просто чтобы не молчать.

У меня тоже ныла меченая некромантом кисть, но сейчас об этом думать не хотелось. До утра время есть. Парусник, конечно, вряд ли утащил нас далеко, но уж, наверняка, преследователи не вынырнут из-под ближайшего куста.

— Зачем ты увязалась за мной?

— Ты солгал, — ни малейшего упрека в голосе собеседницы, — когда сказал, что никуда не уходишь.

— Я часто лгу.

— Так я и подумала, — отозвалась Эллая просто. — Я ждала тебя, следила, и видела, как Ханна… Почему она так поступила?

— Не знаю. Может, тоже подумала, что я лгу.

А может, ей и не хотелось освобождаться от уз, что бы она ни говорила. Может, она опасалась, что без клейма ей станет не на что сваливать свою привычную покорность обстоятельствам. И что она, не решившись сбежать сама, не желала видеть, как это удается другим.

— Мне нельзя было там оставаться. Они хотели забрать моего ребенка, — шепотом поведала Эллая. — Они всех детей забирают… И молодых людей. Вот как эту девочку. Я видела, как они вытаскивали ее из воды…

— Подожди, — я насторожился. — Когда?

— Как раз перед отъездом с Пепельного ожерелья. Я была на берегу, когда Жерон и Орм выудили кого-то из моря. Вроде, утопленницу. Жерон нес ее на руках, а она была как неживая. Потом исчезла и больше ее никто не видел.

— Так ты про эту светловолосую девушку говорила? — в смятении переспросил я.

— Да. Ты ее искал?

Вместо ответа, я перебрался поближе к утомленно сгорбившейся Эллае, которая держала на коленях голову несостоявшейся русалки. Отвел спутанные, пахнущие йодом пряди волос, вглядываясь в слегка порозовевшее лицо. Затеплившаяся было безумная надежда на ошибку растворилась бесследно. Нет, на обман зрения не спишешь — это действительно Илга.

— А сколько было светловолосых среди русалок?

— Не знаю.

Две «икринки» так и остались невскрытыми. А из тех, кого я освободил, некоторые, скорее всего погибнут, особенно, если не вернутся к своим хозяевам. Измененные не живут долго. Тем более те, чье изменение необратимо.

Отодвинувшись, я принялся инвентаризировать имущество. Надо сказать, верная куртка сослужила добрую службу, из глубоких карманов ничего не выпало. Ни мутный шар «ока» (или неведомый Ключ?), ни пакет со снотворным (заговоренная бумага не пропустила воду, но похоже порошок сбился комом), ни украденный нож (острый, добротный).

— Что это? — внезапно встревожилась Эллая, вглядываясь в ночь.

Я тоже обернулся, пытаясь рассмотреть источник ее беспокойства. В темноте затаилось ожидание. Что-то двигалось там, медленно, осторожно, водило бесшумные хороводы за пределами пятна света. Ветер принес звериный запах.

— Волки… — шепотом констатировал я, похолодев. — На дерево… быстро!

Хорошо еще, что дубы и вязы тут росли древние, разлапистые, со скомканной глубокими складками корой. Правда, втаскивать наверх безвольное тело — задачка не из легких. И вещи пришлось бросить возле костра. Но мы успели… Приземистые твари появились внизу с запозданием, завертелись вокруг ствола, задирая длинноносые морды. Свет огня отражался в зрачках и играл тусклыми блесками на чешуйчатых панцирях спин.

— Костяные волки, — авторитетно заметила, как мне показалось, не особенно испуганная Эллая. — Ты отгонишь их?

— Чем? — возмутился я, едва сдерживая дрожь. Из всей одежды удалось прихватить только куртку, но она до конца не просохла.

— Ты же маг! — напомнила простодушно Эллая.

Я закатил глаза.

Волки лениво ходили внизу, все больше смелея, безбоязненно подступая к костру и вороша оставленные вещи. Пахло псиной и дымом. Ветер шевелил ветви, изредка осыпая нас сором и отжившими листьями. Шумно вздыхал неразличимый океан. А до утра было еще очень далеко.

Самое время для отвлеченных разговоров.

— Скажи, Эллая, а как ты попала в это проклятый цирк? — я устроился на насесте поудобнее.

— По дурости… Которую еще «бабьей» кличут. Захотелось приключений.

…Молодой бондарь привел в свой дом жену, смешливую красавицу. И все-то у них поначалу было ладно, споро, ясно. Муж работяга, жена-хлопотунья, дом полная чаша, дочка появилась… Только дочка родилась непоседой, да и домашнее хозяйство требовало все больше времени. Слишком юной выскочила Эллая замуж, не наигралась с подружками и оттого заскучала, истомилась по былому веселью. А тут, как назло, пестрый цирк через деревню проходил.

— Сама не знаю, как я пошла за ними… — тихо призналась Эллая, глядя, как кружат вокруг ствола зевающие волки. — Люди говорят, в колокольцах у них манящая сила наколдована. А может, после серых-то дней мне цирк показался нарядным, будто птица волшебная залетела… Ох, и песни они пели, про звезды в глазах врали… — Даже в сумраке было заметно, как зарделись мокрые от слез скулы женщины. — Муж мой, Львен, он все больше «хозяюшка моя» называл, а про звезды не поминал… Поверила им и ушла, как была в одном платье. Я ж тогда и знать еще не знала, что ребенка уже ношу, и что им мой ребенок понадобился. А Ханна… Она детей чует.

Эллая поспешно вытерла ладонью щеки, отворачиваясь, а потом спросила жадно:

— А Львен-то как?

— Ищет. К Оборотню хотел обратиться за помощью.

— О! — глаза женщины испуганно округлились. — Надо домой… Домой быстрее! Натворит же он глупостей!

Быстрее домой… Качнулся, потеплев, амулет. Внизу ворчали, сражаясь за место у корней, костяные волки. Ночь текла мимо нас, тая неведомое.

…— Эй! Эй там, наверху! Вы люди?

Бодрый незнакомый голос разнес мутный сон в клочья. Я едва не сверзился в ветки, удержавшись занемевшими руками и спешно перехватывая поползшую вниз спеленатую Илгу. Рядом охнула, зашевелившись, Эллая.

— Или вы птицы? — не унимался низкий голос.

Ночь сменилась холодным, прозрачным утром. Небо на востоке просторно подернулось розовым. Океан рокотавший во тьме, присмирел и едва шептал. Волки исчезли. Им на смену явился обросший бородой коренастый человек, что подбоченившись, таращился на нас снизу вверх.

…Дом Ивуша Хлебоеда напоминал своего хозяина низкой посадкой, крепким сложением и длинными космами седого мха, свисающими с покатой крыши. По обычаю в стене, обращенной к океану, было прорезано три окна, но два крайних подслеповато щурились прикрытыми ставнями. «Это чтобы гуголь не заглядывал», — непонятно пояснил Хлебоед. — «А то он в гости напросится…»

Не знаю, чем вызвано нежелание Хлебоеда видеть в своем доме неведомого «гуголя», но к гостям он относился душевно. Без разговоров выставил на приземистый стол деревянные посудины: с мясным гуляшом; с запеченной до хрустящей корочки рыбой; с ломтями ноздреватого, ярко-желтого на срезе хлеба; с тягучим, одуряюще пахнущим медом; с круглыми комками белого козьего сыра и россыпями разноцветных моченых и свежих ягод.

— Это откуда ж вас таких вынесло? — осведомился Хлебоед лишь после того, как непрошеные гости отвалились от очередной порции без видимого усилия воли.

— Разбилась лодка… Еле добрались до берега, — сочинил на скорую руку я.

— А тут волки, — тоненько присовокупила Эллая, трогательно сцепив руки на животе.

Поверил Хлебоед этой новорожденной басенке или нет, по лицу не определишь. И борода, крепко пробитая сединой, мешает и спокойная, все принимающая улыбка.

— Волки-то сейчас больше балуют, сытые после лета. Как и прочее зверье. А то в другое время на дереве не отсиделись бы… Да и лес пока смирный. Повезло.

— Настоящий живой лес? — восхищенно выдохнула Эллая. Хотя после близкого знакомства с хищной травой восторга в ее голосе должно было поубавиться.

— Так тут раньше заповедник был. Когда еще хозяева жили.

— Какие хозяева?

— Знамо какие, — усмехнулся чуть шире Хлебоед. — Которых ныне нету. У них все волчьи земли под лесом стояли, да только, как сгинули они, так чащи и порубили. Вот разве что здесь чуть осталось. Моего деда сюда прислали с лесом ладить. А после так и прижились… Я вот теперь один век коротаю, да не жалуюсь.

— Поладили с лесом?

— А как же.

Значит, мы все еще в Волчьем Уделе. Впрочем, я так и подозревал. Парусник не мог утащить нас далеко.

— Есть здесь поблизости селения? Нам лекарь нужен… Да и домой вернуться.

— Большой поселок у нас на Носу, там и корабли пристают, но туда… — хозяин в задумчивости собрал морщинами лоб. — Враз не обернешься. Дорога, правда, хорошая, еще с давних времен уцелела. А под боком село есть… Со знахаркой. Только не знаю советовать ли вам туда идти.

— Почему?

— Так… — неопределенно отозвался Хлебоед. Выпятил из бороды нижнюю губу, подумал и веско добавил: — Звери у них.

— Что за звери?

— Вызвери.

— Мы звери? — от неожиданности обидевшись, переспросил я.

— Называются так — вызвери, — терпеливо, как несмышленышу, пояснил Хлебоед. — Для города растят.

— Злые и кусачие? Чужих не любят?

— Не в этом дело…

— Владельцы неприветливые?

— Напротив! Примут с радостью, — с той же неясной интонацией пообещал Хлебоед.

— И не отпустят? — перебирал я варианты.

Хлебоед на это повел широкими плечами:

— Куда они денутся… — и хмыкнул, почесав бровь.

— Тогда в чем дело?

— Не надо бы вам туда… — Хлебоед покосился на осоловевшую от сытости и тепла Эллаю. Большая деревянная ложка в его заскорузлых пальцах бестолково вращалась, словно флюгер, реагируя на мысленные колебания лесника.

Ложка остановилась. Черенок ее указывал на меня. Решение было принято. И судя по затянувшейся паузе — о странностях соседей Хлебоед решил отчего-то умолчать.

Поэтому я поинтересовался:

— До поселка на Носу сколько добираться?

Оказалось, что пешком, да еще в компании беременной и бесчувственной, добираться придется долго. К зиме бы успеть… Я затосковал. Эллая смотрела на меня умоляюще, не отрываясь, боясь моргнуть. Видно опасалась, что стоит ей отвести взгляд, как я исчезну. И оттого, что она практически читала мои мысли, становилось не по себе.

Хлебоед откинулся к стене со вздохом. Над ним, на кованых крюках, выбитых в древесину, лежала тяжелая военная секира. Лезвие выщерблено, но наточено и вычищено. По светлому металлу вьется надпись: «Благословение Императора Ивушу Хлебоеду».

— …но позади дома у меня есть телега, на воздушном поясе. Только она старая, может, руны давно выдохлись. Раньше жена моя, бывало, все за обновками ездила…

Я живо встрепенулся:

— А глянуть можно?

Телега и впрямь оказалась стара, руны на боках почти стерлись, но достаточно было потереть их несколько раз, как повозка пошевелилась, грузно выворачиваясь из заваливающего ее отсыревшего лапника. Поднялась криво над землей… Хлебоед согласился отдать ее и еще кое-что из одежды своей жены для Илги в обмен на услугу. «Тяжело мне уже одному дрова-то колоть. А ты парень молодой…»

Лес за домом Хлебоеда угрюмо ворчал и неприязненно шевелил ветвями, пока мы выбирали и пилили высохшие деревья. И помощник крепкому Хлебоеду был нужен так же, как паруснику — колеса.

Случайно или нет, но передохнуть мы остановились возле большого камня, изъязвленного временем и непогодой. Сбив полоску ярко-зеленого мха с его макушки, я разобрал очертания значков, почти затерявшихся среди трещин. На самом верху темнело знакомое клеймо — руна обозначающая двуликое солнце. Знак Югов. Мои предки везде поспели.

Я перехватил испытующий взгляд Хлебоеда.

— Это об этих хозяевах вы говорили?

— О них.

— Чем они здесь занимались?

— Животноводством, — Хлебоед неожиданно широко ухмыльнулся. — Особым, конечно. Если вы понимаете, — сказал он это с легким нажимом, но смотрел в сторону, наблюдая как гривастая белка ловко взбирается по сосновому стволу.

— Я в животноводстве, тем более особом, не силен, — честно признался я. — Коров, что ли, разводили?

— Зачем им коровы… Слышите? — Хлебоед выставил узловатый палец и чуть склонил голову.

Звонко перекликались птицы. Перебирали шелестящие аккорды ветви. Дышал невидимый океан. Его присутствие насыщало каждый треск и шорох, заставляло звучать по-новому.

— Что слышать?

— Не ушами!

Я приподнял бровь. И вдруг задумался. Как присутствие океана оттеняло лесной фон, так и нечто могучее, незримое, но мощное существовало вокруг. Придавая даже простой белке избыточную бойкость. Чувствовалось, что лес кишит жизнью, которую нельзя увидеть.

— Почувствовали, — с удовлетворением констатировал Хлебоед, глядя на меня. — Странно здесь все… Я уж не говорю про деревья. Столько веков минуло, а они не спят до сих пор. Но здешнего волка надо убить несколько раз, чтобы он больше не встал.

— Панцирные волки живучие.

— Не настолько.

— Хотите сказать, что прежние хозяева особых волков выводили?

— Волки тут сами развелись, когда острова опустели. Падали много было, — Хлебоед недовольно поморщился. — Дело в другом. Поговаривают, что… что зверье здешнее не только поверху ходит, но и по… другой стороне. Верх-то пришлые маги почистили, а тех, кто остался Там, — он интонацией выделил последнее слово, — не тронули. Вот с тех пор они и плодятся на…

…изнанке, — подсказал я мысленно.

— …загон переполнен, а выхода нет, как ушли хозяева. Оттого тут все отравлено. Живет чужой силой, что заперта, но просачивается с обратной стороны.

— Тогда им никто уже не поможет, — я выдернул из рассохшегося ствола топор. — Хозяева ушли навсегда.

— Нехорошо это, — вдруг твердо заявил Хлебоед, но прежде, чем я успел удивиться, пояснил: — Бросать скотину взаперти. Она ж не виновата.

Это ты Ковену высших магов скажи! И не надо на меня так смотреть… Мне после взглядов Малича все нипочем.

Хлебоед снова усмехнулся, развязал шнурок котомки, прихваченной из дома, и добыл краюху уже порезанного хлеба, переложенную ломтями щедро наперченного мяса. Протянул один кусок мне. Я машинально протянул руку. Солнечные блики нахально прыгнули по выскользнувшему из рукава браслету.

За всей этой кутерьмой я порядком утратил бдительность, благо, что Эллая верила в фальшь моего оборотничества. А ведь Хлебоед не мог не заметить амулет и браслеты. И наверняка имел представление об их предназначении. Человек, на стене которого покоится секира с имперской благодарностью, знал не понаслышке, что такое знак Оборотня.

Но он молчал, отвернувшись и любуясь переливом листвы в кронах. Я молчал тоже, жуя хлеб и мясо, незаметно утратившие свой вкус.

А когда мы вернулись к дому, нас уже поджидали. На завалинке перед домом в компании Эллаи восседала старушенция, нагруженная охапкой хвороста, который она нянчила бдительно, как младенца.

— Ага, — неприязненно пробормотал Ивуш. — Вот и знахарка подоспела, не иначе, как почуяла. Зовут Елка.

Если в бабке что-то и было от елки, так это слегка колючий взгляд, а так она больше походила на подсевшую сдобу — кривоватая, но пухлая, округлая, облитая плотно повязанным белым платком, как глазурью.

— А я смотрю гости у тебя, Ивуш, — знахарка заулыбалась приветливо.

— Уезжают уже, — Ивуш всадил топор в колоду с такой силой, что та, крякнув, раскололась. Оглянулся на меня: — Повозка, как договаривались, ваша.

— Куда ж ты гонишь их? — бабка покачала головой с укоризной. — Мне вот Эллая сказывала, что беда с ними приключилась. Помощь нужна.

Ага, уже познакомились. Кто б сомневался. Эллая на меня смотрела виновато, и живот трогательно обняла руками.

— Торопятся они, — буркнул Ивуш.

— Неужто и до вечера не задержатся? Девоньке-то беспамятной исцеление нужно… Немедля.

Я заколебался. В глубине души зародилась малодушная надежда — вот сбросить бы сейчас обеих спутниц на добрых селян. Сдать живой груз кому-то помилосерднее, чем загулявший Оборотень. Наверняка не обидят, исцелят, и до причала потом добраться помогут. Мне-то эта обуза зачем?

— Так, значит, — рот будто сам собой с готовностью открылся, — село рядом?

Эллая явно обрадовалась. Ивуш угрюмо пожал плечами и отвернулся. Бабка Елка засуетилась, живо ссыпала свой хворост на корму свежеприобретенной повозки, устраиваясь рядом с беспамятной Илгой.

— Ничего… — шептала Елка, склонившись над девушкой. — Отойдет девочка, дайте время. Сильная, молодая. Гложет ее что-то, вот и не рвется возвращаться обратно. А чары уже рваные, едва держатся чары, развести их проще простого… Не в них дело.

Ивуш звучно сплюнул и скрылся в доме.

…Зашуршали высохшие метелки о днище просевшей повозки. Повозка двигалась рывками, то припадая к самой земле, а то норовя взбрыкнуть, как крестокрыл. Руны тихо, мелодично напевали, но стоило ветру стихнуть, как повозка смолкала, старалась повернуться боком и скрежетала днищем о камни тракта.

Впрочем, село и впрямь оказалось рядом. Только свернуть за рощицу из осин. Совсем немаленькое, хоть и угнездилось в глуши.

Добротные трехоконные дома выстроены в два ряда. Пахнет дымом и навозом. Местные с интересом провожали нас взглядами, не спеша возвращаться к своим делам. Кивали приветливо. Даже собаки не лаяли, а хвостами виляли.

Мы с Эллаей тоже усердно вертели головами. То ли времени у аборигенов было в избытке, то ли все они обладали исключительной тягой к творчеству, но по скамьям, ставням, калиткам в устрашающем количестве полз резной деревянный плющ, летали бесчисленные бабочки и птицы, скакали полчища, белок, оленей и волков. Наверное, во всем окрестном лесу столько не водится…

Возле дома, вопреки здешней традиции, в одно окно, зато украшенного флюгером с совой, старушка нетерпеливо заерзала, вознамерившись соскочит с повозки.

— Вот и прибыли! — бабка Елка проворно выскочила из повозки, не забыв про хворост. — Вы молодой господин, тут побудьте, нам посекретничать надо, по-женски…

Я не возражал. Только занес Илгу в горницу, мельком поразившись изобилию звериных шкур, которыми было выложено знахаркино гнездо. Причем, — я мог дать на отсечение любую руку, — в здешних краях такого зверья сроду не водилось.

Потом хозяйка выставила меня за дверь.

Солнце прочно уселось на вершины высоченных кедров, не желая скатываться вниз. Но если не поторопиться, то в путь придется отправиться в ночь… Я воровато глянул на затворенную дверь. А если уйти? Ну что или кто меня держит? Неудавшаяся убийца Илга? Или Эллая, которую я едва знаю?

Может, вот прямо сейчас и…

— А вы из города? — веснушчатый пацан плюхнулся рядом на скамью, посидел пару минут тихо, полируя ладонью загривок вырезанного на спинке медведя и, наконец, не выдержал.

— Можно сказать и так.

— А железные города под водой видели?

— Приходилось.

— Они точно железные?

— Не совсем…

Я вспомнил, как подводная лодка с силой оттолкнулась щупальцами и плавно погрузилась в чернильную тьму, освещая путь мощным фонарем на носу. И как снизу, вымытые из мрака холодным светом, поднялись изгрызенные остовы древних башен. Каменная плоть сходила с металлической арматуры, как гнилое мясо с костей.

— Правда, что их построили еще до начала мира?

— Ученые так думают.

— До Оборота?

— До того, как почти всю сушу затопило.

Грязный палец с заусенцами потянулся к приоткрытому рту. Отдернулся тут же, и пацан смущенно сделал вид, что намеревался почесать нос. Солидно пожевал губами и, тщательно сдерживая интерес, снова спросил:

— А верно, что…

Я попытался перехватить инициативу:

— Да что я тебе могу еще рассказать? Тут к вам, небось купцы забредают, да и сами ваши, наверное, ездят на другие острова.

— Что купцы! — веснушчатый пренебрежительно скривился. — Они слова лишнего не скажут. Приедут, шкуры или зверье заберут, и поминай, как звали.

— А кто же… — начал было я, но осекся, увидев, как улицу пересекает светленькая девочка, за которой бредет, потряхивая серебристой гривой, настоящий белый конь. Зверь заметно прихрамывал на заднюю ногу, но в целом выглядел отлично. И неуместно.

— Это Журка, — проследив за моим взглядом, обыденно представил веснушчатый то ли девочку, то ли лошадь.

Смотритель императорского заповедника, господин Яво Грифень, за каждую из десяти доверенных его опеке исконных лошадей без размышлений пожертвует головой. Потому что если с ними что-то случится, головы ему все равно не сносить. Ибо считается, что десять ныне здравствующих императорских лошадей — последние в мире.

А вот эту кто-нибудь учел в статистике?

У меня даже дыхание перехватило:

— Откуда он взялся?

— Живет с прошлого года, — пацан скучно сморщился, — оставили играть, сказали, что негодный.

— Кому «негодный»?

Ответа я не получил, потому что веснушчатый резво скатился со скамейки и сгинул в бурьяне, только метелки закачались. А ко мне подступила, заискивающе улыбаясь, дебелая тетка в платье, отороченном мехом.

— Вы надолго к нам? — и, не дожидаясь ответа, зачастила, помаргивая белесыми, как у коровы, ресницами. — Ежели вы ночевать надумаете, то во-он в тот дом загляните, под желтой крышей. У меня и горница чистая, и белье с лавандовым духом…

Слегка сбитый с толку этим внезапным и настойчивым гостеприимством, я машинально покивал. И, пожалуй, только теперь обратил внимание, что за время, которое я провел на лавке, мимо приветливо и старательно улыбаясь, продефилировало едва ли не все село. Туда — сюда…

Должно радовать — такие милые люди, а почему-то настораживает… Было в их взглядах что-то покупательское, предвкушающее. А вдруг они людоеды?

— Да вы не волнуйтесь! — вдруг засмеялась женщина, наверное, приметившая мои сомнения. — Просто гости к нам редко заглядывают, а новостей с большой земли страсть, как не хватает! Я б послушала… Да и вас на праздник ждем.

— А что за праздник?

— Звери шкуры стали менять.

— Это которые вызвери?

Она снова засмеялась, может быть, излишне громко, и проницательно предположила:

— Вы у Хлебоеда были! Он их по-старинному зовет и считает, что их еще Оборотни вывели. А для нас — звери есть звери… — тетка небрежно повела округлыми плечами. — Ну как, остаетесь?

— Можно на этих ваших вызверей посмотреть? — сам не знаю зачем, осведомился я.

Собеседница дернулась. Едва заметно, но все же напряжение прошило ее, как игла, от макушки до пяток. И отпустило. Только в улыбке затаилась едва заметная фальшь.

— Конечно, увидите, коли сами хотите. Завтра.

Она поспешила уйти, заметая следы обшитым мехом подолом. Но с другой стороны тут же подсел плешивый рыжий мужичок, оглаживающий клочковатую бороду. Завел малопонятную историю о том, как у него в прошлом году купец торговал шкуру зимороста. Все бы ничего, но на севере зиморосты не водились вовсе.

Навязчивое внимание аборигенов порядком сбивало с толку, опутывало, как сетью, удерживая на месте. Я все никак не мог принять решение — оставаться или бежать. А потом возвратилась Эллая — притихшая, встревоженная, ступающая по земле, словно по стеклу.

— Что-то не так?

— Что? — поглощенная своими мыслями, она встрепенулась с запозданием. — Нет, нет, все хорошо… — и Эллая машинально погладила свой живот. Кажется, отвечала она не мне, а тому, кто внутри.

— Тебе показалось, — устало и безразлично предположила Эллая, когда я поделился беспокойством. — Очень славные люди. Знахарка даже отказалась от денег.

— Правильно отказалась. Откуда нам их взять?

— …и место здесь хорошее. Я чувствую.

Измученное лицо женщины само по себе было красноречиво. Беременной шастать в трясучей телеге по проселочным дорогам противопоказано. Я уж не говорю про полеты и холодные ночевки… Но на душе все равно кошки скребут. Может, оттого, что руку дергает болью все сильнее?

Я заметил, что Эллая тоже старается прятать распухшую ладонь. На Илге метки не было. Ведь русалок и так держали взаперти.

— Эллая… Я думаю немного поколдовать. Это может показаться тебе… неприятным. Я могу потерять сознание. Возможно, я стану стонать или кричать…

— Кричать? — перепугалась женщина.

— Не обращай внимания.

Она послушно, хотя и боязливо, кивнула. Я прислонился спиной к теплому боку дома, уставившись в высокое, занесенное легкой метелью облаков, небо. Похоже, скоро опять будет дождь…

…небо моргнуло и стало тяжелым, свинцовым, изрытым буграми и впадинами.

Я поднял руку. Браслет лохматился алыми протуберанцами.

Ладонь была словно прошита грубыми, кривыми стежками. От толстых черных нитей уже расползались гнилостные пятна. Но хуже всего было другое: крепясь к стежкам, тянулись бесконечные, пропадающие за горизонтом волокна, отвратительно похожие на грязные волосы… Вот оно что. Некроманту всего и надо, что намотать нить на клубок, подтягивая жертву к себе. Или, если жертва упряма и склонна к мазохизму, прийти к ней самому. Высший маг может выжечь внешние стежки… Прежний цирковой маг так, наверное, и сделал. Да только нижние петли все равно остались, вот некромант и отыскал его.

Давясь от омерзения, я тянул из ладоней колючие нитки, как вышивальщица, недовольная узором. Только вышивальщице не полить свою работу таким количеством крови…

— …что с тобой? Очнись, пожалуйста!

— Теперь ты, — порадовал я залитую слезами Эллаю, вытаращившуюся на меня с явным испугом. Впрочем, свою распухшую ладонь она протянула сразу же и без малейшего трепета.

Видишь, Илга, — вдруг подумал я мельком, — теперь есть человек, которому я нужен… Не считая тебя.

Почти совсем стемнело, когда появилась знахарка Елка. Выглянула из-за двери, поджав губы. От прежней приветливости и следа не осталось.

— Что могла — сделала, — буркнула она с неожиданной неприязнью. — Забирайте вашу девку и ступайте прочь.

Эллая, задремавшая на моем плече, встрепенулась и растерянно заморгала. А я поднялся с места с даже с некоторым облегчением. Едва сумерки затопили солнечную деревеньку, как нарочитое радушие аборигенов незаметно перетекло в хмурую настороженность. Они не спускали с нас глаз, но держались поодаль и перестали затевать бестолковые разговоры.

— Как же… — Эллая тяжело поднялась вслед за мной, придерживая живот. — Что случилось? Мы вас чем-то обидели?

— Идите, идите! — бабка недовольно отвернулась.

— Куда же мы пойдем? Ночь же?.. Погодите! — Эллая принялась суетливо копошиться в складках своих юбок. — Я же хотела вам заплатить… Я же…

— Идем, — я не стал дожидаться ответа старухи. Вынес из душной тьмы ведьминого логова спящую Илгу (лицо ее, кстати, порозовело и дышала она хоть и тихо, но отчетливо) и уложил на повозку.

Померещилось вдруг, что в тенях под забором таится кто-то, внимательно наблюдая. Обернулся — лишь бурьян шевелится. А куда люди подевались? Вот и знахарка сгинула, едва я дверь за собой закрыл. В крошечном окне — тьма. В других окошках свет едва брезжит. Я пересек притихшую улицу и забарабанил в дверь дома под желтой крышей. Отклика не дождался. Похоже, любительница новостей с большой земли отменила свое приглашение. Не иначе, как лаванда для простыней иссякла…

Захрустел гравий за спиной. Я резко развернулся, приметив широкоплечую, высокую фигуру, которая остановилась поодаль. В одной руке пришедший держал топор на длинной ручке.

— Уезжайте, — голос был знакомым и принадлежал Ивушу Хлебоеду. — Быстрее, может, еще успеете.

— Что происходит?

— Вас для зверей придержали… Скоро они придут.

— Да что за звери такие?

— О-о… Это звери особые… Они и впрямь колдовские. Они могут стать тем, кем захотят их пастухи. Даже редким царь-зверем, которого уже давно нет нигде в мире. Поэтому звери так ценны… А в обмен им всего-то и нужно — жертва, когда они меняют шкуры, раз в сезон.

Эллая прерывисто вздохнула, вновь обнимая живот.

— Человеческая жертва? — Я мог бы и не уточнять.

Ивуш коротко кивнул.

— Почему вы сразу не рассказали?

— Я пытался вас отговорить сюда идти.

— Не слишком настойчиво.

— В селе у меня внучка живет… И детей у нее двое.

И как это понимать? Как то, что расскажи нам Ивуш правду — их принесут в жертву вместо нас? Или для него в этот раз лучше пожертвовать чужаками, чем родней?

Я зло скрипнул зубами:

— Так вот от чего тут так приветливы к гостям? Вы же видели, что моя спутница беременна.

— Каждый получает шанс, — глаз собеседник не опустил. — Исключений нет. За детей горькую чашу пьют родители… Коли чужих нет, жертву из своих выбирают. Нынче черед Дьяна был.

— А случайных путников вы не имеете привычки предупреждать?

— На то и случайность. Мир полон опасностей.

Он говорил все это совершенно миролюбиво, словно рассказывал надоевшую сказку. Вроде и страшно, и надо добавить эмоций в ударных местах, да не выходит уже.

— И что, все просто покоряются вашим правилам?

— Да. Из поколения в поколение. Иначе звери… могут уйти. А чем тут кормиться? В здешних лесах даже охотиться нельзя, а земля для пашен не годна после магии Оборотней. А редкостные чудища всегда в цене.

— Почему же никто не бежит?

— Вам не понять… — с сожалением заметил Хлебоед. — Люди… Они врастают там, где живут. Пускают корни глубже, чем иные деревья. Если выдрать корни — они погибнут.

Эллая всхлипнула тихонько за спиной. Ивуш отступил в тень. Топор, который Хлебоед держал в руках, отгонял всякое желание догонять, донимать упреками и надоедать с расспросами.

Нас никто не задерживал. Во всяком случае, ни один человек не высунулся из дому. Вот только отчего мне все время казалось, что мы облеплены прикосновениями чужих взглядов, словно паутиной?

…Лес вокруг стоял темный, настороженный, мрачный, совсем не похожий на приветливый дневной. Он плотно обступал дорогу, наваливаясь на нее, пытаясь сдавить. И оттуда доносился странный, переливчатый, потусторонний смех. Лай, повизгивание… А иногда неразборчивые голоса, которые ничем не напоминали человеческие, но роняли смутно узнаваемые слова.

— Мне кажется, там кто-то есть в темноте, — Эллая тревожно жалась к моей спине.

— В лесу полно… — договорить я не успел. Различил впереди нечто бесформенное, завалившее путь, ужаснулся, пытаясь остановить повозку.

И хорошо еще, что старая телега ползла медленно и низко. Так что вломились мы в завал из наспех набросанного поперек дороги кустарника и увязли в нем хоть и прочно, но без членовредительства. Качнулась и накренилась телега; затрещали, пружиня, еще гибкие сучья, вскрикнула Эллая, но проворно придержала едва не выпавшую Илгу. Кто-то с сопением ссыпался с деревьев справа и слева, метнулись тени.

Сцапали нас быстро и ловко. Не иначе практиковались часто.

— Ну и ну, — я тщетно пытался высвободиться из захвата, или хотя бы избавиться от навязчивого запаха. Луком разило от стоящего за моей спиной верзилы. — Похоже, тактика отработана.

— Люди предсказуемы, — послышался из-за завала хриплый голос. Свежие срубы ветвей белели даже в темноте.

— Что вы хотите? — голос Эллаи подрагивал. Ее тоже держали, но, похоже, осторожно, потому что боли в ее интонациях не было, только гнев и страх.

— Ваш спутник знает. Вас трое, один останется, остальные пусть идут своей дорогой.

— За детей горькую чашу пьют родители, — пробормотал я. — За местных — чужаки. Такая вот справедливость.

— Вы неправы! — некто невидимый подал голос, не скрывая, что уязвлен. — Ваш шанс достался бы Дьяну! Так несправедливо. Он единственный сын своих родителей. Они вымаливали его у богов много лет… Смерть Дьяна убьет стариков!

— К тому же девчонку наша знахарка исцелила, — добавил, кащлянув, второй. — Заплатить надо бы за добро! Жизнь за жизнь.

Здоровяк, державший меня, то ли случайно, то ли намеренно так крепко стискивал хватку, что даже пошевелить пальцем я не мог. Попытка внести в ситуацию элемент магии раз за разом завершалась безрезультатно. Ну, если не считать результатом то, что у меня в глазах побагровело от боли.

— Хватит болтовни! — теперь тьма заговорила низким уверенным голосом. — Звери ждут. Один остается, остальные проваливают. Мы даем вам возможность выбрать.

— Потрясен ваши великодушием… А во внимание принимается, что я тоже единственный сын своих родителей?

— Если тебе не хватит мужества принять благородное решение, то останется беременная. Ну, или беспамятная… Ей, вроде, все равно.

Хм, соблазнительно… Избавиться от Илги или Эллаи. В конце концов, кто они мне?

— Что они хотят? — сбитая с толку Эллая колыхалась во мраке, словно запутавшийся в ветвях воздушный шар. Я не различал ее захватчиков. И вообще не мог сосчитать, сколько их вокруг. Живой лес мешал сосредоточиться. Да еще луковая вонища.

— А где гарантия, что вы отпустите свидетелей?

Тьма вдруг совершенно искреннее оскорбилась:

— За кого ты принимаешь нас, щенок?!

— За весьма предусмотрительных людей. Судя по сноровке, с которой вы соорудили ловушку на дороге. Небось, в перевертышей играть любите? И умеете превращать гостей в жертвы.

Обладатель низкого голоса отозвался спокойно, даже с легким пренебрежением:

— Нас свидетели не волнуют. У нас места глухие, имперские следователи сюда не лезут. И лишние жертвы нам ни к чему, звери от этого шалеют. Ну что? Решился, что ли? Или женщин забирать?

— Уговорили… — я хмыкнул.

Вот только на пару минут отпустите меня! И ваши вызвери точно останутся без жертвы. Во всяком случае, себя в этой роли я определенно не вижу.

К сожалению, то ли все здесь отличались врожденной проницательностью, то ли и впрямь удача бережет наглых, но пешком, как я надеялся, мы никуда не пошли. Я только вздохнуть успел, когда луковый верзила разомкнул тиски своих рук… А потом получил такой удар по затылку, что лесной мрак расцвел ярче полудня.

Ну, а чего еще можно было ждать?

Тьма разредилась, когда глаза к ней привыкли. Боль утекла, смешиваясь с прохладой. Я перевернулся на спину, озираясь. Надо же, даже связать не удосужились. Хотя зачем? Тут весь лес — одна большая ловушка.

Исполинские дубы росли между каменными руинами, затянутыми травяными шкурами. Камни были густо изрезаны основными рунами, мох затек в углубления. Листва шелестела, выпевая ночную песню. В мелодию вплетались другая — неровная, порывистая, чужая. Тихо засмеялся кто-то невидимый. Отчетливо треснула ветка, и порыв ветра принес резкий звериный запах. А затем, словно россыпь парных светляков, задвигались тускло-зеленые точки. Волки!

Я резко, не обращая внимания на боль и слабость, вскочил на ноги, растирая кисти.

Ой-ей! Десять, пятнадцать… Твари кружили пока еще за камнями, поблескивая панцирями, не решаясь ступить на пустое пространство. Я нервно косился вокруг — до ближайшего ствола или каменного валуна несколько шагов. Побежать — значит, спровоцировать. Отпугнуть?

Стиснув зубы, чтобы не орать, я сомкнул ладони в замок и, пригнувшись, с силой шарахнул о землю. Брызнул тугой голубой огонь, высвечивая угольно-черные силуэты деревьев, обводы каменных глыб, внезапно засиявших вязью рун, ошеломленно замерших волков…

На этом мои упражнения в боевой магии закончились. Браслеты с глухим звяканьем сомкнулись, багровые протуберанцы сплелись, видимые даже обычным зрением. От боли в глазах снова стемнело, так что ничего я не выиграл этой своей шоковой терапией. Волки если и шарахнулись прочь, то на пару минут. Как раз настолько, сколько мне понадобилось времени, чтобы прийти в себя.

Вот, разве что палку теперь подобрать.

— Ну… — просипел я угрюмо. — Начинайте уже… — Голос мой вяз в шорохе леса.

Однако ответ пришел, откуда не ждал. Руна на камнях засияли ярче, рождая сгущающееся марево заклятий. Давних, почти мертвых, но все еще активных. Знакомый морок вплетался в сознание… Спрашивал, молил, радовался.

Заскулили, отбегая в ужасе волки. В подвижной тьме заскользили еще более плотные проворные тени. Обступили, замерли и стали смотреть. Недобро, но и не зло. Так могла бы смотреть бездна — сосущим, безразличным, бесконечным взглядом.

Только эта бездна меня узнала…

… — Ты долго, — голос Эллаи дрогнул, но облегчение ее было таким всесокрушающим, что я невольно улыбнулся.

Она тяжело приподнялась в повозке, нетерпеливо наблюдая за моим приближением, словно исполинская птица в гнезде. Вот-вот полетит навстречу.

— Слегка заблудился, — соврал я, приблизившись к повозке. Взялся за край борта, хотел запрыгнуть, да чуть не сорвался, только теперь осознав, как трясутся от накатившей слабости руки и как подгибаются колени.

Хорошо, что еще достаточно темно и старая повозка сотрясается от ветра. Незаметно, как крупная дрожь то и дело пробирает меня.

— Я думала, что ты… — Эллая не решалась прикоснуться ко мне, хотя явно хотела. Видно, чтобы удостоверится, что я из плоти и крови. — Они велели мне ехать дальше, не ждать. Что смысла ждать нет. А я им без надобности. Дорогу вот расчистили, — всхлипнув, добавила она.

— Ну да, разве ты раньше не заметила, как они благородны?

— Они сказали, что не желают мне плохого. И что вынуждены так поступить.

