Террикон

Игорь Гофман был прав

Была у меня какая-то совсем далекая родня, о которой что мать, что батя вспоминать вообще не хотят. Порой люди хвастаются своими первыми детскими воспоминаниями, в духе: «Помню желтый велосипедик и теплый лучик солнца на моей руке – и вот этот беспрерывный сон, который миг назад был абсолютно всем останавливается и мне четко становится ясно – все это осознает «Я». Я понимаю, что «Я есть»».

У меня не было такого сентиментального опыта. Детство мое было бедным, родителям приходилось очень много работать и ездить в командировки. Мои дедушки и бабушки по обеим линиям умерли еще до моего рождения, и из всех, кто мог за мной смотреть, была та самая далекая родня.

Даже сейчас, спустя столько лет, у меня нет четкого понимания кем они мне приходились. Вроде это была семья какой-то моей двоюродной бабки – х** знает. Помню только, что они все были пиз*** какими ненормальными. От этого и мое первое воспоминание можно назвать наглухо еб***тым.

Вот, собственно, и оно:

Я в небольшом зале. Передо мной окно, диван, стол, множество табуреток и старый ламповый телевизор. Дом одноэтажный и сельский. Подойдя к окну, я захожу за белую тюль, залажу на табуретку и оказываюсь возле заваленного хламом подоконника. Под окнами небольшой садик и длинный, до самого забора на горизонте огород. По всему подоконнику валяются какие-то лампочки, гвозди, проволока, прищепки, мотки ниток. Отдельно от всего, в самом углу стоит тройка чего-то, что визуально напоминает иконы. Я беру одну из них и начинаю ее рассматривать. Выглядит она жутковато и непонятно. Деревянная дощечка, многократно обмотанная снизу и сверху ржавой проволокой. Сама проволока удерживала на этой дощечке огромное количество всевозможной гадости. Небольшие косточки, перья, сухие веточки, корешки, крысиные хвосты, длинные, бурого цвета ногти, птичьи клювы и большие, будто человеческие зубы. По краям, со всех сторон вбиты толстые гвозди. Вместо ликов святых - следы копоти. Каждое лицо будто выцарапывали и выжигали над огнем. Позади меня, за тулью, появляется кто-то из той родни, которая за мной смотрела. Скрипит пол и слышны шаги. Мне по-прежнему не видно кто там. А затем звучит резкий, полный злобы женский голос:

— Поставь на место! Они все равно тебе не помогут!

Этот резкий крик производит на меня сильный эффект. Мне страшно. Неуклюже я пытаюсь поставить подобие иконы обратно и тут же одергиваю руку. Все мое сознание заполняет невыносимая боль. По краям дощечки струйкой бежит словно переспелая, неестественно красная кровь. Стекая, она не капает вниз, а все той же ровной струйкой движется к центру дощечки. Дальнейшее как в тумане.

И вот это мое первое воспоминание.

С того дня я и начал себя осознавать. Вернее, ту непонятную и страшную череду событий, которую все зачем-то, словно сговорившись между собой называли «жизнь».

Х** его знает сколько мне тогда лет было. Четыре, может пять. У меня есть подозрение что это далеко не первое мое воспоминание, но именно его я помню последовательно. Все что было до – в моей голове выглядит как череда несвязанных между собой эпизодов. Там, к слову, после моего пореза начался тоже полный сумбур. На удивление его я помню хорошо, но сомневаюсь в реальности того, что было дальше.

Когда моя кровища наконец перестала впитываться той дощечкой, она начала капать на пол. Это вывело из себя наоравшую на меня женщину окончательно и она, схватив меня за шиворот поволокла во двор. Как только она вытолкнула меня за порог, позади послышался хлопок входной двери и с того дня я ее больше не видел в доме.

Я помню, что мне было нехорошо, но помню это не как свое состояние. Будто это не мне стало плохо, а окружающему миру вокруг. Хоть кровь перестала идти, рука очень быстро набухла и болела не менее сильно. При всем зное летней жары, меня пробивала дрожь от холода. Кроме той женщины из взрослых никого вокруг не было, так что до самого вечера я бездумно лазил по двору, пока не настала ночь. Вот тогда она появилась вновь. С приходом холода. Из ночной темноты.

Она носилась по огороду, в белом одеянии, расставив руки в стороны и пела. Уже будучи взрослым, я видел много фильмов ужасов, но настолько пугающей песни мне не доводилось слышать ни в одном из них. Представьте гору и бесконечное поле, усеянное человеческими останками. Груды скелетов, грудные клетки, где торчат оголенные ребра, подобно разбившимся о скалы кораблям. Внутри них вместо кораллов и водорослей, ползают сотни бесшумных пауков. Они плетут сложные узоры. Создают свою пелену. Поверх бесконечного числа черепов и костей, очень медленно вырастает белое одеяло. От этого все выглядит так, словно тут падал снег. В месте, где никогда не наступит весна. И, как и любому наваждению этому месту был уготован свой ветер пробуждения, только он не прогонял случившийся сюжет, а играл на нем, словно на музыкальном инструменте. Создавал свою ужасную и пугающую музыку. Проносясь внутри покрытых паутиной черепов и ребер, через пустоты внутри горы из костей. Вот именно это я вижу, когда вспоминаю ее пение.

В ночной темноте ее одеяние было ослепительно белым пятном. Как отдельная, ведомая чем-то дурным ожившая луна, сошедшая с неба. Я не понимал – снится мне это или нет. Вокруг нее носились летучие мыши и как разодранные одежды огородного пугала перед грозой, они тихо хлопали своими крыльями. А она все пела и кружилась, унося за собой какую-то важную часть темной ночи. Лишь только когда она приблизилась к дому и месту, где был я, мне стало очевидно – она парит над землей. Летает как приведение. Тогда позади меня прозвучал спокойный и безразличный голос. Это был человек с четырьмя шишками на голове.

— Видишь ее, да?

И я что-то неразборчиво ответил. Не помню что. Закурив, он пошел в ее сторону и кружась, она сделала так, что они исчезли.

Утром откуда-то с улицы появилась другая родня и понесла меня в дом. К рассвету у меня была высокая температура и рука, распухшая до размера ступни. Я не помню кто это был. Ни лиц, ни голосов. В больницу они меня не повезли, а начали лечить всякими народными средствами и компрессами из трав. И все слилось воедино.

Та женщина, которая сказала мне жуткие слова, когда я стоял у подоконника, была одной из жительниц дома, но отныне я слышал только ее жуткое пение по ночам. Помимо нее были две сестры бабки, дед, который почему-то постоянно лежал где-то на полу и мужик с четырьмя шишками на голове, которого я видел в первую ночь. Когда сестры бабки ссорились еще при свете дня, то одна проклинала другую и накрывала зеркало огромным красным одеялом с ромбом посередине. После этого до самого утра бабки сестры друг друга избегали. Деда почему-то все не замечали. Лежал он либо на проходе, либо где-то возле кроватей. Всего один раз вечером, перед тем как потемнело, я видел деда на улице, его торчащие из огородных зарослей ноги, в остальное время он лежал где-то дома. Мужик с четырьмя шишками всегда приходил ночью и курил во дворе. Несколько раз он подходил к окну и неприятно скреб ногтями по стеклу, пытаясь привлечь мое внимания. Когда я спрашивал, что ему нужно, он просил показать ему рану на моей руке. С его появлением она начинала неприятно пульсировать. Его реакция была всегда одинаковой. Начинал он с того, что подносил пламя зажигалки к стеклу, чтоб получше рассмотреть мою рану. В эти моменты и он был виден мне. Его костлявые пальцы и длинные грязные ногти. Осунувшееся лицо, покрытые белой пленкой глаза, в которых не отражалось пламя зажигалки, и четыре шишки на голове. Две небольшие сразу над бровями и две крупные на самой голове. Смотря на мою рану, он начинал водить пальцем по своей ладони, и моя рана неприятно зудела. От этого его лицо становилось окончательно диким, после чего он, жутковато улыбаясь отступал в черноту ночи. Сверкая угольком сигареты, до тех пор, пока напевающая жуткую песню женщина, кружась, не помогала им обоим исчезнуть.

