Титаник и всё связанное с ним. Компиляция. Книги 1-17

© Перевод. Е. Елистратова, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Глава 1

10 апреля 1912

Тишину в столовой нарушало только тиканье больших, украшенных инкрустацией и резьбой часов на каминной полке да еще деликатный шелест салфетки из плотной льняной ткани. В огромном обеденном зале, где холодно было так, что у Эдвины немели пальцы, за столом сидели одиннадцать человек. Опустив глаза, она взглянула, как в лучах утреннего солнца сверкает на пальце кольцо невесты, и улыбнулась, бросив взгляд на другой конец стола, где сидели родители. И пусть отец ее устремил взгляд в тарелку, она видела, как он лукаво улыбается краешком рта. И еще она точно знала, что под столом он держит руку мамы. Предоставленные самим себе, ее родители постоянно поддразнивали друг друга, смеялись и игриво перешептывались, и друзья их частенько говорили: неудивительно, что у этой пары шестеро детей! В сорок один год Кейт Уинфилд выглядела ничуть не хуже, чем в восемнадцать: сохранила гибкую фигуру и тонкую талию. И если смотреть со спины, зачастую было трудно отличить Кейт от Эдвины, старшей дочери, такой же высокой, с блестящими темными волосами и огромными голубыми глазами. Мать и дочь были очень близки – их семья вообще была очень дружной: они много смеялись, болтали, а случалось – плакали, обнимались и шутили, и без озорных проделок не проходило и дня.

И сейчас Эдвина едва могла сохранять серьезное лицо, глядя, как брат Джордж выдыхает облачка пара в арктическом холоде столовой, которую дядя Руперт, он же лорд Хикам, любил вымораживать, как на Северном полюсе. Ни к чему подобному дети Уинфилдов привычки не имели. Куда комфортнее теплый климат Калифорнии и удобство американской жизни. Месяцем раньше они прибыли сюда из Сан-Франциско, чтобы погостить у тети с дядей и заодно объявить о помолвке Эдвины. История, похоже, решила повториться – Англия в их семействе играла роковую роль. Двадцать четыре года назад Элизабет, сестра Кейт, вышла замуж за лорда Руперта и прибыла в Англию, чтобы стать виконтессой и хозяйкой поместья Хавермур. В двадцать один год она повстречала лорда Хикама, который был намного старше, когда приехал в Калифорнию в компании друзей, и влюбилась до смерти. Более двадцати лет спустя ее племянники и племянницы ломали головы над загадкой этой страсти. Сухой, неприветливый, до ужаса негостеприимный лорд Хикам, похоже, никогда не смеялся, и всем им было ясно, что ему ужасно неприятно уже само присутствие в доме детей. То есть не то чтобы он их не любил, спешила объяснить тетя Лиз, просто не привык к ним, поскольку собственных детей у лорда никогда не было.

Наверное, именно поэтому лорд пришел в ярость, когда Джордж запустил пару-тройку крошечных головастиков в его стакан с элем (это когда дядя Руперт вернулся с утиной охоты, на которую ездил вместе с их отцом). По правде говоря, Руперт давно перестал мечтать о собственных детях, но когда-то давно понимал, что ему нужен наследник, чтобы было кому оставить и Хавермур, и прочие обширные поместья. В конце концов стало ясно, что Великий План ничего подобного не предусматривает. Первая супруга лорда успела настрадаться выкидышами, прежде чем умереть от неудачных родов за семнадцать лет до того, как лорд женился на Лиз, которую он без конца корил за то, что она тоже не подарила ему детей. Конечно, он не хотел иметь их в таком количестве, как Кейт и Бертрам, и уж точно желал бы видеть более воспитанными, нежели их дети. Совершенно возмутительно, выговаривал он жене, что только не сходит им с рук! Но таковы уж американцы, это всем известно. Ни чувства собственного достоинства, ни умения держать себя в руках, ни образования или хотя бы подобия дисциплины. Однако он испытал огромное облегчение, когда Эдвина собралась замуж за юного Чарлза Фицджеральда. Похоже, девица не столь уж безнадежна, проворчал он, когда Лиз сообщила ему эту новость.

Лорду Хикаму сравнялось семьдесят, и он, мягко говоря, не обрадовался, когда Кейт написала сестре, спрашивая, нельзя ли им всем приехать да пожить у нее. Они собрались в Лондон, чтобы встретиться с Фицджеральдами и объявить о помолвке, но Руперта шокировала мысль, что они все заявятся после этого в Хавермур.

– Что, со всем выводком? – Казалось, лорд пришел в ужас, когда за завтраком Лиз осторожно задала ему вопрос. Наступало время Рождества, а они собирались приехать в марте. Лиз надеялась, что у нее в запасе достаточно времени, чтобы убедить Руперта. Кто знает – может, он и в самом деле даст согласие? Лиз отчаянно хотелось, чтобы сестра приехала и чтобы дети оживили ее унылое существование. За двадцать четыре года жизни с Рупертом она возненавидела Хавермур и тосковала по сестре и счастливому детству, которое было у них в Калифорнии.

Жить с Рупертом было тяжело, и их брак так и не стал тем союзом, о котором она мечтала. Сперва ее впечатляли величавость надменного аристократа, титул, подчеркнутая учтивость в обращении и рассказы о «цивилизованной жизни» в Англии. Разница в возрасте у них составляла двадцать пять лет, и, прибыв в Хавермур, Лиз была неприятно поражена мрачной и угнетающей атмосферой имения, в котором к тому же царила ужасающая разруха. В те дни у Руперта имелся также дом в Лондоне, но вскоре Лиз поняла, что он им даже не пользуется. Через четыре года, ни разу не появившись в этом доме, он продал его одному из своих добрых друзей. Она понимала, что ей помогли бы дети, и жаждала завести настоящую семью и услышать, как в мрачных залах звучит эхо детских голосов, но год шел за годом, и стало ясно, что судьба распорядилась иначе, и она жила лишь встречами с детьми Кейт в редкие наезды в Сан-Франциско. Но в конце концов даже в этих маленьких радостях ей было отказано, поскольку Руперт сделался слишком болен, чтобы путешествовать, а потом и вовсе объявил, что стал слишком стар. Подагра, ревматизм и почтенный возраст отныне не позволяли ему странствовать по миру, и нужно было, чтобы жена заботилась о нем день и ночь. Лиз оказалась запертой в Хавермуре, как в ловушке. И чаще, чем ей бы хотелось признать, она мечтала о том, чтобы вернуться в Сан-Франциско, но все эти годы ее мечты так и оставались мечтами. Поэтому приезд Кейт и детей имел для нее особенное значение, и она была очень благодарна Руперту, когда он сказал, что они могут приехать, лишь бы не вздумали остаться у них насовсем.