Я криво ухмыльнулся, пытаясь вдохнуть в едва теплившуюся руны на телеге хоть немного энтузиазма, чтобы не ползти чересчур медленно. Непосредственной опасности больше не было, но убраться отсюда подальше хотелось побыстрее.

— Потом они ушли, — Эллая плотно завернулась в шаль, искоса глянула на пустую теперь дорогу. — И больше не возвращались.

— А ты почему осталась?

Даже в полутьме от ее едва различимого, но выразительного взгляда мне стало не по себе.

— Да как же я могла бросить тебя?

И столько искреннего недоумения было в ее голосе, что неловкость усилилась стократ. Надо же, странное чувство… Я нахохлился, пытаясь справиться с накатившим ознобом. Лес, протравленный подступающим восходом, утратил монолитность, расслоился, наполнился оттенками и дымкой. Белые риски стволов ближних берез светлели, словно отполированный металл.

«…нехорошо это, бросать скотину взаперти. Она ж не виновата…»

Единственный способ дать в нашей яви облик существующим на изнанке тварям — это выписать здесь новый узор. И инициировать его чужой кровью. Жизнь и смерть — прерогатива богов. Высшие маги пользуют палитру нашего мира, смешивая готовые сущности. Оборотни были способны заново написать узор. Но вдохнуть в него жизнь им было под силу только забрав ее у кого-то. И они отнимали… Судя по числу скопившихся на изнанке тварей, отнимали страшно много. Там в лесу сохранилась все еще действующая фабрика по трансформации. В каждом камне дремлет до поры до времени нужная формула. А местные? Вряд ли они догадывались о сути процесса, но научились пользоваться плодами. Оставленного в лесу человека убивали, скорее всего, волки. Часть вызверей находила путь наружу, получив случайный облик при помощи активированного кровью заклятия. А для поселян любая тварь годилась. Такая вот незамысловатая магия.

Уничтожить фабрику мне одному не под силу, как и дать всем скопившимся на той стороне сущностям облик, не перебив всю окрестную живность. Но я обрезал все связи. Теперь зверье на изнанке свободно. Скорее всего, они будут перемещаться по оборотной стороне до тех пор, пока не найдут лазейку, инициированную пролитой кровью. Без жесткой формы, которую им придавали чары, результат будет непредсказуем. И где-то пробудится странное чудовище, породив новую легенду о перевертышах…

Не лучший выход, да. Но другого я не придумал.

…То, что Волчий удел лежит в стороне основных судоходных путей — это было ясно с самого начала. Большой корабль если и способен разместиться у крохотных здешних причалов, то лишь один-одинешенек. Собственно, он один такой и был. И, увы, отсутствовал на данный момент.

— О, это вам до Кипучего надо добираться! — заявили на причалах. — Там кораблей много… А от нас до Полуденной гряды ходит только «Волнорез», но сейчас он задержался где-то на Зеленухах и будет дней через восемь.

Итого, если на плоту добираться до острова Кипучего, то потратишь на это дня два. Зато потом понадобится еще дня три, чтобы дойти до Полуденной гряды, от которой до Императорских островов рукой подать. А на ожидание задержавшегося «Волнореза» уйдет дней восемь и еще потом, опять-таки до Полуденной гряды дня четыре…

Что думают на Пепельном ожерелье по поводу моего исчезновения гадать мне не хотелось. Возвращаться туда смысла нет. Зато на Полуденной гряде проживал знакомый Мартана, высший маг по имени Жеон Скалобор. И он хотя бы выслушает меня, перед тем, как… А перед чем, собственно?

Я поежился, машинально потирая все еще болезненно саднящие запястья. Казалось, что под браслетами мокнут и ноют незаживающие раны.

Здешние причалы окружили разномастные плоты. Они воинственно хлестали камни усами, бурчали и норовили поддеть боком соседей. Над головой непрерывно реяли раздраженные парусники, то и дело склочно сцепляясь с собратьями, и тогда снующих внизу людей осыпал теплый снег из летящего клочьями пуха.

Мне в предплечье впились горячие пальцы. От неожиданности и боли я вздрогнул и с досадой развернулся:

— Что случилось, Эллая? Я же велел вам подождать.

— Я подумала, что ты ушел… Снова.

Вот еще забота на мою голову. Больше всего мне хотелось стряхнуть цепкие пальцы и действительно исчезнуть. Так или иначе, но Львен свое получил — Оборотень нашел его пропавшую супругу и теперь вынужден заботиться о ней. Волей или неволей. Что за силы плетут узоры наших жизней?

— Эллая, — как можно убедительнее сказал я, — теперь вам ничего не грозит. Побудь там, где я вас оставил, присмотри за Илгой. Я попытаюсь заработать, чтобы оплатить проезд… Ты сможешь уплыть туда, куда захочешь.

— Оплата?.. — рассеянно переспросила Эллая и вдруг оживилась: — У меня есть деньги! Вот! — она простосердечно полезла копаться в своих юбках, в очередной раз удивляя меня изобилием того, что таилось под потрепанным шитьем оборок. — Вот, я прихватила…

— У кого прихватила? — я изумленно уставился на извлеченный из секретного кармашка увесистый кошель, который Эллая с торжественным и смущенным видом выставила на раскрытой ладони.

— Это мое, — торжество в глазах женщины померкло. — Мне немножко платили за работу… в цирке. Я пришила карман на юбку и ничего не тратила. Копила, чтобы… сбежать, — едва слышно закончила она.

Зажигалка, деньги, иголки, платки… Множество мелочей, распиханных по потайным карманам юбок. Эта женщина носила все с собой, лишь надеясь на бегство, хотя понимала, что шансы призрачны.

— Тем лучше, — с облегчением решил я. — Значит, у тебя есть деньги, и ты можешь уплыть в любой момент. Этого хватит, чтобы добраться даже до Императорских островов.

— Если на троих, то только до Полуденной гряды, — потупившись, застенчиво возразила Эллая. — А там живет моя сестра.

— Почему на троих?

— Не бросай меня, пожалуйста… — Она приблизилась так, что теплое дыхание щекотно коснулось моего лица. Во взгляде царила тревога: — Там, где ты оставил нас с Илгой, рядом есть таверна… Люди входили, а я смотрела. Я заметила Ченна.

— Кто это?

— Он ставит шатры… Он из цирка. Они здесь.

Содрогнувшись, я живо обшарил глазами побережье, высматривая среди пустых и нагруженных плотов один-единственный. И почти мгновенно нашел его. Куда я раньше смотрел?! Горбились знакомые фургоны, на палубе привычно маялись здоровяки, а тот, что слева, обзавелся повязкой на голове. На причале разговаривает с плотогоном приземистый, остроносый Гус. Некроманта не видно, и это плохо.

С запоздалой паникой я представил, как спускаюсь вниз в поисках работы и встречаюсь с циркачами лицом к лицу…

— Эллая, — не отводя взгляда от побережья, произнес я, — нам все равно придется расстаться… ненадолго! — оборвал я начавшиеся было возражения. — Вон там, — видишь? — почти закончили погрузку. Это плот до Полуденной. Но идти туда всем вместе не стоит. На случай, если мы столкнемся с… нашими знакомцами, хоть у кого-то будет шанс уплыть. Понимаешь? Трое привлекут внимание.

Она кивнула. Эта замечательная женщина не спорила с мужчинами, безропотно позволяя принимать решения за нее. Строптивая Илга немедленно предложила бы свой план. Впрочем, сейчас Илга отличалась еще большей покорностью, чем Эллая.

Можно было бы, конечно, попробовать дождаться отбытия циркачей восвояси. Но кто знает, сколько они намерены пробыть здесь, и кто знает, где находится этот проклятый некромант. И уже тем более никому неизвестно, на что он способен.

Как назло нужный плот был пришвартован рядом с привезшим цирк.

— Я пойду после вас, — Эллая нервно теребила краешек потрепанной кофты. — Тебе придется нести Илгу…

М-да, это не тот случай, когда даму пропускают первой.

Я запустил обе ладони под цепь на шее, пытаясь хоть немного унять ощущение, что вместо амулета на мне висит каменный жернов. И руки ломило от незатихающей боли — после меток некроманта и после вызверей времени на восстановление почти не было.

— Эллая, постарайся не столкнуться ни с кем знакомым, иначе обман сразу раскроется.

Она с готовностью кивнула, таращась напугано, но доверчиво. Кажется, она больше верила в мои силы, чем я сам. И напрасно.

Циркачи много дней провели бок о бок с этой женщиной, знали о ее беременности, потому она нуждалась в маскировке сильнее, чем мы с Илгой. Но все, что я смог — это навести легкий «лик», флер, который распадался при первом же пристальном взгляде.

— Не торопись, подожди, пока я вернусь…

…если я вернусь, вдруг мелькнуло в голове, словно случайное эхо, откликнувшееся на мысли. Эллая заметно вздрогнула. Надеюсь, от озноба.

Остатки сил я израсходовал на временное превращение дешевого полотняного коврика, купленного за гроши, в шерстяной ковер. Такие ковры, с узорами на волчьи мотивы, продавали в здешней лавке, и они пользовались определенным спросом. Так что вряд ли кого удивит человек, волокущий на плече купленный только что ковер. В коврик я закатал Илгу, постаравшись, чтобы она не задохнулась. Крякнув, взвалил это сооружение на плечо и, пошатываясь, двинулся к плоту.

Надо спешить, плот уже нервно шевелит плавниками, готовясь оттолкнуться. Белобрысый парень возле сходен нетерпеливо машет кому-то рукой:

— Эй, там! Опаздываете!

Мне постоянно мерещилось, что все люди возле причалов бросили дела и смотрят на меня. Особенно те, кто бездельничал на соседнем плоту. Мимо прошла, подметая землю юбками Лайна, рассеянно покосилась. Я поспешно отвернулся, пряча за «ковром» лицо. Девушка забранилась, потому что неловко двинув свертком, я едва не задел ее… Заскрипели сходни. Меня повело в сторону и, выравниваясь, мельком я успел заметить, как пялятся, ухмыляясь, в мою сторону оба здоровяка.

— Пассажирам не положено столько груза… — начал было белобрысый плотогон.

— Мы договоримся о местах, — скособочившись, я высыпал в подставленную ладонь монеты Эллаи. — На троих.

Плотогон придирчиво пересчитал плату, шевеля губами. Поднял ехидный взгляд.

— Вы и… ваш ковер?

— Согласны? — с облегчением отозвался я, опуская ношу на палубу. — Будет еще женщина, она задерживается, а я и мой драгоценный ковер уже здесь. Он мне ближе всех на свете.

Плотогон криво ухмыльнулся, продемонстрировав щербину между зубами:

— Если твоя женщина так и будет ковылять, то уйдем без нее. Лучше еще один ковер купи, вместо этой красотки.

Я обернулся к берегу, чтобы оцепенеть от бессильной злости.

Потому что покорная Эллая все же не вытерпела и не дождалась меня, а шла к плоту. И осталось только наблюдать, как к сходням, не слишком естественной походкой, движется худющая, седая тетка, отчего-то едва протискивающаяся между прохожими. Вот снова столкнулась с кем-то, замерла, извиняясь…

Я застонал, сквозь зубы.

Лысоватый толстяк, нагруженный связкой сушеных яблок, двигался как раз навстречу Эллае и был так поглощен покупкой, что не обратил бы на нее внимания. Эллая сама испугалась, споткнулась и замешкалась. Прижала руки к груди, боязливо отпрянув.

— Э, курва! — толстяк по имени Бекк, неудавшаяся обжорка, едва не выронил свои яблоки. — Глаза что ли дома… Погоди? — он близоруко сощурился, вглядываясь слезящимися глазками в рассыпающийся «лик». — Да я тебя знаю, ты же…

Эллая бросилась прочь.

Ну, из самых плохих идей сегодня — это самая неудачная. Теперь женщина оказалась в центре всеобщего внимания.

— Чего всполошилась тетка?

— Украла чего?

— Вот, тьма-край, это ж наша беременная! — свесившийся через бортик верзила Жерон на соседнем плоту чуть не вывалился от изумления. — Бекк! Ты чего ждешь, хватай!

И что теперь? Мне смертельно захотелось провалиться на изнанку. Чтобы все исчезло. Боль, усталость, бесконечное напряжение… И эта приставучая женщина с ее неродившимся, но таким беспокойным ребенком в животе.

Не хочу. Да кто она мне такая?! То некромант, то вызвери и вот, опять! Бежать навстречу? Сражаться с охраной цирка?

Просто отвернуться и не смотреть. Несколько минут — и плот уйдет, звуки стихнут, все забудется…

Эллая метнулась между штабелями ящиков. Возле таверны на краю причала вскипела грязноватая цветная пена — разом высыпали из дверей люди. Среди них, словно черный шип, торчала сутулая фигура в темном плаще с капюшоном.

И снова воздух на долю мгновения прихватило морозцем. По скользким, покрытым грязью и рыбьей чешуей, плитам причала разбежались инистые стрелки. Забытую царапину на ладони дернуло болью.

— Уходим! — рявкнул капитан нашего плота. — Ну их, к бесам…

Эллая бежала увалисто, как гусыня. Ей наперерез спрыгнул с соседнего плота здоровяк с повязкой на голове. Тот, которого я стукнул сундучком Ханны.

Я вцепился в накалившийся амулет. Проклятая цепь жгла шею, прогрызая дыры до самого позвоночника. Оба браслета уже тянулись друг к другу, проникая, казалось, прямо через плоть. Темные языки невидимого пламени оплетали запястья.

Мне не хватит сил справиться со всеми! Пусть забирают Эллаю, а мы с Илгой…

«…тебе никто не нужен. Ты только смотришь, как вокруг страдают другие…»

Провались все пропадом!

Через борт содрогающегося плота я тоже перемахнул лихо. Но вот приземлился не очень, увернувшись от бешено секущих усов твари, зато прямо под ноги здоровяка с повязкой. Рядом, вскрикнув, осела наземь Эллая.

— И ты здесь! — обрадовался невесть чему здоровяк. — Ну, щас… — он заткнулся, когда я ударил его доской, удачно подвернувшейся под руку. Обломок доски был длинным и узким, как меч. И прием, показанный когда-то Маличем, оказался как нельзя кстати.

Брызнули щепки, здоровяк опешил, выпучив налившиеся болью глаза.

— Беги! — рявкнул я, поднимая и бесцеремонно толкая всхлипывающую Эллаю вверх по сходням, которые уже уползали на плот. Белобрысый плотогон таращился, восторженно приоткрыв рот.

Ящики слева и справа вдруг затряслись и разом расселись, распадаясь на части. Оттуда серебристой, воняющей тиной волной полилась рыба — мертвая, мутноглазая, уже засоленная, но бешено трепыхающаяся. И с пугающей упорядоченностью, рыбная волна захлестнула причал, снося людей с ног.

Если бы я тоже повернул прямо к своему плоту, то меня бы накрыло с головой. Но я кинулся к его соседу. Зажмурившись от предвкушения боли, я схватил плот за ус. И пока ошалевшая от такой наглости тварь секунду-другую соображала, что происходит, я хлестнул усом по исполинской туше.

Плот содрогнулся, взревев. Звук был тихий, но проникающий, раскатившийся по причалу, словно землетрясение. Завопили люди, утробно вскрикнули соседние плоты, разом снялись с мест даже привязанные парусники, выворачивая стойки и мачты.

Началась суматоха, в которой смешались и аборигены, и циркачи.

Прыгнув в грязные пенистые волны, я рванул за своим плотом. Вода казалась ледяной и тугой, расстояние между берегом и плотом увеличивалось на глазах. Мимо проплыла дохлая крыса…

— Держи! — передо мной упал просмоленный конец каната.

Щербатый плотогон, подбоченясь, наблюдал, как я взбираюсь на борт. Бледная Эллая маячила за его плечами. Обычно мирная женщина сейчас выглядела, как никогда, решительной и свирепой. Словно стрела замершая у белобрысого затылка плотогона. Он даже поеживался.

— Довольна? — криво и как-то нервно усмехнулся плотогон, обернувшись к Эллае. — Вот ведь связались с сумасшедшими, что один, что другая… Того гляди и ковер ваш укусит.

Остальные плотогоны были заняты усмирением раздраженного переполохом плота, но время от времени каждый поглядывал в нашу сторону. Даже капитан, что маячил на мостике, обернулся пару раз.

Пришлось, укрыться за грузом, закрепленном у бортов.

— Прости, что не послушалась, — губы у Эллаи дрожали, слова выпрыгивали трясущиеся и невесомые, как пушинки. — Я подумала… я боялась, что ты не вернешься… зачем тебе такая обуза, когда и так…

Я молчал, сцепив зубы и разминая запястья. Очень хотелось разозлиться. Да не выходило. Она же просто произнесла вслух то, о чем думал я сам.

Плавание до Кипучего, а потом пересадка на корабль до Полуденной гряды прошли пугающе благополучно.

Эллая прогуливалась по палубе, поглощенная собой. Илга не двигалась. Ей стало лучше вне всякого сомнения, лицо обрело нормальный живой цвет вместо прежнего мертвенно-белого, и иногда казалось, что девушка вот-вот откроет глаза, но она лежала неподвижно. Обычно Илгой занималась Эллая, а у меня не возникало даже малейшего поползновения предложить ей свою помощь. Глядя на Илгу, я не испытывал ничего, кроме досады. И каждый раз вспоминал две оставшиеся невскрытыми сферы.

Мрачноватый корабль, называвшийся «Долгожданный», вопреки названию добрался до Полуденной гряды даже быстрее, чем мы надеялись. Острова Полуденной гряды лежали в самом центре клубка судоходных путей с севера к землям Императора, так что порты здесь строились густо.

…Взметнулись ввысь остроконечные арки над доками — сложно продетые друг в друга, резные, обманчиво тонкие, но на самом деле такие высокие, что рассевшиеся на гребнях арок парусники казались снежной оторочкой. У причала недовольно гудел и шевелил плавниками океанский лайнер, а в створ морских ворот как раз лениво втекала вереница плавучих островков торгового каравана.

«Долгожданный» пристроился им в кильватер.

— Вон там! — ликующе воскликнула Эллая, указывая рукой. — Вон там дом моей сестры!

А вон там башня, где обитает Скалобор, рассеянно отметил я.

Сразу за плоским побережьем и арками порта начинались предгорья, и город лежал на склоне. Белые мелкие домики плотно обсыпали его, походя на лавину сахарных кубиков, скатившуюся с вершины.

— …ее муж владеет фермой, — щебетала Эллая, крепко вцепившаяся одной рукой в мой локоть, другой в поручень борта. — Они камнежорок разводят. Дело прибыльное, только он в горах пропадает целыми сезонами. Сестра писала, жаловалась… — спутница повернула ко мне счастливое лицо. — Она так будет рада нас видеть!

— Нас? — я отвлекся от наблюдения за человеком в синей потрепанной шляпе, который рисовал углем одну за другой «воздушные» руны на боках перевязанных тюков.

Проделывал он это с небрежной уверенностью, и тюки покорно зашевелились, разом теряя в весе. Обладатель синей шляпы отряхнул ладони, жестом подозвал грузчика и поднял голову. Мы случайно встретились взглядами. Я с фальшивой ленью отвернулся, но чувствовал, что маг на причале смотрит нам вслед, пока плот плывет мимо.

— Нас?

— Но… — Эллая растерялась. — Я думала, что ты и… Что вы со мной…

— Эллая, теперь ты в безопасности. Думаю, настала пора распрощаться, — прозвучало это не так, чтобы любезно, но взгляд мага в синей шляпе все еще нервировал.

— А… она?

Я недовольно поморщился. Представления не имею, как встретит меня Скалобор. И тащить туда Илгу совсем не хотелось. Если честно, мне вообще не хотелось нянчиться с беспамятной девушкой. Я и так спас ее, пусть и ненароком. Чего еще?

— Эллая, я хотел попросить тебя позаботиться о девушке. Пока я не найду в своего знакомого в этом городе, — первая часть реплики была правдой, вторая почти ложью. Я действительно хотел свалить заботу об Илге на Эллаю и ее родственников, а уж временно или нет — это как получится.

— Конечно! — добрая Эллая отозвалась без тени сомнений и колебаний, и мне снова стало не по себе.

Плот пришвартовался возле основания одной из арок. Древний камень вблизи был не так уж светел, в щербинах вили гнезда чайки, но все равно размеры поражали, будто в небо уходит исполинский мост.

…Узкие улицы промывали плотное скопление белых домиков словно ручьи — где прямо, а где извилисто, а временами растекались заводями крошечных площадей. Пришлось нанимать повозку, чтобы увезти Илгу. К счастью, родичи Эллаи оказались и впрямь гостеприимны. Пока высыпавшие из уютного, беленого двухэтажного домика люди тискали вновь обретенную странницу в объятиях, охали и ахали, всплескивали руками над безвольной Илгой, я сделал то, чего так опасалась Эллая.

Сбежал.

…На подставке восседала крашеная птица-чтец и вопила на всю улицу, зачитывая вперемешку объявления и заголовки газет: «…продается клавесин самопоющий, самоиграющий, знающий две тысячи мелодий и тысячу текстов песенок, как строгого, так и фривольного содержания…»

Лак на крыльях птицы заметно облупился. Птица щелкнула облезшим клювом, кукольно моргнула и продолжила: «…свежие новости из газеты «Носит ветер»! Разыскивается опасный преступник, маг, владеющий запрещенными искусствами!..»

Я сбился с шага.

До дома Скалобора, торчащего над здешними пологими крышами, словно настоящий клык, оставалось всего ничего. И тут я задержался, чтобы послушать новости. Как оказалось — не зря.

Над головой птицы парило, меняя невнятные изображения, небольшое «око». Настолько мутное и исцарапанное, что разобрать, что оно там показывает было невозможно. Оставалось только прислушиваться.

«…достаточно неохотно комментирует произошедшее, но по достоверным сведениям таинственный маг, возможно, имеет отношение к противоестественным силам и служит самому Оборотню…» — с воодушевлением тараторила птица.

Люди спешили мимо, не обращая внимания на чтеца. Я удостоился разве что внимания маленькой девчушки, объедающей полосатый леденец. Девочка безразлично, но упорно таращилась на меня, пока ее бабушка выбирала зелень у торговки рядом.

«…началось на островах Пепельного Ожерелья, где…» — птица вдруг запнулась, кхекнула и застыла, разинув клюв.

Мысленно ругнувшись, я подошел поближе к некстати заткнувшейся птице и, мельком оглядевшись, слегка стукнул ее по затылку. Девочка с конфетой раскрыла рот от удивления. Язык у нее был такой же малиновый, как спирали на леденце.

Птица встрепенулась:

«…таинственным образом исчезла девушка, подрабатывавшая перегоном морских животных. Ее жених находится при смерти в лечебнице, тетка вне себя от горя… Соседи видели, как в дом пропавшей накануне зашел незнакомец… украл крестокрыла… с тех пор никаких известий…»

Наискосок, через крошечную площадь шли два мага. Совсем еще юные, девушка и парень, в серых сюртуках подмастерьев. Вряд ли их бы заинтересовала моя персона, но на всякий случай я развернулся и двинулся в другую сторону. Только что услышанное не навевало желание общаться к коллегами. Тем более, с такими зелеными. Разнервничаются еще от встречи с Оборотнем.

— Бабушка! — девочка требовательно потянула женщину с пучком купленной зелени, за юбку. — А этот дядя птичку стукнул! — испачканный палец указал на меня.

— Я бы этой птичке еще бы не так наддала, — проворчала в ответ женщина, упаковывая зелень в корзинку. — Чтоб не балаболила всякую гадость.

Торговка напротив сочувственно покивала.

Чтец, не подозревающий о непосредственной угрозе, орал вслед:

«…по заявлению достопочтенного господина Гуса, управляющего бродячим цирком, они приютили и дали работу некоему молодому человеку, даже не подозревая, что он на самом деле настоящий оборотень…» — тут я хмыкнул, не оглядываясь, — «…однако, воспылав страстью к артисткам цирка, изображавшим русалок, он принялся домогаться их, и когда девушки отвергли его притязания, тот…»

Я даже споткнулся. Вот ведь дрянь… И когда успели интервью дать?

Что ж, Эллая теперь среди родных, а Илга в безопасности, так что время возвращаться туда, где Оборотню самое место, пока он не натворил что-нибудь еще. Вот только под конвоем они меня не поведут. Пожалуй, я не стану подвергать испытанию щепетильность господина Скалобора. Есть только один человек, который не поверит в то, о чем вопят газеты.

Но до него еще надо добраться.

— Верно сказывают, что это страшное место?

— А то! Два города торговых было, а сейчас от них почитай, ничего не осталось, на село жителей не наскребешь. С тех пор, как премьер-графиня провинцией править стала, люди, кто не разбежался, мрут, как мухи.

— Говорят она свырта приручила?

— Да не… Она сама — акула. Злобная и жестокая баба, любит людей мучить, вот и истязает своих работников. Ей никакой свырт не нужен. Она и его замучает…

Из разговоров в провинции Стеклень.

Глава 11

В таверне под названием «Рыбный день» рыб не водилось, хотя наличие пусть не говядины, но хотя бы ершей в местной скупой похлебке именуемой «фирменным горячим блюдом» можно было бы только приветствовать.

Я вздохнул и расстелил на столе дорожную карту, прикидывая примерный маршрут на сегодня-завтра… Впрочем, нет, сегодня уже никуда не пойду. Как ни плох трактир, но все же крыша.

Трактир сильно смахивал на притон разбойников — темный, с низким потолком, сложенным из едва обработанных бревен, в которых окна резали так, чтобы было удобно обстреливать окрестности. Располагалось сие строение на перекрестке убегающих в глушь дорог. Хозяину заведения стоило бы назвать его «Логово» или «Веселый головорез»… И тогда бы не возникали вопросы об отсутствии в местной стряпне рыбы.

Впрочем, народ не возмущался.

— …ну вроде как в лесах опять бурень завелся, так надо бы как в прошлый раз…

— …да твоя жена поперек моей тоща, как щука весной, и не ей советы давать!

— …поговаривают, что городе мор лютует и чужих там не привечают…

Карту я держал в кармане, согнув в несколько раз, дешевая бумага залоснилась на сгибах и часть букв осыпалась. Так что впереди, если следовать дорогой на юг, меня поджидал замок При… рный. С одноименным поселком При… рный рядом. Приторный? Пригорный? Хотя какие тут горы… А если взять немного правее, то другая дорога, сделав петлю и обогнув лес по краешку, выведет в городок Худобронь.

Влажно шлепнула входная дверь. Пропахший дождем сквозняк просунул между столами холодные руки. Качнулись меланхоличные огни в круглых чашах, залитых разбавленной огненной водой.

М-да… То, что на карте выглядит горстью цветных пятнышек, наяву обернулось вот уже четвертым днем пути. А это все потому, что я прежде никогда не занимался организацией путешествий для самого себя.

Покопавшись по карманам, я выудил оставшиеся с последнего случайного приработка деньги, пересчитал, все больше мрачнея. Еще раз пересчитал, надеясь, что ошибся. Уныло вздохнул. Превратить медь в золото? И привлечь внимание всех местных магов, которых наверняка обязали контролировать округу? Да и глотку мне перережут исподтишка за это золото в глухомани…

— …оборотень, — вдруг отчетливо произнесли слева. Словно кусок льда обронили мне за шиворот. Чудом не подскочил.

— Да, точно оборотень! — так же ясно и уверенно подтвердил другой голос.

Краем глаза я видел, как возле моего стола задержались двое, но не обратил поначалу внимания, а теперь повернуться было очень трудно, будто хребет прошила хрупкая спица, которую легко сломать, резко дернувшись.

Как можно аккуратнее я повел подбородком.

Да, действительно двое. В полутьме толком не разобрать ни лиц, ни одежды. Молодые, крупные, плечистые. Смотрят прямо на меня…

Снова ветерок скользнул в приоткрывшуюся дверь и промчался между столами. Шелохнулось пламя, плеснуло робким светом в физиономии стоящих рядом людей. И стало ясно, что тени сыграли злую шутку, и эти двое смотрят вовсе не на меня, а на стену позади.

— …Ха! До сих пор висит. Уж могли бы плату и повысить! — заметил первый весело.

— А все равно дураков нет, — второй неодобрительно выпятил подбородок. — С оборотнями связываться — себе дороже. Пусть в Ковен обращаются!

Я небрежно откинулся на стуле, повернув голову. Практически надо мной висело написанное от руки объявление: «Требуеца помощь ученаго мага для ловли оборотня. Обращаца в село Пригорнае, к старосте Хабуру. Оплата…»

Так. Слово «оплата» и обозначенная сумма задержали взгляд. Надо же, село действительно Пригорное. Расположено недалеко, прямо по дороге, а уж разобраться с оборотнем, если он там и впрямь обитает, другому Оборотню всегда под силу. Почему бы и нет? Потеряю здесь день, зато потом наверстаю.

…Дождь прекратился. То есть с низкого, комковатого неба еще сыпалась мелкая морось, оседая на лице и одежде липкой пленкой, но на нее уже можно было не обращать внимания. И дорога неплохая, наезженная, так что пешком за час дойти можно и до замка, и до поселка.

Когда таверна скрылась за поворотом, меня стал нагонять дробный перестук. Не оглядываясь, я посторонился, но проезжавший мимо всадник все равно пустил скакуна вплотную, обдав грязными брызгами из дорожных выбоин, запахами выделанной кожи и дорогого мужского парфюма. Крыло палевого крестокрыла, к счастью полураскрытое, задело меня, едва не сбив с ног. Крайне любезный всадник помчался дальше, трепеща по ветру выбившимся узорчатым краем плаща, словно хвостом.

Процедив невразумительное проклятие, я продолжил путь.

Вспоров вершиной лесной ковер, показалась гора. Удивительное дело! Невысокая, кривоватая, она маячила среди затянутой лесом равнины вызывающе одиноко. Зато стало понятно, откуда странное название у замка, который, наверняка, примостился на этой горе, и у расположенного у его подножия поселка.

А на дороге впереди снова шевеление. Такая с виду глухая дорога, — и надо же, даже в вечерний час и плохую погоду пользуется популярностью. На этот раз кто-то, не спеша, вышагивает по обочине, волоча на плечах мешок.

— Помочь? — полюбопытствовал я, догнав худосочного паренька, который ссутулился под тяжеленной ношей. Левая пола длинной безрукавки паренька тоже была обрызгана грязью. Наверное, именно это обстоятельство подтолкнуло меня навязаться ему в помощники.

— Если не трудно… — не стал отнекиваться парнишка и с облегчением вздохнул, перевалив половину мешка на меня. Блеснули из-под курчавой, мокрой челки голубые или серые глаза. Сумрачно стало, толком не разберешь.

— В Пригорном живешь?

— Угадали, — с легкой усмешкой кивнул паренек.

— Дом старосты Хабура покажешь?

— Отчего ж не показать… — паренек глянул искоса, цепко прошелся взором по мне, поинтересовался: — А вы маг, что ли?

— Угадал, — в свою очередь хмыкнул я. — А как угадал?

— Похожи… — неопределенно проворчал паренек.

Сдается мне, что похож я больше на потрепанного дорогой беглеца, а не на мага. Приметливый или догадливый здесь народ.

— Оборотня ловить станете?

— А есть оборотень?

— Люди болтают, что есть.

— А ты что говоришь?

— Мне говорить некогда, мне работать надо…

Пообщались, значит. Будем надеяться, что староста окажется разговорчивее.

Дорога вильнула и выбралась из леса в распадок, откуда открылся неплохой вид на небольшой замок, устроившийся на приземистой горе, словно угловатая, растрепанная птица. Зато поселок у подножия горы был опрятен, светел, переливался теплыми огоньками.

— Пригорное, — зачем-то представил село паренек.

Мычали коровы, лаяли собаки, воздух пах сдобой и навозом. Возле каждого дома забор украшала целая вереница глиняных горшков, раскрашенных хитрыми цветными узорами. Ни одного похожего.

— Эй, Лино, где помощника отыскал? — крикнул кто-то со двора.

— Это господин маг к старосте идет, — хладнокровно сообщил Лино.

— Неужто вы в мешке оборотня тащите? — притворно ужаснулись из другого окна.

От беленого домика нам навстречу кинулся подросток. Узкоплечий, худой, как прут. Не иначе родственник тощего Лино. Мальчик уставился настороженно, но с любопытством, как подрастающий щенок.

— Сам не тащи, — буркнул Лино подростку, когда мы уронили мешок возле калитки. — Присмотри пока. Я вернусь, тогда занесем.

— Да я… — начал было подросток, но сник, перехватив выразительный взгляд Лино.

Дом старосты оказался добротным строением с высоким чердаком, увенчанным страхолюдным коньком. Что-то рогатое и оскаленное. Десятка три лакированных горшков и кувшинов, расписанных желтыми цветами, расселись на ограде вокруг избы.

Вислоносый староста Хабур не особенно обрадовался поздним гостям, но отрекаться от приглашения в таверне не стал.

— Маг, говорите? — с некоторым сомнением повторил он. Видно, в отличии от доверчивого Лино, он в моем облике ничего соответствующее образу чародея не углядел и добавил твердо: — Оплата только по факту.

— Хотите голову оборотня?

— Любую часть тела.

— Тогда давайте поподробнее.

— Ну, давайте… — со вздохом согласился староста.

Из большой комнаты выгнали детей, примостившихся было поглазеть на гостя и послушать сказки, но оставили прочих родственников, обитавших в доме старосты, среди коих преобладали женщины и девицы. Так что рассказ получился эмоциональным, красочным и порядком сумбурным.

— Значит, появился она давно…

— Не-е, не так давно, еще Фейлла жива была, когда…

— Да нет, это уже после спячки он снова стал приходить, а до того затишье было…

— Может, это не спячка была, а старый оборотень помер, а детеныша народил. Вот новый оборотень как в силу вошел, так и начал клыки точить…

— Безумие передается по наследству, — вклинился я в обмен животрепещущими репликами. — А оборотничество — нет. — (За исключением особых случаев, которые к данной истории не имеют никакого отношения…)

Рассказчики смолкли, подумали, пренебрежительно отмахнулись:

— Ну, так какая разница, если все одно оборотень!

— Короче, давно он у нас!

Я закрыл глаза, отхлебнул из предусмотрительно выданной мне кружки нечто терпко-кислое, и приготовился вслушиваться в многоголосицу, чтобы выловить хоть какой-нибудь смысл. От тепла уже порядком разморило и сделать это, не задремав под трескотню, оказалось не так просто.

Кто-то жил в лесу, это точно. Раньше он часто тревожил сельчан, потом затих, потом вернулся. Нападал, в основном, на молодых женщин. Рвал глотки, пил кровь. Одно время молодух совсем перестали пускать в лес, так назойливая тварь принялась навещать деревню, избегая любых ловушек и зачастую, не получив лакомой добычи, убивала животных. Сельчане пытались жаловаться господам из замка — те не снизошли. Пробовали обращаться за помощью к магам, но в такую глушь забирались лишь проходимцы…

— Кто-нибудь видел его?

— А то! Почитай все и видели, — хмуро усмехнулся староста. — Вам такого набрешут!

— Он ростом с двух человек!

— У него шкура в колючках…

— А зубы с палец!

— На самом деле его видела только Диарра, но она почти ничего не сказала. Она вообще не может говорить.

— А что за Диарра?

— Да мать того парнишки, Лино, что привел вас сюда. Ей единственной удалось выжить после нападения оборотня. Он ей горло порвал, всю изодрал, когда нашли в лесу, думали не выживет. Но она живет. — Староста пожевал губами, словно заминая не сказанное.

— С ней можно встретится?

— Попробуйте. Только толку не будет.

— Где ваш монстр чаще следы оставляет? Что за следы? С какой стороны приходит… Чем больше вы скажете, тем легче его будет отыскать.

Присутствующие всерьез задумались, морща лбы в затруднении и обмениваясь неуверенными взглядами.

— Ну, какие следы… Разные. Он же оборотень, чтобы кем попало оборачиваться.

— Он горшки путает, — вдруг пискнула девушка в углу.

— Да ну, что ты болтаешь! — староста даже на стуле заерзал. — Баловство это все.

— А корова?

Слегка сконфуженный староста все же признался, что в последнее время оборотень то ли рехнулся, то ли обрел пугающее чувство юмора, но в промежутках между кровавым весельем он зачем-то пересаживает горшки с забора на забор. Или обращается в якобы заблудившуюся корову, из-за которой разгорится сыр-бор среди соседей за право водворения находки в свое хозяйство, а скотина, между тем, исчезает. Иногда посреди двора за ночь вырастает груша, обильная урожаем, а пока осчастливленный владелец бегает за корзинами — так же бесследно пропадает. Пару раз женщины видели кого-то в бане…

Я молча почесал переносицу, переваривая и это.

— Вы когда с Лино поговорите, господин маг, возвращайтесь к нам, — любезно предложил староста, отмякший за время беседы и исполнившийся после чарки-другой благодушия. — В доме вас, конечно, я разместить не смогу, уж простите. У меня и девиц полно, да и неизвестно, кто вы сам такой. Вдруг, вы и есть оборотень? Люди в лес теперь меньше ходят, может вы придумали сами сюда явиться?.. — Он подмигнул и заулыбался.

Все тоже заулыбались. Вымученно и с явным беспокойством. Стремясь сгладить неловкость, староста поторопился завершить свою речь:

— Ну, стало быть, переночевать я вам могу предложить на сеновале. У нас там тепло, сухо, не то, что в иных хозяйствах… — прибавил он с застарелой обидой.

Дождь окончательно стих. В разрывы туч глянули крупные, словно вырезанные из фольги, звезды. В зарослях репейника, разросшегося по обочине, вились светляги, таская за собой мерцающие, янтарные паутинки. На заборах поблескивали умытыми, глазурованными боками всевозможные кувшины, горшки, даже миски.

На тех, что украшали плетень возле дома Лино, улыбалось кривоватое, но жизнерадостное солнце.

Я постучал. Дверь открыл уже знакомый тощий подросток, уставился с любопытством. За его плечом стразу же, как большой сторожевой пес вслед за беспечным щенком, возник хмурый Лино. Не обрадовался, но вполне приветливо кивнул:

— А, господин маг. Чем могу помочь?

— Староста рекомендовал навестить ваш дом. По мнению соседей, ваша мать сможет рассказать что-нибудь о том, кого я ищу.

Лино коротко повел подбородком, услав брата вглубь дома, сам вышел, плотно прикрыл дверь, выпрямился, расправив плечи. Ни дать, не взять — неподкупный страж на границе. Приветливость исчезла с его лица, сменившись досадой.

— Ничего она не скажет, — угрюмо отозвался он. — Она уже много лет ничего не говорит.