А потом в один день все просто закончилось. И никаких бабок сестер, ни лежащего на полу деда, ни ночной женщины, ни мужика с четырьмя шишками на голове. Все они просто исчезли. Тех жутких дощечек на подоконнике тоже не было. Он вообще был пуст. После этого, была череда каких-то неразборчивых дней, а затем я оказался дома и бывать у той родни в жизни мне больше не доводилось.

Рана на ладони заросла, а на ее месте появился напоминающий спираль шрам. Из-за того, что под кожу попала та копоть, которой была покрыта дощечка, внутри белого нароста остались черные прожилки. Если бы не этот шрам, я бы и вовсе считал все то просто детскими кошмарами и бредом из-за температуры. Только вот многое в моей жизни с тех пор оказалось связано с этим шрамом.

Ближе к концу девяностых, какой-никакой достаток, пришел в нашу семью и во всякие еб*** меня больше не отправляли. Лето я проводил во дворе, в компании друзей с района. Каждый день вечером, с заходом солнца, мы играли в прятки. Отдаляясь от других, в окружении темноты, я чувствовал, как шрам на моей ладони начинал пульсировать. В эти моменты окружающий мир словно замирал. Звуки становились тихими, жара куда-то уходила и уступала место подползающей к ногам сырости. Когда это случилось со мной впервые, я стоял как загипнотизированный, еще не зная, что будет дальше. Тогда я прятался возле футбольного поля, в месте, где трубы теплотрассы сгибались «П-образной» аркой над дорогой. Через все футбольное поле в мою сторону полз бледный туман. Приближаясь, он таял, и наполнял все вокруг сыростью. Уличные фонари один за другим, подобно костяшкам домино тухли. Эта череда вспышек сопровождалась тревожным ветром, который усиленно раскачивал кроны деревьев. В темноте они заставляли горевший в домах свет мелькать. Через какое-то время, один за другим, свет в окнах также начал гаснуть по всему району. Наступила полная тьма. Не было ни звуков, ни света – абсолютно ничего. Даже звезды, которые в этот момент должны были быть особо ярки и те куда-то исчезли из самого неба. Будто кто-то на той стороне, склонился над всеми ними, как над тортом для именинника, загадал что-то нехорошее и задул их всех разом. В те минуты, в каком-то смысле мира не существовало. Было настолько темно и сюрреалистично, что я бы мог с легкостью шагая по темноте пойти в небо, либо в землю. Они были одинаковой чернотой, без плоскости и направления. Да и меня по большому счету не было. Тело не ощущалось телом, а сознание, которое из последних сил пыталась найти во всем происходящем смысл, было лишь навязчивой и болезненной мыслью, блуждающей в пустоте. Что-то из окружавшей меня тьмы подсказывало мне - нужно просто сбросить с себя тело и сознание. Они мешают мне, сдерживают, пленят. Я вроде понимал это, и уже даже эти мысли были где-то не в моей голове. Сперва они были в метре от меня, затем уже в двух. Это было так приятно и легко. Парить над землей, отдаляться от какого-то шума… Все происходящее напоминало сон, и я бы так и уснул там, вечным сном, но какая-то последняя капля меня продолжала пульсировать и не давала растворится во тьме. Эта пульсация происходила в множестве форм: как скрежет, жжение, шум внутри тела – она где-то была, но я никак не мог понять где. Как и мысли, она также словно находилась в десятке метров от меня. Идти или ползти никак не получалось – ноги также были где-то не в моем теле. Казалось они погребены, увязли в чем-то холодном и склизком. Всеми силами я собирался обратно в человека, а затем резко, впереди зажегся один единственный столб с уличным фонарем. Только после этого я прекратил свои попытки бороться. Сперва мне показалось, что я вновь увидел человека с четырьмя шишками на голове, но это был кто-то другой. Он стоял под светом фонаря и тянул свои костлявые руки к плафону. Ростом он был чуть ниже самого столба с фонарем, а это примерно, как четырехэтажный дом. Сняв плафон, он начал выкручивать лампочку. После того как он выкрутил ее, она не погасла, а наоборот, стала гореть еще ярче. Когда он поднес ее к себе, лица из-за яркого света увидеть не получилось, но зато я смог как следует рассмотреть его фигуру. Он был одет в черные одежды, которые как шторы свисали с его тела до самой земли. Пока я вглядывался в него, одежды на его теле не переставая дрожали и покачивались. Свет лампочки с каждой секундой становился еще ярче. Одежды похожие на занавес продолжали дергаться и покачиваться. В момент, когда свет уличной лампочки в его руках стал ослепительно ярким, я наконец узрел от чего его одежды так хаотично тряслись. Они действительно были чем-то вроде штор. Толкая друг друга, по головам, сотни одинаково грязных людей протискивались туда. Внутрь этого существа. За черный занавес. За кулисы. В черноту. В абсолютную тьму.

Тогда достигнув пика яркости лампочка и взорвалась, оставив меня на секунду в небытии, а затем мир вернулся обратно и все стало на свои места.

Достаточно быть один раз высмеянным всем двором, чтоб попытки рассказывать такое окружающим больше не повторялись. Взрослые меня не слушали, а пацаны со двора высмеивали. Поэтому все подобные случаи, которые со мной случались по жизни в дальнейшем, я умалчивал. Нет, у меня были свои объяснения на этот счет в тот период, но сейчас детально расписывать их попросту нет смысла. Закономерности в происходящем как таковой не было. Подобная е***утая хрень могла со мной произойти как один раз в год, так и несколько раз в месяц. И как оказалось ночь и вечернее время суток не всегда этому предшествовали. Достаточно было задержаться не там, где нужно и все, мир останавливался.

Кажется, до тринадцати лет я еще пробовал бороться с этим. Выдумывал всякие несуразные ритуалы. Так у меня была уверенность, что если взять на улице горсть земли и зажать ее в ладони со шрамом – тогда все квартиры в подъезде останутся на своих местах, а бывало так что они исчезали, вместе со светом на этажах. Если открыть воду во всех кранах в доме – то никто в темноте не будет пачкать одежду бензином. Если выложить замороженную курицу из морозилки в подъезд – то ночью никто не будет скрести когтями в окно. Если открыть газ на всех конфорках и уйти из дома…

Думаю понятно, что за мои ритуалы, особенно за последний, мне в конечном итоге отвесили жесточайших п***юлей. Так что с тринадцати лет я начал спасаться пивом и водкой. Вот что-что, а они против всякой потусторонней х***и работали безупречно.

В 2006 году, за неделю до новогодних каникул, меня поперли с «ПТУ». В параше нашли пустую бутылку из-под водки, и хоть перегар был вечным спутником у доброй сотни «бурсаков», не повезло конкретно мне и еще паре человек, которые также пили в тот день, но ко мне они не имели никакого отношения.

Ажавый – мой картавый одногруппник, у которого помимо картавости была еще тройка дефектов речи, мне в тот день сказал: «Шплык-пшлык-шпы-шплык». Это значило: «Пойдем со мной, сейчас я тебе кое-что покажу». За тот год что я успел отучится в «бурсе», я уже начал хорошо его понимать. На стеклах возле раздевалки висели вырезанные из бумаги снежинки, а бледный коридор, что был далее на нашем пути, украшали зеленые новогодние дождики. От тусклого оконного света они едва уловимо блестели, и больше походили на мясных мух, а сам коридор из-за обилия хаотично расклеенных новогодних дождиков превращался в трупную кишку.