На такое счастье Лиз даже не надеялась. В последний раз родственники приезжали сюда несколько лет назад, и она ликовала. Все эти годы она только и мечтала, чтобы снова прогуляться с сестрой по саду. Когда-то их можно было принять за близнецов, да и теперь Лиз поразил вид сестры, которая выглядела молодо и привлекательно и, похоже, была до сих пор влюблена в Берта. Уже в который раз Лиз горько пожалела, что вообще вышла за Руперта, и все эти годы задавалась вопросом – какой была бы ее жизнь, не сделайся она леди Хикам. Вышла бы замуж в Штатах…

В юности они с Кейт были такими беззаботными и счастливыми – дома, с обожающими их родителями. Когда им стукнуло восемнадцать, обеих стали вывозить в свет, и девушки наслаждались жизнью: званые обеды, балы, вечеринки, – а потом откуда ни возьмись появился Руперт, и Лиз уехала с ним в Англию. Прожив почти полжизни, она так и не почувствовала себя дома. Ни в одной мелочи не удалось ей изменить порядки, заведенные Рупертом до того, как она приехала в Хавермур. Собственно, Лиз так и осталась здесь гостьей, которая не имеет ни влияния, ни власти и которой даже не рады. Поскольку она не сумела произвести на свет наследника, и само присутствие ее здесь потеряло смысл.

Как непохожа на ее серые будни жизнь сестры! Разве Кейт сможет ее понять? Молодой темноволосый красавец муж и шестеро прекрасных детей, которые появлялись, как дар Небес, с завидным постоянством на протяжении двадцати двух лет счастливого брака. Три сына и три дочери обладали веселым нравом и крепким здоровьем. Унаследовав ум и красоту родителей, все, как отец, отличались живым чувством юмора. И вот что удивительно: любой, кто знал Кейт и Берта, сказал бы, что они одарены слишком щедро, и тем не менее им если и завидовали, то по-доброму, потому что сомнений не было: они-то свое счастье заслужили. Лиз тоже не позволяла себе зависть черного толка, хоть и завидовала сестре и нередко высказывалась вслух. Это казалось правильным, потому что Кейт и Берт были людьми достойными, воплощением честности, порядочности и доброты. И они отлично сознавали, что счастье – их главное богатство, о чем считали необходимым говорить с детьми. Лиз грустила о любви, которой никогда не знала: ребенка, супруга, – и нежной любви, которая крепко связала Кейт и Бертрама. За долгие годы жизни с Рупертом Лиз научилась сдержанности. Говорить ей было не с кем, да и не о чем. Руперт никогда особенно ею не интересовался. Пока был помоложе, его занимали дела поместья: утки, куропатки и фазаны – и охота: лошади и собаки. Жена была ему без особой надобности, особенно теперь, когда его мучила подагра. Лиз годилась для того, чтобы принести ему вина, вызвать прислугу и помочь лечь в постель. Его покои находились далеко от ее спальни, в другом конце длинного коридора, так было заведено давно – с тех пор, как он понял, что детей она ему не родит. Что их связывало? Только сожаления, да общий дом, да ледяное одиночество. Поэтому принять у себя Уинфилдов значило распахнуть настежь ставни, сорвать тяжелые шторы навстречу свежему чистому воздуху калифорнийской весны.

Икота и сдавленный смешок послышался с другого конца стола, противоположного тому, где сидели Лиз и Кейт по обе стороны от лорда Руперта, но он сделал вид, будто ничего не слышит. Сестры обменялись улыбками. С момента приезда четы Уинфилд Лиз, казалось, помолодела лет на десять. Присутствие сестры, племянников и племянниц, как всегда, вернуло Лиз к жизни, а у Кейт разрывалось сердце при виде состарившейся сестры, ее одинокой жизни в унылой сельской глуши, в доме, который она ненавидела, с человеком, который, очевидно, ее не любил, причем не любил никогда. А теперь она страдала из-за их отъезда. Не пройдет и часа, как их здесь уже не будет, и одному богу известно, приедут ли они еще когда-нибудь в Англию. Кейт пригласила сестру в Сан-Франциско, чтобы помочь с приготовлениями к свадьбе Эдвины, однако Лиз понимала, что не сможет надолго оставить Руперта, но приехать в августе на свадьбу обещала.

Икота на другом конце стола была сущим облегчением, предоставив возможность Кейт перевести взгляд на Алексис, почти шестилетнюю озорницу, которой Джордж что-то шептал, а та едва не лопалась от смеха.

– Шшш! – шепнула Кейт, быстро взглянув на Руперта.

У них-то за завтраком бывало шумно, точно на пикнике в честь Дня независимости, но здесь нужно было вести себя прилично. И на этот раз дети очень старались соблюдать установленные Рупертом правила, к тому же тот с возрастом, кажется, немного смягчился: несколько раз брал с собой на охоту шестнадцатилетнего Филиппа, и юноша – хоть и признался отцу, как ему противно это занятие, – был неизменно вежлив и благодарил дядю. Очень в духе Филиппа, который вечно хотел всем угодить. Неизменно добрый, вежливый, мягкий и поразительно чуткий для своего возраста юноша. Из всех детей Уинфилдов был самым ответственным. С трудом верилось, что ему всего шестнадцать. Разумеется, исключением была Эдвина, но той уже исполнилось двадцать, и через пять месяцев она обзаведется мужем и собственным семейным очагом, а еще через год, надо надеяться, и ребенком. Кейт постоянно приходилось себе напоминать, что ее старшенькая достаточно повзрослела, чтобы выйти замуж и завести детей.

Сейчас они возвращались домой, где их ждали предсвадебные хлопоты. Чарлз также возвращался вместе с ними в Штаты. Ему было двадцать пять, с Эдвиной они случайно познакомились в Сан-Франциско, он влюбился по уши, и с прошлого лета они встречались.

Домой Эдвина и Кейт везли целые ярды купленной в Лондоне чудесной ткани цвета слоновой кости. Свадебное платье взялась шить личная портниха Кейт. Это должно быть настоящее произведение искусства с вышивкой крошечными жемчужинками. А над фатой уже трудилась француженка, недавно приехавшая в Лондон из Парижа. Привезти фату в Сан-Франциско в конце июля должна была леди Фицджеральд. А до этого предстояло переделать кучу дел. Бертрам Уинфилд был далеко не последней личностью в Калифорнии. Его семья владела одной из самых популярных газет в Сан-Франциско, и предполагалось, что на свадьбе будет присутствовать не одна сотня гостей. Над списком Кейт и Эдвина трудились почти месяц, и там набралось уже больше пятисот кандидатур. Но Чарлз только рассмеялся, когда Эдвина предупредила, что гостей может быть еще больше.

– В Лондоне было бы куда страшнее. Два года назад, когда выходила замуж моя сестра, на свадьбе было более семисот приглашенных. Слава богу, я тогда еще торчал в Дели.