Я прищурился. Рассеянным движением кисти, словно отмахиваясь от насекомого, толкнул в сторону насупленного Лино «призрачный шар», и не особенно удивился, когда паренек совершенно машинально уклонился. Спохватился, взглянул на меня пронзительно и неприязненно.

— Так я и подумал, — я удовлетворенно усмехнулся. — Вот почему ты сразу понял, что я настоящий маг.

Он сердито повел плечами, сунул руки в карманы, словно опасаясь, что лишние движения выдадут еще какой-нибудь его секрет.

— Ну, так что?

— Почему ты не отправился учиться? У тебя неплохие способности.

— А родных я на кого оставлю? — огрызнулся раздраженно Лино. — И кто платить станет за мое обучение? Небось в Ковене благости бесплатно не делают.

— Иногда делают.

— Там, в доме, моя мать, которая почти не может двигаться и брат, которого все считают малость тронутым. Кроме меня, некому позаботиться о них.

Теперь настала моя очередь пожимать плечами. Сеанс бескорыстной профконсультации закончился, не начавшись. Вернемся к насущным проблемам.

— Во всяком случае, ты знаешь, что я действительно могу попытаться справиться с вашей местной напастью. Но пока я чего-то не понимаю. Этот оборотень ведет себя… странно. Люди сказали, что твоя мать видела его. Она никак не пыталась описать своего мучителя?

Лино некоторое время молчал, явно терзаясь сомнениями. Было заметно, как затвердели желваки на простецкой физиономии, как стиснулись кулаки в карманах. Потом он вздохнул, решившись.

— Я покажу вам кое-что. В обмен на обещание взять меня с собой на охоту на этого… мучителя, — последнее слово буквально выплюнул. — Я и с прежними охотниками ходил, — прибавил он с нескрываемым презрением, — но те только делали вид, что ищут кого-то.

— Я возьму тебя.

— Хорошо… — он исчез в доме, резковато хлопнув дверью.

От толчка дверь снова растворилась, позволяя заглянуть в чистенькую, но скудно обставленную комнату. Перед очагом примостился корточках младший брат Лино, вытачивая что-то ножом из деревяшки. Рядом на кресле в неудобной, болезненной позе скорчилась женщина. Ее застывшее лицо казалось стянутым, как неловко штопаная маска. Она сидела прямо напротив входной двери, так что любой гость встречался взглядом с ее страшными, пустыми глазами.

— Вот, — Лино поспешно затворил дверь и, прижавшись к ней для верности спиной, протянул мне листок грубой бумаги. На лицевой стороне счет, вроде прачечного: «рубашка тонкая — 2 штуки, воротник плоеный, белый — 9 штук…», а на обратной стороне неумелый, но выразительный рисунок. Так дети пытаются изображать то, что они никогда не видели, но что изрядно пугает их.

— Мама, когда… вернулась, — Лино нервно сглотнул, дернув острым кадыком, — бредила. Говорить она почти не могла, тварь раскромсала ей все лицо и горло, но я много сидел рядом и слушал… Маленький был, боялся очень.

— Давно было?

— Двенадцать лет назад… Мне было семь. Как сумел, так и нарисовал.

С желтой бумаги, утратившая краски в сумраке, но вся равно яркая, на меня злобно таращилась кривая харя — полосы черного и красного, провалы глаз, очерченные белым. Детский рисунок. Не столько факты, сколько эмоции…

— Я намерен выйти еще до рассвета. Ночую на сеновале у старосты.

Лино коротко кивнул.

А староста Хабур не обманул — сеновал у него оказался и впрямь достойный: просторный, теплый, пропахший душистыми, хорошо просушенными травами и слегка — мышами. На сено набросили шерстяные одеяла и положили подушки в свежих льняных наволочках. И даже принесли дополнительный ужин в разрисованных птицами горшках — мясное жаркое, томленые со сметаной овощи, нарезанный упругими ломтями дырявый сыр, почти черный пряный хлеб…

Развалившись, я ничтоже сумняшеся уничтожил принесенное, разумно предполагая, что подкрепиться лишний раз не помешает и неизвестно, что будет дальше. Что-то не нравился мне этот оборотень.

Что он действительно существовал — я не сомневался. Следы оборотня, словно оборванная пряжа, то и дело попадались в поселке, а уж по изнанке строки его пути читались без усилий. На дороге, в воздухе, в памяти людей частицы живого волокна сохранялись, словно масляные разводы на воде — как ни перемешивай, все равно заметно.

Но перепутанные горшки и разорванное горло — это совсем не одно и тоже. Может, оборотней два? Но я чуял следы только одного.

…Воздух перед рассветом стал ломким и тусклым, как грязное стекло. В стекле застыли деревья, спящие дома, изогнувшаяся дорога, нахохленный замок на горе. Звезды размазались в молочном небесном мареве. Птицы, обычно в это час шумные и говорливые, молчали.

Шевельнулось на обочине то, что я мимоходом принял за валун. Выпрямился во весь рост поджидавший меня Лино. Похоже, ждал парень долго — кудрявые пряди челки вымокли от росы и распрямились, прилипнув ко лбу.

— Идем, — тихо позвал я.

В ткани реальности пульсировала яркая, желтоватая жилка… Оборотень был здесь совсем недавно. По изнанке его след тек ворсистым волокном, свитым из множества жил. Ни одна из них пока не налилась кровавым оттенком. Не успел найти жертву?..

Лино ступал следом — бледный, сосредоточенный, закусив от напряжения губу.

— Может, вернешься?

Он только упрямо засопел.

Штаны вымокли от ледяной влаги до колен, в поисках следа пришлось не раз сойти с дороги. Просыпались птицы, перебрасываясь отрывистыми репликами. Небо, поначалу блеклое, постепенно наливалось сыто сливочной розовиной.

— Тс-с!.. — я задержал Лино, вознамерившегося было прошествовать мимо. — Слышишь?

Он явно услышал. Дрогнул лицом, подобрался, засопев, но почему-то отрицательно покачал головой:

— Не слышу. Что?

— Там! — я отпустил навязавшегося напарника и бросился в направлении звуков.

Не хочет слышать — не нужно. Я на его помощь и не рассчитывал. Однако непреклонное сопение за спиной не отставало.

Отдаленный шум приближался, распадаясь на треск ветвей, стук, шелест, вскрики человеческие и невнятные… Лино дернулся было вперед, я снова схватил его за плечо:

— Держись позади меня. Шагов на двадцать. Если что — успеешь сбежать.

Нечто странное мелькнуло во взгляде парня, но после короткой паузы он покладисто кивнул и отстал.

Я побежал, прикрывая голову от встречных ветвей, прыгая через забитые клочьями тумана колдобины, огибая встопорщенный кустарник. Мельком отметил, что слева кто-то недавно ломился через чащу — сучья поломаны, земля взрыта… Очередная ветка все-таки исхитрилась хлестнуть, задев листьями глаз. Охнув, я зажмурился и вылетел на поляну практически вслепую.

Зато всмотревшись, чуть было не метнулся обратно.

Вот это да!

На поляне неистовствовал разъяренный… нет, взбешенный крестокрыл. Оскаленный, надрывно воющий, бьющий разведенными крыльями, края которых секли деревья не хуже стальных кос. Летели вперемешку щепа, обломки, крошево из листьев… С морды крестокрыла срывалась хлопьями пена. Выкаченные глаза вылезали из орбит, налившись кровью. Земля была искромсана когтями скакуна, но он не унимался в исступлении, пытаясь каждым прыжком, каждым ударом передних ног настичь кого-то маленького, ошалело катающегося в измятой траве. Крестокрыл совершенно спятил.

Удар! Удар!..

Некто перемазанный грязью и кровью метнулся в сторону, едва вывернувшись из-под когтей скакуна. Ребенок? Девушка?..

Вынув нож, я прыгнул вперед, воспользовавшись тем, что крестокрыл отвлекся на проворную жертву. Поднырнул под крыло, ухватил скакуна за гриву и одним движением перерезал набухшее венами горло. Брызнула черная кровь… Я шарахнулся от грузно оседающего зверя.

Крестокрылы сами по себе безумны и злобны. Но если их случайно или намеренно ввести в ярость, то они станут крушить все вокруг до тех пор, пока не убьют обидчика, а после этого падают замертво. Никаких шансов унять их нет.

Тишина упала практически осязаемая. Накрыла растерзанную поляну, белеющими свежими шрамами деревья, неловко выгнувшегося крестокрыла с заведенными глазами…

Палевый. Хоть и покрыт пеной и кровью, но все равно видно, что палевый…

Несостоявшаяся жертва крестокрыла исчезла, но я чувствовал ее присутствие. Словно рядом непрерывно вибрировала тонкая, металлическая струна. Совсем близко… Руку протянуть.

— Не надо было тебе красть чужого скакуна, — слегка задыхаясь, но стараясь говорить ровно, произнес я, выбрав из кольца окружавших поляну кленов и ясеней самое низкое деревце, едва заметно трепещущее листвой. — Они не любят чужих… И ненавидят, когда их обманывают. Думаю, тебе удалось увести крестокрыла за собой, обратившись в его владельца. Но потом зверь разозлился… — Я поднял руку и указал на дерево: — Я вижу тебя, не прячься!

— Я хотел покататься… — донеслось в ответ растерянно. Деревце содрогнулось. Невзрачное растение обратилось в еще более неказистого, щуплого, голого подростка. Брата Лино.

Подросток часто моргал, испуганно и жалко, ошеломленный произошедшим. Потер исцарапанную щеку о плечо.

— Я думал, что… — Вдруг глаза его расширились, но обернуться я уже не успел. На затылок обрушился удар, погружая в кромешную тьму.

…Из темноты выкарабкиваться оказалось трудно. Помогала боль и невнятные, тревожившие крики. Кто-то повторял и повторял все громче и на разные лады ненавистное до оскомины «оборотень!».

— …Оборотень! Оборотень!

— …я видел, как он перегрыз горло вашему скакуну, господин! — торопливо уверяли знакомым голосом. — Он и брата моего хотел погубить, но я поспел вовремя…

— …а выдавал себя за мага, гнусная тварь! — негодовали с другой стороны. Похоже, староста. — И мы поверили!

— Потому что дураки доверчивые, — холодно сообщил третий голос, незнакомый, тягуче цедивший звуки.

В глазах стало проясняться. Тело пронизывала мучительная боль. Мои руки были вздернуты вверх и связаны. В изломанных плечах скомкалось по огненному узлу. Грудь и поясницу стягивало так, что даже вдохнуть толком не удавалось. Не поднимая головы, через прищуренные веки, я озирался, пытаясь понять происходящее.

Вокруг шумели. Судя по обилию обуви, попадающей в поле зрения, в почтительном отдалении скопилось все население поселка. Поблизости лениво переступали только щегольские сапоги из дорогой кожи, сапоги попроще, недавно смазанные жиром и разбитые, грязные боты, испачканные травяным соком.

— …схватили, наконец, оборотня! — облегченно гудело в толпе. — … Кто бы мог подумать… загрыз господского крестокрыла… Лино его прямо с поличным поймал, чудом оглушил и приволок… братец-то его совсем умом тронется с такого перепугу… а чего он в лес-то спозаранку побег?..

Изображать бессознательную жертву расхотелось. Вкупе с разномастной обувью мне на глаза попалась куча хвороста под подошвами моих собственных сапог. Судя по ощущениям, к куче прилагался столб, к которому меня накрепко привязали. Выводы о моей дальнейшей участи напрашивались сами собой.

Я поднял голову. Собравшиеся вокруг сельчане, как по команде, шарахнулись, но продолжали глазеть, кто с жадным любопытством, кто злорадно, кто с опаской. Не двинулись с места только хорошо одетый молодой господин, постукивающий хлыстом по бедру, насупленный староста Хабур и смотревший исподлобья, бледный Лино.

— …весь в крови-то измазан… — констатировали в толпе с ужасом и восхищением. — Не иначе кровь хотел выпить…

— Ну что, погань, — лениво и без особого интереса произнес обладатель хлыста, — готов ли ты признать, что являешься оборотнем и не далее, как сегодня утром убил моего любимого крестокрыла?

Судьба едва не убитого мальчика его, похоже, не занимала.

— Я маг, — возразил я твердо. — Прибыл только вчера. Охотился за оборотнем вместе с этим вот парнем. Вашего крестокрыла…

— Он лжет! — вдруг отчаянно закричал Лино. — Он теперь станет изворачиваться, лишь бы выгородить себя! Он скажет, что это я оборотень, или мой несчастный брат, или ты, Бьехо! — он ткнул рукой в веснушчатого молодца, обнимавшего вязанку хвороста.

— А чего я-то? — веснушчатый крепче прижал вязанку и трусливо отступил. Люди вокруг него раздались в стороны.

— Ты кровью испачкан.

— Так я ж помогал тебе нести оборотня до деревни… — растерялся туповатый Бьехо. Веснушки разом выцвели на побелевших скулах.

— Я и брат видели, как этот человек перегрыз глотку крестокрылу! — напряженно заявил Лино. — И пил из его жил!

Так, теперь понятно, отчего кожа на моем лице словно коркой стянута и зудит. Надо думать, предусмотрительный Лино для достоверности испачкал меня кровью погибшего зверя.

— Неважно, — со скукой вмешался господин с хлыстом. — Этот чужак убил моего крестокрыла. Нож принадлежит ему, люди видели… Верно, люди?

— Верно! — подтвердили не слишком стройно.

Господин кивнул удовлетворенно.

— Ну, а способ отличить оборотня давно известен. Огонь всех очищает. Оборотень в огне вывернется из своей шкуры и станет тем, кто он есть по сути… Ну, а если пришелец и впрямь уважаемый маг, невесть зачем убивший дорогого скакуна, то небось с огнем он совладает… Не так ли? — Господин насмешливо улыбнулся мне. Край его плаща, испачканный в грязи, шевельнулся, демонстрируя узор. Тот самый, что я уже видел на плаще всадника-невежи.

— Руки развяжите, — мрачно потребовал я.

— Ага, конечно! — возмутился староста Хабур. — Сейчас развяжем, а ты как обернешься невесть кем!..

— В огне веревки сгорят, — господин в плаще тщательно поправлял отворот перчатки. — Успейте воспользоваться.

— Ой, — испугались в толпе, — а может, его цепями прикрутить?

— Или костылями приколотить?

Какие, однако, предприимчивые здесь селяне…

Оцепеневший, словно выдохшийся Лино подпирал забор поодаль, ссутулившись и обхватив плечи руками. Почувствовав мой взгляд, он дернулся, поднимая подбородок. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Лицо Лино было выстывшим, серовато-белым, как отсыревшая известка, губы крепко стиснуты. Он отвел глаза.

Я попробовал пошевелить хотя бы пальцами, наблюдая, как опасливо движется ко мне селянин с факелом. Медленно, робкими шажками, и лишь после того, как очередную порцию ускорения ему придадут доброхоты. Как ни шатко он шел, мне все равно не успеть — пальцы онемели, выгнутое тело не слушалось. А ждать, когда и впрямь сгорят веревки, немыслимо…

Внутренне я заметался. Вот уж не ждал такого нелепого конца. Из пламени выбраться не удастся даже Оборотню, если он связан.

Зажмурившись, я попробовал сосредоточиться и обернуться… Потеплел амулет… Нет, это все вокруг потеплело от вспыхнувшего огня. Потянуло бесцветным, вкусным дымом от хорошо просушенного хвороста. Забегали трескучие искорки. Волосы на голове подняло согревшимся воздухом…

Я отчаянно дернулся, но лишь невыносимо заломило руки. Огонь подбирался к ступням, мелькали язычки пламени сквозь ветки. Скрутились в трубочки уцелевшие сухие листья, рассыпались пеплом.

И вдруг…

— Прекратить! — гаркнули издали. — Немедленно прекратить!

Треск искр заглушил нарастающий топот.

Вдоль улицы неслись на крестокрылах всадники. Сквозь струящийся, уже замутненный сизой поволокой воздух, через пробивающийся кашель я мельком различал завертевшуюся вокруг меня карусель. Кто-то из всадников, спешившись, сбивал огонь. Кто-то разгонял и без того бросившихся врассыпную поселян. Кто-то (знакомый) внушительно говорил господину с хлыстом и старосте: «…приказ Ковена… задержать опасного преступника… могущественный маг…»

— Могущественный, говорите… — с внятным презрением повторил хлыстоносец. — Ну, раз приказ…

Веревки ослабли, но не потому, что сгорели, а потому что сквозь, не на шутку разогревшееся, дымное марево, окутывавшее меня, прошел свирепый, взъерошенный блондин и рассек путы кинжалом.

— Скучал? — усмехнулся победно Малич.

— Невыносимо… — с чувством ответил я, выбираясь из кучи разоренного хвороста и с новым ощущением хватая такой невероятно чистый воздух.

Почти четырнадцать лет назад терроризировавший деревню оборотень не добил последнюю жертву. Напал на прачку, возвращавшуюся из замка баронессы Пригоры, но то ли вспугнул его кто, то ли ослеп полузверь от собственного безумия, однако оставил он еще дышащую женщину в лесу. Она выжила и через девять месяцев родила мальчика. Оборотень оказался не только кровожадным, но и похотливым. Мать ненавидела плод своего чрева всем сердцем. Неудивительно, что новорожденный оказался непривязанным к нашему миру, узор его плавал, способный стягивать реальность в одном месте, комкая и выворачивая в другом… Вот такие дети и становятся оборотнями, умея превращаться в зверей, в предметы или в чудищ. Лишь бы фантазии хватило… И если и является причиной этому укус оборотня, явного или мнимого, то лишь косвенно.

Лино знал правду о своем брате. И, как мог, защищал его. Когда он понял, что я догадался, то оглушил меня и попробовал выдать за оборотня. Ведь люди не поверят в историю о безобидном мальчике-оборотне, способном разве что на мелкие шалости. А разгневанный владелец палевого крестокрыла из замка не простит кражи и смерти своего любимца…

Теперь понятно, отчего Лино навязывался в спутники всем предыдущим магам.

И непонятно, кто убивал женщин на самом деле.

…Замок на горе, куда нас пригласили, как только суматоха улеглась, внутри оказался таким же неудобным и неприветливым, как выглядел снаружи. Вслед за сыном баронессы Пригоры, назвавшимся Лайдом Пригорой, мы взобрались по давно не чиненой дороге, к навсегда распахнутым воротам темной, гулкой громадины. Обжита, судя по всему, была едва треть.

Впрочем, внутреннее убранство свидетельствовало об определенном статусе хозяев. Может быть излишне нарочито, но, тем не менее, замок демонстрировал гостям самые выгодные свои стороны, позволяя забыть о покосившихся башнях и прогнившем подъемном мосте.

Хозяйка — седая, чопорная дама с высокой прической, — обрадовалась гостям, как пахарь своевременному дождю. Видно, провинциальная жизнь иссушала ее.

Оказалось, что нынче вечером празднуют день рождения младшей дочери баронессы.

— Вы окажете нам честь, если примете приглашение…

Это было сказано так, словно честь оказывали нам.

— Глаз с тебя не спущу, — многозначительно пообещал, не слишком довольный сложившейся ситуацией, Малич. Ему пришлось сменить пыльную, но удобную одежду на парадный мундир.

— Как заманчиво, — ухмыльнулся я. Мне переодеваться, к счастью, было не во что.

Впрочем, даже упрямый Малич признавал, что отдых нужен. Похоже, он со своим отрядом вообще мало спали в последнее время: взмыленные крестокрылы валились с ног, а «замороженные», несмотря на свою маловосприимчивость к внешним невзгодам, выглядели утомленными.

Так что «честь» мы «оказали».

Вот только обещанное скромное домашнее празднество превратилось в полноценный прием. То есть — тоскливая скука для нас и развлечение для аборигенов.

…Главная зала замка дохнула сухим жаром, чадом и приторной сладостью. Бились в хрустале плененные огоньки. Малич разом помрачнел, скривился и расстегнул верхний крючок на вороте.

— Позвольте вам представить…

Сухощавая баронесса сильно смахивала на сушеную рыбу — такая же тощая, костистая, желтоватая. На неподвижном лице отливают тусклой жирной пленкой выцветшие глаза.

— Мой сын Лайд Пригора… Моя дочь Айтта…

Этого длинного брюзгливого типа я уже видел. Тогда он также неприятно кривил рот. Сейчас ему сильно не хватало для полноты облика любимого хлыста. А вот Айтта оказалась красавицей — стройной, белокожей, синеокой. Ее надменный взгляд, казалось, мог заморозить даже огненное масло в кованых светильниках. Наверное, поэтому они так чадили.

Со стен смотрели ушедшие поколения Пригоров — нарисованные и вытканные на гобеленах. От стен таращились современники — надо думать весь здешний цвет.

Запеченный поросенок давился яблоком. Малич стискивал рвущуюся наружу зевоту. Я маялся из-за наведенного «лика», который жал виски, словно настоящая маска. Гости, не забывая чавкать, изнывали от любопытства. Быстрые, ненасытные взгляды скользили, словно тараканы — невесомо, но мерзко. И стелились между бокалами шепотки: «…сказали, что он и есть то самое чудовище, о котором в газетах…», «…преступник, но как интересно…», «…тс-с! он смотрит в нашу сторону…»

Айтта изящно касалась серебряной вилкой фарфоровой тарелки. Казалось, она рисует стилом, а не поглощает пищу. И от собравшихся ее отделяет незримая стена из льда. Толстяк, сидевший рядом, и блеклая дама напротив боялись лишний раз шевельнуться. Румяные щеки толстяка становились все серее, а дама и вовсе выцветала на глазах.

— …Не расскажете нам о вашем путешествии? Вы ведь наверняка побывали на разных островах и повидали всякое, — костистая рыба-баронесса зацепила крючковатым плавником не успевшего увернуться Малича.

Тот аж закашлялся от досады.

Но я напрасно злорадствовал, наблюдая за его мучением. Тихий, но липкий голосок уже шелестел возле моего уха:

— А правда, что вы связаны с настоящим… Оборотнем? — жадное придыхание подчеркнуло последнее слово.

— Желаете познакомиться с ним?

Некто в старомодном костюме мигом пугливо прянул в сторону.

Краем глаза я наблюдал, как стоявшая возле занавесей девица занятно извивается, словно пытаясь выползти из тесного платья. Как только по ее мнению вырез опустился достаточно, чтобы скорее обнажить, чем скрыть объемистые формы, девица решилась на приступ.

— О, мне так хочется проникнуть в таинства темных наук!

— Не рекомендую, — я изобразил вежливую улыбку. — Там темно и страшно.

— Но если у меня будет опытный проводник, — девица явно не намеревалась сдаваться. Вырез декольте впивался во влажную кожу, усыпанную бисеринками мелкого, как просо, пота. — Возможно, ваша маска скрывает нечто недоступное простым смертным. Вон там есть темная зала. Готова рискнуть…

— Рискни лучше увести своего жениха, он достаточно пьян, — с ледяным презрением посоветовала приблизившаяся Айтта. Внешне она ничуть не походила на мать, но в повадках тоже было что-то рыбье. Проворная, хищная и уверенная, Айтта напоминала акулу в садке с пескарями.

Она подождала, пока разом сникшая девица подтянет сползающее платье и покорно удалится вынимать жениха из чаши с пуншем.

— Идемте… — негромко, но решительно предложила Айтта. — Я хочу вам кое-что показать.

Эта ее спокойная категоричность сбила с толку.

Из душной, залитой огнями гостиной, мы, как в прохладную воду, окунулись сначала в сумеречный зал по соседству, а затем в темный омут анфилады неосвещенных комнат. Здесь царила почти полная тьма, но Айтта, шелестящая платьем впереди, безошибочно находила дорогу и в какой-то момент взяла меня за руку, уверено и без малейшего смущения.

А потом вдруг остановилась так внезапно, что по инерции я налетел на нее. И не успел глазом моргнуть, как обнаженные руки обвились вокруг моей шеи, а жаркие губы впились сначала, промахнувшись, в скулу, а затем приникли к моему рту. Мало что соображая, я ответил на опытный, бесстыдный поцелуй. Под руками нервно изогнулся тонкий, девичий стан. От мускуса и амбры духов закружилась голова.

— О-о! — на мгновение оторвавшись, задыхаясь, горячо прошептала она мне в ухо. — О! Чудовище, ты великолепен! Я так давно ждала истинного монстра… Не такого, как все эти притворные слюнтяи…

Если бы меня ударили под дых, это вряд ли произвело бы большее впечатление. Безумное, мутящее разум очарование разом сгинуло. Я отстранился, удерживая руками девушку. Несколько мгновений она продолжала извиваться, стараясь дотянуться, потом что-то поняла, замерла и резким движением высвободилась.

— Как ты посмел… — она едва шипела от гнева. — Мразь!.. Да ты… Ты пожалеешь! Подонок! — Теперь Айтта кричала пронзительно и с ненавистью.

В конце залы распахнулась дверь, пропуская человека со светильником. Мрак разредился до мутно-бурого оттенка. Девушка метнулась прочь, будто рыбина вспугнутая в заросшем тиной пруду. Остался только аромат духов, смешанный с запахом девичьего пота.

Вооруженный фонарем Малич пересек залу. Произнес что-то недовольное, но я пропустил это мимо ушей, потому что заметил на стене выставку деревянных масок, среди которых висела грубо вырезанная и раскрашенная красными и черными полосками. Глазницы обведены белым. Как на памятном детском рисунке. Я снял ее со стены — обратная сторона захватана бурыми, смазанными отпечатками. Кровь, когда высыхает, становится коричневой.

Даже Малича проняло. Он хмурился, брезгливо вертя в руках маску. В свете фонаря тускло поблескивало на пальце серебряное кольцо с насечками.

— Для доказательств недостаточно, — наконец произнес блондин. — Мало ли кто тут мог… Они все-таки бароны.

— Сначала, наверняка, это был его отец. Надевал маску и развлекался, плодя слухи о монстре. Теперь сын принял наследство. Никакие они не оборотни. Просто выродки.

— Доложу императорским службам.

— А они станут слушать?.. Сам же сказал — «бароны». И кто в такую глушь толкового следователя пошлет? — Я забрал маску из рук Малича, вгляделся в пустые, но будто полные подвижной тьмы глазницы. — Мне нужно только разрешение… Этот урод никогда больше не причинит людям вреда.

— Нет, — угрюмо насупился Малич.

— Тогда я сделаю все без разрешения.

— Скорее всего, подобное вмешательство разрушит этого человека.

— Зато какое облегчение для остальных.

— Что ж, уничтожать других для тебя дело давно привычное…

Я дернулся. Малич зло скривил рот, сделавшись похожим на Лайда Пригору. Потом процедил после длинной паузы:

— Мы поступим правильно. Я доложу имперской службе. И прослежу, чтобы расследование довели до конца.

Несколько мгновений я колебался, прежде чем заговорить. Со стен на нас пристально и недобро таращились уродливые маски. Тоже выжидали.

— Если Лайда Пригору осудят, то лишат всех прав на титул и земли. Там, в деревне, живет мальчик. Брат некоего Лино… Он единственный наследник мужского пола в роду баронов.

— Я проверю.

Возможно, братец Лино, настоящий оборотень, поселится в замке. И начнет дышать его атмосферой… Как бы страхи селян не обрели под собой настоящую почву. Или дело не в атмосфере?

Обратно мы вернулись бок о бок. И едва успели войти в блистающий зал, как услышали истеричный и оглушительный женский визг:

— А!А-а-а! Вот он! Негодяй! Гнусная тварь!..

Посреди залы, в старательно изорванном платье, на руках матери полулежала Айтта, драматично заведя под лоб глаза. Вокруг суетились гости, поднося нюхательные соли, обмахивая платками, просто путаясь под ногами. Визжала же дебелая тетка Айтты, иступлено тыча в нас растопыренными пальцами сразу обеих рук.

— Отвратительное животное!.. Да как ты смел коснуться этого невинного нежного цветка…

Невинный цветок изображал невинность профессионально и привычно. Только внимательный взгляд мог заметить, что якобы расслабленная поза девицы на самом деле весьма продумана. То один, то другой доброхот мимоходом заглядывал в надорванный вырез платья, оценивая поруганные сокровища. И исполнялся праведного гнева, конечно же.

— Приношу свои извинения, сударыня, — угрюмо произнес Малич, морщась от воплей. — Я же предупреждал, что сей субъект, находящийся под нашей охраной, известный преступник, но вы настояли на его присутствии на празднике… Думаю, нам необходимо покинуть ваш гостеприимный дом, пока не случилось еще что-нибудь.

— Так просто? — недовольно осведомился Лайд, скрестив руки на груди. — А как же честь моей сестры?

— Да, — спохватилась баронесса, прекратив размахивать платком над лицом дочери. — Да! Ее трогали грязные лапы этого чудовища! Кто теперь поверит в чистоту и целомудрие моей дочери?

— Думаю, собравшиеся — люди чести, и они не станут разносить сплетни, — Малич медленно натягивал перчатки, не поднимая глаз. — А то по округе поползут слухи вроде тех, коими нас потчевали по всей провинции, о распутной дочке некой знатной особы, каждый сезон убегающей из дома то с рыбаком, то с торговцем…

Скандал стремительно скомкался, будто конфетный фантик. Нас провожали взглядами злобными, раздраженными, испуганными. Даже замок угрюмо смотрел вслед, восседая на своей горе и снова напоминая больную птицу.

— Ну и семейство, — пробурчал Малич. — Прямо-таки логово… — он покосился на меня и не закончил фразу.

Нож, конечно, у меня забрали.

А мутное «око» осталось. Вынутый из кармана плоский бумажный пакетик вызвал недоумение, тем более, что все пометки с него в воде смылись. Я пожал плечами, сделав вид, что понятия не имею что это за мусор. Но едва охранники удалились, принялся ощупывать карман. Так и есть… Пакет разорвался, но его содержимое к этому моменту успело сначала отсыреть, затем снова просохнуть уже не порошком, а комьями.

Что ж, господин Малич, я вам весьма признателен за своевременное появление и спасение. А также за то, что подвезли меня. Теперь, думаю, пора расстаться. Малич «завязал» караульное заклинание на себя, резонно предположив, что лучшего сторожа не сыскать, но не учел, что он тоже не железный и не всевидящий.

…За окнами гостиницы сгустилась чернильная тьма, проколотая редкими огоньками уходящих в плавание кораблей. Из окна, распахнутого на океан, тянуло сыростью, водорослями и рыбой.

На столе, между нами, покоилась доска для игры в перевертыши. Ее принес Малич и молча разложил. Я не стал возражать, делать все равно было нечего. Тем более, что однажды я чуть было сам не предложил ему партию. Целую вечность назад, на залитом солнцем дворе баронского замка, в присутствии голема.

— Скоро мы будем на месте… — Малич задумчиво перекатывал в пальцах черно-белый плоский камешек и прикидывал, куда его поместить.

Это верно. До острова Ковена остался один переход. Нас отделяла от него россыпь крошечных островков-осколков, соединенных между собой удобными мостами, а затем длинная дорога по Стозерцали и небольшое плавание… Можно уложиться в день-два, в зависимости от погоды. Странно, что из Ковена до сих пор не прислали ничего более быстроходного.

Конечно, удобнее было бы распрощаться с Маличем прямо на Стозерцали, но существовал риск, что он планирует морское путешествие прямо от Осколков, по проливу между крупными островами, а сбежать с корабля значительно сложнее.

Так что сейчас — или никогда.

Сделав свой ход, я демонстративно передернул плечами и небрежно пожаловался:

— Сыро. Может, прикрыть ставни? — и незаметно опустив руку в карман, постарался пальцами собрать как можно больше колких крошек.

Малич, сидевший ближе к окну, рассеянно оглянулся. Секунду казалось, что блондин не снизойдет до удовлетворения жалоб Оборотня, но видно и ему порядком дуло в спину. Поднявшись, Малич закрыл скрипнувшие створки, а когда обернулся, я уже сидел в прежней позе. Даже отряхнул пальцы, испачканные серой пылью.

Растворялось лекарство мгновенно. К сожалению, в кармане вместе со снадобьем хранился еще и мелкий мусор. По поверхности вина в бокале Малича теперь лениво кружился сор — крошки, пылинки…

Наверное, он чересчур вымотался за последнее время. Или расслабился, почуяв конец пути. Или просто в комнате были слишком тусклые светильники. Малич, не глядя, выхлебал остатки вина и устало произнес:

— Завтра отправимся пораньше. Думаю… — Он поморщился, будто пытаясь сосредоточиться и уловить ускользающую мысль. — Надо… спешить… Много времени потратили на…

Сильный человек долго сражался со сном. Когда он все-таки сдался и обмяк в кресле, я выглянул наружу, изучая окрестности. Гостинца засыпала. Откуда-то слева еще доносилась музыка, там смеялись и, похоже, планировали веселиться всю ночь, но большинство окон уже стемнело. В комнатах «замороженных» огни не горели. «Сторожевая паутина» пронизывала постройку, но со стороны океана она не казалась слишком плотной. Никто ведь не бежит в океан?

Кроме меня.

Третий этаж. Подсохшая, но достаточно крепкая с виду лоза петляет по стене и до земли не достает, а внизу — пропасть. Однако мне вниз не надо. Лучше забраться на крышу, а уже оттуда в конюшню, где сонный конюх безропотно снарядил для меня скакуна. Даже не понадобилось воздействовать на него, хватило строгого окрика…

Жаль только, что партию не доиграли.

Оборотни — неудачники. Они проиграли, им нет места в этом мире, они не могут приспособиться к нашей жизни и оттого их удел — поить людей своей кровью. Отдавать кровь победителям — доля всех отверженных и ослабевших.

…Но скажите, разве близкие не пьют нашу кровь? В иносказательном смысле, и тем не менее. Порой мы добровольно расстаемся с ней, даже рады помочь дорогим людям, но иногда мы просто не знаем способа сбежать от привычной участи…

Из «Перевернутой книги»

Глава 12

Остров назывался Стозерцаль, потому что всю его южную часть почти сплошь покрывали тысячи мелких, круглых, блестящих как зеркала озер. След давно минувших магических войн. Зато весь север сплошь зарос густыми, роскошными рощами, когда-то живыми, а сейчас безнадежно спящими.

Прежде остров, расположенный практически возле императорских земель, был населен. Здесь свили родовые гнезда много знатных семей. Но с той поры, как на острове осел Мартан-Заступник Оборотня, и не думавший с позором скрываться на окраине империи, а демонстративно вернувшийся в дом предков, большинство поместий опустело.

…Старая постройка из белого камня, высилась над зелено-золотым маревом, словно остров, выступающий из ленивых волн. Остров на острове. Жилище старого мага, слывшего лучшим из лучших, и пожертвовавшего своей репутацией, чтобы сохранить свободу и разум последнему Оборотню.

Гнутая башня торчала на мелкой горке, залитой волной колючих кустарников, наверное, с тысячу лет — одинокая, неприступная, разрушающаяся. Вот сколько я себя помню, столько она и разрушалась, готовясь вот-вот обвалиться, да до сих пор неизменная. Тропу среди сплошного месива ветвей и колючек проложили мы с Арином. Вид с башни открывался и на дом, и на рощи вокруг, на дороги, и даже на океан… Это только снизу казалось, что башня не так уж высока.

Прищурившись, я изучал окрестности.

Ну, то, что меня будут поджидать, даже не подвергалось сомнению. Так ведь никто и не пойдет главной дорогой. И второстепенными не пойдет… А пойдет теми, о существовании которых знают разве что Арин и Эмма, товарищи по детским играм и освоению жизненного пространства вокруг белого дома…

Вон там ветки старых вязов сплетены друг с другом настолько ненавязчиво, что снизу и не заметишь. А вот тут до сих пор сохранился подвесной мостик. А вон там, с остатков древней стены можно безбоязненно пробраться на взгорок, выйти к платанам, что словно ступеньки выстроились в ряд, позволяя перескочить на карниз крыши старого дома…

Отряхивая ладони, я спрыгнул сначала на внешнюю галерею, через незапертое окно забрался в дом и, неслышно ступая по ворсистому ковру, спустился на первый этаж, в большую гостиную…

Свет бил в спину поднявшегося с кресла человека. Лица не видно, но силуэт знакомый.

— Привет, Арин. Пустишь странника переночевать?

— Надо же… живой, — после заминки отозвался Арин.

И что-то странное почудилось мне в его голосе. Будто вложенное в последнее слово удивление имело привкус… досады. Что это с ним? Не один в доме?

Встревожившись, я жадно прислушался. Без магии, — тут она все равно была бесполезна, — но перебирая знакомые еще с детства звуки, пробуя на вкус ощущения от дома, впитывая привычную атмосферу…

Дом был пуст. Все такой же огромный, красивый, он производил странное впечатление — словно был сделан из стекла. Вроде бы великолепный и сверкающий, но не пригодный для жизни. Хрупкий и холодный. Детьми мы никогда не играли внутри, только в рощах снаружи.

— Ну и переполох ты затеял! — Арин, наконец, шагнул навстречу, дружески протягивая руку. Теперь, когда солнце ушло из-за его спины, стало заметно, что лицо его осунулось, а глаза обведены синяками. — Ко мне тут заходили, спрашивали, — он нажал на последнее слово, придавая особый оттенок, и широко ухмыльнулся: — Удивили очень. Вот бы не подумал, что ты на такое способен.

— Где они сейчас?

— Шастают вокруг. Ты их наверняка заметил. Но ты же знаешь, отец не любил шпионов. Дом им не по зубам.

О, да! Мартан был сильным магом, и, хоть и принял на себя роль изгоя, не допускал, чтобы в его жизнь лезли посторонние. Даже из Верховного Ковена.

Я помимо воли расслабился. Привычка чувствовать себя в безопасности в белом доме пережила множество перемен моей жизни. Все-таки детские впечатления — самые сильные. А здесь я жил, еще толком не понимая, кем являюсь.

Солнце лилось сквозь окна, забранные морским стеклом. Свет оно пропускало беспрепятственно, а чужие взгляды — нет. Золотые зайчики прыгали по черной мраморной поверхности стола в гостиной. В центре его, в вазе стоят белые астры. Среди них воткнута серебряная спица «замедлителя». Чтобы цветы долго не вяли.

Я улыбнулся. Некоторые вещи в этом мире неизменны. Как грубая, неумело зачарованная с десяток лет назад спица, так и вечный простоватый букет на столе строгой комнаты.

— Как Эмма?

— Прекрасно… — после новой, едва заметной паузы ответил Арин. — Теперь прекрасно.

— Что значит «теперь»? Ей стало лучше?

— О, да! Тогда ей несомненно лучше, — с горечью согласился Арин.

— Где она? Я хотел бы с ней встретиться.

— Встретишься… Позже.

— Арин, — закипая, произнес я, — что с тобой такое? Ты ведешь себя загадочно.