Ажавый считал, что его преследуют призраки. Из всех людей, с которыми я общался на протяжении жизни, он был единственным, кто говорил об этом не в шутку. В своих тетрадях он постоянно делал жуткие зарисовки. Из-за того, что он картавил, не выговаривал букву «л», шепелявил и заикался, с ним никто не общался в нашей группе, а я мало того, что общался, так еще и понимал то, что он мне говорит.

Ажавый вел меня в сторону мастерских. В полуподвальный зал, где единственным источником света было плоское окошко у самого потолка. Длинное помещение и десятки возвышенностей – станков; в темноте они подобно кладбищенским плитам одинаковыми рядами шли вдоль всего помещения. Железные решетки между ними и стеллажи под стенами. Ажавый неуверенно подошел ко мне и начал направлять трясущуюся руку куда-то в область потолка, в левую угловую часть помещения. Изначально я не видел ничего, кроме потолочных балок, повторяющихся с одинаковой периодичностью. Тогда Ажавый сделал еще один шаг внутрь и уже подвывая от ужаса продолжил бешено трясущейся рукой указывать в прежнюю сторону. И тогда я наконец увидел. Две бледные ноги у самого потолка. Они медленно покачивались, будто их обладатель, ведомый скукой, так себя развлекал. Там кто-то повесился. В отличии от Ажавого я не стал мешкать и побежал обо всем рассказывать нашему старшему мастеру. Все-таки это уже было ЧП. Хоть Ажавый и говорил про призраков, я до конца верил, что видел реального человека, а когда все наконец осознал, побежал за «малешкой» в ближайший ларек. Ажавый пить отказался. После того как я выпил залпом водку и закусил снегом, мы перекурили и вернулись обратно в «бурсу». Там уже во всю что-то происходило, толпы людей строились в прихожей. Мне все еще хотелось верить что это из-за повешенного, но его никто не нашел. Его видели только мы с Ажавым, а для других его попросту там не было. Затем происходящее приобрело неожиданный характер. В туалете нашли пустую бутылку из-под водки. Всех начали проверять на перегар и пошло-поехало… Вот так меня и поперли с «ПТУ».

В армию меня не взяли по состоянию здоровья, а в другие «бурсы» подавать документы у меня желания не было. Так что последующие полгода мои прошли на базе напитков, где я работал грузчиком. Время то было запойное и безликое. Работали со мной там самые разнообразные личности, как отменный сброд, так и весьма толковые ребята. Один из таких толковых людей впоследствии и подтянул меня в сферу ремонтов, где я работал до недавнего времени. Звали его Тоха, прозвище Шурпа. Он вместе со своим братом и их батей Николаевичем занимался ремонтами. Впервые Шурпа взял меня в их бригаду как дополнительные руки. Занимались они в основном демонтажем. Это достаточно быстрые и зачастую нормальные деньги. Спилить старые трубы, снять полы, сбить штукатурку или сломать парочку стен. В обычной трехкомнатной квартире, если есть желание, можно справиться с демонтажом за день-два, а большее бригада Шурпы и не делала. Либо нас звали все ломать, либо выносить строительный мусор. Мешки, от которых аж искры перед глазами летали. Один, два или девять этажей – не важно. Везде одинаковые деньги. Наверное, поэтому на бригаду Шурпы и был такой спрос. Иногда нам попадались полностью «голые» квартиры, где вся старая мебель уже была вывезена, а иногда нас запускали «с ключа», то есть сразу, с момента покупки. Тогда демонтаж мог растянутся и на целую неделю. Если на выброс было вообще все, то обычно мы разбирали всю мебель, доставали петли со шкафов, дверей и оконных рам, которые шли на цветмет. Доставали медь с моторчиков в холодильниках и газовых колонках. Снимали старые бронзовые краны и проводку, которая также шла на медь. Все это давало определенную копейку, но лично мне больше всего нравилось, когда на полках шкафов оставались нетронутые книги. Если мне везло достаточно сильно, то один-два мешка книг удавалось забрать домой. Читать я любил с самого детства. Так все и шло. Строительная бригада Шурпы находила какой-то объект, мы там по-быстрому все ломали, попутно разживались всевозможным добром, выносили мусор и ехали на новое место.

Не зря говорят, что квартиры, особенно старые, это источник дурной энергии и зла. Длительный период пока мы работали, по вечерам я не просыхая пил. Полупьяное состояние на следующий день было со мной до самого обеда, пока мы с Шурпой за работой не выпивали по символической бутылочке пива, после чего все начиналось по новой. А потом, в один момент желудок начал меня подводить. Врачи прописали мне строгую диету, ее я не соблюдал, но пить стал совсем редко. Вот тогда все и началось.

Бывают такие места, где стоит тебе переступить порог и аж волосы дыбом на теле встают. Там даже может не быть мебели, просто пустые комнаты, но ты заходишь туда и тебе становится физически плохо. В глазах начинает двоится, а боковое зрение постоянно улавливает что-то не то. Первый раз с подобным опытом я столкнулся в двухкомнатной хрущевке возле детдома для инвалидов. Кажется, Шурпа говорил на балконе по телефону, а его брат с батей еще не успели подъехать. Единственное что осталось от прежних жильцов в той квартире – это растрескавшийся, сделанный из стеблей камыша ковер в спальне. Пока Шурпа говорил по телефону, я решил свернуть его и начать сбивать штукатурку в той комнате. Как только я потянул его на себя, мне стало дурно. Под ним, вместо пола была чернота. Секунда и вновь перед моими глазами линолеум. Вот тогда я впервые за долгое время вспомнил про свое детство и Ажавого.

Он к тому времени уже давно закончил «бурсу» и работал слесарем при коммунальщиках. Вот у меня никогда не было ни социальных сетей, ни каких-то мест, где была бы опубликована дата моего рождения, но Ажавый был из той редкой категории людей, который каждый год меня поздравлял. Я написал ему длинное «СМС», которое зачем-то закончил словами: «Что-то нехорошее грядет». И вот эта фраза, бездумная, утрированная, написанная в каком-то пограничном состоянии, оказалась во много пророческая.

Неделю-две все могло быть нормально, а затем «бац» и вновь какое-то жилье, от которого желудок моментально наполнялся тяжестью и холодом. Сначала это были сугубо мои переживания. Где-то мерещились черные пятна, где-то человеческие силуэты. Когда-то Ажавый сказал мне, что его преследуют призраки. Х** его знает каких призраков он имел при этом ввиду – своих или тех, что ему довелось повидать. В одной из хат меня не покидало тяжелое чувство жути, и я решил позвать туда Ажавого, когда все разойдутся. Перед этим по телефону я ему все объяснил и на место встречи, Ажавый пришел не с пустыми руками. С собой он принес нож, кусок веревки, свечку и коробок спичек. Зайдя внутрь квартиры, он тяжело покачал головой. Было видно, что он чувствует тоже что и я. Пройдя в центр зала, он бросил на пол нож и кусок веревки. Затем достал свечку, зажег ее, поставил между ними и махнул мне рукой на выход. Выйдя из квартиры, мы пошли во двор и Ажавый повел меня в сторону окон. Не буду лишний раз воспроизводить его искаженную речь в тексте, сказал он мне следующее: «Смотри», и указал на окна квартиры. Сначала не происходило ничего существенного. Даже пламя от свечки, на фоне темноты ночи едва выделялось в застывшей черноте окон. Затем оно будто стало ярче, наблюдая за движением теней внутри, я, тот человек, который к тому времени видел всевозможную ненормальную хрень, почему-то думал не про призраков, а про целую банду карликов, которая, прыгая водила безумный хоровод вокруг свечки. Тени двигались по стенкам и потолку – те, кто отбрасывали их, прямо в эту секунду находились там и были чем-то заняты. Меньше чем за минуту свечка погасла. Я так и не спросил у Ажавого для чего были нужны предметы, которые он выложил в зале, я не успел спросить его об этом и когда он потащил меня за собой обратно, ну а дальше любые вопросы были лишними.