Последние четыре года Чарлз провел в путешествиях. После двух лет в Индии вместе с армией он предпринял поездку в Кению, где провел год. Эдвине ужасно нравилось слушать его рассказы о тех приключениях, что происходили там. Она умоляла его отправиться на месяц в Африку, но Чарлз решил быть поближе к цивилизации. Они планировали провести осень в Италии и Франции, а в Лондон хотели вернуться к Рождеству. Эдвина очень надеялась, что к тому времени будет в положении. Она была безумно влюблена в Чарлза и хотела большую семью, такую же, как ее собственная, и супружеские отношения, наполненные счастьем, как у ее родителей. Не то чтобы они никогда не ссорились: еще как ссорились. Когда мама выходила из себя, в их доме в Сан-Франциско буквально дрожали люстры! Но гнев всегда побеждала любовь. А еще была нежность, и сопереживание, и умение прощать. И что бы ни случилось, все видели, как любили друг друга Кейт и Бертрам. Именно так хотела жить Эдвина с Чарлзом, не больше, но и не меньше. Ей не требовалось ни положения, ни титула, ни особняков – ничего из того, что столь неосмотрительно привлекло тетю Лиз к напыщенному Руперту. Ей хотелось доброты, чувства юмора, живого ума, чтобы вместе можно было смеяться, болтать и работать. Правда, заботиться о куске хлеба им не придется: их ждала легкая и приятная жизнь. Чарлз любил спорт, развлечения в компании друзей, ему никогда не приходилось зарабатывать на жизнь, но ему внушили правильные ценности, и за это она его уважала. Придет день, и он займет место своего отца в палате лордов.

А еще Чарлз, как и Эдвина, хотел, чтобы у них было не меньше полудюжины детей. У ее родителей могло быть семеро, но один малыш умер при рождении – мальчик, который шел следующим за ней и предшествовал Филиппу, отчего у брата развилось повышенное чувство ответственности. Став таким образом старшим из сыновей, он как будто занял чужое место и принимал близко к сердцу все, что делал, отчего на плечи его ложилась дополнительная ответственность. И это здорово облегчало жизнь двенадцатилетнему Джорджу, который считал своей главной жизненной задачей развлекать всех вокруг, начисто забывая обо всякой ответственности. Он при каждом удобном случае изводил Алексис и младших и полагал, будто именно ему выпала честь избавить старшего брата от излишней суровости характера, что он и делал, устраивая кавардак в его кровати или запуская ужей в его ботинки. Очень кстати приходились мыши в карман или перец в утренний кофе – это чтобы день начался правильно. Филипп искренне полагал, что Джордж послан ему, дабы отравить существование, и когда ему – что случалось нечасто – нравилась девочка, Джордж выскакивал, как черт из табакерки, и давал советы, словно обладал опытом по женской части. У Джорджа вообще отсутствовало это качество – застенчивость. Он вел себя запанибрата с кем угодно. На корабле, который доставил их в Англию, Кейт и Бертраму проходу не давали новые восторженные знакомые их сына: «О-о, так вы родители Джорджа!» – и Кейт внутренне содрогалась, гадая, что он натворил на этот раз. Зато Бертрам смеялся – его забавляли безобидные розыгрыши мальчика и живость его натуры. Самой робкой из всех детей была следующая за Джорджем малышка Алексис, с ореолом светлых кудряшек и огромными голубыми глазами. У остальных были темные волосы и синие глаза, как у Кейт и Бертрама, и только Алексис уродилась такой светленькой, что на солнце ее волосы казались белыми. Похоже, ангелы, наделив Джорджа и храбростью, и лукавством сверх меры, для равновесия одарили Алексис чем-то более редким и ценным. Куда бы ни шла девочка, с нее не сводили восхищенных взглядов, и вслед слышалось: «Какая же хорошенькая!» И в считаные минуты она вдруг пропадала, растворялась в воздухе, чтобы через несколько часов появиться опять, тихо и спокойно, словно прилетев на невидимых крыльях. Для Кейт она была «моя дочурка», а для Бертрама – «крошка», счастливо жила в окружении домашних, под их надежной защитой, и крайне редко разговаривала с посторонними. Алексис могла проводить долгие часы в саду, где плела венки, чтобы украсить мамину прическу. Родители были для нее всем на свете, хотя и Эдвину она тоже любила. Только вот самой Эдвине была ближе четырехлетняя Френсис, или Фанни, как ее все называли, с милыми розовыми щечками, пухлыми ручками и крепкими ножками. Ее улыбка могла растопить любое сердце, особенно папино, и у нее, как и у Эдвины, были голубые глаза и блестящие черные волосы. Это была полная копия отца, и не только внешне: девочка унаследовала также его добродушный нрав, никогда не унывала и не капризничала, как и малыш Тедди, которому исполнилось два и в котором мать не чаяла души. Он как раз научился говорить и без устали исследовал мир – то тут, то там мелькала голова в кудряшках и разливался громкий веселый смех. Он обожал бегать, и Уне то и дело приходилось его догонять. Это была милая девушка-ирландка, которая спаслась бегством из страны, когда ей было четырнадцать, и Кейт повезло встретить ее в Сан-Франциско. Без этой добросовестной и исполнительной девушки Кейт было бы непросто управиться с детьми. Няня порой сетовала, что Кейт слишком балует маленького Тедди, и та со смехом признавалась, что так оно и есть: она действительно прощала своим детям любые выходки, потому что любила их всем сердцем.

Но что по-настоящему удивляло Кейт, и с каждым годом все больше, насколько разными были ее дети! Каждый – неповторимая личность с собственными особенностями и потребностями. Они были разными во всем: в характерах, в своих надеждах и чаяниях, в отношении к ней, друг к другу и к жизни вообще… – от Алексис, с ее страхами и застенчивостью, до Филиппа, с его непреклонным чувством ответственности, и Джорджа, начисто лишенными таковой. А была еще Эдвина, с ее неизменным и спокойным ощущением уверенности в себе, всегда добрая и заботливая. Кейт с радостью и облегчением видела, что дочь без памяти влюблена в Чарлза и счастлива. Эдвина всегда была правой рукой матери, и Кейт считала, что пришло, наконец, время отправиться ей в самостоятельное плавание.

Жаль только, что дочери придется переехать в Англию. Вот уже второй раз чужеземный берег отнимал у нее любимое существо. Оставалось лишь надеяться, что дочь окажется счастливее, чем сестра, но, к ее радости, Чарлз ничем не напоминал Руперта: молодой, умный и обаятельный, добрый и привлекательный. Кейт думала, что из него получится прекрасный муж.

Сегодня утром они должны встретиться с Чарлзом на причале «Белой звезды» в Саутгемптоне. Он согласился вернуться в Штаты вместе с ними, отчасти потому, что не мог смириться с мыслью о разлуке с Эдвиной на следующие четыре месяца, отчасти по настоянию Берта – путешествие было его подарком на помолвку. Они дружно сядут на новый, еще пахнущий краской корабль, которому предстояло совершить свой первый выход в открытое море, и все сгорали от радостного предвкушения.

Но сейчас Уинфилды сидели в столовой Хавермура, и Алексис, которой Джордж вполголоса сказал что-то возмутительное, уже давилась от хохота. Глядя на детей, Бертрам тоже едва сдерживал смех, но тут Руперт поднялся, а это означало, что трапеза окончена и все наконец свободны. Бертрам обошел стол, чтобы с ним попрощаться, и мужчины пожали друг другу руки. В этот момент Руперту стало почему-то искренне жаль, что Уинфилды уезжают. Ему нравились американские родственники, и даже Кейт, хотя отношения с их отпрысками по-прежнему оставались натянутыми.

– Чудесно провели у вас время, Руперт! Приезжайте-ка навестить нас в Сан-Франциско, – сказал Бертрам, и прозвучало это почти искренне.

– Боюсь, мне это уже не под силу, – суховато заметил сэр Хикам.

– И все-таки вдруг надумаете. Приезжайте, будем рады. – Мужчины снова обменялись рукопожатиями.