— Это потому что ты застал меня врасплох, — ухмыльнулся он на этот раз вполне узнаваемо.

— Если ты не хочешь, чтобы я оставался в этом доме, то скажи, и я уйду. Я понимаю, что причиняю тебе массу неприятностей, и если в Ковене узнают…

— Не волнуйся. Не узнают. И никуда тебе не нужно уходить. Этот дом всегда был и твоим тоже, не так ли? Отец так часто это повторял.

— Теперь ты здесь хозяин. Тебе и решать.

— Ну, так я решил. Оставайся! Сейчас перекусим, отдохнешь и подумаем, что делать дальше.

— А что тут думать… Надо возвращаться.

— Я распоряжусь, чтобы подготовили все, что нужно, — Арин ушел, будто и не услышав последнюю реплику. Ощущение от разговора осталось неприятное. Что-то горчило, но я никак не мог понять, что именно.

Арин готовится сдать меня Ковену? Ну, это нереально. Во-первых, после того, как там обошлись с его отцом, он Ковен откровенно не выносит, а во-вторых, я не верил, что он способен на предательство… То есть наоборот: во-первых — не верю, во-вторых — он не пойдет на сделку с Ковеном.

Я тряхнул головой. Что за мысли? Я пришел к единственному надежному другу во всем мире и теперь ищу иголки в подушках… Разозлившись на самого себя, я бесцельно послонялся по знакомым комнатам, наблюдая за суетой домовух. Подобрал оставленные на столе газеты, надеясь отвлечься: «…поиски опасного мага до сих пор не дали результатов. На его счету новое покушение в Златогривне…»

Эй! Я в этих местах даже не был! Вот подам в суд за клевету...

«…Найдены мертвыми две русалки, ставшие жертвами зубов морских хищников. Воздействие магических сфер, как известно, губительно. Однако обвинять в смерти девиц следует не только преступного мага, наложившего на чары, но и злоумышленника, разбившего сферы и ускорившего смерть превращенных. Что за причины руководили…»

У меня потемнело в глазах.

Все, кому я пытаюсь помочь, гибнут или, в лучшем случае, страдают… Бесполезно твердить себе, что русалки вскоре умерли бы в любом случае, потому что измененные долго не живут, но я выпустил их, вмешавшись не в свое дело… И не нашел Никку.

— Ты с чего побелел? — возвратившийся Арин с любопытством заглянул в газету через мое плечо: — А, русалки… Зачем они тебе понадобились?

— Искал одну девушку.

— Ищем одну, мучаются другие — закон жизни, — заметил Арин небрежно, и мне внезапно захотелось ему врезать.

— Не злись, — примирительно попросил он, перехватывая мой, видимо, очень выразительный взгляд. — Просто так часто случается… Не повезло.

Слишком часто.

— Идем, можно уже перекусить с дороги.

— Что-то расхотелось.

— Ну, выпей со мной. Поговорим…

Под столовую в доме была отведена небольшая зала, окольцованная изнутри деревянными ребрами, переходящими в балки над головой, что придавало ей сходство с корабельным трюмом. Здесь даже летом было, хоть и светло, но прохладно.

— Открыл по случаю твоего появления, — Арин торжествующе поднял черную круглобокую бутылку. — Отличный повод! — Такая же темная, как стекло, жидкость беззвучно полилась в бокалы. Словно загустевшая кровь.

Я не выдержал и отвел глаза. Впрочем, на вкус вино оказалось отменным. Сухим, насыщенным, с легкой горечью.

— А вот теперь можно и поболтать… Времени у нас уйма. — Черная бутылка снова наклонила длинное горло. Кровавая жидкость лилась мягко и маслянисто. — Я знал, что ты вернешься сюда, поэтому, когда они прислали шпионов, позаботился обезвредить наши тропы… Через окно наверху — это твой любимый маршрут, верно?

— Уйма времени? Это вряд ли… Не могу же я остаток жизни злоупотреблять твоим гостеприимством.

— А придется.

— Что?

— Ты спрашивал, как Эмма?

— При чем тут…

— Ей намного лучше, — резко перебил Арин. Опустевшая бутылка со стуком встала на стол. — Она умерла. По сравнению с тем безумием, в котором она пробыла большую часть своей жизни благодаря тебе, ей сейчас наверняка лучше, — в глазах Арина разгоралось нечто чужое и опасное.

— Умерла? — помертвевшими губами переспросил я. — Когда? Как?

— Недавно… Или давно. Она умерла в тот день, когда отец привез тебя в наш дом. И ты убил ее. А еще раз она умерла три недели назад.

— Почему ты не сообщил…

— Я сообщил. Ты просто не понял.

— Что ты несешь?

— Ты забрался в ее душу. Ты изувечил ее. Ты виноват, что моя сестра стала… безумной.

— Я был ребенком, — скрипнув зубами, я пережидал привычную боль. — И послушался Мартана. Потому что дети доверчивы. Я был слишком мал, чтобы понимать, что делаю и хотел помочь!

— Это неважно. Ты уничтожаешь все, к чему прикасаешься. Волей или неволей. Ты погубил моего отца. Он из величайшего мага превратился в изгоя, заступника Оборотня… И ради чего? Отец заплатил своим будущим в надежде, что Оборотень спасет Эмму. Ради этого он терпел твое присутствие столько лет. Но он ошибся… Все стало еще хуже.

— Не нужно было спешить.

— Отец надеялся избавиться от тебя, сослав на Черноскал. Увы, было слишком поздно. Его репутация разрушилась безвозвратно, Ковен отказался снова принять его… Отец умер из-за тебя!

— Он никогда не говорил этого.

— Конечно, мой отец был благороден. И до последнего дня из гордости поддерживал версию, что встал на сторону Оборотня исключительно из гуманных соображения, а не из корысти. — Арин скрестил руки на груди. Угол косо сведенного рта подрагивал. — Только я видел, что происходит на самом деле. Я пытался говорить с ним, но… Отец так много думал о тебе, так старался, чтобы ты стал таким, как нужно, что напрочь забыл о собственном сыне… Я не виню его за это. Я виню тебя. Если бы ты исчез из нашей жизни, все пошло бы иначе.

— Отчего умерла Эмма?

— Отравилась. Она устала мучиться и отравилась.

— Она не могла это сделать!

— Возможно, один из твоих подарков что-то нашептал ей?

Что-то странное творилось со мной. Тело сделалось ватным, в голове нарастал звон. Воздух в комнате, полный солнца, стал чернеть на глазах, обугливаясь, идя темными разводами, как горящий пух. Пахло гарью.

— В моих подарках не было ничего опасного…

— Это тебе так кажется, Оборотень. Ты ведь не всегда понимаешь, что творишь, верно?

Арин внезапно поднялся и подошел к окну, повернувшись ко мне спиной. Слова, словно отскакивали от стекла, набирая силу, обжигали:

— Эмма скучала по тебе. И, умирая, вспоминала тебя. Даже в последний час ты украл у меня сестру. Ты убил все, что было родного и ценного в моей жизни. Зато теперь у меня развязаны руки. Если бы ты умер, когда была жива Эмма, она бы огорчилась. Я бы не мог лгать ей… Ты знаешь, Эмме нельзя было врать. Но теперь я свободен. Сгоряча я хотел убить тебя. Я даже пытался, к счастью, неудачно. Сейчас у меня есть план позанятнее.

— Пытался убить? — тупо переспросил я, не в силах ухватить сразу все и цепляясь к последним фразам. — План?

— Идиот, — Арин резко обернулся. — Самоуверенный и самодовольный. Как все Оборотни. Слишком надменные, чтобы заподозрить в слабых людишках, своем излюбленном расходном материале, опасность для себя. Потому они и проиграли. Тебе ведь и в голову не придет поразмыслить, отчего количество несчастных случаев в твоей жизни резко возросло? Знаешь, обидно мстить, если твоя жертва ничего не понимает!

— Умножу твою обиду, — процедил я сквозь зубы, сражаясь с непонятной цепенящей одурью. Язык, обложенный горечью, ворочался с трудом. — Я все еще ничего не понимаю.

— Тебе следовало догадаться, что через защиту Черноскала способен проникнуть только тот, кто имеет пропуск. А я — наследник Мартана. И знаю твои привычки. Сотворить нетопыря, пристроиться к плоту — несложно. А уж на Черноскале еще проще зачаровать деревья, подпортить Барьер, подгрызть доски… Внизу было тяжелее всего, потому что эта проклятая дыра… Мерзость! — Арин болезненно передернулся. — Но ты живучий. И дурак на острове, подчиненный моей воле, не смог одолеть тебя. Прям руки опустились… Я разозлился настолько, что загнал ловушку в самолет.

— Погибла женщина, — вполголоса напомнил я. Хотелось встать, но тело не слушалось. Да что со мной такое?

— Да. Как всегда. Гибнет кто-то, но не ты. — Лицо Арина будто вымерзло — неподвижное, осыпанное неровными белыми точками, как инеем. — На северных землях я потерял тебя. Но ты сам прислал мне весточку, да еще и испачканную своей кровью.

— Голем — тоже твоих рук дело?

— Не знаю, что там не сработало, — собеседник недобро ухмыльнулся. — Но когда ты исчез, я мечтал, чтобы ты явился прямо сюда. Потому что так даже лучше… Теперь ты навсегда здесь останешься. И никто не узнает, где ты сгинул.

Не знаю почему, но явное безумие в его глазах не пугало. Накатившая апатия завладела мной полностью. Внутри воцарилось тягучее, равнодушное к происходящему болото, в котором тонули эмоции, желания, сожаления.

— Ты скоро уснешь, — сообщил внимательно наблюдавший Арин. — Ты оказал мне услугу, прислав свою кровь. Я приготовил средство, которое заклятие, сидящее в тебе, не распознало.

Со стуком распахнулась входная дверь и в столовую, ступая дорожными сапогами по изысканному ковру, с размаху вломился, но сразу же остановился, тяжело дыша, угрюмый и взъерошенный Бриго Малич. Арин оглянулся, ничуть не встревоженный.

— А, Бриго… Упустил? А я тебя предупреждал, что он верткий.

— Я… должен… забрать, — отрывисто, с усилием выталкивая слова, произнес Малич. Он чуть покачивался, будто пьяный. — …Приказ!

— Увы, друг мой. Придется тебе возвращаться ни с чем.

— Я… не… могу.

— Сможешь. В конце концов, мы ведь друзья? Ты обещал привезти его ко мне.

— На… время.

— Навсегда.

— Не… могу…

— Нехорошо обманывать старых приятелей, — притворно возмутился Арин и ухмыльнулся, вновь обращаясь ко мне. — А мы с Бриго давно знакомы. Он даже выиграл у меня одно симпатичное кольцо. Ты, наверняка, помнишь его… Покажи, Бриго!

И Малич, перекосившись, покорно сделал несколько шагов вперед, поднимая грязную, истертую поводьями и оружием руку. На среднем пальце плотно сидело черное, покрытое серебристой насечкой, кольцо. Я мельком видел его и прежде, но лишь теперь смутно признал. Кажется, я по просьбе Арина заговаривал кольцо на что-то пустячное.

— Эта славная безделушка делает того, кто носит ее, настоящим другом для меня. Он ни в чем не может мне оказать.

— Я таких чар не создавал!

— Не забывай, я тоже неплохой маг. Ты делаешь, я доделываю. То, что не могу сам, я получал с твоей помощью. Кольцо для настоящего друга. Гребень для прелестной принцессы…

У меня в голове, несмотря на поглощавшую сознание муть, вдруг засверкало безнадежно запоздалое озарение.

— Так ты не случайно… Гребень с самого начала предназначался для Ялирэли?

— Именно. Она так соблазнительно хороша, но, к сожалению, редкая недотрога. А ты знаешь, я не люблю, когда мне отказывают. Я слегка подправил цацку и сделал вид, что случайно обронил ее. Девицы падки на украшения.

— Она же еще ребенок! Ей четырнадцать!

— Ну и что? Зато у меня была уверенность, что мне достанется нетронутый подарок. А вот ее будущему мужу, увы, уже так не повезет.

— Ты!.. — я дернулся, несмотря на томительную вялость в теле.

Почерневший Малич тоже качнулся вперед, исказив лицо в свирепой гримасе. Но мы оба так ничего не добились. Один небрежный жест Арина — и я обмяк в своем кресле, ошалев от всепроникающей боли, а Малич оцепенел, бессильно вращая выкаченными глазами.

— Какое единодушие! — деланно удивился Арин. — А казалось, друг друга терпеть не можете. На будущее, воздержитесь от резких жестов. Для одного из вас это бесполезно, для другого — болезненно. Мир, ты не забыл, что к созданию твоего амулета приложил руку и мой отец? Так вот все семейные секреты перешли ко мне. Такие, например… — Что он сделал, я не заметил, но скорчился от новой жгучей вспышки, а оба браслета с глухим бряцаньем сцепились друг с другом, превратившись в наручники.

— Ступай, Бриго, — Арин рассеянно махнул, все еще пучившему глаза, Маличу. — Скажи, что ты не нашел в этом доме никого, кроме меня и прислуги. И о том, что слышал, сам понимаешь, ни слова!

Блондин отрывисто кивнул, покорно разворачиваясь на каблуках. Плечи расправлены, спина прямая, ноги не гнутся — точь-в-точь деревянная марионетка.

— Он ничего не скажет, — уверенно пообещал Арин, глядя, как Малич удаляется неровной жесткой походкой. — Пока носит кольцо. А кольцо можно снять, только отрубив палец. Но даже этого сделать он не в состоянии. Ну, разве что в бою не повезет… Тебе это знакомо, правда? Тоже своего рода поводок.

— Ты… сволочь… — даже рот мне раскрывать удавалось с превеликим трудом.

— Наверное, — скучно кивнул бывший друг. — Так уж вышло. Трудное детство, заложник обстоятельств… Оборотень в приятелях. Тут уже волей неволей наберешься дурных привычек.

— В том, что ты мерзавец — я не виноват.

— Зато ты виноват во многом другом. Не станешь спорить?

— Нет… — я чувствовал, что неимоверно устал. — У тебя — все или хочешь еще в чем-нибудь признаться?

— Я рад, что не погорячился и убил тебя. Ковен в чем-то прав, это рискованно. Никто не знает, во что обратится мир, если ты сдохнешь. Но Ковен позволил тебе слишком многое, не без влияния моего бедного отца. Я позволю тебе только жить. И изредка выполнять необходимые поручения для меня и моих друзей. Они не болтуны, так что остаток своих дней ты проведешь в темном, безумном аду, вроде того, в котором жила моя несчастная сестра… И знаешь, что? Никто, ни единый человек на свете не пожалеет о твоем исчезновении.

Он что-то еще говорил, но я уже плыл далеко, в спасительное беспамятство. Свет рушился, обращая все в гибельный пепел. Свет беспощадного и смертоносного солнца Югов…

«…лучше было бы пройтись один раз над сушей и водами, расправив крылья, слушая ветер… Крича огнем, чтобы все эти земли вскипели, словно вода, а вода изошла раскаленным паром. Чтобы мир стал полон ярости и неистовства. Ненависти… Пусть ждет меня гибель…»

Глухое, неистовое бешенство прорвалось наружу. Сам не сознавая толком, что делаю, я рванулся… в никуда. Мне показалось, как что-то трещит, раздаваясь, незримые стены поддаются и уступают. Стиснутый в ладони амулет дергался, как живой, налившись жаром.

Еще мгновение — и все изменится! Обернется, станет иным.

От нечеловеческой, всепожирающей боли я потерял сознание.

…И пришел в себя от лютого холода. Вокруг царила кромешная тьма. Болела ладонь, израненная ребром амулета. Реальность осталась незыблемой, изнанка не приняла меня. Ледяной панцирь пожрал огонь, задушив его в зародыше.

Отличная ловушка для Оборотня. Не знаю, как это сделано.

Как странно… Вместо сумбура и смятения в душе полнейший покой. Черное опустошение. Что-то сломалось во мне и бесповоротно вывернулось. А с обратной стороны — только хлопья серого бесполезного пепла.

Даже злость оказалась бессильной. Потому что не на кого ее направить. Арин тысячу раз прав. И каждое сказанное им слово — чистая правда. За что мне ненавидеть других, когда всему виной я сам?

— Господин Юг!

Кто-то обращается? Да… Кажется. Из-под сомкнутых ресниц сочится мутный свет. И голос осторожный, таящий страх и неясное желание, тормошит, не давая погрузиться в мертвый пепел.

— Господин Юг, я знаю, что вы меня слышите…

Ну и что? Я много чего слышу. Например, голоса тех, кто уже не заговорит наяву. Но свет льется, словно стальные иглы вонзает. Как не смыкай веки, все равно чувствуешь…

— У нас мало времени, господин Юг… — теперь страх вперемешку с раздражением. Гремучая смесь. Сейчас что-нибудь произойдет… Нетерпеливое.

Вспышка боли прошивает меня насквозь, как разряд тока. Телу небезразлично, что с ним происходит. Его не упрячешь в серый пепел. Глаза раскрываются, выхватывая куски сумрачной картины: каменный зал без окон, беспорядочно утыканный зеркалами в паутине трещин; несколько факелов чадят, отражаясь и переотражаясь размытыми оранжевыми пятнами на стеклах… Но все равно темно.

— Господин Юг, — человек наклоняется, всматриваясь в мое лицо. Над маленькими глазками вздрагивают кустистые брови. — Сожалею, за столь грубые методы, но… Это сразу расставит все по своим местам.

Человек странный. Я вижу его и не вижу… Он пустышка. За ним ничего нет. Он отражение в зеркале. Или даже отражение отражения. Человек говорит, но я улавливаю лишь отголоски фраз. Они тоже будто дробятся в зеркалах, обретая хрупкость, блеск и пустоту на изнанке.

— …мое имя ничего не скажет. Вы видите всего лишь последнее отражение из длинной цепи, так что повлиять на меня лично вам не удастся…

Нечто вроде огорчения просыпается в моей душе, ворошит блеклый пепел. Не по поводу этого зеркального незнакомца, а по поводу нашего с Арином разговора. Если бы я догадался чуть раньше, то мог поймать его там, стянуть в узел. Нескольких мгновений до болевого удара хватило бы, чтобы… что? Убить его?

— …как вы понимаете, держать вас в доме, который навещают маги из Ковена, опасно. Так что я предоставил в распоряжение своего друга подвалы моего поместья, в обмен на услугу.

Вслед за указующим перстом я машинально поворачиваю голову, чтобы увидеть еще одну стеклянную панель, которая разделяет залу. Там, привязанный к стулу, сгорбился молодой человек. Русые разлохмаченные волосы закрывают лицо. Внешних повреждений незаметно, но изломанная поза выдает сильнейшее страдание.

— …сын моего давнего соперника по… Неважно. Я знаю, вы можете менять людей. То есть, не знаю, как это лучше сказать… Переписывать узор. Отец этого юноши очень влиятельная фигура, осторожен и расчетлив, но сыну доверяет безмерно. И не без оснований. Это весьма достойный юноша, не поддающийся даже настойчивым доводам. До сих пор нам не удавалось воздействовать ни на отца, ни на сына… Нам нужна ваша помощь. Совсем скромная… Подправьте его, чтобы он стал лоялен нам.

Я засмеялся трескуче, словно откашлялся. Во рту еще горчило.

— Сын влиятельной фигуры… — слова падают в межзеркальное пространство, полное гнусной полутьмы. — Это Ивв Чревень. Его отец премьер-граф Айн Чревень, советник Императора. А вы, надо думать, его главный соперник — Еро Цапель, премьер-герцог Берега…

Боль наколола на раскаленную спицу, подержала, с интересом любуясь за корчами, отпустила.

— Прекрасно! — после паузы отражение Цапеля недовольно шевельнуло бровями. — Не стану спрашивать, как вы узнали…

Очень просто. Когда-то я видел этого молодого упрямого Ивва Чревеня. Но зачем же разочаровывать людей?

— А вам известно, что по имени можно добраться до человека, даже спрятанного за тысячью зеркал?

— Вы правы… — голос Цапеля дрогнул. Он постарался скрыть страх, но тот все равно тек наружу, будто смрад. — Я плохо начал. Невежливо было не представиться. Сожалею еще раз, что причинил вам боль. Поверьте, мне не доставляет это удовольствия.

— Ну, так не делайте того, что вам не доставляет удовольствия, — я и сам не заметил, как по привычке огрызнулся.

— Обстоятельства вынуждают.

— Ах да! Я забыл. Всегда есть неодолимые обстоятельства.

— Иронизируете? — Цапель снова приподнял кустики пробитых сединой бровей. Как-то избыточно выразительно они обыгрывали рыбий взгляд хозяина.

— Вы не понимаете, — равнодушно отозвался я. — То, что вы просите, требует специального разрешения Ковена, иначе амулет уничтожит меня. Не сомневаюсь, что моя судьба вам безразлична… — (Да и мне, честно сказать, тоже, с тенью удивления признал я) — …но нужного результата вы все равно не получите.

— Жизнь в этих подземельях сама по себе неприятна. Я знаю, Арин мечтает вогнать вас в умопомешательство, но даже этот процесс можно сделать стократ больнее.

— Не угрожайте. Даже под угрозой невыносимых мучений человек не сможет взлететь. Амулет мне не даст сделать то, что вы хотите.

— И все же попробуйте.

В тоне Цапеля звенело напряжение. То, на что он возлагал отчаянные надежды, летело прахом из-за строптивого Оборотня. И скорее всего мне придется за это поплатиться. В душе не шевельнулось ничего, но тело, не желающее умирать и не готовое к боли, перехватило инициативу, поднялось на ноги, двинулось к стеклу, распавшемуся при моем приближении на тающие, дымчатые куски.

Ивв, привязанный к креслу, вовсе не был без сознания. Услышал шаги, шевельнулся, с трудом поднимая лохматую голову. Темные от боли глаза несколько мгновений смотрели мутно, затем прояснились, наполняясь смесью чувств. Упрямая ярость, недоумение, растерянность, узнавание… Ужас. Животный, панический, всесокрушающий ужас.

Вряд ли я выглядел настолько страшным. И вряд ли Ивв знал меня в лицо. Скорее всего, его предупредили, кто придет сокрушать его волю. И без того полные смятения глаза раскрывались все шире, стекленея от разрастающегося безумием.

— Нет!.. нет! Не надо… Не приближайся!..

Наверное, он слишком много слышал сказок об Оборотне. Может, даже таких, что не знал я сам. Или его слишком долго мучили, давя, сминая, и мое появление стало последней каплей. Ивв, в сущности, был еще очень юным. Страшась неведомого, он сломался.

— Не… надо… — выворачиваясь в путах, страшно хрустя суставами, бился Ивв, не отрывая от меня темного, сумасшедшего взгляда. — Не под… ходи! — простонал он надрывно.

Я остался на месте и просто поставил на пол, занесенную было для следующего шага ногу. Этого хватило.

— Согласен!.. — завыл юноша в отчаянии, утратив остатки самообладания. Если там еще было, что утрачивать. — На все согласен! Сделаю, что вы хотите! Только пусть он уйдет!

Упала гладкая панель, покрытая жирными оранжевыми пятнами отразившихся огней.

— Вот видите, — прошелестел удовлетворенно Цапель. Казалось, что даже его знатные брови расслабились, растянулись сытыми гусеницами у переносицы. — А вы сомневались. Прекрасная работа!

Мне нужно было возразить. Сказать, что я тут не причем, что это совпадение, что обратить раздавленного человека способна любая мелочь… Спорить было нужно, потому что получивший желаемое один раз Цапель вернется с новой жертвой.

Но я молчал, глядя на пляску чадящих огней. Безразличие, словно трясина лениво колыхалось в душе, тая жадные топи.

Мрачно и душно.

И на душе, и в квадратном каменном мешке, который отвели мне под узилище.

Темнота, как черная вата, пропитана слабым, золотистым светом «вечного» фонаря. Его едва хватает, чтобы выкрасить бронзовым оттенком стены из шершавого известняка. Камни источают холод и давят. Даже лежа навзничь чувствуешь себя согбенным. Не помня, как сюда попал, я знал, что нахожусь под землей. Скорее всего там, где даже магия Ковена бессильна. Дом врос корнями в землю так глубоко, что затаившегося в его чреве дракона не почует ни один колдун. В каждый камень здесь вписана руна «тишины».

Здесь мертво молчит «око» — катается на ладони слепым, матовым шаром. Меня обыскивали, часть вещей пропала, а вот «око» осталось. Наверное, не сочли годным.

А вот амулет действует, но иначе чем обычно. Он словно якорь зацепил меня за явь, не позволяя обернуться.

Не знаю, сколько часов или дней минуло.

Мне следовало бы переживать. Хорошо бы раскаяться в совершенных поступках… Сожалеть о погибших людях… Размышлять об упущенных возможностях… Гореть желанием отомстить…

Вместо этого я лежал и смотрел на фонарь, изредка притрагиваясь к нему, чтобы разогреть ладонями и не позволить погаснуть. Однажды я задремал, позабыв про фонарь, и, проснувшись в кромешном мраке, испытал приступ шального ужаса. Показалось, что замурован заживо. Повторять не хотелось.

Лучше вообще ничего не делать. Любое мое действие приводит к беде… Само мое существование — несчастье для всех.

«На вашем месте я бы покончила с собой… — всплыл в памяти едва знакомый голос. — Господин, вы неплохой человек и должны понять все благородство подобного шага».

Наверное, напрасно мне твердили, что самоубийство — это слабость и трусость. Слабость, это когда оказываешься не готов покончить с собой. Во всяком случае, любым способом.

…Некоторое время я мучился от сознания собственного малодушия. Разбить голову о стену или перегрызть себе вены не так-то просто, а иной возможности покончить с собой здесь не придумаешь. Голодать мне, наверняка, не позволят. От боли, причиняемой амулетом, я разве что ненадолго терял сознание. А потом приходил в себя.

Впрочем, даже это переживание оказалось вялым и быстро угасло. Трепыхнулось в последний раз, как снулая рыба и умерло. Остался только фонарь и выпуклый, путаный рисунок камней над головой, выхваченный из мрака жидким светом.

В углу мерно капает вода. Она сочится с потолка, ударяясь о выдолбленное в полу углубление. Чтобы напиться, надо или хлебать из этой лужи или лечь на пол и глотать каплю за каплей. Переполняясь, вода выливается из чаши и по неощутимому наклону беззвучно бежит в угол, к узкой дыре в полу, забранной вросшей в камни решеткой. Еду мне кто-то принес, оставив в углу — чашка отсвечивает серебряным боком.

Я зажмурился. Ничего особенно не изменилось, разве что чашки не стало видно.

Капает вода, а кажется, что это время сгустилось и мерно падает вниз, утекая в неизвестность. Оживленный ладонями фонарь разгорелся и теперь неровности на потолке напоминают сложный, гористый ландшафт. Вид с высоты драконьего полета…

Воспоминание о драконе царапнуло, поддело нечто еще живое в душе. «Сдаешься?» — безмолвно осведомилась тишина, и даже глухой стук капель отзывается презрением и недоумением.

Да, сдаюсь…

Единственную слабость, которую я все-таки не позволил себе, так это свернуться, подтянув ноги, как делают огорченные дети. Лежал на спине, мучительно распрямив спину и плечи и таращась на потолок.

На камнях лежали отсветы.

Бронзового цвета долины и горы качнулись, будто потревоженные землетрясением. Тени сместились, пробегая в щелях и выемках черными ручьями. А потом часть потолочного ландшафта поднялась еще выше и затонула во мраке. В образовавшейся квадратной дыре появилось бледное лицо, сосредоточенно огляделось и кивнуло.

— Ага… — сказали сверху с удовлетворением.

Я молча смотрел, как неведомый гость возится, закрепляя веревку, затем разворачивается, спускает ноги и соскальзывает вниз, целиком попадая в крошечные владения света фонаря.

Невысокая, хрупкая фигурка. Светлые волосы убраны под капюшон, но выбиваются на лоб слипшимися прядками. Ямочки под скулами, едва намечены, потому что девушка не улыбается, а озабоченно стискивает губы.

Рановато для галлюцинаций… — рассеянно подумал я.

— Ты живой? — вдруг встревожилась Илга, вглядываясь. — Я уж было подумала… Мог бы и удивиться!

Да, согласился я, надо бы удивиться… Вместо этого я отвернулся.

— Понятно. Я тоже не рада тебя видеть.

— Зачем тогда явилась? — я не пытался пересилить безразличие. — Снова попробуешь убить? Или за кружкой-другой крови? Так поторопись, есть еще желающие.

— Я задолжала тебе.

— Ты мне ничего не должна.

— Эллая сказала, что ты спас меня.

— Я спасал не тебя. Просто ошибся. Искал другую, подвернулась ты. Сожалею. Знал бы, не стал возиться.

Воцарилось тяжелое колючее молчание. Даже не оборачиваясь, я чувствовал, как Илга, кипя, переживает новость. Потом произносит неприятным голосом:

— Мне и без того трудно относится к тебе хорошо.

— Да ну?

— Второй раз ты тоже ошибся?

— Не понимаю.

— На Волчьему уделе. Эллая рассказала, что ты согласился стать жертвой вместо нас.

Я невольно засмеялся и уверенно солгал:

— Увы, опять осечка. Я знал, что вызвери не тронут своего хозяина. Несложно совершать благородные поступки, ничем при это не рискуя… Теперь уберешься с миром? Или мне снова кликнуть стражу?

В ее прерывистом дыхании слышалась простуженная хрипотца. Новая пауза была хрупкой, как перекаленное стекло.

— Идем со мной, — угрюмо позвала она, наконец. — Пусть я тоже ошиблась и пришла не за тем, кого искала, но выведу, кого нашла. Волей или неволей, ты спас мне жизнь. Значит, я должна расплатиться. Я не хочу быть ничем обязанной Оборотню.

— Как трогательно. Но плевал я на твои желания. Уходи, Илга.

— А ты никак подыхать собрался, Оборотень? — похоже, Илга сменила и тон, и тактику. Наивная.

— Не твое дело.

— Трогательное зрелище. Оборотень в капкане. Лежит и скулит.

— Убирайся.

— Так и загнешься здесь, в темноте, захлебнувшись от жалости к себе?

— Попробую. А ты лучше возвращайся к своим. Им нужнее твоя назойливость.

Но слова ее уже прожгли душу, разъедая, как кислота залежи серого пепла. А ведь верно… Мерзкое место для того, чтобы провести остаток жизни, как бы короток он ни был. И исчезнуть из-под носа обозленного Арина было бы занятно. Надо будет разобраться, как Илга сюда попала, после того, как она сбежит. Ее помощью пользоваться не хочу, но не может быть, чтобы я не разгадал фокус, если знаю, что однажды его проделывали…

Однако эта настырная девица явно не собиралась сдаваться. И сменила подход в третий раз.

— Если уж ты все равно собрался подыхать, так может, сделаешь это как положено? — она прошлась по камере, колебля застоявшийся воздух. Пахнуло древесной смолой и хвоей, и я невольно повел носом.

— Не могу не оценить твою тактичность.

— Окажи услугу людям — сдохни побыстрее!

— Рад бы, да не выходит.

— Могу помочь.

— Кто б сомневался… Хотя… — значение только что произнесенных слов достигло моего затуманенного сознания, и я резко поднялся на локтях. — Это разумная мысль.

— Кто б сомневался, — с достоинством повторила Илга. В полутьме разобрать выражение ее лица было трудно, но зубы блеснули в усмешке.

— От самоубийства пользы может и вовсе не быть, — размышлял я вслух. — Но вот если найдется тот, кто окажет услугу себе и другим…

— Ну, а я о чем?

— Я серьезно.

— Я тоже.

Несколько невыносимо долгих мгновений мы смотрели друг на друга. Одно дело давиться собственным отчаянием и размышлять о самоубийстве. Другое — принять осознанное решение. Одно дело желать смерти в пылу гнева, другое — хладнокровно прикончить того, с кем мирно разговаривал.

Хорошо, что здесь слишком темно и не разобрать истинного выражения глаз. Пока между мной и Илгой только слова. А слова — те же оборотни, мне ли не знать. Тени на обороте решений.

— Если ты просто убьешь меня, то нет гарантии, что где-нибудь в мире не живет еще какой-нибудь потомок Оборотней, который примет наследство, — осторожно пробуя затишье на прочность, произнес я. — Чтобы покончить с Оборотнем навсегда, его кровью нужно залить алтарь в Черноскале.

— Я знаю, — резко кивнула Илга. — Я читала «Перевернутую книгу». Про «Завершение полного Оборота. Конец в начале. Лишь там последнему Оборотню закрыть глаза, где пробудился первый…»

— Весьма эрудированная девушка. А с виду и не скажешь.

— А ты сноб. Идем.

— Подожди. Кто тебя знает… Ты не только начитанная, но еще и чересчур щепетильная. Может, ты всего лишь хочешь вытащить меня отсюда в силу дурацких представлений о чести и обязательствах… — (Она коротко вдохнула, заметно изменившись в лице, и я удовлетворенно ухмыльнулся). — И чтобы ты не отступила в последний момент, давай заключим соглашение. О том, что мы вместе доберемся до алтаря в Черноскале, и ты выполнишь свое заветное желание — убьешь меня. Ты ведь этого хотела?

— Хотела, — подтвердила Илга, хмуро отводя взгляд.

— И сейчас хочешь? — не позволил я ей улизнуть.

Она заколебалась… Так я и знал.

— Тяжело принимать ответственные решения? — помимо воли я оскалился. Мне давно не было так весело. Честно! — Или ты хотела сделать всех счастливыми, оставшись в стороне от грязной работы?

— Однажды я уже…

— Тогда тебе некогда было осознать, насколько грязна эта миссия. Пылала праведным гневом. С героями всегда так, совершают подвиги ради всеобщего счастья впопыхах, не задумываясь.

— Что ты знаешь о героизме!

— По-твоему, перерезать спящему глотку почетнее?

Она поджала губы, яростно сверкнув глазами и раздув ноздри. Пальцы сжались в кулаки, прихватив края длинных рукавов. Самый нужный момент. Осталось только дожать:

— Струсила?

— Я согласна!

И мы ударили по рукам. В прямом смысле. Пожали друг другу руки, будто купцы заключившие выгодную, но сомнительную сделку. Ладонь у Илги была маленькой, сухой и шершавой. Она выдернула ее первой и угрюмо процедила:

— Добился своего хитрый Оборотень. Мы заключили союз, и я поставила на кон свою душу.

— Зачем мне твоя душа? Я и со своей не знаю, что делать, — устало буркнул я, распрямляясь и разминая затекшие члены. Движение несло забытое удовольствие.

— Я пойду первой, — недовольная Илга взялась за свисающую из дыры в потолке веревку. — Там узко, но протиснуться можно.

Вслед за девушкой, подвесив на шею фонарь, опутанный куском веревки, я выбрался наверх и огляделся. Тесный, темный лаз уходил в обе стороны. Камни, омытые светом фонаря, казались рыхлыми от черноватой плесени, но через темные сгустки проступали беспорядочно вырезанные руны «тишины».

Забавно. Снова двойной смысл: с одной стороны «тишина» поглощает то, что идет из подземелья, с другой стороны не впускает звуки, проникающие снаружи. Так что можно безбоязненно ползти по этому ходу, не опасаясь, что тебя услышат.

— Как ты нашла меня?

— По порядку посмотрела все темницы, — с пыхтением возвращая на место крышку люка, произнесла Илга. — Здесь их всего шесть.

— Я не об этом.

— Долго рассказывать.

Она развернулась и сноровисто отползла в темень, удаляясь на четвереньках по неширокому проему. Пришлось поспешить, чтобы догнать ее. Смотреть вокруг было не на что, узкий ход тянулся в толще подземелья, огибая невидимые препятствия, изредка разветвляясь. Время от времени под ладони и колени попадались каменные скобы очередных люков. Иногда Илга замирала и, подсвечивая своим фонарем, разворачивала шуршащую бумагу. Заглянув через ее плечо, я увидел небрежный, будто на память скопированный план. Однажды нам почудились голоса… Мы затихли, затаив дыхание и не смея шевельнуться. Скорее всего, нас бы не услышали, даже спой мы дуэтом песню, но рисковать не хотелось.

Мне стало казаться, что мы бесконечно ползем по душному ходу, как по отвратительному кишечнику мертвого каменного зверя. Когда впереди забрезжил тусклый свет, я едва сдерживался, чтобы не подтолкнуть замешкавшуюся проводницу. Сияние утра ударило по глазам. Одуряющее пахнуло влажным дерном и мокрой листвой. Хлынула птичья разноголосица. Вероятно, когда-то ход закрывался створкой, но та давно рассыпалась и почти потерявшее форму отверстие маскировали разросшийся бурьян и кустарники, чьи корни свисали над срезом.

Кто-то шумно вздохнул и увесисто переступил с ноги на ногу неподалеку. Я застыл, но Илга облегченно засмеялась, откидывая капюшон.

— Это твой крестокрыл… Ты бросил его возле башни! — осуждающе заметила она.

Я поморгал, привыкая к свету. С наслаждением потянулся, разминая суставы и выпрямляя затекшие конечности. Колени, ссаженные о камни, горели.

— Где это мы?

— Там замок, — Илга махнул рукой, обозначая направление. — Называется Гнездо цапли.

Логово премьер-герцогов Цапелей. Понятно. Значит, мы почти на самом юге Стозерцали. Дальше только озера и болота.

— Лучше выбираться с острова через юг. На севере очень людно.

— Откуда ты знаешь?

— Ну… — она на мгновение замялась. — Я здесь не первый день.

— А какой?

Девушка не ответила, живо шмыгнула в заросли. Только ветки закачались, сбрасывая непросохшую росу с листьев. Я догнал ее и взял за плечо.

— Илга… — Плечо закаменело. Я убрал руку, но не отступил. — Тебе не кажется, что все-таки стоит рассказать, как ты здесь очутилась?

Она, помедлив, повернулась, но рассматривала носки своих избитых башмаков, мне предоставив любоваться растрепанной макушкой, с запутавшимися в волосах листьями.

— Я ждала тебя здесь.

— Где? В подземелье?

— Нет, возле дома мага Мартана. Я надеялась, что ты придешь туда.

— Почему надеялась?

— Потому что всем известно, что он был твоим…

— Почему надеялась? — повторил я с другой интонацией.

— Я хотела… Не знала, как мне еще найти тебя. После того, как очнулась в доме родичей Эллаи, и она мне все рассказала, я подумала, что…

— Что? — каждую следующую фразу приходилось тянуть вопросами, как клещами.

— Я подумала, что раз ты из-за меня попал в беду… Я ведь считала, тебе все равно — погибла я там, в озере или нет, а ты…

— Ты решила, что я бросился спасать тебя?