Как только мы поднялись обратно на этаж, я почувствовал сильный металлический запах. Открывать квартиру было страшно, но Ажавый сказал, что переживать не о чем. Стоило мне переступить порог, как в мой ум подобно вспышкам один за другим посыпались образы. Потеки крови на стенах, веревка, стягивающая шею, запах тлеющий волос. В квартире еще была целая проводка и включив свет в зале, я пошел туда вслед за Ажавым. Никаких следов крови, потеков и прочего в зале не было. Единственное что мне сразу бросилось в глаза – это отсутствие веревки и нож, воткнутый в стену. От этого стало как-то жутковато. Раньше во всяких фильмах говорили, что явление призраков сопровождается вонью сероводорода. Так вот, могу с уверенностью сказать – ничего подобного. Пока Ажавый возился с торчащим из стены ножом, свет лампочки начал тускнеть. Это довольно жутковатое чувство. Будто ты наблюдаешь закат в пределах одной комнаты. Считанные секунды и стоящий в метре от меня Ажавый едва различим. Затем еще секунда, и свет лампочки над нами наоборот, начал пульсируя сиять. Такими вот скачками он около минуты то затухал, то светил ослепительно ярко, а затем я почувствовал запах, который ни могу описать никак иначе, кроме как вонь с морозилки. Вместе с запахом появился неприятный, методичный скрежет. Казалось, кто-то скребёт стены. Я начала звать Ажавого, но тот все возился с ножом. Сделав шаг в его сторону и уже было собравшись потянуть его за плечо, я остановился. Все это время, пока лампочка пульсировала, Ажавые вырезал на стене слова. «Я не хотел», «Мне жаль», «Простите меня», «Мне очень жаль», «Простите меня», «Я не хотел». Десятки криво вырезанных одинаковых фраз, от которых веяло холодком. Я спросил: «Х*** ты делаешь до****б?!» и только после этого Ажавый вышел из оцепенения. Выпустив нож и рук, он начал смотреть на них так, будто только что устроил кровавую баню. Лампочка над нами продолжала медленно пульсировать. От происходящей жути я не сразу заметил, как шрам на моей ладони начал зудеть. Каждый раз, когда свет угасал полностью, мое лицо обдавало волной жара. Мне начинало казаться, что в углу, позади Ажавого кто-то есть. Темная фигура, похожая на ту, что я видел в детстве у столба. Тот, чьи одежды подобны шторам. Тот, кто носит в себе занавес. Существо с нутром ведущим в закулисье. Ажавый стоял молча и неподвижно. Он наблюдал за тем, как я смотрю в угол за его спиной и бледнел. Его лицо медленно перекашивалось от ужаса, пока зрачки расширялись до размера пуговиц. Он, дрожа всем телом норовил повернуться, но я скованными движениям давал знать, что этого делать не стоит. Комната начала наполнятся неприятным скрежетом. Пока мы, оцепенев стояли на месте, все стены вокруг неприятно хрустели. Струйки пыли и штукатурки тихо падали на пол, пока одна за другой, на стенах проступали уже знакомые надписи. «Простите меня», «Пожалуйста простите», «Я не хотел», «Мне очень жаль», «Простите», «Мне жаль», «Я не хотел», «Простите». Эти надписи покрывали потолок, пол и все стены. Подобно кровавым разводам они были и на оконных стеклах перед нами. А затем лампочка вновь пульсировала, и комната приобретала прежний вид. Вновь затемнение и высокое существо отчетливо видно позади Ажавого, затем сияние и все покрыто жуткими надписями. Снова затемнение и существо своими костлявыми руками немного приоткрывает шторы. Сияние и снова все гаснет. Перед этим мне видно, как оно делает шаг в сторону Ажавого. Его одежды распахнуты еще сильнее, и легкое зеленоватое свечение оттуда не дает мне покоя. Страх хоть и главенствует над всем, но какое-то дурное, неописуемое чувство заставляет меня изгибаться. Мне хочется посмотреть за спину Ажавого. Посмотреть внутрь распахнутого занавеса. Яркая вспышка и вновь угасание. Шторы уже были распахнуты настолько, что зеленоватое свечение из нутра этого существа заполняло всю комнату. Ажавый мог бы постоять и еще немного, тогда бы я успел посмотреть через его плечо и увидеть, что там, за занавесом, но его нервы сдали быстрее. Утробно мыча, он дернулся в сторону входной двери. Лампочка над нашей головой взорвалась и существо за спиной Ажавого растворилось в наступившей тьме.

Хоть я и был очень напуган, умом мне было ясно – ничего нового со мной не произошло, а вот на Ажавого случившееся подействовало просто колоссально. Первые несколько недель его телефон был выключен, а затем он наконец вышел на связь. Оказалось, что Ажавый переехал за город. От «призраков» как он позднее нехотя написал мне. Не теряя возможности, я спросил, можно ли пожить в его квартире. Вопрос жилья к тому времени у меня стоял достаточно остро. Ажавый заверил меня, что в его квартире жить мне точно не захочется. Настояв на своем, я все же получил ключи от его жилья. Ажавый отправил мне их по почте и вскоре я переехал жить в его хату.

Очередная хрущевка. Две комнаты, первый этаж и просто чудовищно холодные полы. Вообще со всем что касалось тепла и воды в квартире были проблемы. Осенние месяцы и часть декабря я согревался водкой, а после новогодних праздников желудок вновь начал сбоить. Снова начались кошмары и видения. Бывало, проснусь утром (спал я в зале на разложенном диване), а за столом перед окном кто-то сидит, и пока я без движения лежу, он прям усердно пишет. Стоит мне только скрипнуть диваном или ноздрей повести – х***к и его уже нет. Квартира Ажавому досталась по наследству от родни, и с переездом в нее он ничего не менял. Было там все как в девяностые года. Древний телек с постоянными помехами, холодильник пятидесятых годов с наростом льда в морозилке, что даже палец во внутрь не просунуть. Стоящая на кирпичах ванная и газовая плита, с которой почему-то шел пахнущий формалином фиолетово-зеленый газ. Что было во второй комнате я не знал, от пола до потолка она была завалена всевозможным хламом, поэтому с момента переезда я и спал в зале.

Дни шли, я продолжал работать и периодически сталкиваться с жутковатыми квартирами. Однажды Шурпа подбил меня на пару дней поехать с ними в соседний город. Работы там было не мало, но и деньги были весьма хорошие. Дом, где нам предстояло работать одним своим видом начал вызывать у меня тревогу. Как и во всех подобные случаях, зудящий шрам на ладони давал о себе знать. Зайдя в саму квартиру, я сразу же обратил внимание на паутину и пыль вокруг. Обычно какие-никакие, но следы пребывания человека всегда присутствовали. Те же риэлторы, просто обязаны были здесь бывать, перед тем как ее продать, но там все было иначе. Квартира словно простояла законсервированной не один год. Высокие потолки, огромные комнаты. Даже запах в ней был совершенно другой. Паутина же вроде не пахнет? Знакомый, первобытно отталкивающий, минующий в сознании все области цензуры. Каждый раз думая про этот запах, я проваливался в жутковатые мысленные ямы. Ум становился неповоротливым и тупым, хотелось спать. Например, у меня не возникло вопросов, когда в нашей компании появился четвертый, хоть в самой квартире были только я, Шурпа и его брат. Батя Шурпы в тот день всех нас привез и поехал обратно. Несколько раз до этого мы уже выезжали в другие города. Ночью мы обычно спали на полу, мастеря себе спальное место из подручных средств. Когда братья обратили внимание на четвертую лежанку, у них случился короткий спор, после которого Шурпа напомнил брату, что их батя не останется на ночь. Затем кто-то из них заварил чай на четверых, после чего вновь начался спор. У меня появилось дурноватое чувство. Я начал вспоминать как буквально только что давал кому-то сигарету в соседней комнате. Остаток вечера братья продолжал заводится с полуслова, хотя до этого всегда были верными сторонниками философии пох***ма. А затем наступила ночь.