– А вы обязательно напишите нам и расскажите про пароход! Наверное, это нечто потрясающее. – Руперт даже позавидовал Уинфилдам, но только на минуту, и подумал: «Слава богу, что они наконец уезжают».

Зато Лиз не разделяла его восторгов. При одной мысли о необходимости куда-то плыть начинало отчаянно тошнить, и она заранее с ужасом представляла, как в июле будет пересекать океан.

– О нем, наверное, напишут в вашей газете, Берт? – поинтересовался Руперт.

Бертрам улыбнулся. Он крайне редко писал в собственную газету: разве что время от времени сочинял передовицы, когда не мог удержаться, – но сейчас, надо признаться, такая мысль уже приходила ему в голову.

– Может быть. Если это произойдет, то пришлю вам экземпляр, как только выйдет из печати.

Приобняв Бертрама за плечи, Руперт проводил его до двери, пока Кейт и Эдвина собирали остальных, чтобы отдать на попечение ирландки Уны – детям нужно было посетить ванную комнату, прежде чем отправиться в Саутгемптон.

Рань была несусветная. Солнце только-только показалось на небе, но ведь им предстоял трехчасовой переезд. Руперт отрядил своего шофера и двух конюхов, которые умели водить машину, чтобы отвезли Уинфилдов в Саутгемптон в трех авто, захватив и тот багаж, который еще оставался при них. Большая часть чемоданов отправилась в путь днем раньше, чтобы дожидаться хозяев в каютах корабля.

Закончив туалет, гости набились в три машины. Эдвина и Филипп с несколькими саквояжами уселись в первую машину, и с ними Джордж, который настоял, чтобы сидеть рядом с конюхом, который исполнял обязанности шофера. Уна с Фанни и малышом Тедди устроились в другой, а Кейт и Бертрам с Алексис должны были ехать в личной машине Руперта, которая называлась «Серебряный призрак». Лиз хотела было поехать с ними, но Кейт сочла, что это слишком долго. Да и расставались они всего на четыре месяца. Сестры обнялись, и Лиз долгую минуту не могла выпустить Кейт из объятий: почему-то сегодня с утра ей было не по себе.

– Береги себя… Я буду ужасно скучать…

Почему-то в этот раз было больно видеть, как сестра уезжает: словно тяжесть предыдущих расставаний вдруг сделалась невыносимой! Лиз опять обняла сестру, и Кейт рассмеялась, поправляя шляпку – последний писк моды, – которую Бертрам купил ей в Лондоне.

– Лиз, ты и оглянуться не успеешь, как наступит июль, – шепнула она сестре на ушко. – И ты снова будешь дома.

Она поцеловала Лиз в щеку и отстранилась, чтобы в последний раз окинуть взглядом. Почему она выглядит такой изнуренной и грустной? Кейт снова подумала о дочери, которой предстояло переехать в Англию, когда выйдет за Чарлза. Оставалось лишь молиться, чтобы у нее жизнь сложилась счастливее, чем у сестры. Страшно, как подумаешь, что Эдвина окажется на другом краю света! И как грустно снова оставлять здесь Лиз! Тем временем Руперт, хмыкнув, отдал приказание шоферам и велел отправляться, чтобы не опоздать: корабль отходил через какие-то пять часов.

– Он ведь в полдень отплывает, не так ли? – Руперт достал карманные часы и показал Берту, а Кейт в последний раз обняла сестру и села в машину, усадив Алексис рядом с собой.

– Да, в полдень, так что у нас еще останется время.

Было десятое апреля, половина восьмого утра.

– Желаю прекрасно провести время! Это великолепное судно! Счастливого пути!

Руперт махнул на прощание, когда первая машина тронулась в путь. Лиз подошла к нему, и они вместе проводили две другие машины. Кейт помахала им из окна – на лице широкая улыбка, на коленях Алексис и рядом Бертрам, который обнимал жену за плечи.

– Я люблю тебя! – крикнула Лиз, когда автомобили уже набирали скорость. – Я тебя люблю!

Слова потонули в реве моторов, и она смахнула слезу в уголке глаза, не понимая, отчего ее гложет тревога. Право же, это глупо, ведь она скоро снова увидит родных. Лиз улыбнулась, возвращаясь в дом вслед за Рупертом. Муж заперся в библиотеке, как было заведено у него по утрам, а Лиз пошла в столовую. Глядя на пустые стулья и наблюдая, как убирают со стола грязные тарелки, она вдруг ощутила невыносимое одиночество. Только что эта комната была наполнена жизнью, потому что здесь находились те, кого она так любила, а теперь здесь пусто, и она снова осталась одна.

Глава 2

Они прибыли на причал Саутгемптона, и автомобиль, в котором ехали Кейт и Бертрам, первый в процессии машин лорда Хикама, направился к месту, где на корабль садились пассажиры первого класса. Во второй машине Джордж возбужденно подскакивал на сиденье, и Эдвине пришлось, наконец, потребовать, чтобы он сидел смирно, иначе они с Филиппом окончательно сойдут с ума.

– Ты только посмотри, посмотри на него! – тыкал пальцем в сторону четырех внушительных пароходных труб Джордж.

Филипп просил его успокоиться. В отличие от чересчур буйного младшего брата, он успел кое-что прочесть о пароходе, которому предстояло отправиться в свой самый первый рейс. У корабля был брат-близнец, «Олимпик», выпущенный на линию годом ранее, но их корабль стал самым большим в истории! Находившийся в распоряжении Королевской почтовой службы «Титаник» ненамного превосходил корабль-предшественник, но был вполовину больше, чем любое другое судно в мире. При виде такой махины Джордж преисполнился благоговения. Газета отца в специальной статье уже дала ему прозвище Чудо-пароход, а на Уолл-стрит его называли Кораблем миллионеров. Отправляться в самый первый его вояж было исключительной привилегией. Бертрам Уинфилд зарезервировал пять из двадцати восьми особых кают на палубе «В». Такие каюты, помимо всего прочего, также отличали их корабль от любого другого судна. Вместо бортовых иллюминаторов там были настоящие окна, а сами помещения украшали старинные вещицы из Дании, Франции и Британии. Линия «Белая звезда» превзошла самое себя! Все пять кают, предназначенные для семьи Уинфилд, сообщались между собой, так что у них было нечто вроде огромного гостиничного номера вместо нескольких смежных кают.

Джорджу предстояло делить каюту с Филиппом, Эдвиной и Алексис, Уне – с малышами Фанни и Тедди, а Бертрам и Кейт помещались в самой большой из кают, рядом с той, которую занимал их будущий зять Чарлз Фицджеральд. Путешествие обещало стать увеселительной поездкой, и Джорджу не терпелось подняться на борт. Он пулей выскочил из машины и бросился к трапу, но старший брат оказался проворнее. Поймав Джорджа за локоть, он потащил его туда, где Эдвина помогала матери собрать остальных, и наставительно произнес, совсем как отец:

– И куда это вы, молодой человек?

– Ты говоришь, как дядя Руперт, – буркнул Джордж и бросил на него сердитый взгляд.