— Нормальный человек поступил бы также! — Илга, наконец, взглянула мне в лицо и с вызовом вздернула подбородок. — Я и подумала, что ошиблась в тебе, когда узнала от Эллаи, как ты не бросил меня… нас. Я хотела догнать и…

— Только не говори, что ты потащилась в такую даль исключительно для того, чтобы отблагодарить меня за спасение. Или, может, ты предположила, что я влюбился в тебя, а? Это нелепо, Илга! — в который раз я пытался уязвить ее. И это удалось.

— Сам ты… — огрызнулась рассерженная девушка. Резко отвернулась и стала проламываться дальше, с силой отводя ветки. Чтобы они побольнее хлестнули идущего следом.

Вот и правильно. Разгневанная Илга лучше, чем привязавшаяся.

— А что было потом? — как ни в чем не бывало, поинтересовался я, уклоняясь от приветствий очередного куста.

С десяток шагов она негодовала, гордо отмалчиваясь, но желание похвастать прозорливостью пересилило:

— Я видела, как ты вошел в дом Мартана. А потом видела, как они вывозили что-то ночью. На человека не похоже, но я решила проверить. Проследила до Гнезда цапли… В дом Мартана больше никто не возвращался, зато здесь, в поместье стало… оживленно.

— А как ты узнала про подземелье?

— Я же говорила, что мой предок был очень знаменитым архитектором. Он спроектировал немало замков. Почти все снабжены подземельями. И в каждом он делал тайный ход. На всякий случай. Вдруг кто-нибудь из повелителей рассердится однажды… Да так оно и случилось, и пращуру удалось сбежать именно потому, что он заранее предусмотрел все. Бумаги я получила в наследство… Тебе повезло, что они перевезли тебя именно сюда, а не оставили в доме Мартана. Потому что дом Мартана строил кто-то другой.

— Ты что, наизусть помнишь все схемы?

— Я в детстве часто играла с ними. Вот и запомнила.

Крестокрыл, привязанный к осине, встретил нас недружелюбным ворчанием. Дернул головой, хлестнул крыльями так, что брызнули листья.

— Лучше ехать на юг, — не глядя на меня, предложила Илга, с излишним усердием успокаивая раздраженного скакуна. — Там можно добраться до берега, по побережью обойти остров и вернуться назад. Я купила лодку.

— Купила?

— Одолжила у родственников Эллаи деньги, — недовольно призналась Илга. — Она сама сказала, что я могу брать в ее доме все, что нужно, не спрашивая, и… Верну попозже, — сердито буркнула она, нахохливаясь.

Ну, вот как ее не поддразнивать? Жаль, что время неудачное.

Крестокрыл не слишком обрадовался двойному грузу, но все же слушался поводьев и двинулся между деревьями осторожным шагом. Вскоре мы выбрались к дороге, разбитой и усеянной пучками лохматой травы.

— Держись! — бросил я. — Придется гнать.

— Не стоит, — возразила Илга строптиво. — Крестокрыл устанет раньше времени, и если будет погоня…

— Уже.

Она оглянулась, расширила тревожно глаза, заметив то же, что и я. Над рощами, в небе, пока еще отставая, но, уже явно меняя направление, парили два планера.

Крестокрыл негодующе вскрикнул в ответ на удар пятками по бокам и понесся вперед быстрее. Планеры сами по себе неопасны. Вряд ли Арин и иже с ним усадили в них магов, но летуны укажут направление ринувшимся в погоню.

Дорога взобралась на пригорок. Крестокрыл, распахнувший крылья, замер ненадолго, позволяя окинуть быстрым взглядом зрелище небывалое и восхитительное: сотни сверкающих и переливающихся в лучах солнца исполинских драгоценностей, рассыпанных по земле великанами. Броши и спутавшиеся ожерелья, кое-где перемежавшиеся бахромчатым плотном с изумрудными разводами. Озера, ручьи и топи. Бахрома — это камыш и осот.

Дорога, частично переложенная гатями, запетляла между водяными линзами.

— Там люди! — вскрикнула Илга.

На взгорке показались всадники. Человек десять верхом на крылатых скакунах. Еще далеко, но наш крестокрыл все равно скачет медленнее, неся двоих.

— Я могу спрыгнуть… — предложила, полуобернувшись Илга, кажется, забыв, куда и зачем мы едем. — Они не за мной охотятся!

— Расшибешься, — возразил я сквозь зубы. — К тому же вряд ли Арину нужны свидетели.

Стена камышей ненадолго скрыла преследователей. Взметнулись ввысь потревоженные птицы, обитавшие в пожухлых уже зарослях. Дорога нырнула в черную грязь, исчезнув из виду. Брызнули жирные, дурно пахнущие комья.

Скорее!

Крестокрыл рванул, перескакивая зеркальную лужу. Выровнялся, нащупывая утонувшую, но все еще угадываемую дорогу. Помчался дальше. Полоса болот миновала, обратившись твердой сушей. А когда впереди разлеглось здоровенное, ледяное даже с виду, узкое, но вытянутое поперек озеро. Мы заметались в отчаянии. Объезжать его слишком долго…

— Смотри! — Илга опасно накренилась, держась за меня, чтобы высмотреть что-то на озере. — Там заморозни… Много.

Неподвижная, блестящая гладь озера то и дело схватывалась мутными, белесыми пятнами льда. Серая птица, неудачно попытавшаяся выдернуть рыбу из воды, зацепила клювом одно из пятен и отчаянно трепыхалась, лупя крыльями в попытке освободиться.

— Рискованно. Здесь очень глубоко. — Я даже не знаю, зачем произнес это. Выбора у нас все равно не было.

Всадники, следовавшие за нами, заметно сократили отрыв. Нас пока разделяли жидкие купы искривленного ракитника, но скоро погоня выберется на открытое пространство. Переглянувшись, мы спешились. Я изо всех сил ударил крестокрыла по крупу. Скакун отпрыгнул сразу на несколько шагов и унесся прочь. Может, нам повезет, и ненадолго преследователи отвлекутся на него.

— Главное, не медлить, — голос Илги предательски дрогнул. И советовала она, похоже, не мне, а себе самой.

То, что ступив на тропу заморозней, нельзя останавливаться, знают все. Как и то, что ступив на путь беглеца — передышки не жди…

Прыгнули мы с Илгой одновременно. Мутная, скользкая шляпа ледяного гвоздя, ненадежно вбитого в дно озера, качнулась, оседая. Так и не снятый с подвески на груди фонарь больно стукнул о ребра. Илга рядом легко всплеснула руками, удерживая равновесие, перескочила снова ловко и привычно.

Примечая все новые островки неподвижности, возникающие в качающейся толще волн, я запрыгал следом. Не задумываясь, не оценивая свои шансы, бесстрашно и безрассудно, как в детстве. Мокрый лед коварно уходил из-под подошв. Хрупкая опора рассыпалась, стоило задержаться больше, чем на мгновение. Озеро только казалось узким, на самом деле оно тянулось от горизонта до горизонта…

Мир полнится только собственным запаленным дыханием и мутным пунктиром в зыбком мареве вод. И даже оказавшись на твердом, надежном берегу по инерции еще бежишь с десяток шагов, опасаясь опуститься на каблук.

Нет времени, чтобы радоваться или переводить дыхание. Илга несется прочь, как проворный зверек, петляя между зеркальными лужицами. Что творится за спиной, я уже не слышу, а впереди снова длинное, сплошное колышущееся серебро, подернутое мутными оспинами.

И снова. И снова.

…Океан лежал перед нами. Могучий бесконечный, сулящий свободу. Мы поплелись вдоль пенного прибоя, сипло дыша и едва волоча ноги от усталости.

— Куда теперь? — Илга не смотрела на меня. — Моя лодка осталась на той стороне.

— Впереди мост. Переберемся на соседний остров. Там никто не живет и будет время поразмыслить.

…В корне неверно одушевлять так называемые «живые острова».

Некогда для защиты императорских земель высшие маги пустили вокруг них кольцо из множества подвижных участков суши. Острова дрейфовали, не позволяя приближаться враждебным кораблям, загоняли их в ловушки и истирали каменными боками.

Сейчас острова раскрошились друг о друга и перестали представлять собой опасность. Большинство от столкновений вовсе разрушилось. Оставшиеся либо отбились от стай, отправившись в свободный дрейф, либо стали охотиться за мирными рыбаками. Некоторые островки угнали торговцы или разбойники для своих нужд…

«Природоведение для любопытных».

Дополненное и адаптированное издание.

Глава 13

Остров Стеклянный, как тремя крупными стежками, был сшит со Стозерцалью мостами. Один из мостов, правда, давно уже рухнул, а другой облюбовали для гнездовья кривоклювы, зато третий, хоть и провис ломаной дугой между берегами, частично уйдя под воду, оставался проходимым.

— Это тот самый Серебряный мост?

Я как раз расчищал нам путь от ворохов спутанных водорослей, но отвлекся, чтобы оглянуться и убедиться, что это произнесла именно моя спутница. Вот не думал, что услышу в ее голосе такой благоговейный трепет. До этого момента она больше скупо цедила слова сквозь зубы.

— Один из трех Великих. Самый маленький.

— Маленький, — зачаровано повторила Илга, окидывая взглядом мост. — А правда, что…

Я мельком улыбнулся, услышав знакомое начало.

— …что мосты эти ставил Бгор Звездочет?

— Зачем?

— Чтобы земля не разломилась.

Надо же… Я тоже в детстве читал эту сказку. Когда началось великое расхождение и большие земли стали дробиться на маленькие острова, могучий маг Звездочет поставил золотую, серебряную и железную скобки на самые благодатные части суши, не позволив им разойтись.

— Нет! — внезапно повеселев, возразила Илга. — У нас рассказывали иначе. Звездочет не хотел, чтобы расставались влюбленные и соединил для них два острова, скрепив их золотой, серебряной и железной ниткой.

Она беспечно перескочила через очередную трещину, подняла руки, чтобы собрать растрепавшиеся волосы. Высота ее, кажется, не беспокоила, как и ветер, что теребил мешковатую одежду, облепляя тонкую фигурку. Еще издали приметив мосты, Илга заметно приободрилась. Первой легко пробежала по обломкам древней постройки.

Солнце пекло не по-осеннему, грея камни до горчащей испарины. Оставшийся позади Стозерцаль переливался, словно усыпанный осколками зеркал. Если прищуриться, то можно рассмотреть пару черных точек в небе… Но это могли быть и безобидные птицы.

— Ты сказал, что на Стеклянном никто не живет. Почему?

— Там жить нельзя.

Как ни странно, но в густозаселенном имперском центре глухих местечек было больше, чем на окраинах. Здесь слишком часто и слишком охотно воевали за каждый клочок земли, используя враждебную магию. Если не ошибаюсь, но на Стеклянном держал оборону маг Вьюн, специалист по экспериментам с трансформацией. Не помню точно, что тут произошло, но богатый и оживленный город, расположившийся на острове, перестал существовать в считанные часы, а соседний остров покрылся как брызгами, ледяными мелкими озерами.

— Одно хорошо — летать над Стеклянным тоже нельзя. Крестокрылы через озера не пройдут, значит, тем, кто следует за нами, придется вернуться за лодками и обогнуть остров по периметру. Это долго.

— Мы останемся на Стеклянном?

— Ни в коем случае. Нужно до темноты покинуть остров.

— А что в темноте?

— Упадешь и свернешь себе шею. Здесь скользко.

Илга мигом насупилась и поотстала.

Ну, про скользко — это я, пожалуй, напрасно. Остров был во всех смыслах стеклянным, однако стекло, покрытое трещинами, шероховатостями и вмятинами давно утратило гладкость. Мы двинулись вдоль берега, стараясь не забираться на бесцветные, мутно-прозрачные холмы. На стеклянистом песке то и дело попадались уже затвердевшие, но еще не ставшие прозрачными дохлые рыбины и медузы, выброшенные прибоем. Илга долго оглядывалась на осьминога, невесть как закинутого на негостеприимную кручу — крупный, со спутанными в клубок щупальцами, он казался искусно отлитым из цветного стекла. Со всеми присосками, узорами на коже и даже внутренними органами.

— Здесь все, что не движется, очень быстро превращается в стекло, — примирительно пояснил я, зная, что Илга слушает. — Даже мост потихоньку сдается.

Бурая, тусклая поверхность под ногами раньше была землей, но теперь походила на замерзшую болотную воду.

— Ты хочешь идти через императорские земли? — Илга, помедлив, все же догнала меня и зашагала рядом.

— Этого еще не хватало, — с чувством отозвался я. — Пойдем в обход.

— Но там же… — голос ее дрогнул. — …там живые острова. Туда нельзя.

— Можно.

— Я не пойду.

— А куда ты денешься?

— Не пойду!

— Уговорила. Оставайся здесь.

— Ты не понимаешь…

— Как раз я понимаю. Дрейфующие острова не опасны.

Днем. А вот ночью… Шипение и глухой, осыпающийся стук мы расслышали издалека, еще в сумерках. Ветер нес запах сырой земли, камней и озона. Перейти с одного островка на соседний, дождавшись, пока они сблизятся несложно. Сложно распознать все еще живых и иногда агрессивных, способных рывком уйти из под ног. А еще сложно в темноте верно оценить расстояние от одного островка до другого.

Треск, шорох, плеск воды… Острова ворочались в сумерках, словно встревоженные животные.

Я выпустил из сомкнутой горсти отогревшийся «вечный» фонарь. Жидкий свет плеснулся на камни и стек в щели почти бесследно. Ближайший плоский гранитный блин крошечного островка терся о берег, наползая и сразу откатываясь с волнами.

— Я первый. Держись поодаль, если что — успеешь перескочить.

Ну, конечно! Так она и послушалась. Хорошо хоть пятки не отдавила… Лишь спустя какое-то время, я вдруг подумал, что, возможно, девушка вовсе не демонстрирует несносный нрав, а просто страшится отстать и остаться на этом коварном пути в одиночестве.

Протянув руку в темноту, я через несколько секунд почувствовал, как в мою ладонь легла мокрая и горячая, тонкопалая ладошка. Вцепилась крепко и доверчиво.

…Небо непроглядно и черно, вода лишь чуть темнее земли. Ориентироваться можно разве что на едва различимую белесую кайму пены. Маленькие, три шага в поперечнике, кусочки суши сменялись довольно обширными территориями, которые приходилось пересекать бегом. На один из таких мы приземлились почти в полной темноте, уже привычно ориентируясь на стук, шорох и плеск. И дружно замерли, встревоженные.

— Земля мягкая, — вдруг заметила Илга упавшим голосом.

И пахнет тухлым. Я затеплил потухший фонарь и обмер. Земли под ногами не было вовсе. Казалось, что мы стоим на сплошном, слежавшемся месиве черных, толстых жил.

— Островной паук… Идем по краю очень тихо. Может, и не заметит.

Ага, как бы не так!

Почти сразу же слева темнота грузно зашевелилась, вытягивая долгие, бесчисленные суставчатые конечности. Мы с Илгой припустили со всех ног, не разбирая дороги. Добежали до кромки, прыгнули, не задумываясь, наугад. Я крепко приложился коленями о выступ. Слева плюхнуло и шумно плеснулась вода…

— Держись! — вылавливать в неразличимой, взбаламученной воде бьющуюся девушку оказалось непросто.

Из ночи нам вслед огорченно таращился обделенный паук.

— Наконец-то! — восторженно выдохнула Илга, когда треск и скрежет остались позади.

Не сговариваясь, мы решили, что упадем прямо здесь, на блаженно неподвижном берегу, укрывшись под соснами, друг возле друга. Пусть хоть сто погонь или пауков заходят к нам огонек. И слушают, как пережитое напряжение и эмоции рвутся из нас обоих нескончаемым потоком слов:

— Давненько я столько не бегал…

— Помнишь, как я чуть в яму не угодила?..

— Любой мог промахнуться в такой темнотище…

— Спасибо, что вытащил… Зато ты не удержался на той перемычке…

— Да кто ж знал, что она такая хрупкая! А как мы рыбу приняли за камень?..

— Так сгоряча же… А ты…

Темнота звенела от наших голосов, таяла фрагментами, когда фонарь, переходил из рук в руки: вот тут вытянутая ложбина, заросшая подсохшей, жесткой, как щетина травой; вот ствол длиннющей сосны, подножье которой засыпано колким ковром желтых игл; вот три валуна подставили ветру покатые спины, можно воспользоваться их защитой и развести костер. Благо, что у Илги отыскалась кремниевая зажигалка (не иначе из запасов Эллаи), а уж хвороста вокруг было навалом… Полетела наземь, влажно шлепаясь, одежда. Сначала прытко, потом…

— Отвернись, — резковато потребовала Илга, внезапно спохватившись и комкая пальцами подол едва не стянутой сгоряча сорочки. Длинные, босые, зарозовевшие от огня ноги под обтрепанным полотняным краем неловко переступили.

— Ты, кажется, уверяла, что северяне непосредственны, как звери, — хмыкнул я, тоже раздумав расстегивать ремень на штанах. В конце концов, я не так уж вымок.

— Я же попросила отвернуться!

— И кстати, куда подевалось такое трогательное «ваша милость» или «милорд»? Впрочем, можно было ограничиться и простым «пожалуйста».

— Да пожалуйста! — холодно заявила она и рывком сняла рубашку. — Раз ты еще не нагляделся!

Я невольно усмехнулся. Даже не знаю, с чего тянуло дразнить ее по пустякам.

— Просто не хотел лишний раз поворачиваться к тебе спиной. Мало ли что у тебя на уме.

Она насупилась и, целиком завернувшись в свою непромокаемую куртку, устроилась поодаль, не глядя в мою сторону. Трещал огонь, въедаясь в непросушенный хворост. Попавшие в жар иголки белели и скручивались колечками. Клубилась за нашими спинами тьма.

— Илга… Как тебе удалось выжить? Там, в озере?

Девушка некоторое время молчала, выпростав из-под куртки тонкую, белую руку и вороша золу, подобранной веткой, чтобы взбодрить заскучавший огонек.

— Ты связал меня ненастоящими веревками, — наконец нехотя произнесла она, пряча голову в ворот заскорузлой от соленой влаги куртки, как в черепаший панцирь. — Они распались, как только я попала в воду. Озеро на Старокоронном губит любую магию. А плаваю я очень хорошо, даже когда холодно. На севере народ закаленный.

— А дальше?

— Меня оглушило падение, да и плыть пришлось прилично… Кое-как добралась до скал под башней, там есть ход…

— Предок подсказал?

Она утвердительно кивнула, не вдаваясь в подробности, хотя я просто пытался иронизировать. Уж больно поразительной казалась ее история.

— Через этот ход можно либо вернуться в замок, либо пройти скалы насквозь и выйти с другой стороны к океану. В замок я не рискнула возвращаться и решила идти к побережью. Надеялась доплыть… Я хорошо плаваю, — твердо повторила Илга.

Ну, конечно! Полуоглушенной, в ледяной воде, пара пустяков оплыть скалистый берег и выбраться на сушу.

— Что было потом… не помню.

История, может, и удивительная, но логичная. Я верил ей помимо воли.

— Надо думать, силы закончились, направление ты потеряла и тебя вынесло к Пестрым рекам. А там как раз разбили лагерь циркачи.

Илга заметно содрогнулась, поглубже ввинчиваясь в свою замызганную куртку.

— План твой с самого начала был чистым безумством.

— У тебя и такого не было, — огрызнулась привычно собеседница.

Огонь нашел себе лакомый кусок, и костер занялся веселее, источая дымно-горькое тепло. Казалось, даже тьма вокруг прогрелась и напиталась золотистым оттенком — бархатная, мягкая. Над макушками сосен тлели искорки звезд.

Покосившись украдкой на притихшую спутницу, я перехватил изучающий Илгин взгляд. Пытаясь замять возникшую неловкость, мы принялись сосредоточенно хлопотать вокруг костра.

— Куда пойдем утром? — примирительно спросила Илга, когда пресытившийся огонь только что не подавился очередной хворостиной.

— К людям… Завтра будет много людей. Рекомендую привести себя в порядок.

Пригревшись, мы задремали. Огонь успел погаснуть, свернувшись внутри пепельной, толстой шубы, дышащей теплом, но прятавшей свет. Никогда бы не подумал, что способен заснуть в такой близости от неизвестности. Никогда бы не подумал, что смогу заснуть, когда под боком сопит та, что не так давно пыталась меня убить. Но спал крепко и долго.

…Одиночные рыбные фермы постепенно сменялись разрастающимися хозяйствами. Каждый следующий прибрежный поселок, который мы оставляли позади, становился все крупнее, зажиточнее, наряднее. На море покачивались поплавки, размечающие отдельные территории — сначала простенькие выцветшие лоскутки, а затем и стеклянные, узорные шарики.

Поначалу мы шли весело, благо, что за дорогами рачительные хозяева следили хорошо. Пару раз нас даже подвезли неразговорчивые, но доброжелательные селяне. И все равно, ко второй половине дня мы оба так измотались, что еле передвигали ноги. Упрямая Илга изо всех сил делала вид, что совсем не устала. Я оборачивался невзначай и успевал заметить, как она поспешно расправляет плечи и ускоряет шаг. А затем опять отстает.

Зазевавшись на стайку воздушных змеев, вроде бы бесхозно вьющихся над просекой, я неудачно ступил в колдобину и подвернул лодыжку. Дальше пришлось хромать. Зато теперь мы с Илгой сравнялись в скорости, что явно было воспринято девушкой с облегчением.

— В следующем селении остановимся на ночлег, — я, щурясь, разглядывал далекие пока лесистые взгорки дальше по дороге.

— До него еще добраться надо… — безропотно согласиться Илга, конечно, не смогла, но и возражать из упрямства не стала.

Деревья перебирали листву, пропуская разреженный солнечный свет, словно разбавленный мед — текучий и светлый. Пахло нагретой землей, хвоей, преющими листьями и грибами. Над поздними цветами, надрывно гудя, реяли толстобрюхие, крупные шмели. И осень им нипочем.

— Привал!

Ну, надо же! Снова ни слова вопреки! Утомленная спутница облегченно откинулась на шершавый ствол дуба, раскинувшего ветки у на обочине. Зажмурилась, дыша часто и неглубоко, не замечая, как по растрепавшимся волосам, путаясь, перебираются красные жуки.

— Вода еще осталась?

— Воды у нас полно, — Илга, не открывая глаз, отцепила от пояса и протянула флягу.

Да, воды действительно хватало. А вот еды совсем не было. Местное население не особо спешило поделиться краюшкой хлеба с какими-то бродягами.

Отвинтив крышку и отлив немного воды, я сорвал прямую травинку, достаточно жесткую с виду и, морщась, рассек палец. Из неглубокой, тонкой царапины выступила капля крови. Как раз хватит.

— Что ты делаешь? — настороженно осведомилась Илга, которая уже не дремала, а внимательно наблюдала за моими действиями.

— Готовлю бодрящий напиток. Если мы будет двигаться с такой скоростью, то никуда не доберемся до зимы.

— Ты сам хромаешь.

— Тут уж ничего не поделаешь. Я бы, конечно, с удовольствием перегрыз тебе горло, чтобы вдоволь похлебать свежей кровушки и регенерировать, как по волшебству, но, боюсь, ничего кроме изжоги не заработаю… Зато тебе моя кровь добавит прыти.

— Я не буду это пить! — она скривилась так, что мне впору и оскорбиться.

— Как хочешь, — я поболтал флягой, прислушиваясь к глухому плеску. — А вот его величество Император пьет и не жалуется.

— Врешь!

Я снова пожал плечами, стараясь не ухмыляться. Капля крови скатилась по пальцу, оставляя липкий след.

— Просто очень не хочется ночевать в незнакомом лесу. Кто его знает, что тут обитает. Не зря же люди толкутся на побережье.

— Можно переночевать на берегу.

— Я бы предпочел крышу над головой. И ужин… Ну?

— Не буду.

То ли отдых хорошо подействовал, то ли напугала перспектива хлебнуть «бодрящего» напитка, но дальше Илга зашагала веселее, так что теперь уже я отставал. Причем, все сильнее. Когда впереди, в распадке замаячило селение, я отстал настолько, что Илге пришлось дожидаться меня возле межевого камня. Согласно выбитой надписи, правая, заросшая дорога вела к Сушьему болоту, а дорога прямо — к неким «Светигам».

— Деревня… Вон, даже храм есть, — Илга, приставив ко лбу ладонь козырьком, с любопытством рассматривала показавшиеся среди крон деревьев крыши.

— Это не храм, — возразил я, тоже приметив высокое и узкое строение. — Это Перевернутая башня. Их тут часто ставят.

— Для чего?

— Ну, поначалу, чтобы было, где Оборотням жертвы приносить. В обмен на полезные услуги… Затем, чтобы было куда Оборотней заключать. Если поймают.

Илга ощутимо напряглась и быстро посмотрела на меня, невольно скользнув взглядом по раскрытому вороту рубашки. Время от времени, она, похоже, забывала, в чьем обществе путешествует.

— Нет, — преувеличенная серьезность далась мне не без усилий, — лично я жертвы здесь не ел. И вообще предпочел бы пирог с рыбой.

— А тебя можно там… заключить?

Как-то странно она это спросила. Запнувшись, будто не сразу подобрав нужное слово.

— Не советую, — с нажимом ответил я.

Она пренебрежительно повела плечами, обогнула межевой камень и направилась к обещанным Светигам.

…Деревня жила своей жизнью. К нашему появлению отнеслись с прохладцей. Молодая женщина с голосящим младенцем на руках, перекрикивая вопли дитя, озабоченно поинтересовалась, не встречали ли мы на дороге пегую корову. Мы покачали головами, и она торопливо прошла мимо, энергично встряхивая ребенка. Из дома напротив полюбопытствовали, не бродячие ли мы танцоры. «А то скушно» — грустно пожаловалась девица из окна. Пришлось ее разочаровать.

Постоялого двора или таверны в Светигах не нашлось и заночевать здесь можно было только напросившись к кому-нибудь на постой. Гостей селяне пускали охотно, но не бесплатно и цену запрашивали совершенно неприличную. «А в лесу вам лучше не спать, — хитро жмурясь, вещал очередной хозяин или хозяйка. — Там у нас лихо ходит…»

Прохромав через всю деревню, я обессилено повалился на второй межевой камень, зеркальное отражение оставленного на другом конце селения.

— Может, что-нибудь продать? — хмуро предложила Илга, явно настроившаяся на комфортную ночевку.

— Нечего нам продавать.

— Тут полно камней… Преврати какой-нибудь из них в самоцвет.

Глядите-ка! Похоже, оборотничьи фальшивки возросли в цене. Та ли это принципиальная поборница ясности и правды, не желавшая прикасаться к «оскверненной» брошке?

Впрочем, от намека на памятный эпизод я воздержался. Никто из нас не остался прежним с того дня.

— Из щебня драгоценностей не наделаешь. Попробуем лучше кое-что другое. Ты не заметила, в каком направлении здесь кладбище?

Спутница мигом подозрительно насупилась.

Погост отыскался, как и положено, неподалеку от селения, укрытый в живописном уголке леса. Похоже, покойников не тревожили ни визиты неведомого лиха, ни даже почтительных потомков. Бурьян за хлипким забором разросся по пояс, скрывая могильные холмики.

Илга отказалась идти со мной. Осталась возле ограды, провожая мрачным взглядом. Уж не знаю, что она подумала, но протестовать не стала.

Солнце уже скрылось, но было еще достаточно светло даже под кронами деревьев. Над головой назойливо вскрикивали, перепархивая, птицы. Чувствуя себя некромантом, подыскивающим подходящую для разверзания могилу, я передвигался между памятными камнями, раздвигая руками сорняки и вчитываясь в не слишком внятные надписи. Ага, кажется вот то, что нужно… Я опустился на колено, вытянув перед собой ладонь. Амулет слабо дернулся, ревниво кольнув под ключицы. Пальцы словно свинцом наполнились, задрожали и земля нехотя уступила, вытопив из слежавшейся толщи крошево сверленых самоцветов.

Прежде, они были бусами.

— Ты что, покойника ограбил? — Илга неприязненно оглядела новоприобретенное богатство.

— Именно.

Несколько минут боли — и на ладони вместо простеньких самоцветов засверкали более-менее приличные драгоценности. Столичный ювелир не заинтересуется, а провинциальный — вполне.

Илгина щепетильность снова промолчала и позволила нам расплатиться за ночлег. Изрядно ошарашенный хозяин при расчете долго таращился на камешки на тряпице, непроизвольно облизывая губы. Кажется, надо было все же ограничиться одним.

Дом стоял почти в центре селения, из окна открывался прекрасный вид на поселковую площадь и вытянутую, словно грязный палец, Перевернутую башню под острой крышей. Засыпая, я то и дело обращался к ней взглядом, словно зацепившись. И попробуй не зацепиться… Невидимые для обычных людей, зато заметные высшим магам и Оборотням, торчали в недрах башни острые, багрового оттенка шипы, пробивающий реальность насквозь. На изнанке, словно пришпиленная мертвая бабочка все еще темнел дымчатый сгусток чьего-то снятого узора.

…Утром выяснилось, что мы своей расточительностью произвели неизгладимое впечатление на аборигенов. Отошли-то мы всего ничего, едва потеряли из виду крайние дома, как внезапно из кустарников, обступивших дорогу, на нас накинулось сразу трое. Взъерошенные, в обтрепанной одежде, вооруженные дрекольем.

В общем, не разбойники даже — так, босота. Но зато исключительно целеустремленная.

— Хватай парня, камни у него! — завопил азартно первый, видно, чтобы ни у кого не осталось сомнений в их намерениях. И решительно метнулся наперерез, занеся дубину.

Двое других отсекли пути к отступлению, без особой сноровки, но явно опытно. Видно, не нам одним удалось познакомиться с местным гостеприимством. Уж не его ли добропорядочные селяне за пресловутое «лихо» принимают?

Впрочем, повезло нам и в другом: во-первых, потому что перед выходом я обзавелся крепкой палкой, чтобы удобнее было хромать, во-вторых, потому, что нападавшие были всего лишь деревенскими жадными олухами, в-третьих, потому что они не приняли в расчет хрупкую с виду Илгу…

Я успел уклониться от атаки и живо развернулся.

Хруст! Треск! Вопль...

Палка-костыль с размаху лупит под дых рыжего верзилу… Вообще-то я целился не в него, но парень сам подставился. Согнулся, вытаращив глаза и хватая воздух разинутым ртом, попятился, едва не сбив коллегу по разбою. Того, что покоренастее и пониже. Илга с яростным вскриком метнулась к третьему, вонзив обломанные ногти в пухлые, отвисающие щеки… Неужто прямо в глаза целилась, да промахнулась?

Щекастый заголосил, обронив свою дубинку и вслепую отмахиваясь. Коренастый же, пошатнулся, но успел восстановить равновесие и ощериться, не спеша нападать.

— Проваливай! — посоветовал я, искоса наблюдая, как возится в пыли рыжий верзила и как Илгина жертва мечется, пытаясь стряхнуть цепкую охотницу.

Коренастый моргнул, заколебавшись всего лишь на оскорбительные несколько секунд. Видно, я не произвел нужного впечатления. Крепыш, пригнув голову, бросился навстречу. Настырный.

Уклонился я чудом, неловко припав на поврежденную ногу и замешкавшись от боли. Ударил вскользь, но древесный костыль переломился, встретив препятствие. Одновременно захрустело плечо нападавшего и он, изменившись в лице, осел. Порадоваться победе я не успел, потому что услышал за спиной надсадную брань, следом коротко вякнула Илга и раздалось совсем уж отвратительное шмяканье.

Будто зверька отбросили. Да и весу то в Илге, как в лисице.

Я резко оглянулся, успев заметить безвольно сползающую по стволу наземь девушку. Листья еще сыпались из содрогнувшейся кроны. Щекастый ублюдок стирал кровь с расцарапанной ряхи. Разворачивался рыжий верзила, некстати оклемавшийся после удара…

Кто из них? Какая разница!..

Они не успели напасть. Они вообще ничего не успели. Солнце опередило их, ослепив меня, и мир из белого стал темным, измененным, знакомым по оборотной стороне, где я властвую безраздельно… И где люди — всего лишь сгусток шевелящейся паутины.

Амулет забился в конвульсиях. Я с ненавистью оскалился.

Они не люди. Они грязь на яви мира. Которую можно смахнуть без следа. И станет только чище.

Щекастый поддался сразу, безвольный, как медуза. Излился трясущимся киселем, сочась едкой испариной страха. Скатился на обочину дороги. За ним тянулись, истончаясь, косматые волокна ужаса. Что-то пытался крикнуть крепыш, замкнутый в кокон боли от сломанной ключицы, будто в стеклянный панцирь. Чуть поддать, нажать на хрупкое «стекло» — и он уже надрывно скулит, убегая. А рыжий… Да, чуть храбрее остальных. Или глупее? Ха! Неужто, попробуешь сопротивляться? Ну же! Я застыл, глядя в глаза стремительно выгорающего изнутри верзилы. Он старался устоять. Наши взгляды сцепились, как крюки. Мгновение, другое… Преграда крошилась и рассыпалась, позволяя погрузиться все глубже, в плещущуюся темень чужого сознания, в клокочущий и разрастающийся кошмар.

— Райтмир! — Илгин голос был звонок и полон отчаяния. — Мир, пожалуйста…

И я мгновенно вернулся, изумленный. Никогда в жизни никто еще не звал меня оттуда.

— Пойдем, пусть их… — Тонкие Илгины пальцы, касавшиеся моего предплечья, ощутимо тряслись, но держали цепко. В растрепавшихся волосах запутались сухие листики. — Не надо.

Я кивнул после паузы, неохотно отпуская верзилу. В воздухе резко воняло мочой. Парень, только что неестественно выпрямившийся, обмяк. Ноги его подкосились и он, свалившись наземь, отполз, загребая руками дорожную пыль, затем скорчился, укрыв руками голову.

Побелевшие Илгины губы заметно дрожали.

«…Приглашаем вас отдохнуть на воздушных и морских фермах архипелага Тысячегорье. Доставка самолетами и кораблями, выведенными в лучших имперских питомниках. К вашим услугам все виды развлечений: от полетов на воздушных змеях и горных прогулок, до моционов на морских конях и подводных погружений. Также в путевки включены романтические обеды и ужины на спинах гигантских дрейфующих скатов. Вы своими глазами увидите великолепие света и цвета подводных электрических симфоний, попробуете вкус исключительно редких воздушных устриц …»

Рекламный буклет тура по маршрутам западного Тысячегорья.

Глава 14

…Все большие города Мастеровых островов мы старались обойти стороной, хотя на оживленных землях это было не так просто. Здесь проживали самые искусные ремесленники Империи, вокруг цехов которых наросли целые поселения. Ежедневно прибывали и отбывали тысячи торговцев, развозящих товары по всему свету и возвращавшиеся с новыми заказами. И даже Император не особенно покушался на свободу островных городов.

Увы, там, где много людей, растет число магов и стражи.

Поэтому мы держались побережья. Зарабатывали, как получится. Илга даже вспомнила о своей бывшей профессии, нанявшись гуртовщицей для перегона стохвостов с Мастеровых островов до Тригорья. Стохвосты оказались полудикими, злобными, постоянно дравшимися друг с другом и норовившими перевернуть лодку. Зато транспорт нам был предоставлен бесплатный. В открытый океан на таком не выйдешь, но с острова до острова добраться вполне можно. Это и решило вопрос о направлении. От Мастеровых городов дальше на юг примерно в одинаковом направлении лежало два архипелага, Каменная россыпь и Тригорье, с одного из островов которых можно пересесть на корабль до Серебряных ручьев.

Плохо, что Тригорье обжили неравномерно. Селения перемежались обширными пустошами, усеянными остовами покинутых деревень.

— Одно время здесь обосновался безумный маг, — пояснил я, когда мы покинули очередное селение и выбрались на казавшиеся безнадежно необитаемыми просторы. — Вот люди и разбежались.

— Местные сказали, что впереди должен быть замок.

— Значит, будет.

Но впереди все так же равнодушно стелилась каменистая, поросшая низким кустарником холмистая земля, без малейших признаков жилья.

— Вон там, кажется, что-то есть…

— Похоже на шалаш овечьего пастуха.

В небрежно сложенном из толстых кривых стволов, невесть откуда взявшихся в этом царстве кустов, шалаше было сыро и затхло. Задержавшись там на некоторое время, в надежде обрести пристанище, мы не сговариваясь, сбежали на воздух. Потому что внутри было… неуютно. Все время казалось, что убогая хижина умостилась над невидимой пропастью.

— Может, она заколдована? — нерешительно предположила Илга, когда мы собирали хворост для костра, удалившись от негостеприимной халупы.

Небо наливалось лиловым. Солнце давно скатилось за горизонт, но по-настоящему темнеть начало только сейчас. Искры разведенного огня кололи мрак. На черных, прогоревших ветках туго плескались алые и оранжевые пятна, обметанные почти прозрачными лохмотьями пламени. От струящегося тепла шевелись волосы.

Илга поджаривала хлеб, надетый на палочку с таким сосредоточенным видом, словно занималась важным государственным делом. Не иначе готовила очередной вопрос из серии: «а правда…»

— А это правда, что Оборотням на остров приводят заколдованных девственниц?

— Что это всех так повернуло на девственницах? От них и незаколдованных спятить можно, — с чувством пробормотал я.

— И тебе приводили?

— Зачем? Я достаточно часто выбираюсь с острова… И предпочитаю тех, кто отвечает взаимностью.

— Находятся такие?

— По-твоему, я ни в ком не могу вызвать симпатии? — Я просто хотел съехидничать, но Илга внезапно смешалась. Глянула странно и тут же спрятала глаза. Помолчала несколько секунд, явно борясь с собой, а потом вдруг выдала с неожиданной серьезностью:

— Можешь. Если не знать, кто ты, то очень даже…

— А если знать?

Стало так тихо, что треск хвороста в огне сделался неправдоподобно громким и отчетливым. Даже искры, кажется, взлетали, попискивая.

— Все равно можешь, — бросив еще один взгляд исподлобья, буркнула она через силу, позволив честности победить нежелание признавать в Оборотне даже минимальные достоинства. И спеша сменить тему, живо спросила:

— Какая она?

— Кто?

— Та, кого ты хотел найти вместо меня?

Красивая… А еще нежная и веселая. Не такая, как ты, — хотелось ответить в сердцах. Только слова не шли с языка. Однако вовсе отмолчаться не удалось. Илга, почувствовав мои колебания и мигом позабыв про хлеб, не отставала:

— Ты не похож на человека, который бросится, позабыв все, за любимой.

Я хотел было оскорбиться, но передумал. Эта девица подсекала и тащила правду наружу, как умелый рыбак камбалу — уверенно и бесцеремонно.