Стоило мне только задремать, как тут же Шурпа либо его брат подпрыгивал с криком: «Х*** тебе надо?!». Чтоб доказать, что я их не трогаю, я пошел спать в соседнюю комнату. Четвертый пошел вместе со мной. В квартире она раньше вроде как служила спальней и была самой запыленной, с целыми люстрами из паутины. Слева от входа был шкаф с двумя завешенными зеркалами, а справа гобелен с оленями на стене. Устроившись на полу возле стены с гобеленом, я начал засыпать. Четвертый лег недалеко от меня, ногами в сторону двери. Эта мысль не давала мне заснуть и глубинное, народное суеверие брало вверх. Мне захотелось убедить его перелечь по-другому, но он показательно меня игнорировал. Встав, я начал тормошить его. Забежал Шурпа и спросил с кем я разговариваю. Я в ужасе отшатнулся от свернутого рулоном ковра, который еще секунду назад почему-то считал одним из нас. Шурпа заметил это и по его полным ужаса глазам было видно, что он примерно осознавал масштаб еб***тости происходящего, но вслух он не произнес и слова.

Сон как рукой сняло. Лежа в углу, я по очереди смотрел то на дверной проем, то на шкаф у стены. Глаза быстро привыкли к темноте и вскоре вся комната от небольшого свечения из-за окна принялась сиять. Первое время правда ничего не происходило, даже Шурпа с братом из соседней комнаты не издавали и звука. Затем у меня зачесалось лицо. Кусок паутины отвалился с потолка и мягко приземлился мне на голову. Вновь неприятный запах полностью захватил мое сознание. Образы, которыми начал заполнятся мой ум – все как один были о каком-то нечеловеческом трауре. Пустые поминальные залы, дождливые улицы, разрытая, ярко коричневая земля. Безмолвие задернутых штор, что скрывают комнаты в которых уже никто не живет. Безмолвие усопших и тех, кого уже никто не помнит. Шкафы полные вещей, которые уже никому не принадлежат. Фотографии, на которые больше некому смотреть, провисшая от пыли паутина. И везде этот запах. Забвения, пустоты и горя. На мою голову вновь приземлился клочок отвалившейся от потолка паутины. Неприятный и липковатый. Цепляющийся за пальцы, будто это было само прошлое, нейроны памяти этого места, состоящие из паутины, которые от нашего присутствия последовательно отмирали. Спустя какое-то время одна из тряпок что висела на шкафу закрывая зеркало, начала медленно сползать вниз. Это меня напугало не сильно, а вот то, что я увидел в самом зеркале, заставило меня подскочить. В темном углу под потолком, позади меня были ноги. Такие же самые бледные ступки, как в тот день в мастерских, когда меня отчислили. Пулей я вылетел из комнаты в зал, Шурпа с братом спокойно спали. Только не лежа на полу, а паря в воздухе, где-то в метре над землей. На голову снова мягким касанием опустился кусок паутины. Я посмотрел вверх. Призрак повешенного пронесся над моей головой, обдав меня тем самым запахом траура и забвения. Полетевшая вниз паутина осыпала спящих братьев. Проснувшись те с грохотом приземлились на пол. Сразу начались маты-перематы, обвинения и крики. Я сказал, что е*** в рот там находиться, что квартира проклятая и я сваливаю. Шурпа успокоил меня и заверил что ему тоже только что снились кошмары. Я вновь начал убеждать его что не спал, приводя в качестве аргумента полетевшую паутину и их парение над землей. На то что с высоких потолков ни с того ни с сего посыпалась паутина, ему было плевать, а в то, что они летали, он понятное дело не верил. Чтобы я не уходил, он попросил меня лечь в зале, заверив при этом что спать больше не собирается. Остаток ночи я наблюдал.

Шурпа несколько раз вскакивал и включал по всей хате лампы, дергал ручку входной двери и подолгу смотрел на улицу стоя у окна. Обычно взрослые мужики не сидят до утра с включенным светом, но в ту ночь никто не был против что бы он продолжал гореть.

Тот объект мы добивали самыми ударными темпами. Не знаю какого года был дом, но скомканные газеты, которыми были набиты стены, практически все были 1933 года.

Вернувшись обратно, я первым делом позвонил Ажавому и рассказал про ноги. Мне казалось, в том, что я увидел их вновь есть какой-то смысл. Быть может это не просто визит, а послание. Случаи явления потусторонней пое***и становились все более тревожными.

Как-то раз в одной хате мы сняли в зале линолеум, а под ним на весь пол, огромный, нарисованный красной краской сигил. То, что это был сигил, я узнал уже постфактум. В тот день я сфоткал его на телефон и отправил по «ММS» Ажавому. От него пришел моментальный ответ: «БЕГИТЕ ОТТУДА!». Вечером того дня он рассказал мне, что этот «полый» сигил, который оставляют для того, чтобы сдерживать души умерших между мирами.

Несколько раз похожие знаки попадались мне уже в других квартирах. Иногда под обоями, иногда под кухонной плиткой, но в основном их всегда рисовали на полу. Каждый раз я фотографировал их на телефон и отправлял Ажавому. Он продолжал жить в деревне и в город вытащить его было нереально.

Еще было несколько мест, где на моем теле почему-то выступил кровавый пот, но батя Шурпы сказал, что такое иногда бывает. Каких-то последствий от этого явления на себе в дальнейшем я не ощутил. А, ну футболку хорошую пришлось выбросить, но в остальном ничего. Затем похожие случаи с прямым воздействием на меня либо Шурпу с братом стали повторяться с подозрительной регулярностью.

Однажды нас позвали на демонтаж потолочных багетов, лепнины и дверных проемов. Шурпа с потерянным видом ходил из одной комнаты в другую пока мы работали. Лицо его было таким, будто он вспоминает всю свою жизнь разом, а потом он остановился и достал из рта абсолютно целый выпавший зуб. Мы еще тогда начали шутить над ним, мол неси свой зуб в рекламу «блендамета», он у тебя будет в роли того зуба, который «до» использования зубной пасты. Шурпа посмеялся вместе с нами и пошел на балкон курить. Через пять минут он вернулся обратно и вновь начал ходить с тем же самым озадаченным видом, пока не достал из рта еще один зуб.

«Генетика» - вечером того же дня сказал их батя и во весь рот улыбнулся своей тройкой оставшихся из все «расстрельной команды» зубов.

Как-то раз, на одном объекте пока мы с Шурпой ходили в магазин, его брат задремал на закрытых пачках стекловаты и его попытались с собой утащить бомжи. Они даже для этого дела самопальные носили туда притащили. Сделанные из палок и грязных пакетов. Шурпа моментально накинулся на них и начал еб***ть их ногами, я не стал стоять в стороне и принялся помогать ему. И вот что меня под конец в край напугало – мы били их несколько минут, пока не начали задыхаться, а они просто встали и ушли. Будто только что ничего не было вовсе. Брат Шурпы был в каком-то неестественном отрубе и мы решили тащить его обратно. Под подъездом сидела тройка бабушек и когда мы несли спящего брата Шурпы обратно, одна из них кивнула другим и с всезнающим видом произнесла:

— Вот, глядите, напоили его клофелином. Е***ь будут.