– Пустяки. Главное – стой здесь, пока папа не скажет, что можно идти на борт. – Он взглянул поверх плеча Эдвины и увидел, как Алексис с страхе жмется к материнской юбке, а няня пытается сладить с двумя младшими – оба уже плакали навзрыд. – Иди и помоги успокоить Тедди. Уна должна помочь маме собрать чемоданы.

Тем временем Бертрам отправлял в обратный путь шоферов лорда Хикама. Обычно Джордж любил такие ситуации полной неразберихи, когда можно сбежать и заняться чем хочешь, а сейчас пришел в ужас от перспективы сделаться нянькой, когда здесь можно сделать столько открытий! Величественный корпус «Титаника» возвышался над ними горой, и Джорджу ничего так не хотелось, как забраться на борт и отправиться на поиски приключений. Столько загадок предстояло разгадать! Он сгорал от нетерпения. Нельзя было терять ни минуты!

– Я что, обязан?

– Да, тебе придется им помочь, – буркнул Филипп, подтолкнув Джорджа в сторону младших, а сам направился на подмогу к отцу. Краем глаза он заметил, что Эдвина отчаянно пытается успокоить Алексис.

– Не будь глупышкой! – Она присела рядом с младшей сестрой, одетой в новый элегантный костюмчик из синей шерсти. – Чего здесь бояться? Смотри: это как плавучий город. А через несколько дней мы будем в Нью-Йорке, а потом сядем на поезд до Сан-Франциско.

Эдвина пыталась казаться веселой, будто говорила о приключении. Невероятные размеры корабля явно привели девочку в ужас. Вырвавшись из рук сестры, малышка нырнула в материнские юбки и снова заплакала.

– Ну что такое? – Кейт взглянула на старшую дочь, пытаясь расслышать ее слова сквозь грохот и звон: оркестр на мостике как раз грянул регтайм. До этого момента, однако, на причале было необычно тихо. Очевидно, компания «Белая звезда» сочла всяческие фанфары излишними. – Почему мы плачем?

– Она напугана, – объяснила Эдвина, и Кейт кивнула, поняв ее по губам. Бедная Алексис постоянно пугалась всего нового – событий, людей, мест.

Затянутой в перчатку миниатюрной ручкой Кейт погладила светлые шелковистые волосики дочери, нагнувшись, что-то прошептала на ушко, и девочка заулыбалась (мать напомнила, что через пять дней у нее день рождения, пообещала устроить праздник на борту корабля, а потом еще один, когда они доберутся до Сан-Франциско).

– Договорились? – прошептала Кейт, но Алексис только покачала головой и расплакалась пуще прежнего, цепляясь за мать.

– Я не хочу на пароход. – И прежде, чем Алексис успела добавить хоть слово, такие родные сильные руки подхватили ее и усадили к отцу на плечи.

– Ну же, ягодка моя. Ты ведь не хочешь остаться в Англии без нас, правда? Конечно, нет, глупышка! Мы все едем домой на самом прекрасном корабле в мире. А знаешь, кого я только что видел? Я видел маленькую девочку, твою ровесницу, и готов поспорить, что вы станете подружками еще до того, как мы доберемся до Нью-Йорка. А теперь давай поднимемся на борт и посмотрим, какие у нас каюты, ладно?

Берт сумел успокоить малышку: плакать она перестала, – взял жену за руку и повел свое семейство к трапу. Благополучно поднявшись на борт, он спустил Алексис с плеч и дал ей руку. Девочка крепко ухватилась за отцовскую ладонь, и он повел своих дам вверх по главной лестнице на верхнюю палубу, заглянув по пути в окна гимнастического зала, где стоял электрический верблюд, о котором ходило столько слухов.

Везде толпились пассажиры, разглядывая красивую отделку, изящную резьбу деревянных панелей, изысканные люстры, драпировки и прочие элементы декора, а также, невиданное дело, пять прекрасных роялей. Даже Алексис притихла, пока они знакомились с кораблем, прежде чем отправиться на палубу «В» к своим каютам.

– Просто потрясающе, правда? – с восторгом заметил Берт, и Кейт улыбнулась.

Ей очень нравилось, что муж рядом: с ним так уютно, безопасно и романтично плыть между Старым и Новым Светом, зная, что дети устроены и окружены заботой. Чтобы отдохнуть в обществе супруга и расслабиться, она решила позволить Уне чуть большую свободу в обращении с детьми. Берт пришел в восторг, когда увидел спортивный зал и заглянул в курительную, но тут Кейт улыбнулась и погрозила ему пальцем.

– Даже не думай! Все твое свободное время в этом путешествии принадлежит мне.

Кейт на миг прижалась к нему, и Берт улыбнулся:

– Хочешь сказать, что Чарлз и Эдвина не единственные влюбленные на борту?

– Надеюсь, что нет. – Кейт многозначительно улыбнулась и кончиками пальцев ласково коснулась его щеки.

– Ну что же, народ, не отправиться ли нам по каютам, распаковать вещи? А потом пойдем посмотрим, что тут и как!

– А прямо сейчас нельзя? – взмолился Джордж.

Его распирало от любопытства, однако Берт настоял, что будет лучше, если они сначала отведут младших посмотреть каюты – пусть осваиваются, а потом они с Джорджем вдвоем отправятся на поиски приключений! Однако искушение оказалось сильнее. Не успели они добраться до палубы «В», двумя этажами ниже спортивного зала, как Джордж исчез. Кейт встревожилась: куда мог подеваться этот мальчишка? – и хотела было отправить на поиски брата Филиппа, но Берт ее остановил:

– Да ладно – куда он денется? С ним все будет в порядке, если только ему не взбредет в голову сойти на берег, да только он не сделает этого и за все сокровища мира – ему здесь слишком интересно! Как только мы устроимся, я сам его разыщу.

Кейт нерешительно кивнула, но ее тревога из-за возможной проделки сына отнюдь не улеглась. Но как только они увидели, какие роскошные каюты зарезервировал для них Бертрам, все тревоги отошли на задний план. А посмотреть тут было на что. А уж сколько радости вызвал Чарлз, когда несколько минут спустя появился на пороге их каюты!

– Это здесь? – Его голова появилась в дверях главной гостиной: идеально подстриженные темные волосы, сияющие голубые глаза, – он заметил свою нареченную.

А Эдвина при его появлении вскочила и бегом пересекла маленькую гостиную, в которой предполагали уединяться Кейт и Бертрам.

– Чарлз! – Очутившись в его объятиях, Эдвина залилась краской, и глядя на девушку, нельзя было сомневаться в счастье двух влюбленных.

Чарлз подхватил невесту за талию и закружил, а Фанни и Алексис захихикали.

– Эй вы, что тут смешного?

Чарлз обожал играть с малышами, а Тедди и вовсе казался ему самым милым ребенком на свете. Они были добрыми друзьями с Филиппом, и даже на Джорджа с его проделками он не сердился. Прекрасная семья эти Уинфилды, и Чарлз благодарил Небеса за встречу с Эдвиной.

– А собачек вы уже видели? – спросил он девочек, глядя поверх плеча невесты.

Фанни покачала головой, но Алексис вдруг разволновалась.

– Мы непременно к ним сходим, но только после того, как вы поспите днем.

– Где они? – испуганно спросила Алексис.