— А ты любил ее?

— Это не твое дело… Но я отвечу, если скажешь, почему ты не любишь своего Яннека, хотя зовешь женихом?

— Я люблю его! — возмущенно и предсказуемо вскинулась Илга. Даже подгоревший сухарь в огонь уронила.

— Чепуха! Любящие предпочитают быть ближе к любимым. Особенно, если те при смерти. Ты же делаешь все, чтобы не вернуться домой.

— Неправда! Я очень хочу домой!

— С Полуденных островов есть прямой рейс на Пепельное ожерелье.

Она сердито поджала губы и, после паузы, твердо заявила:

— Я делаю все ради Яннека! Даже если я бы осталась с ним, то ничем помочь не смогла бы. Им пока хватит денег, а я… Я должна была найти способ, чтобы спасти Яннека.

— Хотеть помочь — не значит любить.

— Хватит скалиться! Если у тебя нет дорогого человека, ради которого ты готов на все, то это только твоя беда! Ты не поймешь, зачем мне это нужно. И глупо думать, что все такие, как ты.

— Спорим, вы даже ни разу не переспали?

— Да какое тебе… — она задохнулась, не находя подходящих слов. — Какое тебе дело вообще?

— Скажи правду.

— Я сказала. Мы с Яннеком с самого детства вместе. У нас все было общее. Мы понимаем друг друга с полуслова…

— Ну и что?

— … тетя Ла изо всех сил старалась, чтобы я чувствовала себя в ее семье счастливой.

— И, боясь обидеть добрую тетю, ты не решилась отказать ее сыну?

— Я… — Она замолчала, снова стиснув рот так, что ямочки под скулами стали глубокими и резкими. Подумала и фыркнула: — Хитрец! Мы не заключили договор, а ты уже все выспросил. Так ты скажешь, любил ты эту свою?..

— Никку. Зачем тебе это знать?

— Интересно, умеют ли любить Оборотни… Договор?

— Согласен. Да, я любил Никку, — на этот раз слова легко сорвались с губ. Правдивые, и в то же время таящие фальшь. Я и сам удивился.

Илга заметно растерялась. Кажется, она не ждала, что я отвечу. Опустила глаза, задумалась, выковыривая палочкой из костра уголек, оставшийся от сгоревшего хлеба. Заговорила не сразу.

— Не знаю… Только не подумай, что я хочу увильнуть от ответа! — прямодушная Илга не допускала двусмысленностей. — Я, правда, не знаю… Яннек очень хороший. Надежный и добрый. Вот он точно любил меня. И я обещала стать его женой. И да, ты угадал, мы не спали вместе… Доволен? Не знаю, как на вашем распущенном юге, но по нашим традициям этого нельзя делать до свадьбы, а Яннек очень берег меня… Тебе не понять, — она покосилась мрачно и с вызовом. — А потом он заболел. Сначала мы думали, что через сезон, другой он поправиться, но становилось только хуже… И теперь я просто не могу бросить его. Это же предательство!

— То есть ты из ложного чувства долга прикована к тому, кого никогда не любила?

— Я его люблю! — упрямо повторила она, отбросив обгоревший прутик.

— Надеюсь, что это правда, — я перевел взгляд на дорогу. — Потому что хоть кто-то влюбленный нам бы сейчас пригодился.

Илга, снова сбитая с толку, озадаченно приподняла брови:

— Зачем?

— Потому что, по поверью даже призраки обходят влюбленных стороной. А как раз они к нам и пожаловали.

— Что? — девушка обернулась, проследив за направлением моего взгляда. И тоже заметила клубящееся, пока еще зыбкое очертание несущегося по дороге всадника.

В сизом мраке сгустившихся сумерек стали проступать очертания исполинского строения поодаль. Скромная пастушья хижина в ночи медленно превращалась в огромный древний замок. Поднялись призрачные, дымчатые стены. Вознеслись к небесам зубчатые строгие башни. Лег поперек невидимого рва окованный железом и усеянный шипами мост. Затеплились в окнах-бойницах бледные потусторонние огни. Близость махины давила и источала холод, словно замок-оборотень был сложен изо льда.

Мимо, по засеребрившейся дороге, время от времени проносились бесплотные всадники. За ними шлейфом тянулась стужа, оставлявшая на придорожной траве языки инея. Мороз схватывал воздух на сотни шагов вокруг. Не спасал даже огонь. Мы невольно приникли друг к другу, пытаясь согреться.

От бега призрачных крестокрылов земля беззвучно, но ощутимо содрогалась. И мерный ритм вдруг стал нарушаться, когда сначала один всадник, потом другой сдерживали своих скакунов, поворачивая головы в заиндевевших шлемах. Слепые взгляды шарили пока еще вдоль освещенного круга.

— Они нас видят? — Илга почти касалась обветренными губами моего уха.

— Еще нет, но… Скоро.

— Бежим?

Я отрицательно покачал головой, машинально обхватив девушку за плечи и прижимая к себе. Она не сопротивлялась, приникнув всем телом, делясь теплом и тревогой. Ночь вокруг нашего костерка завернулась, как кусок пергамента. Уйти за пределы светового пятна — все равно, что сорваться с края горизонта.

Тяжелый, закованный в броню крестокрыл остановился, раздувая ноздри под черненым наголовником. Неподвижный всадник повернулся. На темный шлем был косо надет острозубый венец, отороченный снежной крошкой.

— Он нас заметил, — Илгин сухой и легкий шепот опалял кожу. Я ощущал, как часто и сильно бьется ее сердце. Ярко и совсем близко блестели глаза.

Крестокрыл в броне сделал шаг с дороги. Затем еще один уже увереннее. Захрустела ледяная корка… Впрочем, на него мы уже не смотрели. Не размышляя, не колеблясь, потянулись друг к другу, перелетая руки, впиваясь губами, перемешивая дыхание и тепло. Совсем иное ощущение от прикосновения к этому сильному, живому телу. Не то, что прежде — снулая, холодная, безразличная недорусалка. Теперь в моих объятиях оказалась бойкая, горячая и щедрая партнерша. И не скажешь, что девица. На упоительно долгое мгновение стало действительно жарко. Приближающийся стук когтей замер, стал отдаляться и растаял.

…А потом все резко кончилось.

Илга вдруг забарахталась, отстраняясь, отталкивая меня обеими руками, сначала слабо, а затем все решительнее. Я отреагировал не сразу, потому что поначалу чувствовал не столько протест, сколько сомнение и замешательство. Освободившаяся девушка резко отодвинулась в сторону, торопливо собирая рассыпавшиеся, волосы и пряча взгляд. На щеках ее горели пунцовые лихорадочные пятна, заметные даже в сумраке.

— Так вот как действуют знаменитые чары Оборотня, — она улыбнулась криво, но с вызовом. — Ты околдовал меня!

Наваждение сошло. Я уже мог взять себя в руки. И заявить, усмехнувшись в ответ не менее косо:

— И не надейся. Ты сама прыгнула ко мне. И знала, что делала.

Подействовало. Илга мигом обернулась, напружинившись, щуря гневно глаза:

— Вранье! Да я бы никогда…

— Не изменила давно уже ни на что не годному жениху?

— Как ты смеешь?! — она снова задохнулась от злости. — Ты… ты недостоин даже имя его произносить!..

…В общем, до утра нам обоим пришлось мерзнуть порознь. Не помогал даже костер, который мы активно подкармливали с разных сторон. Призрачный замок дышал мертвым морозом, круто выбелив землю вокруг колючим инеем. Хорошо хоть всадники исчезли.

Портовый городок Тригорья разлегся посреди трех каменистых холмов, которые только большие патриоты могли считать горами. Три улицы городка стекались к побережью, сливаясь в пестрое целое, невпопад прорезанное глубокими, но узкими овражками. На каждый дом была нахлобучена остроконечная крыша — зеленая или красная, и каждый водосток украшал морской конек.

— Живописно, — одобрила знатная путешественница Илга.

— Не отвлекайся, — посоветовал я, выуживая из коробки печеных мидий, только что приобретенных Илгой, пару несвежих. — Что это за пакость? У кого купила?

Торговец сделал вид, что впервые нас видит. Вот взять бы его за болотного цвета жилу и дернуть. Чтобы неповадно было наживаться на простодушных покупателях. Кажется, нечто эдакое отразилось у меня на физиономии, потому что Илга бросила злополучную коробку на прилавок и потащила меня прочь.

— Для владельца несметных сокровищ Югов ты слишком мелочен, — вроде беспечно заметила она, но во взгляде ее мелькнула явная тревога.

— А, по-твоему, легко было владельцу несметных сокровищ полдня валять дурака на базарной площади, показывая балаганные фокусы?

Лицо девушки тут же утратило смешливость.

— Больно было? — она осторожно прикоснулась к моей груди, накрыв раскрытой ладонью невидимый под одеждой амулет.

— Только, когда пришлось обходить зевак со шляпой, — беззлобно огрызнулся я. Вспоминать унизительный эпизод, недостойный карьеры потомственного Оборотня, не хотелось. Особенно уязвляло, что мой доход был существенно меньше прибыли того заштатного чародея в Пестрых реках. Едва на коробку печеных мидий хватило.

— Найдем другой способ заработать!

— Не здесь, — я проводил взглядом парочку чрезвычайно злых магов, что шли мимо прилавков.

К счастью, злились маги друг на друга, и это поглощало все их внимание. Но тенденция нервировала. Ухватив Илгу за рукав, я утянул запротестовавшую девушку из рыбных рядов в бакалейные.

— Ты заметила?

— Что?! — свирепо осведомилась она, поправляя одежду. — Что ты непредсказуемый сумасшедший? Давно!

— В городе очень много магов.

— Ну и что? Их кругом полно.

— Не в Тригорье. Это спокойный провинциальный городок. Здесь маги не кишат обычно. Я за полчаса, что мы провели на рынке, насчитал четверых…

Она прониклась, перестала дуться, посерьезнела и встревожено огляделась, будто надеясь заметить кого-нибудь с надписью «маг» поперек лба. И тут же повела с нарочитой небрежностью плечом:

— Значит, за нами охотятся.

— За мной, — надменно поправил я. И хмыкнул: — Я бы не рассчитывал здесь еще заработать.

…Уже смеркалось, мы расслабились, шагая по очередной улице. И когда из-за поворота высыпали вооруженные люди, мы, как ни в чем не бывало, вознамерились пройти мимо. Тактика хорошо себя зарекомендовала днем, почему бы ей не сработать ночью, благо, что вооруженные люди, судя по всему, спешили.

Вот только среди них шествовал высокий, плечистый блондин с мужественным, но трагическим лицом. Я засек его лишь, когда стало поздно. Да что там, я практически налетел на него!

— А… — Малич опешил от неожиданности так же, как и я. Зацементированная скорбью физиономия внезапно по-человечески дрогнула и вытянулась. Светлые брови поползли вверх, глаза округлились.

Я метнулся прочь, волоча за локоть изумленную Илгу. К счастью, она быстро сориентировалась. К несчастью, быстро сориентировались и Малич с компанией. Грохот каблуков по мощеным переулкам дробно рассыпался по среди стен зданий.

— Сюда! — вдруг скомандовала Илга и юркнула в тесную щель между кирпичным двухэтажным домом и здоровенным складом без окон, от которого за версту несло душистым перцем и базиликом.

Осталось только застрять, мельком обреченно подумал я, но доверился девушке, нырнув следом во тьму. Каменистый, осыпающийся настил под ногами повел круто вверх и вдруг выплюнул на просторную, хотя и скользкую крышу. Позади сопели и топали. Затем треснуло дерево, застучало кирпичное крошево и послышалась сочная брань. Кажется, преследователи ломанулись в щель скопом и завязли в тесноте.

С одной крыши на другую мы перепархивали, словно летучие мыши-переростки. Только пыль взлетала и лопалась черепица. Хорошо еще, что дома здесь строили плотно друг к другу.

— Ложись, — теперь уже настала моя очередь командовать, пригибая девушку к шершавой поверхности. Справа и слева от нас выгибали грудь потрепанные непогодой морские коньки из камня. В их тени мы и затаились, пытаясь перевести дыхание.

Малич не стал скакать по крышам. По дороге блондин подцепил где-то мага, и теперь тот топтался возле поворота, напряженно выставив перед собой ладони. Тонкошеий, тощий, но явно опытный заклинатель знал свое дело. Ладони с растопыренными пальцами плавно двигались, рисуя полукруг, прощупывая пространство словно эхолотом. Если зажмуриться, можно различить, как от рук мага расходится конус обманчиво блеклого света.

— Не смотри туда. И не закрывай глаза — ослепнешь, — посоветовал я, нетерпеливо озираясь в поисках более надежного укрытия.

— Можно спрятаться? — Илга старательно распахнула веки, боясь моргнуть.

— Разве что нас кто в гости пустит.

Обычный жилой дом хорошо укрывал от «светощупа», иначе все обитатели улицы пали бы жертвой подобного поиска, но соваться внутрь без приглашения — это вызвать переполох и все равно привлечь внимание.

И что делать?

С провинциальным тщедушным магом можно было бы посоперничать даже с амулетом на шее. Но за его плечами высился непреклонный Малич, который, казалось, чуял мое присутствие. Хищно напрягся, как гончая, взявшая горячий след. Только что переднюю лапу не поднял. Пока я буду занят магом — Малич перейдет в атаку. Это не с деревенскими олухами воевать…

Белесая даже в полутьме ладонь мага описывала томительную дугу. Запыхавшаяся Илга честно таращилась перед собой заслезившимися от напряжения глазами. Неподалеку шуршали, спотыкаясь и переругиваясь, починенные Малича. Бежать некуда… Все же сражаться? Да на попытку оборота сюда слетятся все окрестные маги. Или устроить поединок с Маличем? Ну, ну…

Илга вдруг пошевелилась, переползая к краю крыши и странно перевешиваясь, будто намереваясь заглянуть под ее козырек.

— Сиди тихо! — сам не знаю зачем, велел я. Это уже не имело никакого значения.

— Там, напротив дом номер восемнадцать? — невпопад осведомилась Илга. — И осьминог?

— Какой еще осьми… — начал было я, но осекся, потому что Илга смотрела через плечо требовательно и нетерпеливо, а я и в самом деле заметил над дверью дома напротив табличку с витиеватым числом «18». Ее освещал пузырь с огненной водой, оплетенный лапами бронзового осьминога, подвешенного на цепочке.

— Значит, это девятнадцатый дом, — со странным торжеством в голосе решила Илга. — Спускаемся!

— Куда?

— К входу.

Хорошо еще, что ее потянуло не к парадному.

Спрыгнув с поленницы, сложенной из хорошо просушенного плавника, мы попали на задний дворик. Небольшой двор горбился покатыми спинами больших и маленьких бочек, тесно сдвинутых друг к другу, от которых еще горьковато пахло дегтем, смолой и древесиной.

Илга бесцеремонно постучала в дверь.

— Кто там?

— Простите, что поздно, но я ищу женщину по имени Эллая! — заявила Илга, а когда изнутри залязгал запор, девушка повернула ко мне торжествующую физиономию: — Эллая дала мне свой адрес. Обещала, что найти ее дом легко, по приметному светильнику у соседей. И звала в гости.

Даже если это и так, то вряд ли Эллая рассчитывала увидеть Илгу, и тем более меня, так скоро.

…Но она чистосердечно обрадовалась. И ее муж тоже. И кареглазая девчонка — дочка Эллаи и Львена — таращилась с любопытством и без страха. Кажется, никто из них особенно не удивился. Впрочем, в прибрежных поселениях привыкли встречать внезапных гостей.

— Вот радость-то! — еще осунувшаяся, но поздоровевшая и оживленная Эллая хлопотливо сновала между кухней и комнатой, вынося все новые блюда, хотя стол уже и так ломился от всяческой снеди.

Плечистый, широкоскулый Львен улыбался, привычно расставляя тарелки. Девочка, чье имя сразу же благополучно выскользнуло из моей памяти, путалась под ногами. Мы с Илгой сидели плечом к плечу, мужественно не глядя на окна, но изо всех сил стараясь за трескотней гостеприимных хозяев расслышать то, что происходит снаружи.

Снаружи ничего особенно не происходило. Залитые тьмой окна глянцево отражали уютную комнату, плеск огня в камине, движения людей. И наши одинаково напряженные лица.

Пахло выпечкой. Предательское тепло вползало в кровь. Хотелось расслабиться, позволить себе облегченно выдохнуть, забыть о проблемах хотя бы на час-два…

— …я столько удивительного рассказывала, что мне даже не верили, — Эллая, наконец, устроилась на стуле, знакомо обхватив большой живот руками, словно утомленная птица — крыльями. — Но все в округе теперь знают, что есть на свете человек по имени Мир, которому я… мы, — поправилась она дрогнувшим голосом, ласково погладив живот, — мы обязаны жизнью и возращением домой.

Я мигом забыл думать о происходящем снаружи. Вот только этого мне не хватало! Особенно потому, что Львен вдруг порывисто поднялся с места и без предупреждения опустился на одно колено передо мной, склонив голову, высеребренную ранней сединой.

— Мы, — твердо и торжественно повторил он.

И что теперь делать? Поднимать его с колен, ободряюще похлопать по плечу, обнимать, не дай боги?

Илга улыбалась до ушей, наслаждаясь представлением. Девчонка распахнула карие глазищи еще шире и приоткрыла рот. Я испытал неодолимую потребность немедленно встретиться с Маличем. Лучше его привычная ненависть, чем вот это искренняя благодарность за то, на которую я не имею права.

— Вы не оставили их там…

(Поверьте, собирался!)

— …вы рисковали за них жизнью…

(Не так, чтобы намеренно. Случайно вышло.)

— …вы спасли самое дорогое, что есть у меня и отныне моя жизнь принадлежит вам!

Пока воодушевленный Львен возвращался на свое место, я скосил глаз на Илгу и беззвучно, но достаточно злобно прошипел:

— Хватит ухмыляться!

Однако патетическая часть не закончилась.

— Я был готов на все, чтобы ее вернуть. Даже… — Львен виновато покосился на жену, но стоически продолжил: — Даже на то, чтобы обратиться за помощью к самому Оборотню.

Эллая беззвучно, но глубоко вздохнула, потупившись и скомкав край кофты. Илга уставилась на меня, непокорная улыбка ее быстро померкла.

— Я понимаю, звучит чудовищно, — Львен сутулился и нервно тер костяшки мосластых рук. — Но я не видел иного выхода. И даже думал, что это сама судьба привела ко мне родича, который шел с плотом на Черноскал…

Все верно. Еще тогда я слышал, что плот прибыл не обычным путем с Серебряных ручьев, а через Тригорье. Значит, здесь он и подобрал незадачливого бондаря. Судьба или воля Арина?

— И как? — почти безразлично поинтересовался я. — Нашли помощь на Черноскале?

Львен нахмурился, отстранившись, погружаясь в явно недобрые воспоминания.

— Я бродил по скалам и лесу всю ночь. Страшно не было, но что-то тяжелое царит в тех местах. Давит, тянет душу… Я старался подняться в вершине, но не сумел, как ни пытался.

— Говорят, так действуют чары, не пропускающие к Оборотню незваных гостей. А еще говорят, что даже это заклятье можно преодолеть, если действительно готов на все.

Чистая правда. Но зачем я это сказал? Илга с укором зыркнула на меня исподлобья. Теперь она уже совсем не улыбалась. Львен криво дернул ртом:

— Я думал, что готов на все… — беспомощно проговорил он.

Илга смотрела на меня уже с бешенством. Эллая нежно накрыла ладонью руку мужа, переплетая свои пальцы и его. Лицо женщины было спокойным и, казалось, светилось.

— Кто знает… Судьба вьет странные узоры. Может, тебя все же услышали там, на острове. И теперь я снова с тобой.

Львен, помедлив, решительно качнул головой.

— Надеюсь, нет. Все ведь обернулось к лучшему. Иначе Оборотень взял бы свою плату.

Супруги быстро переглянулись. По лицам обоих скользнула быстрая тень, во взглядах, которыми они обменялись, было что-то неясное посторонним. Тревога? Сомнение?

…Погоня, к счастью, нас потеряла. Можно было уходить, и мы бы ушли, если бы не беспощадное гостеприимство хозяев, которое порой прочнее стального капкана. Попробуй вырваться! Нас напичкали едой до отказа, уступили лучшие кровати, раз триста спросили, не желаем ли мы еще, ну, хоть что-нибудь?..

Впрочем, даже на взбитой перине все равно не спалось. Спустившись на первый этаж, я остановился возле окна, всматриваясь в запечатанный ночной мглой переплет. Где-то мягко тикали часы. Ободренный покоем сверчок принялся с упоением выводить убаюкивающие трели. Начался дождь, и по стеклу ползли водяные дорожки. Над входом в дом, по здешней традиции, качался огонек на цепочке, так что струйчатые полоски мерцающее переливались.

— Мне тоже не спится, — шаги Эллаи были легкими, несмотря на изрядный вес женщины. Даже деревянные половицы не скрипели, а лишь слегка вздыхали, отмечая ее приближение. — На сердце неспокойно… Я очень рада видеть вас живыми и здоровыми, но вы не рассказали, как оказались в Тригорье. Ведь не затем, чтобы навестить меня?

— Обстоятельства привели.

— Вас снова кто-то преследует? Это из-за меня? Это… цирк? — спросила она с таким придыханием, что я едва не рассмеялся. Вот если бы и впрямь все мои проблемы были связаны исключительно с цирком!

— Нет, Эллая. Ты в безопасности.

— Благодаря тебе.

Я промолчал. Она внезапно едва заметно вздрогнула, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Тут же заулыбалась светло и сердечно:

— Шевелится.

— Кто?

— Ребенок… Мне сказали, что будет сын, — она чуть склонила голову, продолжая улыбаться, а потом вдруг предложила: — Хочешь?

Я попытался было запротестовать, но беременная женщина слышит только себя. И бесцеремонно сцапав мою ладонь, она приложила ее к своему теплому животу. Я застыл столбом, обмерев от досады и… удивления. Да! Там, внутри и впрямь ощутимо шевельнулось нечто живое.

— Хорошо, что все обошлось.

Теперь уже она не ответила, глядя на мое запястье, высунувшееся из рукава. Конечно, Эллая и раньше видела и браслет, и следы на коже, но сейчас она смотрела как-то иначе. Даже в ночном мраке я различал, как изменилось ее лицо. Будто поблекло и истончилось, резко обрисовав скулы и впадины глазниц.

— Львен уверен, что Оборотень мог потребовать плату за мое спасение… — она не поднимала голову. Пальцы все еще касавшиеся моей руки мелко задрожали. — Может, он потребовал?

— С чего ты взяла? — я высвободился и сделал шаг назад.

— Мой ребенок… — Эллая прерывисто вздохнула. — Знахарка обещала, что родится мальчик. И еще она сказала, что он… Он не будет нормальным. С ним что-то неладно, — женщина говорила спокойно и ровно, но голос ее звенел, обещая слезы. — Я вот думаю, возможно, беда моего сына и есть цена за наше спасение?

Чушь! Учитывая, в каких условиях протекала беременность, сколько пришлось пережить Эллае в цирке, да и сколько всего случилось потом, удивительно, что ребенок вообще еще жив!

— Твой муж не дошел до замка Оборотня. И ни о чем не смог попросить его. Значит, плату брать не за что, — сухо произнес я.

Эллая живо подняла глаза. В них словно текли дождевые струйки — дрожа, переливаясь. Ресницы слиплись.

— Говорят, Оборотню под силу переписать узор любой жизни?.. А если бы я обратилась к нему с просьбой исправить жизнь моего сына, что он захотел бы взамен?

— Я не знаю, — честно сказал я, наткнувшись спиной на подоконник и только теперь осознавая, что непроизвольно отступаю. — Но Оборотень лжец и, наверняка, плата будет несправедливо больше, чем ваша выгода.

— Я готова отдать все, что он попросит, чтобы мой сын родился здоровым.

— Эллая…

— Все!

Ее вскрик словно с силой толкнул меня. Я застыл, не двинувшись с места, но ночь сместилась, сделавшись призрачно-серебряной. Дождевые струи дымчатыми волокнами тянулись сверху, огибая штриховку стены дома. Прямо напротив меня клубилось знакомое, сложное шевеление сдвоенного узора. Да, знахарка не ошиблась, линии ребенка истрепаны. Они тянутся друг к другу, возможно, срастутся, хотя уверенности нет. И пока еще трудно сказать, как это скажется на мальчике, но…

Я закрыл глаза, отстраняясь, но продолжая через веки видеть все. Громко тикали невидимые часы, оглушая. Время опрокинулось, вмиг отсчитывая назад дни, месяцы и годы, когда Мартан поставил меня перед смущенной девочкой по имени Эмма.

«…ты убил ее…» — бешеное лицо Арина. Маска из баронского замка в Пригорье в моих руках. Самоуверенное: «…я сделаю все без разрешения…» «…Ты ведь не всегда знаешь, что творишь, Оборотень…»

Нет!

Ночь перевернулась, сделавшись влажной, душной, привычной. Затих стук часового механизма. Дрожал на груди раскалившийся амулет, я едва ощущал его.

— Эллая, ты ошибаешься. Ты принимаешь меня не за того, о ком думаешь, — солгал я, не допуская даже тени нерешительности в тоне. — Я ничем не могу тебе помочь.

Эллая растерялась, замерла, жадно всматриваясь в меня. Потом разом обмякла, словно из нее вынули упругий стержень, только что не упала на пол. Прижала стиснутые руки к груди, сплетя пальцы, рот некрасиво растянулся.

— Но… Илга говорила еще там, на Полуденной… Я ей не поверила, но…

— Правильно не поверила. Эллая, ты ведь не думаешь, что Оборотень будет так просто расхаживать по островам?

Она заплакала, не моргая, глядя широко открытыми глазами. В них стояло не разочарование, а настоящее отчаяние. Слезы просто текли с ресниц, оставляя дорожки на щеках. Как дождь по стеклу.

Заливался неистово сверчок, обещая благополучие этому дому. Тоже обманщик, вроде меня?

— Мне очень жаль.

Как Эллая ушла, я не видел, отвернувшись. Зато отчетливо слышал, как скрипнули ступени наверху лестницы. Под худой Илгой половицы скрипели явственнее, чем под Эллаей с ее животом.

— Что? — раздраженно огрызнулся я в ответ на невысказанный упрек. — Наслушалась?

— Лжец!

— Никогда этого и не скрывал.

— Ты мог ей помочь!

— Тебе-то откуда знать?

— Если бы не мог, не стал бы врать, что ты не Оборотень!

— Ага! Всем и каждому поведаем, что я Оборотень.

— Ах, прости, я забыла, что ты стыдишься своей сути! И правильно делаешь!

— Не ори! Что ты вообще понимаешь?

Илга слетела с лестницы, остановившись там, где недавно стояла Эллая. И мы зашипели, как две разъяренные кошки, кипя негодованием и брызгая слюной.

— Где уж мне понять такого, как ты!

— Ничего, проще будет убить, когда придет время. Ты ведь об этом мечтаешь?

— Не волнуйся, убью! И новый мир станет лучше! И ребенок Эллаи родится здоровым! И все будут счастливы!

Мы смолкли, тяжело сопя и вызверившись друг на друга. Первой отвела глаза Илга, с отвращением повела плечом, собралась уходить. Нос вздернут, спина прямая, но почему-то чувствуется, что ей это дается с трудом.

— Не будь идиоткой, — хмуро бросил я ей вслед. — Если я стал бы помогать Эллае, то сюда сбежались бы все маги! Хочешь этого?

Она не отозвалась, не обернулась, но помедлила, прежде, чем скрыться в отведенной ей комнате. Кажется, градус напряжения чуть снизился. Это к лучшему. Мне не хотелось слишком уж настраивать ее против себя, до Черноскала путь не пройден.

Забавно, что последний аргумент пришел мне в голову только сейчас… А если бы я с него начал, может, я бы не чувствовал себя так мерзко?

…Львен и Эллая (с утра она выглядела усталой, но улыбалась безмятежно, умело пряча печаль в глазах) ссудили нам денег на наем лодки. Большой, добротной, вроде той, что когда-то была у Илги в день нашей первой встречи. Обрадованная Илга даже ненадолго забыла о бедах, с удовольствием оглаживая мачту и клятвенно обещала вернуть долги уже за две лодки Эллае и ее родичам на севере. Супруги старательно отнекивались.

— Это самое меньшее, чем мы можем выразить свою благодарность, — Львен приобнял за плечо Эллаю, крепко притянул к себе.

На причале толпились родственники бондаря. Когда и что им успели рассказать наши благодетели осталось загадкой, но зато пестрая разношерстная толпа совсем не привлекла внимания бродящих по улицам и причалу магов. Тут подобных компаний было множество. И видно, никому и в голову не пришло, что беглый Оборотень способен окружить себя таким количеством приветливых людей. Все шумели изрядно, однако в нашу сторону никто из соглядатаев даже не повернул головы.

— К обеду будем в Серебряных ручьях, — Илга оценивающе рассматривала парус. — В крайнем случае, к вечеру. Сделаем короткую остановку, запасем провиант и отправимся дальше.

Осталось совсем немного.

Надо же, а ведь в глубине души я сомневался, что смогу уйти так далеко.

…Крошечный городок Серебряные ручьи был источен ручейками вдоль и поперек. И уставлен скобками бесчисленных мостиков, деревянных и каменных. Я, щурясь, наблюдал, как молодая женщина тяжело идет по хлипкому с виду мостику. Женщина придерживала руками поясницу и ступала чуть откинувшись назад, выставив круглый живот, плотно обтянутый простеньким платьем.

Везет мне на беременных… Я теперь цеплялся за них взглядом, словно каждая женщина на сносях была соринкой, попавшей в глаз. И как назло их было немало.

Я почти было отвернулся, и вдруг замер, не решаясь взглянуть внимательнее. Не может быть! По мостику шла Никка. Едва узнаваемая, в длинном платье, со строго подобранными под косынку волосами… Но это была она.

— Эй! — Илга бесцеремонно тряхнула меня за плечо. — Призрака увидел? Или совесть мучает? — она тоже заметила беременную и проводила ее глазами.

Никка поднялась по ступеням неказистого, но вполне добротного домика, по-хозяйски открыла дверь, скрывшись внутри.

— Нет, — запоздало отозвался я, — не призрака. И совести у меня нет.

А есть еще история Роафа, известного в прежние времена искусного целителя. Люди его боготворили и верили всей душой.

Но случилось, что ушел Роаф на войну лекарем, да получил рану страшную, изуродовавшую его лицо. И когда вернулся домой — люди испугались. Уж больно прежний целитель Роаф стал на чудовище похож. Такому только палачом быть. И целительство его, небось, коварно, жди беды! Не верили люди ему, оттого и выздоравливать перестали.

Роаф не обиделся. Он счел, что сам виноват. Что обернул свой дар исцелять на дар служить войне. А значит, лишился права служить жизни…

Говорят, он скитается и поныне где-то.

Провинциальные истории.

Архив города Пестрые реки

Глава 15

— Ой, а говорят этого проклятого мага на днях прямо-таки у нас и встречали. Идет, зыркает, а куда его взгляд падает, так там земля больше не родит.

— А откуда знаете, что не родит, коли он на днях ходил?

— Так цветы чахнут.

— Ну, осень же…

— Вот сосед мой сказывал, что ночью к нему многоглазая и многорукая тварюга заглядывала, не иначе Оборотень слугу своего ищет!

— Жена к нему заглядывала. В кабаке искала.

— …то, что чужаков нагнали, это даже детям видно. Куда ни сунешься, всюду толкутся.

— …с корабля ссаживались какие-то. Все ненашенские, да и не с Ручьев. Там таких господ сроду не водилось.

— Я слыхал, что пропавший маг к Оборотню подступы ищет, вот они и стерегут берега, чтобы никто не пролез без спросу.

— А что ему берега да порты, когда он с подводным царем накоротке? Тот его куда надо и доставит…

Илга, озабоченно покусывая губы, рассматривала кривой маяк — главную достопримечательность Рыбачьих островов. В фонаре сильно покосившейся вправо башни горел не обычный, а зеленоватый огонь.

— Он всегда такой?

— Кривой? Да, его царь-кракен помял, когда с рыбаками территорию делил.

— Зеленый.

— Хм-м… нет. Это сторожевое магическое пламя. В нашу… в мою честь.

Девушка сунула руки в карманы и зябко поежилась. Тонкая, худощавая, словно рыбка-корюшка, в мешковатой куртке не по росту (вечно ей достается то от жениха, то от знакомых людей), она казалась еще беззащитнее и меньше, чем была на самом деле.

Сам не знаю зачем, я открыл рот и произнес мирно:

— Знаешь, а ведь у тебя есть шанс решить свои проблемы, не рискуя головой.

— Как это? — Илга пнула гальку исцарапанным носком ботинка. Гальку поймала накатившая с шипением волна и поволокла за собой. Тусклый серый камешек в воде вдруг заблестел нарядно и разноцветно.

— Сдай меня какому-нибудь магу. Они тебя вознаградят, и наверняка устроят Яннека в Хрустальную лечебницу, и…

Под ее взглядом, я смолк, по инерции улыбаясь, но все менее естественно. Очень странный это был взгляд.

— Все-таки ты сволочь! Как ты можешь такое предлагать?

— Это почему? — я искренне удивился. — По-твоему убить меня гуманнее, чем продать?

Но как ни странно, ее чистосердечное негодование согрело мою черствую душу. Правда, ненадолго. Потому что продолжение было неожиданным:

— По-твоему я такая же эгоистка, как и ты? — Илга вынула озябшие руки из карманов и, сомкнув в кулачки, возмущенно уперла их в боки. — Если я просто сдам тебя, то, возможно, мне и моей семье помогут. Да! Но кто поможет всем остальным? И в первую очередь тем, кого ты оставил без помощи!

Я разинул беззвучно рот, как рыба на суше. Достойный ответ на ум не пришел.

— К тому же мне до смерти хочется прикончить тебя собственноручно! — Илга развернулась и зашагала вдоль прибоя.

Смеется? Она смеется или мне померещилось?

Ах, ты зараза… Злость схлынула, так толком и не разгоревшись. Паршивка ловко поддразнила меня, а я с ходу поддался, поверив в ее искренность. Когда это мы успели поменяться ролями? Когда серая «галька» Илга ухитрилась расцвести узорами? Видно, тоже попав в иную среду.

Плохо дело… Большую лодку придется оставить. Собственно, никто и не надеялся, что до Черноскала удастся пройти под парусами, но все же досадно.

С Птичьего мыса темные громады соседних островов просматривались, словно осколки гранита, запутавшиеся в складках голубого шелка. Неподалеку маячили редкие лоскуты парусов рыбачьих суденышек. Обычно в это время их стайки обильнее… Внизу, возле причала вразнобой покачивались десятки лодок, баркасов и яхт. На рыбном базаре распродавали остатки товара, не ушедшего еще до зари. Возле разделочного пня бились со здоровенным кальмаром, дорого отдающим свою жизнь.

Малочисленные покупатели, в основном хозяйки, задумчиво выбирали крабов и рыбное филе, не обращая внимания на суматоху.

Никого постороннего, явно бросавшегося в глаза, я не заметил. Но что я знаю о жизни Рыбацких островов? Вот разве что «глаз», закрепленных на вывесках и столбах, здесь раньше наверняка не было… Впрочем, это они зря. Отвести взгляды этим шарикам умеют даже ученики. Или они рассчитывают, что я оскорблюсь?

— Надо найти что-нибудь неприметное, — я втянул шею, пряча голову в ворот куртки. Ветер задувал холодный, северный.

Илга рассеянно кивнула, кажется, не замечая сквозняков. Перспектива так быстро расстаться со свежеприобретенной лодкой ее явно огорчила. Девушка нахохлилась, умолкла и держалась отстраненно.

Пришлось выбирать замену самостоятельно. Рассматривая разместившиеся вдоль причала разнокалиберные судна, я вдруг приметил одно, затесавшееся среди крупных лодок, словно шелуха семечки среди ореховых скорлупок. Все еще не веря, я спустился вниз… Кто бы мог подумать? Моя старая заплатанная лодчонка! Вихляется на волнах, привязанная за самый крайний, неумело вбитый крюк.

Я потянул просмоленный канат.

— Эй, эй, куда! — из-за грязного полотна ближайшего торгового шатра вынырнул чумазый мальчик. Худосочный, но напористый.

— Это чья лодка?

— Нашенская! — заявил парнишка, деловито насупившись. — Моя! — поправился он, подумав.

— И разрешение на постройку есть?

Мальчик помрачнел, облизнул обветренные губы, замялся.

— Я лодку на берегу нашел. Раз хозяин не объявился, значит — моя! — угрюмо заключил он.

— А! — сделал я понимающее лицо. — Это ты, что ли, нашел лодку с богатством? Про монеты, вроде, болтали?

— Да ну… — пренебрежительно отмахнулся мальчик. — Богатство! Мамка только долги раздала, да вот прилавок купили. Ну, и лодка… Правда, на ней далеко ходить нельзя.

— Продай лодку, — предложил я.

Илга приподняла брови, недоверчиво рассматривая жертву стихийного судоремонта.

— Эту? — тоже явно удивился мальчик.

— Эту, эту. Ты же владелец? Вот и продай…

Ушлый малец не растерялся и заломил такую цену, что я ошарашено крякнул.

— За такие деньги, ты мне в придачу отдашь еще и весь причал… Давай лучше меняться. Вон видишь стоит лодка? Возьмешь ее вместо этой?

Пацан долго и придирчиво смотрел в указанном направлении, солидно думал, потирая лоб и преувеличенно хмурясь, что-то подсчитывал, шевеля губами. Обмен был неравноценным даже на его взгляд, но в чем подвох бедняга не понимал.

— Ты свихнулся? — хладнокровно поинтересовалась Илга.

— Не жадничай. Нам она все равно больше не понадобится. Доберемся мы или нет.

— Прибавить бы надо, — внушительно заметил, наконец, пацан.

— Ну, ты наглец, — засмеялся я невольно. — Бери, пока мы не передумали. Согласен?

И я вновь стал владельцем заплатанного суденышка, повадками и устойчивостью смахивающего на старую клячу. Мне даже захотелось потрепать его за неровно оббитый чешуей, занозистый нос.

— Зачем? — Илга с нескрываемым отвращением скрестила на груди руки, определенно не намереваясь приближаться к нашему новому приобретению.

— За Черноскалом и подступами к нему постоянно наблюдают. Одинокая несчастная девушка на плохой лодчонке в глаза не бросится, даже если поплывет на Поганый остров. Бедняжке любой ценой надо зарабатывать на жизнь.

— Куда поплывет эта одинокая, но гордая и красивая девушка? — смягчившись, но все еще подозрительно уточнила Илга.