Две другие расплылись в довольных беззубых улыбках, и я сразу вспомнил то место, где у Шурпы выпали зубы.

А потом был день, который мне до сих пор трудно вспоминать. Это снова касается брата Шурпы.

Огромная квартира, сталинка, четыре комнаты, плюс помощь в погрузке стройматериалов. Это была одна из тех квартир, которую мы называли «нулячей» или «с ключа». Мебель с вещами на полках, нетронутая посуда. Там даже шампуни и мыло в ванной от прежних хозяев лежали на своих местах. Первые дни мы только и делали что работали на свой карман. Там (в зависимости от удачи) можно было разжиться хорошими сковородками и кастрюлями, завалявшимся рабочим инструментом. Какой-то старой, но еще рабочей бытовой техникой. Кассетами, «DVD» и «CD» дисками. Всякие мелкие статуэтки, брелочки, браслеты и «фенички». И главное книги. Несчетное множество книг. Чтение было моей слабостью. Если бы не книги, я бы, наверное, закончил вообще конченым быдланом, который два слова между собой связать не может. Еще с школьных времен в моем уме плотно сидела фраза: «Там, где сжигают книги, скоро будут сжигать и людей». Выбросить книгу или сдать ее на макулатуру, я считал равносильным тому, чтобы сжечь ее. Поэтому из всех мест, в которых мы бывали всегда старался утащить с собой по максимуму.

Помню я стоял возле шкафа и набивал книгами строительный мешок. Позади меня появился брат Шурпы и начал тоже рассматривать книги на полках. Ни на одной полке он не задерживался больше минуты. Вскоре дело дошло до верхних ящиков. Когда брат Шурпы открыл первую дверцу над своей головой, под его ноги выпал альбом с детскими рисунками. Тот усмехнулся, поднял его и начал листать. Забыв обо мне, он взял с собой альбом и все также просматривая рисунки пошел в сторону балкона, который выходил на солнечную сторону улицы. Закончив с книгами, я начал ломать мебель и доставать петли. Брат Шурпы продолжал стоять на балконе и возиться с альбомом и так до самого вечера, пока солнце не зашло. На следующий день он вновь взял альбом с детскими рисунками и пошел на балкон. Между собой мы все вроде как были равны, и никто в работе никому не приказывал. Работаешь – красава, гоняешь чаи, спишь, или по часу куришь – тоже красава, но это уже на твоей совести. Множество раз за день я выходил на балкон перекурить, и брат Шурпы все время был там. Стоял спиной ко мне с поднятым к солнцу лицом и как мне казалось загорал. Альбом всегда был при нем. На следующий день все повторилось по новой. Тогда уже Шурпа стал на него злиться и постоянно мне жаловать.

— А я тогда тоже работать не буду, пойду за пивом, - сказал он и ушел.

Мне захотелось как-то невзначай переговорить с братом Шурпы, и я подошел к нему. Услышав меня, он, не поворачиваясь тихо прошептал:

— Оно… оно… не такое…

Он все также стоял на балконе спиной ко мне и выставив лицо вперед загорал. От июльского палящего солнца, его лицо и голова за пару дней из красного цвета перешли в фиолетово-розовый. Только тогда я впервые обратил внимание на то, как сильно он обгорел.

— Оно не такое… - вновь повторил он растерянным голосом.

— Что не такое?

— Солнце…

— В смысле?

— Оно не такое… видишь… - сказал брат Шурпы и протянул мне детский альбом.

Там было нарисовано самое обычное кривое детское солнце и множество коротких небрежных лучиков.

— Видишь… оно другое…

Я напрягся.

— Вот я все смотрю на солнце и пытаюсь понять, что с ним не так…

Легонько потянув брата Шурпы за рукав, я начал всматриваться в его лицо. Тот продолжал смотреть на солнце и отпрянул от меня. Жутковатые мысли начали понемногу сбивать меня с толку. Не мог же он все эти дни стоять и неотрывно пялится на солнце? Я вновь потянул его за руку и позвал – никакой реакции. Тогда став сбоку от него, я перегнулся через перила и уставился на его лицо. Того что я увидел мне было достаточно. Глаза брата Шурпы, его зрачки были ярко-белого цвета. Меня передернуло. Это не могло быть правдой. Собрав всю волю в кулак, я схватил его, со всей силы дернул на себя и развернул. От увиденного мне захотелось бежать. Оба его зрачка, были сотканы из белой паутины. Они были выгоревшими, сухими и заполненными множеством слоев тончайшей паутины. Брат Шурпы будто на замечал меня.

— Никак не пойму, что с ним не так…

Тогда я и бросил работу.

Уйдя с работы, я решил поправить моральное и психическое здоровье. Происходящее со мной все больше напоминало фильм ужасов, так что и бороться с этим я решил, как в кино. Ходил к гадалкам, экстрасенсам, магам и ведуньям. Никто из них мне не помог. Одни аферисты. Каждый хуже предыдущего. На этих сеансах на меня всегда либо кто-то, выпучив глаза орал, либо устраивали «прогулку на лоха».

— Кажется… кажется… я вижу… это… это… женщина…

Лох в таких случаях сам себя выдает. Либо «мамкает» либо «бабушкает». Когда случай совсем тяжелый, вспоминает кого-то кроме них.

По газетным объявлениям подобные «целители» еще хуже.

Помню мне попалась реклама про одного старца. Каких только слов в заголовке не было: целитель, святой, ворожей. На деле оказался турбо-***нутый дед, который ко всему прочему еще и жил в 120 километрах от моего города, в селе.

Как только я увидел этого деда, в моей голове сразу начались флешбэки.

Как-то раз, когда мне было около пятнадцати лет, один мой товарищ со двора позвал меня и еще одно чувака с нашего дома к себе на новый год. За несколько дней до праздника он «нарулил» «корабль» травы и всю ночь мы «адски укуривались». Где-то спустя пару часов хозяина квартиры так застегнуло, что он с понтом мне на ухо, нарочно громким шепотом, чтоб слышал третий чувак, начал про того говорить: «Эй, а ты в курсе что его дед на х** одет?». Это был тот самый жесткий юмор из узкого круга товарищей. Тот чувак, про которого он это говорил от услышанного аж вскакивал. Затем хозяин квартиры его успокаивал и все повторялось по новой, и так до самого утра.

Я очень хорошо помнил то выражение и это был первый человек за все годы, которого я про себя окрестил – дед, который на х** одет.

У него была одна и та же фраза на все вопросы: «Бесов надо пиз***ь!».

В кругу помимо меня был еще десяток человек. Кто-то жалобным голосом пожаловался на боль в ключице.

«Это бесы! Сука! Их надо пи***ть! Показывай, где болит!» - и сразу после этого дед начинал туда со всей силы бить.

Если кто-то жаловался на боль в глазах – он подходил и начинал давить тому в глаза пальцами. Головная боль – лови подзатыльник. Зубная боль – вот тебе подкова, кусай ее пока не пройдет. А затем все и вовсе перешло в какой-то не имеющий названия психодел.

У индийских йогов, есть такой танец «Тандава». Кто-то считает его чуть ли не танцем самого Бога Шивы. То, что делал этот дед, максимально напоминало мне этот танец.

Вот вы можете, прыгая бить себя пяткой по яйцам? Нет? А он мог. Каждый раз делая это он проговаривал: «Ух-х-х-х б***ть! Хорош-о-о-о! Хорошо!!!!». Говорил он это так, словно хлестал себя веником в бане. А затем, подобное он предлагал повторить всем окружающим, дабы изгнать «бесов» из самой нижней чакры.