– В клетках, в трюме, и выйти они не могут, – заверила ее Эдвина.

Алексис ни за что не вышла бы из каюты до конца путешествия из страха наткнуться на собаку, разгуливающую по коридорам.

Потом Эдвина передала детей на попечение Уны и пошла вместе с Чарлзом в его каюту. Ее отец зарезервировал для него прекрасную каюту, и здесь, укрывшись от не в меру любопытных детских глаз, Чарлз привлек ее к себе и нежно поцеловал в губы. Эдвина едва могла дышать, забыв обо всем на свете. В такие минуты она опасалась, что они не утерпят до августа… но об этом не могло быть и речи, даже в таком романтическом путешествии. Эдвина никогда бы не предала доверие своих родителей, да и Чарлз тоже, но как же трудно было держать себя в руках до самой середины августа!

– Не желаете ли прогуляться, мисс Уинфилд? – улыбнулся Чарлз.

– С удовольствием, мистер Фицджеральд.

Чарлз бросил тяжелое пальто на кровать, перед тем как выйти на прогулку. На борту было довольно тепло, а он был слишком счастлив, чтобы думать о чем-то другом, кроме невесты. Они не виделись всего несколько дней, но каждый час казался им вечностью. Эдвина радовалась, что жених возвращается в Сан-Франциско вместе с ними. Она бы не вынесла долгой разлуки.

– Как же я скучала, – шепнула она, пока они поднимались по парадной лестнице на прогулочную палубу.

– И я тоже, любимая. Но очень скоро мы будем вместе, и нам больше не придется расставаться, даже на минуту.

Она кивнула, совершенно счастливая. Они миновали французское «уличное кафе» на маленьком «бульваре», официанты которого проводили Эдвину восхищенными взглядами и улыбками, не переставая трещать по-французски, как сороки. Похоже, многие пассажиры первого класса были заинтригованы этими новшествами. Ни один корабль в мире не мог похвастать ничем подобным: «Титаник» превосходил их во всем.

Они шли по направлению к носовой части корабля, где на прогулочной палубе была устроена застекленная ниша, откуда можно было смотреть на море, оставаясь вне досягаемости для брызг и капризов погоды.

– Похоже, на этом корабле множество уютных укромных уголков, любимая. – Чарлз улыбнулся и сжал ее локоть, а Эдвина рассмеялась.

– Наверняка и Джордж обнаружил подобный. Не успели мы дойти до каюты, как он исчез. Этот ребенок безнадежен! Не понимаю, как мама терпит его выкрутасы, – раздраженно заметила Эдвина.

– Не преувеличивай! – встал на защиту будущего родственника Чарлз. – Джордж отлично знает, какие границы переступать нельзя.

У Эдвины не было желания возражать, хотя порой ей хотелось придушить брата собственными руками.

– Наверное, ты прав. Поразительно, как непохожи они с Филиппом! Он никогда не сделал бы ничего подобного.

– Я в детстве тоже был послушным, поэтому сейчас, наверное, и восхищаюсь вашим Джорджем. Жалею, что был не таким. Мальчишка своего не упустит.

Чарлз рассмеялся, а Эдвина счастливо заулыбалась, запрокинув к нему лицо. Он обнял ее за плечи, и они вместе стали смотреть, как огромный корабль медленно отходит от причала. Опять она почему-то вспомнила про Джорджа: вдруг он и правда убежал на берег? Ведь любопытство куда угодно заведет. Впрочем, это маловероятно: и на пароходе было на что поглазеть!

В этот миг раздался яростный вой свистков, отчего любые разговоры сделались невозможными. В воздухе отчетливо разлилось ощущение восторженного волнения, и Чарлз в порыве вдохновения опять сжал ее в объятиях и поцеловал, пока свистки гремели прямо у них над головой.

С помощью шести буксировочных судов громада корабля отползла от пристани и вышла в гавань, направляясь в Шербур, где предстояло взять на борт новых пассажиров, оттуда курс лежал на Квинстаун, потом в открытое море – и в Нью-Йорк. Они переживали краткие мгновения восторга, неведомого тем, кто остался на причале. Пассажиры с изумлением наблюдали, как огромный корабль легко скользит мимо американского и британского лайнеров, поставленных на прикол в гавани вследствие недавней забастовки угольщиков. Американское судно «Нью-Йорк» было пришвартовано к «Океанику» компании «Белая звезда», и оба небольших судна стояли борт к борту, значительно сужая проход, которым следовал «Титаник». Внезапно раздался громкий хлопок, похожий на ружейный выстрел, – это соскочили тросы, которые крепили «Нью Йорк» к «Океанику», и лайнер понесло прямо на «Титаник». Еще несколько футов – и он мог врезаться ему в левый борт. Один из буксиров, который выводил корабль из порта, быстро перебросил канат на палубу «Нью-Йорка», и матросам удалось остановить дрейф корабля, избежав столкновения. «Нью-Йорк» притянули обратно, освободив проход, и «Титаник» вышел наконец из порта, взяв курс на Шербур. И все-таки им чуть не пропороли бок, если бы не сноровка моряков. Пассажиры, наблюдавшие за их ловкими действиями, будто побывали на показательных выступлениях. Но никто не верил, что могло произойти что-то серьезное: «Титаник» казался всем неуязвимым и непобедимым. В длину на нем поместилось бы четыре городских квартала – восемьсот восемьдесят два фута, как ранее сообщил Филипп. Попробуйте маневрировать такой махиной!

– Я правильно поняла: мы висели на волоске? – спросила Эдвина, словно загипнотизированная увиденным.

– Думаю, да, – кивнул Чарлз. – Не выпить ли нам по бокалу шампанского в честь нашего счастливого спасения?

Эдвина радостно кивнула, и они направились в «уличное кафе», где через минуту их разыскал Джордж – запыхавшийся и несколько взъерошенный – и завопил прямо с «бульвара»:

– Что это ты тут делаешь, сестрица?

Вид у него был еще тот: кепка набекрень, полы рубашки наружу, одна брючина чем-то вымазана, – зато физиономия донельзя довольная.

– Могу задать тебе тот же вопрос. Мама тебя обыскалась! Бога ради, где ты был? – набросилась на него Эдвина.

– Нужно же было осмотреться. – Он посмотрел на сестру так, словно сомневался в ее умственных способностях, а потом бросил торжествующий взгляд на ее жениха. – Привет, Чарлз! Как жизнь?

– Отлично, Джордж, спасибо. А как пароход? Уцелел после твоей инспекции? Нравится тебе здесь?

– Он потрясающий! Вы знали, что тут четыре лифта, и каждый поднимается на девять этажей? Еще есть площадка для сквоша и бассейн, а еще кто-то везет в Нью-Йорк новенькую машинку, «рено», а на кухне оборудование – просто блеск! Я не смог пробраться в третий класс, хотя пытался, зато был во втором, там тоже здорово, и еще там есть потрясная девчонка!

Чарлз, казалось, от души забавлялся, но Эдвину столь бурная деятельность младшего брата привела в ужас. Ведет себя совершенно неподобающе и даже не стыдится ходить в таком виде!

– Вижу, ты разведал здесь все ходы и выходы. Отличная работа, Джордж! – похвалил мальчика Чарлз, и тот гордо улыбнулся. – А на мостике был?