— Расскажу, — зловеще пообещал я.

…До чего же неудобное у этой лодки дно. Мерзко воняет тухлой рыбой, гнилым деревом, да еще и смолой от давно не подновляемых заплат. Вода выступает на желтовато-черных пятнах, словно испарина. Собирается в ручейки и стекает вниз, скапливаясь лужицами. Это практически все, что мне доступно для обозрения — дно с заплатами и разрастающаяся лужа. Как раз в этой луже я и лежу, ощущая, как намокает рубаха и штаны. И голову приходится держать боком, иначе нахлебаюсь воды.

— Она никуда не плывет, — слегка раздраженно пожаловалась сверху Илга.

Илгу я не вижу. Она сидит на мне. Точнее, она сидит в лодке, изображая «одинокую несчастную девушку» в утлом суденышке, а мне пришлось уместиться на дне, да еще накрыться ветхими тряпками. Гнилью несет как раз от них… Надеюсь.

— Подтолкни ее немного, — велел я задушенно.

Шевельнулись весла. Лодка качнулась. Глухо шлепнулась о борта вода. Прикрыв глаза, я попытался почуять живое, прирученное течение. Подманить его, как раньше.

— Не вертись, — свирепо потребовал я, когда такая невесомая с виду Илга грузно переместилась по моей пояснице.

— Если ты так опасаешься, что тебя заметят, надо было плыть ночью.

— Ночью ни один нормальный человек на Поганый остров не поплывет. Тем более одинокая девица.

— Ну, может, это сумасшедшая одинокая девица… — вздохнула Илга и обрадовано вскрикнула: — Кажется, есть! Лодка плывет!

— Не забывай делать вид, что гребешь…

Когда ты ничего не слышишь, кроме журчания воды и стука волн снаружи, и ничего не видишь, кроме набухающих капель на смоляных заплатах, с которыми не справлялись выдохшиеся чары, то время становится безразмерным, как резиновая паутина. Опутывает, вгоняет в сон… Хоть и неудобно, и воздуха не хватает, но все равно невольно начинаешь дремать.

— Это и есть ваш Поганый остров? Красивый.

Я встрепенулся.

— А прямо над нами парит птица! — в Илгином голосе зазвучала тревога, но равномерно двигать веслами она не перестала. — Очень большая, серая, с длинным загнутым клювом… То есть, кажется, это не птица.

— Кривоклюв, — мне до смерти захотелось выбраться из-под слоя вонючих тряпок. — Птицеящер. У него не только клюв длинный, но и когти серьезные.

— Улетает…

Только теперь я ощутил, как разжимаются стиснутые зубы.

— Греби к берегу и скажи мне, когда кривоклювов поблизости не будет.

Плеск волн сделался громче, затем лодка надрывно зашуршала брюхом по камням и песку. После унылого полумрака под гнилой ветошью, Поганый слепил красками и жирной, лоснящейся зеленью даже сильнее, чем обычно. Тут все еще царило безудержное лето. Вкрапления золотых листьев казались случайными.

Я стремглав ринулся под защиту крон, благословляя здешние раскидистые деревья, и только потом оглянулся. В небе, между Поганым островом и Черноскалом, парили десятки черных точек. Над самим Черноскалом трепетало неразличимое простым глазом, но зато хорошо заметное магическому взгляду плотное зарево охранных заклятий. Много…

— Нам туда! Там есть руины, укроемся.

— Разве мы можем ждать? — Илга озиралась без боязни, но неуверенно.

— Даже если за тобой следили, все равно есть немного времени. Они подумают, что отчаянная девушка копается в поисках сокровищ. А в сумерках укрыться легче.

— Пойдем ночью?

— Ты не знакома со здешними водами, пойдем, когда чуть стемнеет.

Каменная башня все так же незыблемо высилась среди деревьев. Илга заколебалась было перед обросшим бахромой корней входом, но, не оглянувшись, шагнула внутрь. Я быстро содрал с ветки ближайшего подранника горсть ягод, вперемешку с листьями.

— Как здесь… странно. — Илга заворожено оглядывалась, поглощенная здешней магией. Каменные маски со стен рассматривали ее равнодушно и пристально, как когда-то совсем другую гостью. Надеюсь, теперь, когда поводок оборван, за нами способны наблюдать только они.

И маски промолчат, хоть и видят, как я запихиваю во флягу раздавленные ягоды, стряхнув ненужные листья.

— Пить хочешь?

— Да, спасибо…

Илга доверчиво протягивает руку, жадно глотает из горлышка. Слишком устала, пока гребла и бежала. Да и вода в старой фляге не отличалась свежестью, так что горьковатый вкус ее девушку ничуть не обескуражил.

— Наверное, костер здесь разводить не стоит, — деловито решила Илга, завинтив крышку фляги. Лукаво покосилась: — Но ты ведь не будешь снова шокирован, если я выжму одежду? Или у вас тут, на юге, это слишком смело?

— Как тебе будет удобно.

Я, прищурившись, наблюдал, как она выжимает намокшие штаны. Светлую кожу северянки загар почти не тронул. Зато каждый синяк наливался лиловыми тенями, словно пятно на матовом яблочном боку, а ссадины и царапины темнели строчками засохшей крови.

Подранник, растворенный в воде, действует медленнее, чем свежие ягоды. Но, вроде, пора.

— Ты не боишься, Илга?

Она еле заметно вздрогнула. Все-таки, раздеваясь, человек становится намного уязвимей. И легче выдает истинные чувства.

— А должна?

— Илга, скажи честно, ты не сожалеешь, что не сдала меня там, на Рыбацком?

— Нет, — твердо отрезала она. — Предвкушаю удовольствие покончить с тобой своими руками.

— Ты не думала, что я затащил тебя в ловушку, и теперь уже поздно бежать?

— М-м?..

— Замри!

Я лениво, с нарочитой театральностью, выплеснул из горсти якобы «заморозку». Характерный жест, известный всем в Империи. Илга его мигом распознала, успев обернуться через плечо — тонкое тело изогнулось, влажная рубашка бесстыдно облепила грудь, обозначив аккуратные соски, напряглись стройные ноги. Глаза расширились сначала удивленно, затем тревога вползла в них, замутняя, словно ил — чистую воду.

— …что… ты…

— Вот теперь ты действительно во власти чар коварного Оборотня. Страшно?

Она с все возраставшей растерянностью пыталась совладать со своим телом. Подняла онемевшие руки, случайно зацепившись за отворот липнущей рубахи, дернула неловко. Истрепанная ткань с треском разорвалась, оголив даже пупок на плоском белом животе.

— Можешь не торопиться, — на этот раз я не пытался отвести взгляд, плотоядно ухмыльнувшись. — Я знаю, ты хороша. И, полностью в моей власти.

Илга пыталась попятиться, но деревенеющие конечности уже не слушались. Девушка опрокинулась на стену, ссадила локти до крови, хотя вряд ли это почувствовала. Каменные глаза со стен взирали на происходящее угрюмо, но без осуждения. Что им за дело до человеческих страстей?

— Ты же хотела узнать, что именно Оборотни делают с девственницами, угодившими в их гнусные лапы? — я двигался медленно, опасаясь повергнуть девчонку в кромешную панику. Сломает еще себе что-нибудь.

— З-зачем… — побелевшие губы ее едва шевелились, так что я скорее угадал, чем услышал: — С-сейчас?

— Только это тебя удивило? А раньше, значит, ты бы согласилась добровольно?

Она смотрела с отчаянной яростью и страхом, будто парализованный злой зверек в силках — зрачки расширились, почти поглотив радужку, лицо выцвело до прозрачности, обнаженная грудь и ребра в прорехе рубашки учащенно вздымались.

— Поддалась бы? Как там, возле проклятого замка? — под моими подошвами сухо потрескивали мелкие веточки. — Призраков нельзя обмануть фальшивым поцелуем

Что-то мелькнуло в ее широко распахнутых глазах, замутненное растерянностью, но все же ощутимое. Не желанная ненависть, которую я ждал увидеть. Иначе Илга не годилась бы для своей миссии. Но там затаилось что-то иное… Сожаление? Или хуже того, сострадание? Этого еще не хватало.

Как далеко я готов зайти, чтобы добиться своего? До откровенного изнасилования? Да, это, несомненно, даст нужный эффект, только…

Я, стиснув зубы, уже был готов отступить, когда страх и подспудное сомнение из Илгиных глаз вдруг разом ушли. Осталось свирепое отвращение. Настолько сильное и искреннее, что сковывало жертву не хуже уже наверняка утративших силу ягод. Я сделал еще шаг, приближаясь к жертве. Илга и не подумала отпрянуть, застыла, оцепенев. Я наклонился, глубоко вдохнул аромат ее кожи: морская вода, горячий пот, мускус испуга, пряная злость. Шепнул в самое раскрасневшееся ухо:

— Расслабься. Не нужна мне твоя добродетель. Тебе только чудится, что ты не можешь двигаться. Отомри!

Илга дернулась так, что едва не стукнулась о мой подбородок макушкой. Метнулась прочь, оттолкнувшись от стены, замерла возле выхода. С усилием задышала, приходя в себя. Стиснула кулак над грудью, зажимая сырую ткань безнадежно испорченной рубашки. На лице ее поочередно сменялись то облегчение, то растерянность, то гнев… Обида и снова гнев.

Еще бы! Удар вышел двойным! И унижение тоже.

— Ты!..

— Оборотень, — сухо докончил я, изо всех сил стараясь говорить ровно. — Я помню. И рекомендую тебе не забывать об этом.

— Ты не позволишь забыть, верно, Оборотень? Никогда? — сражаясь с уязвленной гордостью, Илга, похоже, кричала первое, что приходило ей в голову. — Вот о какой взаимности ты говорил?! Эту свою Никку ты так же подловил, лишив воли? Предпочитаешь покорных?

— Нет, — я не поддался на провокацию. — Как раз покорность не люблю. Сыт ею по горло.

Ну, теперь в Илгиных глазах ярость достаточно замешана на вернувшейся ненависти. А то мы, как я погляжу, расслабились за последние дни, начали примечать друг в друге человеческие черты. Эдак и до симпатии дело дойдет… А так — в самый раз.

Да и действия подранника хватит, чтобы утолить на время усталость и боль. Плыть ей придется далеко.

— Если ты надеешься, что я стану это пить…

— Ты не передумала забраться в логово Оборотней?

— Нет!

— Тогда пей. Иначе Барьер вокруг Черноскала не пропустит тебя… — «И кровники учуют чужую», — прибавил я мысленно.

Она нахмурилась, неприязненно глянула на крышку от фляги, где плескалась едва порозовевшая от нескольких капель крови жидкость, с явным усилием взяла ее.

— Заодно это придаст тебе сил.

— Мне своих достаточно, — огрызнулась она привычно, но таким надтреснутым голосом, что стало ясно — хорохорится девчонка исключительно из упрямства. И ей действительно требуется стимулятор.

Прошло с полчаса после бурной сцены, страсти слегка улеглись, но напряжение никуда не делось. Может, напрасно я так с ней жестоко обошелся? Не самый удачный момент испытывать прочность ее и без того истрепанных нервов. Но кто знает, что ждет нас впереди? Тут бы самому запастись мужеством.

— Действуем, как договорились. Придется сначала быстро бежать, а потом так же быстро плыть. Не останавливайся, несмотря ни на что. Если потеряешь меня из виду — доплыви до острова, где лежат кости дракона.

— Как я узнаю, что там лежит? — с досадой осведомилась насупленная девушка, все еще отстраненно держа на ладони подрагивающую в крышке воду.

— Не промахнешься. Остров в пределах досягаемости только один. Жди меня, сколько сможешь. Если я не появлюсь, оттуда доплыви до Черноскала.

— Ты спятил?

— На побережье Черноскале живут люди. Вполне обычные. Они помогут.

Илга пристально, не моргая, смотрела мне в глаза. Новое выражение проступало на ее лице — чужое, серьезное. Я мельком подумал, что все-таки знаю об этой девушке обидно мало… и, скорее всего, больше ничего не успею узнать.

Потом она большим глотком, торопясь, выпила воду. Омерзение в ее взгляде скользнуло и исчезло. Илга глубоко вздохнула, выпрямляясь, свела сосредоточенно брови, замерла, забавно прислушиваясь к себе.

Я обернулся…

Дрожало марево узора, сложно трепыхалось, плыло. На поверхности быстрее, чем в глубине. Истончались волокна, тут же рождались новые, меняя рисунок. Никогда прежде я не замечал, как это прекрасно. Никогда прежде мне не было так невыносимо страшно что-то испортить…

К текучему, податливому, с вкраплениями ярких чужеродных сгустков, разбегающихся по волокнам, я прикоснулся осторожно, затаив дыхание. Марево дрогнуло, ежась, искажаясь. Сгустки плавили чужой узор, местами насквозь, оставляя рваные раны. Через мгновение тусклые нити засветились, накаляясь. Главное, действовать быстро, пока все они не сгорели, и пока моя кровь не изменила их необратимо. Мне всего лишь нужно придать Илге облик того, кого примет Барьер. Я так боялся навредить ей, что даже не заметил ни тяжести браслетов, ни тупого нытья разогревшегося амулета. Вся эта боль прошла мимо — привычная и ненужная, оставшаяся за чертой приоритетов.

Краем глаза я засек, как издалека тянутся к нам дымчатые щупальца. Словно с вершины Черноскала устремился к Поганому острову спрут-исполин, пока еще шаря вслепую. В сером небе, помешкав, перестроились размазанные, как акварельные рисунки, силуэты встревоженных кривоклювов.

— Готова? Пора!

Кривоклювы чуют любую магию. И, скорее всего, сейчас пробудятся еще и подводные течения. У нас всего лишь несколько минут, пока они все развернутся. И есть шанс, что первым делом они начнут искать нас на острове.

Сосредоточенная, побледневшая, заметно возбужденная Илга неслась рядом легко, ловко огибая препятствия. Поморщилась, когда окатило горечью и жаром незримой линии Барьера, но проскочила, не задержавшись.

— Постарайся выныривать как можно реже! — предупредил я напоследок.

И мы обрушились в воду. Холодный, тугой прибой принял гостей неохотно, попытавшись выкинуть назад. Вспоров морскую толщу, я сразу же ушел под поверхность. Рядом устремилась вперед длинная, гибкая тень. Теперь только грести изо всех сил, пока хватает дыхания. До пламенных кругов в глазах… Вынырнуть, хватануть ртом соленый воздух… Мельком я успел заметить пенные разводы там, где только что ушла под воду Илга. И мельтешение серых крыльев над островом позади. Словно птицы дрались за оброненную горбушку хлеба.

Снова вниз, во тьму и опять вверх… Справа, почти над самой водой распластался кривоклюв… Пугающе близко. Нет, не заметил.

Проклятье, заметил!

Отчаянный вскрик донесся слева.

Я метнулся туда и успел рвануть за скользкое крыло яростно заверещавшего кривоклюва. Его серые, кожистые лапы вцепились в Илгину одежду, вытягивая бьющуюся девушку на поверхность. Лишенный равновесия кривоклюв упал на воду, бешено молотя разбросанными крыльями. Но девушку отпустил. Второй хищник тут же спикировал, прошел прямо над головой, обдав тухлой вонью и брызгами, обрушился вниз. Илга исчезла, но живо вынырнула вновь, разозленная, с размаху лягнув нападавшую тварь в грудь. Кривоклюв тяжело качнулся назад, криво разинув пасть и неуклюже подламывая крылья. Волна захлестнула его. Третьему я бросился навстречу и, сцапав обеими руками, потянул бьющуюся тушу под воду…

Сейчас остальные заметят свалку и подтянутся. Со стаей нам не сладить.

— Ныряй! — закричал я запыхавшейся Илге. Успел увидеть, как она понятливо кивнула и, бросив почти захлебнувшегося кривоклюва, устремился вниз.

Мутное, подвижное полотно воды утратило однородность, распадаясь на течения, как канат распадается на отдельные волокна. Что-то упругое попробовало осторожно обвиться вокруг поясницы… Ну, нет! Быстрее!

На негостеприимный, каменистый берег Драконьего логова я не столько выплыл, сколько выкатился, влекомый набегающими волнами. Рассадил о гальку щеку, ударился плечом. Вскочил, пошатнувшись.

— Илга?

— Здесь… — девушка, спотыкаясь, брела вдоль кромки прибоя. Мокрые волосы облепили лицо, будто причудливый шлем. На белеющей скуле горела ярко-красная нить пореза.

Кривоклювы беспорядочно метались над мятым покровом океана, но некоторые уже сообразительно разворачивались в нашу сторону. Оскальзываясь, расшибая в кровь колени и локти, мы понеслись по стеклянистым склонам Драконьего Логова, взбираясь по круче. Хорошо еще, что поверхность острова изрыта впадинами и складками — можно укрыться. Да и стемнело порядком… Вот он, дракон!

«Ты что-то задержался, Оборотень…»

— Дел было много, — я сдавленно сипел, сплевывая скрипящий на зубах песок. — Рад тебя видеть, Дракон.

«Ты изменился, Оборотень, — Дракон незримо улыбался. — Теперь я слышу в тебе огонь… Неужто ты готов вскипятить океан?»

— Осторожнее, — удержал я за пояс Илгу, рванувшую, было, к пещерам. — Там пропасть. Давай лучше сюда. — И потянув инстинктивно упирающуюся девушку за руку, я забрался в пустую драконью глазницу.

Долгие минуты мы сидели, хрипло дыша, тесно прижавшись друг к другу. Опускавшаяся снаружи ночь, выпив дневные краски, сменила палитру, распадалась множеством звуков: оголтело вопили раздосадованные кривоклювы, разрезая воздух совсем рядом; сухо сыпалась крошево камешков, сметенных волной тяжело волокущегося за тварями воздуха; мерно шелестел безразличный океан; сыто плескались волны, ударяясь о берег; надрывно стенал ветер, принося отголоски звенящего металла и криков. Что-то происходило там, за пределами костяной крепости…

С вымокшей одежды текло, озноб пробирал до самого сердца ледяными крючьями. Во мраке он словно утроил свою силу. Я потянулся, чтобы прикоснуться к ноющей щеке — ссадина кровоточила и щипала от соленой воды.

— Ты не потерял фонарь? — Илга завозилась рядом.

Я хотел было возразить, но передумал. Сверху тусклый огонек под черепом дракона не заметен, а люди сюда еще не пришли.

— Держи…

Мокрый фонарь вынули из моих рук, и через некоторое время в темноте зарозовели ладони Илги, между которыми затеплилось едва живое мерцание. Не задумываясь, я накрыл озябшие кисти девушки своими, ощутив, как хрупки и подвижны ее косточки. Словно ящерку поймал. Фонарь засветился ярче, вымывая из мрака сосредоточенное лицо девушки. Царапины чернели, как карандашные риски.

Я не сразу осознал, что пауза затянулась. И что Илга замерла, не пытаясь отодвинуться. И что смотрит мне в глаза. Губы, почти обесцвеченные холодом и тьмой, сжались в тонкую, кривящуюся полосу. Потом шевельнулись, выдыхая жаркое и торопливое:

— Я передумала… Слышишь? Я не хочу причинять тебе вред.

Сердце глухо стукнуло, пропустило удар, налилось горячим свинцом. Только этого не хватало!

— Не хочешь? С чего бы это?

— Это неправильно. Я чувствую, что неправильно… Еще недавно я думала, что… А ты снова спас мне жизнь и…

Чудом не стиснув податливые Илгины кисти до хруста, я нарочито резко выпустил их, отодвинулся и грубо рявкнул:

— И что? Дура наивная! Нашла время для сентиментальностей! По-твоему, зачем я спасал тебя? Ради прекрасных глаз? Ты всего лишь инструмент, но потерять тебя мне невыгодно. Лишь поэтому ты все еще цела.

Она недоверчиво воззрилась на меня. Губы, снова плотно стиснутые, заметно вздрагивали и потемневший взгляд пытливо обшаривал мое лицо, ища что-то. Пришлось добавить.

— Или ты все же влюбилась? — холодно осведомился я. — Надумала втрескаться в зловещего Оборотня? Может, захотела исцелить его мерзкую душу, приметив, что он не так плох, как все думают? А как же Яннек? Пусть сдохнет?

Фонарь упал наземь, судорожно закачавшись в слое пыли, расплескивая по бугристым поверхностям чахлый свет, когда Илга отпрянула, будто от удара. Подобралась, выставив колени и локти, заползла во тьму, поблескивая злыми глазами.

— Размечтался…

Тишина сделалась плотной и волокнистой. Звуки вязли в ней, растворяясь. Казалось, даже воздух сгустился. Подобрав фонарь из пыли и отогрев, я поднял его повыше, осматриваясь. Древняя, окаменевшая кость охотно впитывала свет, наливаясь легким свечением. Бугры и трещины, изобильно покрывавшие древнюю ткань, прихотливо соединялись, рисуя скорее бойкие узоры, чем мертвые письмена времени. Глазницы полнились подвижной тьмой, и чудилось, что взор дракона обращен внутрь себя. На нас.

Илга тоже наблюдала с молчаливым напряжением. И вдруг встрепенулась:

— Там что-то написано. Посвети выше и правее.

На отливающей в сумраке янтарем кости и впрямь проступали едва различимые, расслоившиеся и раскрошившиеся руны. Сколько раз я их читал? «В драконе память»… Нет, «в мыслях». А на самом деле в «голове»! В черепе. Руны основного языка — всегда оборотни. Можно прочесть и так, и эдак. И там, где чудится двусмысленность, зачастую всего лишь прямое указание.

В голове дракона ответ. Знание. Путь. Предки оставили подсказку, а она, как песчинка в моллюске, обросла перламутром иных смыслов.

— Здесь черта. Похоже на указатель…

— Вижу.

Закрыв фонарь полой куртки так, чтобы только слегка подсвечивать кости, мы осторожно двинулись внутри драконьих останков, повинуясь указанию высеченных значков. Под сгорбленным позвоночником. Переступая через исполинские ребра… К пещере, откуда так и не выбрался однажды исполин. Пришлось идти почти на ощупь, потому что через сквозную конструкцию уцелевшего костяного свода сверху заметить даже такой тусклый фонарь, как наш, легко.

— Осторожно. Здесь обрыв.

Драконий хвост исчезает в густом, вязком мраке внизу. Там даже свет растворяется, как акварель в дегте. Но кости хвоста, такие хрупкие с виду, на самом деле надежно спаяны с вертикально уходящей вниз стеной провала. Не вздрагивают даже от удара. Можно рискнуть спуститься.

Хвост истончался, заканчиваясь костяной плоскостью, смахивающей на наконечник гигантской стрелы. Дальше только тьма. Значки на стенах подтверждают, что пока все идет правильно. Вниз, вниз!

— Сдурел? — ахнула Илга, попытавшись схватить меня, как только я прыгнул вперед. Конечно, она не успела. И хорошо, что не успела — окажись внизу пропасть, я бы утянул ее за собой.

— Идиот! — в бешенстве прошипела она вслед сверху. Помедлив, соскочила следом, мимоходом приняв мое поддержку, когда утратила равновесие, но сразу же отодвинулась.

Пахло застарелой гарью, окалиной и морскими водорослями. И еще совсем немного — зверем. Лохмотья остаточной магии колыхались липкой выцветшей пряжей. С каменной площадки во тьму стекала выдолбленная в граните лестница. Справа, возле верхней ступени валялся искореженный воинский шлем. Вычурный, потемневший от окислов.

— Идем?

Илга сделала шаг в сторону и подобрала округлый предмет — еще один фонарь. Такие фонари, из покрытого насечками мутного стекла, не делали вот уже с тысячу лет. Но он, как ни в чем не бывало, разгорелся в руках девушки.

Лестница ныряла круто вниз. Воздух наполняла волокнистая пыль, смахивающая на черную шерсть. На единственной стене, которую удавалось осветить фонарям, через равные промежутки встречались кованые чаши для светильников. Все пустые.

Не знаю точно, сколько мы спускались, но, похоже, лестница вела к туннелю, пробитому в скалах, давно ушедших под поверхность океана. В какой-то момент лестница исчезла, развернувшись в прямой, довольно обширный ход, проложенный горизонтально.

— Что-то давит… чувствуешь? — вдруг дрогнувшим голосом спросила Илга, инстинктивно подавшись ко мне.

— Над нами вода, — я невольно поднял глаза к каменному своду. — Очень много воды… — добавил, постаравшись, чтобы в свою очередь не изменился мой голос. Все-таки странное ощущение. — Раньше и Черноскал, и Драконье логово были единой горной грядой, но потом она затонула, оставив только макушки. Под водой они соединены между собой. Если проход продержался столько столетий, вряд ли он рухнет прямой сейчас.

— Ну, не знаю, — с сомнением пробормотала себе под нос Илга. — С моим везением всего можно ожидать.

Туннель тянулся и тянулся. Изрядно утомившись, мы сделали привал, кое-как разведя костер (использовали зажигалку, про магию в этом месте даже думать не хотелось) и слегка обогрелись, стараясь держаться поближе друг к другу.

— Не боишься?

— Боюсь, — спокойно отозвалась Илга без малейшей рисовки в голосе.

— Пока я рядом, здесь неопасно, — хотелось бы мне самому ощущать в этом твердую уверенность.

— Да, пока ты рядом, — Илгин голос, как эхо, отразил и исказил смысл сказанного.

— Отдохнула? Времени у нас не так уж много… — произнес я фальшиво.

Откуда мне знать, много у нас времени или мало? Погоня за плечами теперь точно не висит. Но и ждать сил больше не осталось. Особенно сидеть рядом с Илгой, слушать ее прерывистое дыхание, и представлять, что, возможно, это последнее, что происходит между нами.

Слишком поздно, чтобы что-то менять. Значит, незачем затягивать агонию.

— Туда! — решил я, выбрав направление. Туннель разошелся каменным раструбом, проваливаясь в полость.

Возникло ощущение, что вокруг полно зеркал. Краем глаза я уловил сотни своих замерших отражений. Но посмотрев внимательнее — не увидел ничего, кроме скупо поблескивающего гранита. Я сделал несколько шагов, чувствуя, как уплотнился пыльный воздух, и снова остановился, услышав тревожный вскрик спутницы.

— Что?

— Мне показалось… показалось, что ты… идешь по потолку, — смущенно созналась девушка после паузы.

А мне показалось, что за нами следует целый отряд многоножек. Шлейф причудливых, слоящихся, дробящихся звуков катил за нами волной, не отставая. Шуршание мешалось с бряцаньем железа. Стеклянный звон обрастал рыхлым, трухлявым шорохом древесины.

Я застыл. Тень перекрывала дорогу — плотная, мятая, будто скомканная бумага. Тень лежала между стенами, но не было ничего, что могло бы ее отбрасывать. Скорее напротив, свет наших фонарей крошился на ее поверхности, как на серебристой фольге.

— Не бойся, — я переложил фонарь в другую руку и повел им вокруг, выглядывая новые тени. — Это сторожевой раб. Тень тени. Он мертв.

— Мертв?

— Был бы жив, ты бы не успела его заметить.

— А ты?

— А меня он не тронул бы. Извини, я упустил из виду, что они могут тут быть.

— Ты знал…

— …но забыл. Разумеется. Оборотням не свойственно думать о других. Постарайся сама не забывать об этом.

Молчание упавшее между нами, было словно только что виденная тень. Неощутимое, сложное, смертоносное, если бы в него добавить чуть-чуть энергии. Но к этому моменту мы слишком устали, чтобы толком злиться.

— Как это — тень тени? — Илга заговорила лишь, когда четвертый поворот надежно отгородил нас от мертвеца.

— Сначала раба стирают с этой стороны мира и сливают воедино с его изнаночной тенью. И то, что получилось, живет на изнанке, бросая тень уже на обычный мир. Существо неуязвимо для обычного оружия.

— Бедняга.

Она сказала это так, что я обернулся. Лицо девушки ничего не выражало. И казалось, пожалуй, слишком уж неподвижным.

…Гранит исчез, скрытый под красноватым кирпичом, каменной гладкой плиткой или мозаикой. Весьма впечатляющей мозаикой. Присмотревшись к одной из картин, отставшая было Илга живо догнала меня и довольно долгое время держалась рядом, больше глядя под ноги, чем по сторонам.

— А ты чего ожидала? — не оборачиваясь, полюбопытствовал я. — Это логово Оборотней.

Она весьма красноречиво промолчала.

По моим расчетам мы уже должны находиться где-то в недрах подножия самого Черноскала, и требовалось отыскать путь вверх, в подземелья замка.

— Похоже, мы не туда идем, — подумал я вслух, когда плутать надоело. Пахло землей, а следы магии исчезли вовсе. — Хорошо бы обзавестись путеводителем.

— Поищи в библиотеке, — Илгин фонарь плеснул светом в пустой дверной проем, за которым спряталось довольно обширное помещение.

Я небрежно отмахнулся, решив, что она иронизирует, но вдруг заметил упорядоченный строй разновеликих книжных корешков. Невольно подался вперед, переступив порог огромной залы и вчитываясь в названия ближайших томов. Ошарашено присвистнул — прямо-таки список запрещенных раритетов! Мартан бы душу отдал за любой из них.

— Кто бы мог подумать, что здесь хранится такое сокровище!

— Кому из нас от него будет польза? — резонно осведомилась бесцеремонная спутница, равнодушно смахнув пыль с ближайшей инкунабулы. Попыталась разобрать название, забавно наклонив голову и по-детски шевеля губами.

Открыв рот для возражений, я тут же осекся. Она попала прямо в точку. Перед смертью не начитаешься. Но вот хотя бы полистать этот серый фолиант: «Апология другой магии», считается безвозвратно утраченной. Написана современником первых Оборотней…

— Нашел время! — простодушно возмутилась, нервно озиравшаяся, Илга.

— Боюсь, другого не представится, — я невольно ухмыльнулся, водя фонарем над удивительной сохранности страницами.

— Ой! — Илга прыгнула ко мне, больно вцепившись в плечо. Фонарь со стуком покатился по полу, суматошно мелькая лучами, словно пытаясь ухватиться за неровные стены.

Свет выхватил из тьмы многоногую фигуру и сразу же упустил. Паучьи лапы сложно задвигались, торопливо унося во мрак округлое тельце.

— Незачем так пугаться. Это Хранитель библиотеки…

— Какая мерзость, — вставила, попятившись, Илга.

— …и весьма упитанный. Вот кто нам поможет. А ну, иди сюда.

Хранитель проворно попятился, пытаясь спрятаться за полками. В два широких шага я догнал его и сцапал за… Ну, за загривок, наверное.

— Зачем он тебе? — Илга с опаской смотрела издали, не решаясь приблизится. — Ему явно страшно. Пусть остается…

— Дорогу покажет. Эти твари знаю все… Ведь покажешь?

Библиотекарь плачуще захрипел, когда я с силой встряхнул его, но продолжал сопротивляться. Вспухло облако сухой пыли, ссыпавшееся с жирного тельца. Здешняя тварь оказалась сытой и своенравной, не то, что полумертвый сородич, встреченный мной на островах. Видно и впрямь библиотека была обширна и вкусно питала своего хранителя.

Илга неприязненно поморщилась.

— Он же не хочет. Мы и сами найдем дорогу.

— С проводником надежнее… Ах, ты! — я еще раз зло тряхнул зарвавшуюся тварь, которая ухитрилась посечь мне запястья с виду тонкими, но очень острыми по краям лапами. Будто краями бумажных страниц — глубоко и болезненно.

— А люди верят, что нет существ, непокорных воле Оборотней… — Илга, улыбаясь, прошла мимо.

Тишина стекала со стен, мешаясь с темнотой — осязаемая, вязкая, махровая. Глаза слезились и чесались, а вдыхать стало тяжело, словно через шерсть. Илга нарочито отставала, и даже спиной я чуял ее неудовольствие.

У переброшенного через трещину моста Хранитель задергался, пытаясь вырваться. Что-то он почуял там, на другой стороне. Извивался, сучил конечностями, сипел придушенно.

— Отпусти его! — не выдержала Илга, догоняя и останавливаясь рядом. Глаза девушки были красными и сильно слезились.

Из черной щели под мостом ощутимо тянуло сероводородом.

— Илга, — я утомленно провел ладонью по лицу, растирая зудящую кожу, — шла бы ты уже… по мосту. Обещаю, что скоро ты мне отомстишь, в том числе и за жестокое обращение с живот… с библиотекарями.

Илга вспыхнула, раскрыла рот, но тут же стиснула губы и действительно двинулась по настилу. Теплый нечистый воздух снизу омывал ее фигурку зыбким потоком.

— Пшел, — буркнул я, разжимая пальцы.

Сиплый визг стих. Округлое тельце, приземлившись на камни, мгновение покачивалось на тонких ножках, потом нерешительно засеменило боком прочь.

Илга обернулась как раз в тот момент, когда я занес ногу для пинка. Проворный Хранитель, почуяв угрозу, мигом ускорился. Но девушка успела увидеть все, что я хотел.

— Это вместо благодарности? — гневно процедила Илга, когда я приблизился.

— Он сотрудничал без должного энтузиазма. Хозяин должен держать прислугу в тонусе, — небрежно огрызнулся я, с удовлетворением подмечая в глазах спутницы именно то, что нужно. Пусть презирает или злится сколько хочет. Так лучше для нас обоих.

Все острова под водой имеют единую опору. Все языки мира корнями сходят к основному. Как магия Высшая и Обратная по сути едины, так и люди в сердце своем одинаковы и хотят одного — понимания и любви. Но как островам никогда не сойтись, как языкам различаться, как магиям всегда слыть чуждыми, так и людям не понять, почему они любят. И не полюбить им того, что они не понимают.

Из трактата «Сквозь толщу вод».

Императорская историческая библиотека.

Глава 16

Теперь мы поднимались по узким и широким, целым и разбитым, резным и строгим лестницам. По ребрам замурованных исполинских чудищ. По пальцам горных великанов, слившихся в смерти с породившим их гранитом. В ледяное, пыльное дыхание камня примешался железистый привкус. А тишина наполнилась едва уловимым, но скверным отзвуком, рожденным будто не эхом, а злым пересмешником.

…Один из великанов сомкнул ладони горстью, в которой затаилась древняя оружейная сокровищница — лопнувшие бочонки давились наконечниками стрел; на полу валялись скомканные, как ветошь, кольчуги; мечи, ссыпанные в углу, тускло блестели клинками в строчках ржавчины.

— Не может быть! — Илга прерывисто вздохнула, коснувшись моего плеча. — Это тот самый?

Так вот он где! Знаменитый Белый Луч. Легендарный клинок, который по слухам затаен в сокровищнице Императора. Меч победителя, заложившего основу нынешнего миропорядка. Перепутать невозможно, меч нарисован во всех исторических книгах с большей или меньшей достоверностью. Вот разве что черных разводов на клинке нет. Видно, не так уж кровь врага и ядовита, как уверяют легенды.

— Не хочешь дотронуться? — предложил я почти без иронии. — И исцелить себе что-нибудь?

Илга вздрогнула, словно я подслушал ее мысли, и двинулась вокруг клинка, укрепленного на простой подставке, мелкими шагами. Даже руки старательно завела за спину, сражаясь с искушением.

— А, кстати, меч нам действительно пригодится, — тоже не без усилия отведя взгляд от блистающего лезвия, решил я. — Только какой попроще… Вот этот, например. Не слишком тяжелый?

Илга, завороженная Лучом, машинально приняла из моих рук клинок, подержала на весу, брезгливо отстранившись, словно несвежую рыбу на рынке и осведомилась:

— Зачем? Придется драться?

— Надеюсь, нет, — с чувством отозвался я. — А как ты собираешься убить Оборотня? Задушить поясом? Или собственными руками?

Девушка нервно сглотнула, быстро опустила взгляд, сделав вид, что рассматривает меч.

— Тупой, — с осуждением констатировала после паузы, попробовав пальцем край лезвия. — Тебе будет…

— Неприятно? — я невольно заухмылялся во весь рот, хотя веселого в происходящем было мало. — Так ты не затягивай процесс.

— Неси сам, — буркнула она мрачно. — Вдруг по пути пригодится.

…Звук, который исподволь закрадывался в сознание, сделался явственнее. Поначалу мы не замечали его, но постепенно глухой, вибрирующий рокот и стон стал различим и неотвязен. Было в нем что-то смутно знакомое…

Пространство внезапно расступилось, оглушив размерами и тяжелым духом. Мы застыли, осматриваясь и привыкая к неприветливому простору. Здесь было светло и очень холодно. Непонятно откуда шло свечение. Белесо-красноватые, полупрозрачные остроконечные глыбы беспорядочно скопились вокруг черного, почти идеально круглого зрачка в центре каменной полости. Зрачок лениво колыхался зыбкой чернотой — вода? кровь?

Илга вдруг закусила обветрившиеся губы и зажала уши. Это вряд ли помогло — звук проникал через любые препятствия, пульсировал в каменных стенах, отдавался дрожью в ступнях, взбираясь по костям.

Сильно и одуряющее пахнуло освежеванной плотью.

Я сделал шаг в сторону и коснулся белесой глыбы. Руку сразу же ожгло холодом, а на ладони остался розоватый след. Зато на глыбе влажно заблестел гладкий мазок. Это бы лед, смешанный с кровью.

— Говорят, — мой голос сел до хрипоты, — есть в мире место, куда сливается вся пролитая Оборотнями кровь… Кажется, мы нашли его.

— Там что-то двигается.

— Это кровники. Они спят… Пока.

Вот куда они прячутся между охотами. А тугая, пронимающая насквозь дрожь, — это полусонная песнь кровников. Наверное, в миг их пробуждения и ликования здесь не под силу находиться даже мне.

Огонь факелов плыл по инистым, неровным изломам кровавого льда. Тени между глыбами смотрели нам вслед скучно, сонно. Зрачок озера брался слабыми морщинами в такт ритмичным толчкам скал.

Сразу за логовом кровников ходов стало много, но угадывать нужный не пришлось. Путь к замку древние строители обозначили весьма недвусмысленно — черной меткой. Жилой в мраморе, черной полосой мозаики, вкраплением черного стекла…

Лестницы вверх перетекали одна в другую, как реки-оборотни.

— Почти дошли. Я чувствую.

В ответ послышался полувздох-полувсхлип. Увлеченный путем, я почти забыл о своей спутнице, не замечая, что уже какое-то время практически не слышу ее. Быстро обернулся, различив в полутьме поникшую спутницу.

— Я не могу туда идти, — казалось, что Илга сейчас упадет в обморок. Что-то давило на нее, неудержимо, неподъемно, как каменная плита. Девушка еле передвигала заплетающиеся ноги, лицо было белым и мятым, словно бумага.

Око бездны совсем рядом. Дышит. Где-то близко.