Спустя несколько недель вечером, я сидел в небольшой «наливайке» и выпивал в компании двух незнакомых работяг. Один из них быстро напился и уснул на скамье, а второй пошел отлить. Пока тот ссал, я решил по-быстрому «прошманать» карманы спящего и на предмет лишних бабок. Денег кроме мелочи у него не нашлось, но зато в одном из карманов была свернутая газета. Эта находка меня порадовала. Едя домой в трамвае, я просматривал статьи и объявления. Там же я нашел номер очередной «провидицы».

Бабка та лечила отварами. По ее словам, отвары помогали от всего на свете. Когда я увидел из чего она намешивает свои «отвары», то ни секунды не думая отказался пить ту гадость. Натертое на мелкой терке хозяйственное мыло, скипидар, паста ГОИ, крахмал, зола с печи, хлебные крошки, две таблетки гидроперита, прядь волос, соль, капля гуталина, водка, тыквенные семечки, ацетон, яичная скорлупа, мазь Вишневского, волчья ягода и подсолнечное масло. Пока я наблюдал за всеми ее манипуляциями, то думал, что она делает таинственное, исключительно народное средство для прочищения труб, а затем она с довольным видом поставила миску передо мной и торжественно провозгласила:

— Ну, пей.

Я отказался, но бабка продолжала настаивать.

— Пей, пей сыночек, любую беду вылечит, - произнесла она и начала направлять миску в сторону моего лица.

Я вновь отказался и все перешло опять в какую-то дурдомовскую плоскость.

Бабка, не переставая тыкала в мое лицо миской с «отваром» и требовала пить, а я отказывался и убирал от себя миску.

— Пей!

— Не хочу!

— П-е-е-е-е-й!!

— Не буду!!!

В какой-то момента она начала хватать мои руки и кряхтя пытаться их заломить. Я спокойно вырывался из ее сухих и неприятных рук.

— Сильный. Долго бы пи***лись, – напоследок с досадой произнесла она, будто бы горюя о не случившейся драке.

Тогда я вновь обратился к самому народному и действенному методу лечению – водке.

Несколько месяцев все было относительно нормально, а затем понеслось. Красные пятна на теле, давление под двести, рвота, кровавый стул. Организм физически отторгал алкоголь, да и в лечении от подобного водка мне помогала все меньше и меньше, а потом у меня закончились деньги.

Началась бессонница.

Днем я лежал на диване и читал, а вечером, чтоб заснуть включал телевизор, по которому шли одни помехи. Когда ты не спишь несколько дней и смотришь помехи на телевизоре, первое время ничего не происходит. Затем твой разум будто подсказывает тебе определенные сюжеты. Появляются очертания, следом формы. Секунда и перед тобой уже какое-то кино. Я ни с чем не перепутаю эти бредовые наваждения, но то, что произошло со мной в ту ночь, не было похоже на помутнение от недосыпа. Помехи прерывались слишком резко. От одного взгляда на экран появлялось желание залезть под кровать и забиться в угол. В квартире от входной двери до зала шел небольшой коридор. На экране телевизора я увидел именно его. Видеозапись была ужасного качества. Съемка на домашнюю камеру, это я понял из-за цифр даты, которые были в левом нижнем углу. И вот эта камера медленно движется по коридору в полутьме. Я вижу какие-то вспышки из зала, и тут до меня доходит что это телек, который я прямо сейчас смотрю. На видеозаписи свет загорается в коридоре, и тут же слева от меня происходит тоже самое. Лицо начинает гореть, сердце колотится как бешеное. Шрам на ладони зудит и пульсирует, спина неприятно чешется. В комнате появляется тот самый запах из морозилки. Затем камера медленно проникает в зал и поворачивается в мою сторону, в эту секунду в телевизионном зале включается свет, тоже самое происходит и в зале, где я нахожусь. Все мое тело горит от ужаса, ведь передо мной никого нет. Никого и ничего, но в телевизоре все продолжается. Камера приближается и приближается ко мне. Забившись в угол, я не знаю куда смотреть, в пространство перед собой или в экран телевизора. На экране мое лицо крупным планом - глаза полные ужаса, искривленный от страха рот. Изображение максимально фокусируется на моем глазу и начинает увеличивать его. Это происходит до тех пор, пока экран не заполняет сплошная чернота. Несколько секунд я вижу только ее, а затем камера начинает медленно отдаляться, и я понимаю, что смотрю уже не на свой глаз, а на ключ, который лежит на кухонном столе. Еще десяток секунд в кадре только он, а затем телевизионный экран вновь заполняют помехи.

Вскочив с кровати, я побежал на кухню. Ключ действительно был там. Денег для «ММS» Ажавому на моем счету уже не было, поэтому всю оставшуюся ночь до утра я скидывал ему «бомжей», в надежде что он мне все объяснит. Но Ажавый так и не перезвонил.

Утром первым делом я пошел в ломбард и заложил столовое серебро Ажавого, чтоб пополнить счет и позвонить ему. Попутно с этим мне хотелось кое-что узнать из интернета. Компьютера у меня не было, поэтому чтобы поискать нужную информацию я пошел в интернет-кафе. Меня заинтересовал вопрос изменения мест и людей от негативной энергии. Искажение, трансформация, преобразование. Я начал искать это в поисковике. Достаточно быстро мне попался один человек, которого звали Игорь Гофман. На его ютуб-странице было много видеозаписей на всевозможные темы. Про преобразование людей, материи и взаимосвязь всего в мире. Многое из того, о чем он говорил я не понимал, но слова его во мне находили отклик, и, мне кажется, в каких-то своих догадках он был прав. Два часа я потратил на просмотр его видео, а затем Ажавый наконец позвонил мне.

Про камеру он ничего не знал, но у него была одна догадка от чего он может быть ключ. Он назвал мне адрес села, в котором он жил и номера маршруток, на которых можно туда добраться. Заложив еще немного столового серебра в ломбард, я сел в маршрутку и поехал к Ажавому в село.

Когда я добрался туда, был уже вечер. Ажавый по телефону объяснил мне, что его дом самый крайний перед полем. Что нужно идти по дороге все время вниз и тогда я в него упрусь. Так я и сделал. Он объяснил практически все, только не уточнил, что идти больше часа.

Дойдя до калитки, я стал звать Ажавого, но того было не видать. Свет в доме также отсутствовал. Перемахнув через ворота, я начал шагать по двору. Меня не покидала мысль, что даже в темноте двор казался мне подозрительно знакомым. Садик под окнами, огород до самого горизонта, летняя кухня сбоку. Я вновь позвал Ажавого и направился в сторону дома. Справа со стороны летней кухни донесся шум. Шрам на ладони по ощущениям начал гореть. Сделав шаг в сторону летней кухни, я присмотрелся. Она была не заперта, вместо двери там, как это обычно бывает, висели две шторы. Переступив порог, я замер и оцепенел от ужаса. Все звуки в миг исчезли. Передо мной была не летняя кухня, а бескрайнее пространство, покрытое гладкими зеленоватыми камнями. Обернувшись, я увидел перед собой стену из штор, они шли до самого неба, но были сплошными и не имели между собой разреза. Поднять их тоже было невозможно, так как в том мире куда я попал, они состояли из камня. Вдали, на самом горизонте была бездонная зеленоватая воронка. Камни, возвышаясь тысячей троп вели к ней, а по ним, неуклюже и медленно шел нескончаемый поток людей. Воронка затягивала их, пожирала и уносила внутрь искрящейся зелеными молниями черноты. Каждое мгновенье бескрайняя стена из штор выплевывала внутрь этого места новых людей, которые вставали и послушно шли в сторону бездны. Что-то хромое и неуклюжее, не одержимое общей безвольностью, отделилось от темноты и начало двигаться в мою сторону. Фигура эта опиралась на кусок доски и каждый шаг давался ей с большим трудом. Несколько секунд спустя, я понял - это Ажавый. Его призрак. Застрявшая между мирами душа, которую будто пожирало это место. На том что я воспринимал его как тело, полностью отсутствовала левая рука и правая нога по колено, а одежда из себя представляла лохмотья. Один глаз был словно выжжен и черный широкий след на всю шею.