– Нет, – вздохнул Джордж. – По правде говоря, не успел. Я поднимался туда, но там было столько народу, что ничего не разглядеть. Надо будет сходить еще раз. Как насчет пойти поплавать после обеда?

– Я бы с удовольствием, если у твоей сестры нет других планов…

Но Эдвина уже закипала.

– После обеда тебе полагается спать, как всем детям. Если думаешь, что можешь носиться по всему пароходу, как беспризорник, то глубоко ошибаешься. Только попробуй сбежать – я тебе задам!

– О-о, Эдвина, – застонал мальчик, – ты ничего не понимаешь! Это важно, очень важно!

– А еще важно вести себя и выглядеть прилично. Погоди, вот мама увидит, в каком ты виде…

– О чем спор? – раздался рядом голос отца, скорее веселый, чем сердитый. – Привет, Чарлз… Судя по твоему виду, Джордж, даром ты времени не терял.

Джордж при ближайшем рассмотрении оказался чумазым до корней волос, но зато никогда еще не выглядел таким счастливым и беспечным, как сейчас, когда отец смотрел на него с нескрываемым весельем.

– Это было здорово, папа!

– Не сомневаюсь.

И все бы ничего, но в этот самый момент Джордж попался на глаза матери. Кейт обрушилась на мужа с упреками:

– Бертрам! Как ты можешь позволять ему… он похож… он похож на уличного оборванца!

– Слышишь, сын? – спокойно отреагировал отец. – Мама права: самое время привести себя в порядок. Изволь пойти в каюту, умыться и переодеться во что-нибудь менее… гм… рваное, иначе твоей маме сделается дурно.

Вид у Бертрама был скорее веселый, чем недовольный, и мальчик ответил отцу улыбкой от уха до уха. Зато Кейт не видела ничего забавного, поэтому приказала сыну принять ванну и переодеться, прежде чем снова появиться на людях.

– Ну, мама… – умоляюще посмотрел на Кейт Джордж.

Напрасно: она подняла повыше свой рукав, твердо взяла сына за руку и повела в каюту, где оставила с Филиппом, который изучал список пассажиров в надежде отыскать знакомых. Разумеется, на борту были Асторы, а также мистер и миссис Исидор Штраус, владельцы всемирно известной сети универмагов. В списке было очень много известных имен, в том числе и молодых людей, но Филипп никого не знал – пока, зато заметил молодых леди, которые ему понравились. Хорошо бы познакомиться с ними!

Филипп все еще изучал список пассажиров, когда мать привела Джорджа и попросила проследить, чтобы этот свинтус отмылся, и напомнить ему о правилах приличия! Филипп обещал сделать все, что в его силах, да только Джордж уже нацелился опять сбежать. Ему хотелось побывать в котельном отделении и на мостике, потом еще раз посетить кухню – если удастся, опробовать оборудование. И оставался еще один лифт, который предстояло изучить: может, он поднимается выше или опускается ниже, чем другие?

– Жаль, что у тебя не бывает морской болезни, – скорбно сказал брату Филипп, когда Кейт вернулась на прогулочную палубу.

Супруги с удовольствием пообедали в обществе Эдвины и Чарлза, а потом отправились к остальным, которые как раз пробудились от дневного сна. Алексис уже немного освоилась на корабле и с удовольствием разглядывала пассажиров, которые болтали и прогуливались по палубе, а еще познакомилась с маленькой девочкой по имени Лорен и ее братом Тревором из Монреаля. У Лорен была такая же кукла, как у Алексис, и она звала свою «миссис Томас». Куклу Алексис получила в подарок на Рождество от тети Лиз еще в прошлом году и никогда с ней не расставалась. Вот и сейчас захватила с собой, отправляясь погулять по палубе вместе с родителями. У куклы Лорен шляпка и пальто были не такими нарядными, потому что одежду для миссис Томас сшила Эдвина. А вот сапожки у кукол были одинаковые: высокие, на пуговицах.

Корабль вошел в порт Шербура вечером, когда все младшие уже отправились спать, а Джордж опять исчез. Кейт и Эдвина одевались к ужину, а Чарлз, Филипп и Бертрам дожидались дам в курительной.

В тот вечер ужин накрыли в большой столовой на палубе «Д». Все пассажиры были при параде: мужчины, разумеется, во фраках, а дамы – в вечерних туалетах, увешанные драгоценностями. Шею Кейт украшало изумительное ожерелье с жемчугом и бриллиантами, которое некогда принадлежало матери Бертрама. Обеденный зал, освещенный хрустальными люстрами, был великолепен: деревянная резьба, начищенная до блеска бронза, белоснежные скатерти. Три сотни пассажиров первого класса оказались словно в сказке. Оглядываясь по сторонам, Эдвина сияла от счастья и улыбалась жениху.

После ужина в соседнем зале был концерт корабельного оркестра. Наконец Кейт, зевнув, призналась, что устала так, что слипаются глаза. День выдался долгим: встали с рассветом, – поэтому она была рада удалиться в свою каюту с мужем и старшим сыном. Эдвина и Чарлз решили задержаться, и Кейт не возражала. А когда Филипп обнаружил, что и Джордж крепко спит, у нее на душе стало совсем спокойно.

В полдень следующего дня «Титаник» сделал последнюю остановку в порту Квинстауна, и все семейство с прогулочной палубы наблюдало, как поднимаются на борт последние пассажиры. Вдруг Уна, вцепившись в поручни, воскликнула:

– О боже, миссис Уинфилд! Там моя двоюродная сестра!

– Да как же ты смогла разглядеть ее отсюда? – с сомнением в голосе спросила Кейт. Уна была девушкой впечатлительной, к тому же природа наградила ее живым воображением. – Тебе наверняка показалось.

– Я бы узнала ее из тысячи, у нее рыжие волосы. Она старше меня на два года, и мы всегда были как родные сестры. С ней и маленькая дочка, я вижу их обеих! Миссис Уинфилд, клянусь! Она давно хотела перебраться в Штаты… – Слезы брызнули из глаз Уны. – Как я найду ее на этом громадном корабле?

– Если это действительно твоя кузина, я спрошу у эконома. Он сверится со списком пассажиров третьего класса, и если это она, найдет. Как ее зовут?

– Алиса О’Дейр. А дочку зовут Мэри. Ей сейчас пять.

Кейт задумалась. Если сестра двумя годами старше Уны, то ей двадцать… и у нее пятилетняя дочь… А вот есть ли муж? Оскорблять няню вопросами она не хотела, поэтому предположила, и не без оснований, что, скорее всего, никакого мужа там нет.

– А мне можно будет поиграть с ее дочкой? – тихо спросила Алексис.

Сегодня ей было явно лучше. После ночи в уютной постельке «Титаник» больше не казался девочке таким уж страшным, а стюарды и горничные были такие добрые, что плавание начинало ей даже нравиться. Да и Фанни думала, что это очень весело. Утром она пробралась к Эдвине в спальню и обнаружила там Алексис, а вскоре и Тедди забрался в постель к сестрам. Идиллию, как всегда, нарушил Джордж: усевшись на постели Эдвины, начал всех щекотать, смех и восторженные вопли разбудили Уну, и та примчалась посмотреть, что происходит. Увидев всех подопечных, девушка заулыбалась. Так же радостно улыбалась она, когда Кейт сообщила ей, что нашла кузину в списке пассажиров.