— Держись…

Она безропотно оперлась о мое подставленное предплечье. Повеселела, выпрямилась, кажется, даже согрелась слегка.

Каменная тяжелая панель с узорами развернулась на невидимых шарнирах легко, беззвучно, так никогда не отворялась ни одна из дверей Черноскала.

Почти сразу же Илга, отпустив мою руку, осела на пол. Я не попытался ее подхватить. Ощущение непоправимой беды накатило мертвым приливом, затопило с головой. Вроде бы все, по-прежнему: стылый, пустой, заполненный зеленоватым мерцанием зал… Только теперь стены казались выгнутыми наружу. Выстроившиеся вдоль них колонны-ребра равномерно содрогались, а по черному камню стен ползли, набухая, уродливые жилы.

Привычной каменной плиты на полу не было. Открытый Черный Глаз смотрел ясно и зло. Взгляд его страшил, затягивая в жирную муть, вращающуюся по кругу. Он давил, ломал, плющил все живое, что оказывалось рядом. И тянул, тянул, бесконечно тянул своей безысходностью…

Над мрачным оком, едва светясь, мерцало солнце Югов. Бледный отблеск неживого древнего света.

Все остальное, за пределами этой залы было высохшим, выдохшимся, крошащимся от ветхости и ушедших жизненных сил. Камни сыпались серым песком. Вода плескалась стерилизованная. Воздух нес лишь пепел… А людей нет и в помине. Мир вовне изжил свое, исчерпал свой ресурс. Опустел.

— С-смотри… — едва слышно выдохнула Илга, пытаясь приподняться. — Там…

Я резко обернулся.

Из распахнутой двери, что вела в замок, появились, с трудом протискиваясь в дверной проем, одна за другой твари — сторожа. Раньше они дремали в нишах предыдущей залы. И никогда не были мертвыми.

Горбатые спины усеяны иглами, которые светятся словно раскаленная проволока. Крупные головы враждебно наклонены. Выпуклые глаза переливаются фальшивым светом, в котором никак нельзя угадать оттенки. Длинные, загнутые ногти на руках сверкают отточенными клинками, с шорохом пластая воздух.

Прежде их не волновало мое вторжение… Почему они проснулись?!

Размышлять некогда, твари перемещаются проворно и легко, как тени. Но от их поступи в каменному полу остаются глубокие царапины. Перехватив поудобнее меч, я сделал выпад, отхватив одному из пришельцев костистую руку. Он завыл. Вой сек мозг, как стальная стружка. Вторя ему, болезненно закричала Илга, зажимая уши. Другая тварь дернулась к девушке, но упала, когда меч подсек косолапую ногу. Тупой — или нет, но меч явно соскучился валяться без дела.

Илга поползла в угол, я едва не наступил на нее.

Покалеченная тварь устремилась наперерез. Скакнула колченого, но стремительно. Раззявила зубастую пасть, высунув длинный раздвоенный язык. Тварь неловко сшиб с ног припоздавший монстр, наконец, прорвавшийся в дверной проем. Раскаленные иглы на его хребте лежали набок, будто свалялись от долгого хранения.

Свистнул меч, располовинив ближайшего врага. Он оказался ребрист и неплотен, будто деревянный каркас, но, распавшись, продолжал вихляться у ног. Ссохшиеся внутренности рассыпались вокруг комьями мерзлой земли… Прочие сторожа отступили, скалясь и урча.

— Мир! — Илгин голос был глух и полон не страха, а злости. Отрубленная рука твари метнулась по полу, вцепившись в Илгину лодыжку. Когти звучно скрежетали о камни, мешая лапе сомкнуться. Девушка пыталась стряхнуть крючковатые пальцы.

Я втиснул клинок между ними, подсек, отрезая по суставам. Потом быстро расшвырял все еще мерзко шевелящиеся отростки.

Отделенная конечность обезноженного монстра поодаль тоже дергалась, оставляя на камне частые царапины. Разрубленный страж усердно стягивал бьющиеся половины, хозяйственно сгребая когтями выпавшие внутренности в брюхо. Черная губчатая плоть, блестящие кости срастались на глазах.

Сторожей нельзя убить обычным клинком. Их вообще мало что может уничтожить. Разве что кровников призвать… Но от тех тоже попробуй избавиться!

Я вытянул руку, снимая с пола длинные тени от колонн. Тени здесь были знатные — густые, тугие, как струны. Удобно вить петли и набрасывать на головы жертв.

Тварь с мятыми иглами забилась, корчась и стараясь сорвать петлю с шеи. Меня поволокло к ней, но, упершись пятками, я затормозил и наскоро затянул узел, привязав его к колонне на изнанке. Монстр, что остался без ноги, мог бы в это время напасть, но лишь отвел морду и поковылял за Илгой. И его партнер тоже.

Когда я понял, что они даже не пытаются причинить вред мне, а стараются убить чужака — то есть скорчившуюся в углу Илгу — стало гораздо проще. Одного за другим я связывал их новыми путами, стягивая узлы с изнанки.

Кажется, все… Илга едва дышит, сывороточно-бледный лоб усеян бисеринки пота, закрытые глаза ввалились в глазницы. Никаких заметных физических повреждений нет, но что-то ломает ее ежесекундно. Никто не может находиться так близко от Черной Дыры безнаказанно.

Кретин, я должен был подумать об этом раньше! Проклятье… Где ключ? Может быть, он подскажет, что делать дальше?

(И мне не понадобится умирать… — мелькнуло малодушное).

Вытащив из кармана темное «око» — поверхность шара оказалась испещренной бесчисленным множеством ярко пылающих рун, будто «око» напоследок пыталось кричать — я с размаху шарахнул сферу об пол. Брызнули осколки. Комок призрачных вен, клубок чужого узора внезапно и упруго раскрылся, словно страшный, ажурный цветок.

И в зале появился некто…

— Спасибо, Оборотень — прошелестел беззвучный, но пробирающий до сердца, незнакомый голос.

Все осталось по-прежнему. Мир извне сух и сер. Зала полна черного страдания. Илга еле дышит. Разве что теперь возле манящего безумием Глаза трепыхалась разговорчивая тень незнакомца.

— Нет, — тихо откликнулась Тень на невысказанное мной. — Я не Ключ… Руны обманчивы, их можно читать двояко. «Ключ внутри» означает, что ключ в тебе, Оборотень. Но я не знаю, что это значит. Я всего лишь пытался дать подсказку, крупицу того, что удалось найти мне во время странствий. Ответ в тебе. Может, это означает, что достать его можно только убив тебя. Твоя гибель там, где все началось, завершит цикл… Мир перевернется и начнется все заново.

— Кто ты? — разочарование оказалось так велико, что во мне осталась лишь перекаленная тишина и пустота, как в сердце урагана. Ненадолго. Как раз хватит, чтобы поболтать.

Плевать я хотел на то, кто он такой. Но Тень охотно отозвалась.

— Я Кассий. Неудачливый маг Кассий… Я так жаждал знаний, что нарушил все запреты. И ничего не добился. Даже уйти достойно не смог, зацепившись за изнанку… — Тень издала иронический смешок. — Я недооценил свои силы и живая моя часть умерла. А то, что осталось — ждало своего часа, пришпиленное к обратной стороне.

— Разве мы на изнанке? Я не чувствую.

— Это то, что между нашей привычной явью и ее изнанкой. Мифический промежуток. Вероятное и неслучившееся. В подземельях Черноскала все обретает истинный лик. Мятежный Оборотень, жаждущий жизни. Храбрая девочка, страшащаяся дать слабину. Неудачливый маг, возомнивший, что допущен к тайне тайн … Здесь Глаз Бездны всегда открыт, потому что то, что течет с яви и с изнанки попадает именно сюда.

— Что?

— Каждое позабытое обещание. Каждая несбывшаяся мечта. Каждое неутоленное желание… Несправедливость, отчаяние, непонимание. Все забирают Оборотни и хранят много веков.

— Зачем?

— Потому что когда-то один из них пошел против веления сердца и его сожаления тянут к себе другие. А могучая магия лишь усиливает и подпитывает человеческие страсти.

Ага. Вот это, наверное, и есть то самое «обязательство», о котором писали фамильные хроники. Жаль, что теперь это открытие уже не имеет для меня значения.

Мутный морок вяло колыхался напротив, словно рваная дымчатая кисея. Помахать рукой и разогнать бесследно. Вместо этого я сухо произнес:

— Ваш сын искал вас.

Тень резко сгустилась, очертив силуэт сгорбившегося рослого мужчины. Во впадинах исказившегося дымчатого лица расширившиеся глаза походили на сквозные дыры.

— Альвен! — боль пронизывала это имя. Ощутимая и безнадежная.

— Он был замечательный человек.

— Мальчик мой… Я так хотел, чтобы он однажды нашел меня там. Я верил, что он сумеет. Альвен всегда был сильнее, чем я.

Да, неожиданно согласился я. Так оно и есть. Маг Кассий хотел славы. Альвин Эввар, его сын, хотел разыскать своего отца. Первый проиграл, второй победил. Оба мертвы. Но отчего-то мне кажется, что Эввар оставил после себя нечто большее, чем тень на стекле будней. А Кассий скоро исчезнет вовсе без следа. Сострадания к колышущейся Тени я не испытывал.

— А вы нашли, что хотели? — все же спросил я.

— Я разыскал легендарного Героя-воина… Там, на краю земли увидел того, кто скитался, не в силах умереть, и кто единственный из всех мог помнить, отчего наш мир стал таким.

— О чем вы спросили его?

— У меня было уйма вопросов, но успел задать я лишь один… Попросил рассказать, как все было на самом деле. Увы, присутствие этого существа оказалось чересчур… чересчур невыносимым для меня. Он уже не был человеком, став чем-то иным. Я не смог даже договорить. Он слушал, но пил мою жизнь. На то, чтобы узнать ответ, меня уже не хватило.

— Я дослушал его ответ. Но не понял.

— Значит, его слова в твоем сознании. Здесь ты, наверное, поймешь их.

Невольно, я обратился к своей памяти, клейменной чужой речью. Незнакомые слова, тлевшие там, вспыхнули ярче, засочились смыслом, как сукровицей незажившая рана, позволяя прочесть давно забытую историю. Последнюю версию легенды:

«…да, я убил младенца в храме Зла. Скажешь, пустяк? Люди нынче совершают злодеяния и пострашнее? Но людям проще, сами того не зная, с той самой поры они перекладывают часть своей вины на меня и моих потомков. Потому что так и задумано… Я стал первым. Я верил, что совершаю благо. И я знал, что поступаю чудовищно. Все во мне протестовало, но исполнил задуманное…

Однажды кто-то пересекает опасную черту. Не сгоряча, не по скудоумию или ужасной случайности. А осознанно приняв необратимое решение, переступив через себя. Понимая, что именно он творит… И тогда мир меняется. Каждый раз, становясь иным. Каждое новое непереносимое зло меняет его снова и снова.

Нельзя убивать невинного и беззащитного, даже если он — вражеское семя. Но я убил младенца. И мой мир обернулся. А я сам стал Оборотнем в этой новой яви. Мир изменился, но вся горечь его никуда не делась и теперь шла прямо через меня, ибо именно я дал ей дорогу… Я поклялся, что стану стеречь покой других, собирая и храня под своей печатью все дурное, что будет в новом жизни. Я и мои потомки. Нам не знать покоя, мы стали проклятием для всех. Но воплотив зло в себе самих именно мои потомки сберегут нынешнюю явь от него, пока не наступит последний час, и все не вернется к прежнему порядку…»

— То есть когда Оборотень будет убит там, где все началось — мир вернется к прежнему равновесию?

— Ошибка будет исправлена. Тот, кто стал причиной всех бед — понесет наказание. Равновесие будет восстановлено. Мне так кажется, — неуверенно подтвердил Кассий.

— Это все?

— Ты не впечатлен?

— Не особенно. Он начал, а я, видите ли, должен закончить… Так или иначе, финал един — Оборотню смерть на алтаре. А счастливому и свободному миру процветать во веки веков. Только кто в новом мире будет нести груз ответственности? Сомневаюсь, что люди сами способны на это.

— Воин — всего лишь человек. Древний, измученный, взваливший на себя груз непомерной вины. Но всего лишь человек. Откуда ему знать, как все происходит на самом деле? Откуда нам всем знать, что в наших поступках значимо, а что нет?

Кассий вдруг усмехнулся. Я не знаю, как я это угадал — дымчатый сгусток крал выражение лица собеседника. Однако именно в этот момент ощущение горькой иронии стало почти осязаемым. Тень беззвучно переместилась, обогнула меня и склонилась над лежащей Илгой, всматриваясь так долго и пристально, что я забеспокоился. Демонстративно вклинился между ними.

Лицо Илга прикрывала локтем, но в зеленоватых отблесках девушка казалась истончившейся до прозрачности. Еще немного и проглянут кости.

— Возьми ее за руку, — подсказал мягко Кассий. — Она погибнет здесь, если останется надолго. Это место не для людей. Но твое присутствие облегчит страдания.

Я прикоснулся к Илге, и девушка встрепенулась, вздохнув глубоко и жадно. Открыла глаза, заморгала непонимающе.

— Уведи ее. Здесь больше нечего делать. А последний удар должен быть нанесен там, наверху, на алтаре, где когда-то убили младенца.

— Могу я… — я сомнением оглядел колышущийся силуэт. Симпатии Кассий у меня не вызывал, но Эввар приложил столько усилий, чтобы найти отца и помочь обрести ему покой. — Могу я сделать что-нибудь для вас? Альвин бы желал этого.

— Благодарю. Вы уже сделали. Вместе с моим сыном. Все узы оборваны, теперь я могу уйти. — Кассий умолк, несколько мгновений смотрел на отверстый Глаз, затем стал исчезать, истаивая.

Привычным усилием я обернулся, крепко держа за руку Илгу.

Снова почти ничего не изменилось. Только пропало ощущение, что снаружи больше ничего нет. Там, за дверью равнодушно плыл сквозь время старый, громадный замок. И где-то наверху, по галереям носился одуревший от скуки Аргра. Мне вдруг мучительно захотелось увидеть и обнять нелепого зверя. В последний раз… Хоть кого-то, кто беззаветно и преданно любит меня, несмотря ни на что.

Нет, сейчас об этом думать не станем.

А забавно… Над спуском в этот зал тоже есть руническая надпись: «темное» или «черное». Или «беспросветное». Может быть, имелся в виду всего лишь «черный ход»? И никаких пафосных тайн.

Илга поднялась на ноги, пошатываясь и растирая виски. Дыра, накрытая плитой со знаком Югов, по-прежнему сочилась смрадным духом, но по сравнению с тем, что творилось в «промежутке» — это лишь слегка тревожило. Правда, мерное шуршание плененных стражей, которые никуда не исчезли, все же нервировало.

— Здесь, кажется, был кто-то?

— Да, один старый знакомец. Он уже ушел.

— Это и есть то место, где…

— Да.

— Уже… все?

— Мы заключили соглашение. Я свою часть исполнил. Твоя очередь.

И не дожидаясь, пока слова окончательно проникнут в ее сознание, я трусливо отступил, сделав вид, что поглощен срочным занятием. Надо поставить зеркала с метками. Чтобы кровники не прорвались, пока я буду умирать. Они придут на кровь, но защита должна продержаться. Заодно кровники перебьют стражей. А после моей гибели — они исчезнут. Надеюсь.

А если нет? Илга пострадает… Погодите, это во мне сейчас забота об Илге говорит или трусливая попытка избежать смерти? Отложить, пока я не придумаю что-то? Потом снова возникнет препятствие… И снова.

Нет. Покончим с этим здесь и сейчас.

— Когда закончишь, выпей моей крови. Знаю, неприятно, но это защитит тебя от… В общем, от всего. Слышишь?

Я деловито сновал вокруг остолбенело глазевшей Илги, ставя одну за другой призрачные панели и припечатывая их метками. Метки вспыхивали белым. Ошалевший от всего происходящего амулет даже не трепыхался. Я и сам в душе больше не терзался, поглощенный механической работой. А что творилось в голове Илги? Нельзя было давать ей времени на размышления.

Или с самого начала уже было поздно?

— Держи! — я вручил девушке подобранный с пола меч.

Илга покорно взяла, глядя на клинок брезгливо и растерянно. Так странно… Я шел сюда, чтобы умереть. Но как-то не подготовился. И, похоже, не я один.

— Не могу, — тихо призналась Илга, оторвав взгляд от испачканного клинка. Руки у нее заметно тряслись. — Это неправильно.

— Что? Мне тебя уговаривать? Убедить, что Оборотень — это зло? Ну, давай я тебе расскажу, какие отвратительные мерзости творили поколения Югов…

— При чем тут Юги?

— Хорошо. Тогда я расскажу тебе, какой негодяй я сам.

— Знаю я, какой ты негодяй.

— Ты же сама утверждала, что во всем мире нет никого, кто любит меня и никого, кто бы мной дорожил. Что ж, это чистая правда.

Она что-то хотела возразить, но вдруг крепко закусила губы и сердито насупилась. Костяшки ее пальцев на рукояти меча казались фарфоровыми и твердыми.

— У меня нет родных. Мой друг предал меня и ненавидит всем сердцем. И, кстати, правильно делает, потому что я стал виной гибели его родных. Та, кого я любил, счастлива без меня. Я причиняю несчастье всем, кто оказывается рядом. Никто не пожалеет о моей смерти.

Илга молчала, неотрывно глядя прямо на меня. Ямочки на щеках обозначились четко и некрасиво, как порезы, узкий подбородок упрямо выпятился, тонкую переносицу смяла сердитая складка. Илгино лицо стало жестким и серьезным.

— Вспомни! Ты же хотела помочь стольким людям! Счастья дать им, здоровья, богатства… Всем сразу! Яннеку твоему. Тете… Да хоть ребенку Эллаи. Он родится здоровым.

Надо же… А ведь я сейчас сам себе внушу, что заслуживаю только смерти во благо человечества. Почему же она все еще не убеждена? Пронзительно смотрит, чуть щурясь, и молчит.

— Ты пошла на сделку.

— Я передумала! — тонким голосом воскликнула, будто очнувшись, Илга. — Ясно? Я солгала и беру свое слово назад! И что теперь?

Хм… Я так часто прибегал к подобному методу, а вот контрудара не предусмотрел. Придется идти в лобовую атаку.

— Ты ни на что не годна! Пристала ко мне, словно репей и теперь из трусости не можешь выполнить обещанное! Твой жених сдохнет только потому, что ты не можешь воткнуть клинок куда нужно? Твоя тетка стала калекой из-за моей небрежности и никто, поверь — никто! — ей не поможет! Если ты не убьешь меня, то тысячи матерей проклянут тебя. Ты ничтожна в своей глупой жалости!

На ее зеленоватом от здешнего освещения лице появилось смятение, но она с силой помотала головой, будто пытаясь стряхнуть его:

— Я не стану тебя убивать. Ты безоружен.

— Могу взять в руки меч…

— Глупости. Ты не станешь защищаться. Это все равно, что убийство.

— Тогда так… — я с места, без предупреждения бросился на нее.

Надеялся, что с перепугу она все же отмахнется клинком. Не тут-то было… Илга и не подумала сопротивляться. Позволила мне налететь на нее и замереть, дыша в лицо. Лишь потом медленно и ехидно улыбнулась.

Атака не удалась. Я разозлился уже по-настоящему.

— Хватит, Илга. Игры кончились. Ты думаешь, это весело? Если я выйду отсюда живым, я не прощу ни себе, ни тебе этой слабости. Я обещаю, что стану тем, кого все так боятся увидеть. Мне нечего терять. Я стану настоящим Оборотнем, но второй раз уже никому не удастся затащить меня к алтарю… И за все, что случится потом, буду нести ответственность не только я. Ты будешь всегда помнить об этом.

Мне показалось, или лицо ее еще больше позеленело? И на нем нехотя проступила угрюмая решимость.

— Хорошо, — процедила она, едва разжав зубы. — Я тебя услышала. И я не думаю, что это весело… — меч в тонких руках приподнялся, отражая зелень светильников.

Незнакомая прежде холодная жуть коснулась сознания. Злость и горячность испарились без следа. Я ясно прочел в Илгином взгляде необратимость приговора. Все?

— Отвернись, — попросила она. — Я не могу, когда ты смотришь.

Я покорно повернулся спиной. Ощущение было странным. Шевельнулся воздух от резкого взмаха. Длинная тень скользнула по полу. Я резво метнулся прочь, пригнувшись.

— Ты увернулся! — негодование Илги было сокрушающее искренним.

— Порежешься, — буркнул я, потирая отшибленный о край каменного колодца локоть. — Меч держат за другой конец.

Илга мрачно засопела, освобождая прихваченный рукавом куртки клинок, чья рукоять так лихо только что просвистела мимо моей головы.

— Как ты догадался?

— Тень тебя выдала.

Она поморщилась разочарованно.

— Хорошая была задумка. Оглушить меня и сбежать. Только ты забыла, что, как только я потеряю сознание, вот эти вот упрямые твари, — я повел подбородком в сторону скребущихся стражей, — лишатся пут и займутся своими прямыми обязанностями. Съедят нарушителя.

Илга неловко пожала плечом, нарочито увлеченно теребя прореху на рукаве куртке, нанесенную клинком. Было очевидно, что блестящая идея осенила ее внезапно и последствия она не продумала.

— К тому же в Черноскале без проводника далеко не уйдешь.

— Я не собиралась бежать.

— Илга…

— Только не начинай сначала! Это бесполезно.

— Вижу. И что мне теперь делать?

Теперь уже она внезапно рассердилась. Меч с бряцанием упал на камни в очередной раз. Илга с силой отшвырнула его носком ботинка:

— Что мне делать!.. — передразнила она звенящим от злости голосом. — Мне!.. Думаешь, как всегда, только о себе! А кем стану я, убив беззащитного? Тоже Оборотнем? И в новом мире уже не будет места мне! Понимаешь? И все начнется по новой…

Мы снова уставились друг на друга. Я ошеломленный и растерянный. И Илга — свирепая и решительная: губы гневно искривлены, глаза полны яростных слез, вся встрепанная, как драчливый воробей.

— Хочешь умереть — делай это своими руками! — Илга разве что не наскакивала по-птичьи. — Только знаешь что? Я стану тебе мешать!

— С ума сошла?

— Думаешь, я ничего не замечала? Как ты делал все, чтобы я тебя возненавидела? Так вот ты перестарался, Оборотень! Даже тут ты сфальшивил! И я не дам этой фальшивке помешать мне добраться до настоящего тебя!

Я одурело хлопал глазами. Илга клокотала, неистовая, как осенний шквал. Топнула в сердцах ногой:

— Как ты мог?! Как ты посмел заставлять меня делать это после всего, что мы… Нет, я все-таки ненавижу тебя! — она уклонилась от моего прикосновения.

Шагнув к ней, я осторожно перехватил за запястье ее занесенную для отчаянного удара руку, потом вторую. Держал крепко, не давая вырваться, пока она не затихла обессилено. Потом прижал к себе.

— Не смей умирать, — глухо всхлипнула Илга, вцепившись в отворот моей куртки. — Я же просила тебя еще там, в башне, назвать хоть кого-то, кому твоя смерть причинит боль… Теперь я знаю, кто это. Значит, все отменяется.

— Тогда… — дыхание перехватило, и я не сразу сумел выговорить такие простые слова. — Тогда пойдем отсюда. Нечего тут теперь делать.

— Да, — ребром ладони стряхивая слезы, быстро согласилась Илга. — Здесь очень холодно. И смердит.

Мы побрели к выходу.

Внезапно раздался металлический звон. Негромкий и резкий. Будто что-то лопнуло. Печать на алтаре? Мы обернулись одновременно, но печать осталась на месте.

— Это твой амулет, — догадливо подсказала Илга и, потянувшись, бестрепетно прикоснулась к узорчатой бляшке у меня на груди. Черненый металл пересекала блестящая трещина. Стоило девушке коснуться ее, как амулет распался на две половинки. И запястьям стало легко, когда тяжелые браслеты осыпались вниз трухой.

…Наверху, у лестницы в компании серебряной чаши сидел маг Гергор. Откинувшись на стену и прищурившись, он наблюдал за нашим приближением сквозь довольно плотную завесу табачного дыма. Светильников здесь на этот раз было принесено несколько, так что дым пластался слоями темного и светлого. У ног Гергора в напряженной позе лежал Аргра… точнее, уже не лежал, а несся навстречу, путаясь в лапах от спешки.

Вскрикнула Илга, я успокаивающе махнул рукой, пытаясь удержаться на ногах, когда восторженный зверь принялся приветствовать вернувшегося хозяина, подпрыгивая, норовя свалить наземь, чтобы как следует пройтись шершавым, как металлическая терка, языком.

— Тихо, тихо, зверь! — я блаженно зарылся пальцами в косматую шерсть. — Я тоже рад тебя видеть!

Гергор неторопливо поднялся. В дымной завесе казалось, что он выглядит как-то необычно, слишком сложно, как будто имеет несколько теней. Уродливый шрам, как всегда, отвлекает от истинного выражения его лица.

— Что ж, Аргра, не напрасно мы ждали, — произнес маг с удовлетворением. — Я тоже рад вас приветствовать. Обоих.

— Вы ждали нас?

— Как только Аргра услышал твой зов, он помчался вниз, а я следом… Еле удержал его. Не хотелось, чтобы он вам помешал.

— Зов? — машинально переспросил я. Вспомнил, как отчаянно хотел увидеть зверя там внизу. Потрепал Аргру по загривку. — Чтобы он не помешал чему?

— Сделать выбор.

Что-то странное было с голосом Гергора. Я видел перед собой одного человека, но интонации и манера говорить была совсем другая. Тоже знакомая, но чья?

— Засомневался? — тихо засмеялся Гергор. — Не узнаешь?

— Кто вы?

Стоящий передо мной человек неуловимо, очень быстро изменился. Будто обернулся внутри самого себя, при этом даже не пошевелившись. Растворился шрам, превратившись в мазок тени. Стали другими рост, комплекция, лицо. Возраст. Теперь на верхней ступеньке, в окружении фонарей, стоял маг Ставор.

— Узнал? Я не солгал, Гергор мой ученик, а учителя, как известно, продолжаются в своих учениках. Он был здесь, рядом, как и другие, но одновременно он был мной.

А есть на свете хоть один высший маг, который не является частично Ставором? Но я не спросил об этом. Вместо этого доложил, криво усмехнувшись:

— Я поломал ваш амулет.

— Еще бы, — добродушно засмеялся в ответ Ставор. — Столько стараться, столько усилий приложить… Даже самый крепкий металл и самое надежное заклятие не устоит, если год за годом испытывать их на прочность. А ты занимался весьма упорно. Сначала, решил, что тебе не хватает пространства, затем тебе захотелось больше личной свободы… Ты не замечал, что в последнее время боль, прежде казавшаяся невыносимой, все меньше тебя тревожит? В какой-то момент она стала фантомной. Амулет утратил над тобой власть, но привычка чувствовать боль осталась. Как и способность преодолевать ее. В сущности, амулет — это всего лишь символ.

— Символ чего?

— Обстоятельств. Данной нам судьбы. Препятствий на пути. Того, что любой человек вынужден ежедневно преодолевать в своей жизни. Того, что мы можем победить, если приложим усилия и с чем вынуждены смириться. Или того, что однажды убьет нас. Случается, люди действуют вопреки любым обстоятельствам, как ты действовал вопреки воле амулета. Это больно, но это позволяет освободиться. И каждый из нас волен переломить события в свою пользу. У тебя был шанс оборвать поводок… Но я не думал, что ты им воспользуешься.

— Так вы знали?

— Конечно. Когда ты вернулся из Пестрых рек обратно в башню, я был, пожалуй, разочарован. Понадобилось нечто иное, чтобы заставить тебя действовать. Мы плывем по течению до тех пор, пока нам кажется это правильным, но однажды что-то происходит…

— Так все это было подстроено?

— Нет, что ты! Я могуч, но не всесилен. И когда ты ушел, ты был предоставлен сам себе и все принятые решения — твои собственные. Хотя сознаюсь, в любой момент я мог убить тебя, если ты станешь… опасен. Защитить, помочь — нет, а вот убить мог. Где бы ты ни находился… Пойдем отсюда. Надо поговорить в более удобном месте. Да и девушку негостеприимно держать на пороге черного хода.

…На этот раз кухонная дверь распахнулась беззвучно. Все двери Черноскала теперь сдержанно помалкивали и отворялись сразу же, от малейшего прикосновения. Дохнуло привычным теплом, пряностями и дымом. Скрипнула сочленениями Кухарка у очага.

— …значит, вы тоже оборотень, — я продолжил прерванный разговор с того места, на котором мы остановились еще там, внизу.

И Ставор, принимая из рук подоспевший Кухарки поднос с кубками на троих, без заминки подхватил его:

— Все мы оборотни так или иначе. Жизнь вынуждает нас изворачиваться. Обстоятельства или другие люди. Редкие счастливцы или храбрецы обладают лишь одним ликом.

На столе доска для игры в перевертыши. Половина камней — черная, половина — белая. Временное равновесие. Начало новой игры.

— Что теперь будет? — я бесцельно перевернул ближайший камешек.

— То же, что и было. Ничего ведь особенного не произошло. Ну, разве что Оборотень сорвался с цепи.

— То, что Кассий сказал про Око — правда?

— Думаю, да. Хотя о сущности Ока знали больше твои предки. Это так странно, — верно? — быть столь беспощадными и столь бескорыстными. Оборотни, одним словом, — Ставор пригубил напиток из кубка, одобрительно приподнял брови и, слегка повернувшись, послал Кухарке благодарный поклон.

Кухарка скрипнула, неловко сведя конечности. Если бы она могла краснеть, я бы поклялся, что она польщено зарделась.

— Значит, однажды бездна все-таки переполнится?

— Возможно. Все зависит от нас самих.

— Я один должен по-прежнему караулить ее?

— А ты никогда не был один. В мире есть тысячи людей, которые тоже умеют быть стойкими, хотя искренне считают себя слабыми и неудачниками. Те, кто каждый день сражается за покой и счастье других. Кто тащит на своих плечах беду и нелюбовь. Кто может утолить чужую боль, приняв ее на себя… Только у них нет подземелий Черноскала, а есть только собственное сердце, которое, правда, иногда не выдерживает. Пока в мире достаточно таких людей — он устоит, даже если погибнет последний Оборотень. Но если их окажется мало… — Ставор покачал головой. — Впрочем, пока печать Оборотней держится.

— Не узнаешь, пока не проверишь, — хмыкнул я. — Рискованно.

— Риск — неотъемлемое свойство жизни.

— Так вы поэтому выжидали? Если бы я умер там, на алтаре…

— Чепуха, — искренне засмеялся Ставор. — Я достаточно пожил на свете. Эта отчаянная девочка готова на многое, но не на убийство. Тем более того, кто так долго пробыл с ней рядом.

Молчавшая Илга сердито насупилась и заерзала. Маг Ставор явно не внушил ей благоговения. Она смотрела на него, сведя брови, пристально и подозрительно, готовая к мгновенному отпору.

Кого собралась защищать?

— Если честно, — Ставор с удовольствием отхлебнул из кубка, — я даже не ждал, что ты сам допустишь свою смерть, несмотря на все обстоятельства. Как никогда не считал, что амулет способен по-настоящему сдержать тебя. Скорее напротив… Иной бегун специально на себя гири навешивает, чтобы, освободившись, бежать быстрее.

— Зачем вообще нужен был амулет?

— Каждый из нас, устав от обстоятельств, от боли, от ненависти иногда доходил до такого исступленного состояния, что готов пойти на что угодно. Иногда кажется, что ты обрушишь весь мир, лишь бы кончилось страдание… Но в случае с обычным человеком это закончится стыдом за свою несдержанность. Люди бессильны перевернуть реальность, даже если им чудится, что их собственный мир давно опрокинут. Но иное дело Оборотни. Никто не знает, на что способны они… Каждому человеку дано право на безумие, но если у обычного человека нет власти менять мир — и это их амулет, то для Оборотня амулет был создан специально.

— А теперь?

— Теперь ты знаешь, что с некоторыми обстоятельствами можешь и должен справиться сам, а что-то позволишь решить другим. Я до сих пор не ведаю, что за могущество Оборотней таится в тебе, но верю, что в тебе достаточно разумной воли ты все сделаешь правильно.

— Зачем все так усложнять?

— Видишь ли, Оборотень, наделенный собственной волей — это совсем не то же самое, что принужденный сотрудничать силой.

— Вы про лоботомию?

— Я про тебя самого. Даже не лишенный разума, ты не был волен в своих поступках. Разве можно было доверять такому человеку?

— Зачем вам мое доверие?

— Чтобы вернуть равновесие Магии. Мы привыкли видеть в Оборотнях лишь врагов, позабыв, что каждый из них — это своя отдельная история. А магия не разделена на высшую и оборотную по принципу принадлежности к тем или иным семьям. На века человечество утратило доступ к великой силе.

— Может и к лучшему? Вспомните историю эпохи Оборотней.

— Тогда тоже не было равновесия. Перекос был в сторону оборотной магии. Дело ведь не в магии, а в тех, кто владеет ею. Оборотни были слишком эгоистичны, слишком безрассудны, слишком высокомерны. Нельзя обладать всем, не заплатив достойную цену. И они при всем своем могуществе проиграли. Но их поражение нанесло, может быть, больший ущерб, чем века правления, уполовинив наши знания и силы. Что ж, маг Мартан решил рискнуть и снова доказать всем, что не в магии, оборотной или высшей, первопричина всех бед, а в человеческой сущности. Скажешь, он ошибся?

— У Мартана были свои мотивы. Отнюдь не альтруистические. Он не имя Оборотней жаждал очистить.

— Не осуждай Мартана. Им руководила корысть, но зла он тебе не желал.

— Теперь это уже неважно. Я причинил его семье больше боли.

— Да, — подтвердил собеседник спокойно. — И тебе придется нести тот груз ответственности, что ты взял на себя. Но не бери больше, чем нужно… Мартан знал, на что идет.

— Так теперь я больше не Оборотень?

— С чего бы? — Ставор приподнял брови. — От своей сути никуда не уйти. И от новых обстоятельств тоже. Но отныне тебе не нужен амулет. Ты свободен… Как свободен всякий человек, пока сражается.

Ставор поочередно внимательно посмотрел на нас с Илгой и неспешно поднялся:

— Что ж, за сим позвольте откланяться. Надо пойти отдать распоряжения, чтобы зря люди не беспокоились. Да и Гергору пора вернуться, нехорошо злоупотреблять его доверием.

— Что думаешь? — спросил я, когда маг скрылся из виду.

— Прикидываю, как мне теперь добираться домой, — Илга смахнула с доски и пересыпала камешки-перевертыши из одной горсти в другую.

— Спешишь сбежать?

— Не хочу встречаться с тем, кого ты обещал взамен себя, если выйдешь снизу живым.

— Хм… Я солгал. Разве ты не помнишь? Оборотни лживы. Я передумал меняться в эту сторону.

Илга промолчала, опустив глаза. Ямочки на щеках утратили резкость и глубину, словно растушевались и лицо девушки смягчилось, сделавшись почти незнакомым, но поза отчего-то оставалась напряженной. Вот-вот взлетит, как птица.

Тихо постукивали, перекатываясь, камешки. Один выскочил и скатился со стола на пол. Мы оба с преувеличенным вниманием проводили взглядом беглеца.

— Знаешь, а оковы были не только на мне, — произнес я, помедлив. — Ты не считаешь, что своих тоже лишилась?

— Может быть, — как-то скучно согласилась Илга.

— Илга… Если ты перестанешь считаться невестой Яннека, это не означает, что ты не сможешь ему помочь. Как другу детства.

Она промолчала, неопределенно поведя острыми плечами. Но и возражать не стала. Вид у нее был растерянный и словно выжидающий.

— Я посодействую его устройству в Хрустальную лечебницу… Я причинил серьезный вред вашей семье.

— Ты уже расплатился.

— Если хочешь, я попытаюсь исправить то, что натворил с твоей теткой.

— Только попробуй! — она резко вскинула голову. Камешки посыпались из ладоней. — Сделаешь еще хуже.

— Придумаю что-нибудь. Это займет время… Не спешишь? Я очень надеюсь, что ты не спешишь. — Говорить это было так же легко, как дышать.

Услышав последнее, девушка вдруг встрепенулась, пристально взглянула на меня и несколько мгновений молчала. Потом нерешительно улыбнулась уголками губ. Забавные ямочки под скулами стали глубже.

— Уверен?

— Еще бы, — я наклонился к ней.

Илга не отпрянула привычно, а напротив, обмякла, впервые за все время нашего знакомства расслабилась, доверчиво потянулась навстречу. И ее чуть шершавые от ветра губы оказались не холодно сомкнутыми, как прежде, а горячими и нежными. Мед вместо льда. И горячее желание вместо проклятой покорности.

— Что ж… — после длинной паузы и слегка отдышавшись, проговорила тихонько Илга. — Думаю, что перед отъездом было бы увлекательно осмотреть логово знаменитых Оборотней, если ты не против.

— Замок в твоем распоряжении. Учти, тут опасно. Но не думаю, что это тебя остановит.

— А что это за странное существо, хозяйничает на твоей кухне? — задумчиво осведомилась Илга, глядя на Кухарку. — Мне кажется, что она не очень счастлива.

Кухарка, смирно маячившая в темном углу, неторопливо выкатилась на свет, вразнобой поскрипывая сочленениями. На вытянутых уродливых руках она несла поднос с двумя чашками.

— Не нравятся грустные физиономии вокруг? Поправим! — легкомысленно пообещал я. Сразу же спохватился, сообразив, что из моих уст это обычно звучит весьма двусмысленно, но Илга лишь улыбнулась.

И всегда неподвижное, рассеченное трещиной девичье лицо Кухарки внезапно неуловимо изменилось. Может, виной тому игра огня в очаге, но потемневшие от времени деревянные черты приняли новое выражение. Тоже улыбка?

Да… Теперь хватит времени, не торопясь, закончить столько разных дел. Заняться проклятием Кухарки, если она пожелает, и освободить прислугу в конюшне. Вызвать Малича на поединок и ловким выпадом меча срезать с его пальца проклятое кольцо. Хотя, тут я, пожалуй, погорячился. Эдак я ему полруки отхвачу. Попробуем другие методы. Еще навещу Эллаю. Потом разберусь с Арином. И с Хранителем библиотеки на островах… Да, и еще надо отыскать этот проклятый цирк! Ну и главное… Придется нам с Илгой все же решить, как относиться друг к другу. Вот прямо сейчас и начнем выяснять.

Хм… Оказывается, у меня еще есть чем заняться в этой жизни.