— Как видишь от меня уже немного осталось. Ты должен помочь мне. «Его» голова и кости лежат в погребе, вместе с «Его» проклятыми иконами. Ключ, который ты нашел на столе откроет его. Когда я был жив, то ошибся. Огонь не помог все исправить. «Его» останков не должно быть в вашем мире, как и те иконы что он сотворил. То, что ты помнишь с самого детства – это не твои переживания, не твоя жизнь. Это мои воспоминания. Я умер. Убил себя. Повесился. Не по своей воле. Из-за «него». Когда-то «Он» хотел отобрать мое тело и использовать его как оболочку. Мне пришлось убить «Его», я думал, что все закончится, но оказалось, что тело «Ему» было не нужно. «Ему» была нужна моя душа. Когда я убил «Его», то привязал к себе. А когда покончил с собой, то впустил «Его» в свою душу. И теперь пока «Его» останки продолжают лежать в нашем мире, я заперт здесь. Сделай что я прошу и тогда на твою жизнь больше ничего не будет влиять.

Я посмотрел на свою ладонь и спросил:

— Но если это твои воспоминания, то откуда…

Шрама больше не было.

— Тут все куда сложнее. Я могу стать каждым, но не все могут быть мной. Когда ты отклоняешься от своего предназначения, то волны чужих судеб движут тобой. Порой они бывают настолько сильны, что тебя уносит в далекие глубины, где обитают такие как я. Наши волны фантомны. Мы просто воспоминание о волнах. О судьбе и жизни, а ты тот, кого они накрывали с головой. Сделай как я прошу и все закончится. Сейчас я помогу тебе выбраться, - сказал Ажавый и подошел к стене из занавеса. Целой рукой он провел по поверхности камня и тот с потеками начал плавиться. Глянув на руку Ажавого, я понял, что расплавился не камень, а она. Стало ясно куда подевались его конечности. А так как физического тела у Ажавого давно не было, для каждого такого фокуса нужна была частичка его души.

— Быстрее, лезь туда! - сказал он, и я протиснулся в образовавшуюся щель.

Мне хотелось спросить у него что-то еще, но позади меня вновь были черные шторы. Не теряя времени, я направился в дом. Приблизившись к нему, я заметил, что дверь, окна и крыша отсутствовали. Дом был заброшен и частично разрушен. Перед входом, в том месте, где был погреб, весь пол был завален кирпичом. Быстро расчистив его, я нащупал в полу замок, открыл его и потянул крышку погреба вверх. На дне было несколько мешков. В одном были кости и череп, а в другом десяток дощечек. Тех самых жутких икон. Забрав их, я выбежал на улицу и замер возле входа в летнюю кухню, прямиком перед шторами. Страх и неуверенность продолжали терзать меня. Зазвонил телефон. Это был Ажавый.

— Не бойся, просто кидай их во внутрь.

Так я и сделал. Сначала один мешок, затем другой. После того как я кинул их туда, в моей голове будто все разом прояснилось.

— Теперь я наконец смогу уйти вместе со всеми, спасибо тебе и да, прощай, - сказал Ажавый.

Стоя с ладонью возле уха, я понял, что отвечать бессмысленно, так как на той стороне никого нет, как нет и телефона в моей руке. Как не было впереди и никаких штор. На улице уже начало светать и я увидел перед собой поваленную летнюю кухню. Все закончилось.

С того дня паранормальная хрень в моей жизни закончилась. Я окончательно перестал пить, восстановил документы в «бурсе» и устроился грузчиком на завод туалетной бумаги. Квартира Ажавого больше не вызывает у меня кошмаров и видений. Отныне ко мне не приходят призраки. Несколько месяцев назад я разобрал завал в спальне и нашел там много вещей, которые удалось продать за хорошие деньги. Теперь у меня есть компьютер и интернет. С самого детства мне нравилось читать. В глубине души я всегда мечтал что-то написать, поэтому решил не откладывать. Последние пару недель только и делаю что сижу и пишу. И знаете, что - кажется, я понял кто тогда сидел за столом и писал. Это был я.

Призраки – это не обязательно застрявшие между мирами духи. Призраки – это не состояние, а скорее процесс. Крепкая цепь из жизненных ситуаций. Боль, утрата, сожаление, скорбь – все это лишь звенья. Когда все они крепко связаны между собой, тогда подобно воздушному змею на этой цепи вверх поднимается «призрак». Растянутый во времени, на годы, а порой и на целые десятилетия. Детерминированные реакции в абсолютно разных местах и ситуациях, парящий воздушным змеем сюжет (призрак) и его ползающая по земле тень, которую каждый переживает и описывает по-своему. Призрак Ажавого перед тем, как уйти окончательно, рассказал о себе целую историю. Через дурные места и их взаимодействие с нашим миром. Мне было трудно осознавать, что я никогда не учился ни с каким Ажавым. Наша первая встреча произошла за неделю до нового года, в 2006 году, в день, когда меня поперли с «ПТУ». С того дня Ажавый начал рассказывать мне сложную историю о своей жизни, которую в его случае рассказать по-другому было невозможно. Историю, которая рассказывалась им в два направления — одним было прошлое. О нем он рассказывал через мою память и детство, другим являлось будущее и наши дни. Это его ноги были там под потолком. Его надписи на стенах о прощении. Его пленили те сигилы, которые наверняка были вырезаны на деревянных дощечках. Именно призрак этого существа управлял всей жизнью Ажавого. Толкал того к тому, чтоб Ажавый убил его и навсегда привязал его к своей душе. Толкал Ажавого в петлю. Вот только Ажвый не знал, что таким образом он не избавится от этого существа, а наоборот. Уничтожив его физическую оболочку, Ажавый впустил его в свое тело, уничтожив себя, Ажавый впустил его в свою душу.

В моей памяти все еще продолжают е***ься воробьи и многое я не могу свести воедино. Например, хоть убейте – но я не помню откуда у меня ключи от квартиры Ажавого или как звали брата Шурпы. Я будто вышел из комы и впервые за множество лет вижу мир по-настоящему.

Вечерами в качестве развлечения я смотрю видеозаписи на ютубе. Особенно мне нравится видео Игоря Гофмана. Только недавно обратил внимание на то, что у меня в зале абсолютно такие же самые зеленые обои, как и в квартире Игоря Гофмана. Последнее время они постоянно отклеиваются. То краюшек вздуется, то уголок вылезет. Когда я работал на ремонтах, то всегда любил слой за слоем рассматривать старые обои. Тут я тоже так иногда делаю, перед тем как подклеить их обратно. Странные какие-то они. Откуда такие вообще везли? С Югославии? ГДР? Ремонту же тут миллион лет. Я так аккуратно ковырнул ногтем первый слой и глянул что там. Какие-то повторяющиеся медицинские маски. Кто такой рисунок вообще на обои наносит? А на тех обоях что были под ними – нарисованы ракеты и взрывы. А под обоями с ракетами, изображены какие-то щупальца… Бессмыслица какая-то… кто такое вообще на стены клеит? Интересно, а что же тогда нарисовано там, под всеми этими обоями, на самой стене. Надо будет как-то сорвать их все и посмотреть, а затем поклеить новые.