– Мисс Эдвина, а я не ошиблась: это и правда моя двоюродная сестра. Так я и знала! Мы не виделись четыре года, но она совсем не изменилась!

– Откуда ты знаешь? – с улыбкой спросила Эдвина.

– Одна из горничных согласилась присмотреть за детьми, пока они спали днем, а я спустилась в третий класс, чтобы ее повидать. – И добавила, будто оправдываясь: – Миссис Уинфилд знала, она и разрешила мне пойти.

– Конечно, Уна, все правильно. – Эдвине порой приходилось нелегко: не хозяйка, но уже и не ребенок. Она знала, что Уна и другие слуги считали, что она обо всем докладывает матери. – Должно быть, кузина была счастлива с тобой повидаться. – Она улыбнулась девушке, и у той отлегло от сердца.

– Она стала еще красивее, а малышка Мэри просто чудо! Когда я видела ее в последний раз, ей был всего годик: точь-в-точь Алиса, когда та была маленькой, только с рыжими, как огонь, волосами. – Уна радостно рассмеялась, а Эдвина улыбнулась, вдевая в уши бриллиантовые серьги, подаренные Кейт.

– Она в Нью-Йорк?

Юная ирландка кивнула, чувствуя себя любимицей фортуны.

– Она давно туда собиралась. У нее там тетка и двоюродные братья, но я ей посоветовала в Калифорнию. Она вроде согласилась. Я постараюсь ей помочь.

Уна выглядела такой счастливой! И хорошо, что на корабле у нее есть родственницы. Эдвина улыбнулась девушке, но тут же кое о чем вспомнила (несомненно, маме такая мысль тоже пришла бы в голову).

– Ты хорошо вымыла руки, когда вернулась?

– Конечно, – немного растерялась Уна.

Девушка поняла, что хозяева воспринимали третий класс как что-то вроде рассадника болезней: они не пошли бы туда ни за какие коврижки, но оказалось, что там совсем не страшно. Разумеется, каюта даже не напоминала ту, что выделили ей: никаких финтифлюшек и прочих излишеств, – но вполне приличная и чистая. Да не все ли равно? В конце концов, все они плывут в Америку. Разве не это главное?

Она скрыла обиду и, улыбнувшись, ушла в свою каюту.

А Эдвина направилась в гостиную, чтобы присоединиться к родителям и жениху. Сегодня вечером им предстоял ужин в изысканном ресторане, и она ощущала такой подъем, что хотелось поблагодарить Небеса за жизнь, которой ей посчастливилось жить, за людей, которых повезло любить, за места, в которых посчастливилось побывать. А этот прекрасный корабль, который идет в свой самый первый рейс и везет их домой, в Штаты!

Опираясь на руку Чарлза, в своем бледно-голубом атласном платье, со сверкающим на пальце кольцом она вплыла в зал. Родители мирно беседовали, Эдвина Уинфилд знала: это будет особенный вечер, прелюдия к счастливейшему времени ее жизни.

Глава 3

Дни на «Титанике» бежали один за другим, легко и радостно. Так много было дел и так мало времени! Каким удовольствием было плыть меж двух миров, на корабле, который мог предложить все, что душе угодно: от изысканных блюд до игры в сквош, плавательного бассейна и турецкой бани.

Филипп с Чарлзом с удовольствием играли в сквош и каждое утро катались на стационарных велосипедах и механических лошадях, а Эдвина опробовала новейшее изобретение – механического верблюда. Джордж предпочитал кататься на лифтах и заводить знакомства. И только за обедом семейство собиралось в полном составе. А после обеда, отправив младших с Уной, чтобы уложила их спать, Кейт и Бертрам долго гуляли по палубе и разговаривали обо всем на свете – давно им не выпадало время для столь душевных бесед! Но дни летели быстро – слишком быстро, хотя об этом они еще не догадывались.

По вечерам Уинфилды ужинали в главном обеденном зале или более изысканном ресторане, где на второй день плавания капитан Смит представил их чете Астор. Миссис Астор сделала комплимент Уинфилдам за то, что у них такие прекрасные дети, и Кейт вскоре догадалась, что она ждет ребенка. Она казалась значительно моложе супруга, но они выглядели влюбленной парой. Когда бы Кейт ни встречала их, они всегда либо тихо переговаривались, держась за руки, либо целовались. Чета Штраус ей тоже очень понравилась. Подумать только – столько лет в браке, но по-прежнему в любви и согласии! Поговорив с миссис Штраус всего пару раз, Кейт обнаружила у дамы замечательное чувство юмора.

Всего первым классом ехали триста двадцать пять пассажиров. Среди них было немало людей интересных, знаменитых, но Кейт была особенно рада знакомству с Хелен Черчилль Канди, писательницей. Казалось, ее интересовало всё вокруг, а все вокруг в свою очередь интересовались ею. Кейт частенько замечала, что очаровательную миссис Канди окружают джентльмены, причем были среди них и записные красавцы (исключение составлял ее муж).

– Видишь, что ты потеряла, связав жизнь со мной, – поддразнивал жену Берт, когда они проходили мимо шезлонга миссис Канди, который окружали мужчины и, затаив дыхание, ловили каждое ее слово.

Кейт Уинфилд никогда не мечтала ни о чем подобном. Жить так, как миссис Канди? Эта мысль вызвала лишь улыбку. Она была довольна своей жизнью, любила детей и мужа.

– Боюсь, дорогой, роковая женщина из меня бы не получилась!

– Почему же? – Он сделал обиженное лицо, словно жена подвергала сомнению его вкус. – Ты очень красивая!

Она поцеловала его в шею и вдруг лукаво усмехнулась, качая головой.

– Да я, наверное, бегала бы за ними с носовым платком и вытирала носы. Думаю, мне на роду было написано стать многодетной матерью.

– Какая потеря для общества! Ты бы, как блистательная миссис Канди, могла положить всю Европу к своим ногам!

– Лучше уж я буду с тобой, Бертрам Уинфилд. Старый чемодан без ручки нести хоть и тяжело, а выбросить жалко.

Они расхохотались, потом Бертрам сказал:

– Знаешь, старушка, я польщен.

Просто они любили друг друга и столько пережили вместе: радости и печали, – и было у них одно счастье на двоих. Жизнь была хороша, и они были не только любовниками, но и добрыми друзьями.

– Надеюсь, Эдвина и Чарлз будут так же счастливы, – сказала она тихо и совершенно серьезно.

– И я тоже. – Бертрам заключил жену в объятия и поцеловал. – Я хочу, чтобы ты знала: я безумно тебя люблю.

Он был так серьезен, что Кейт встревожилась.

– Все хорошо, дорогой?

Берт кивнул.

– Да… Но иногда не вредно произнести вслух то, о чем думаешь.

Рука об руку они пошли дальше. Был вечер воскресенья, а утром они присутствовали на молебне, который возглавлял капитан Смит, и читали молитву «За тех, кто в море». Было тихо, но так сильно похолодало, что на палубе никого не было, все попрятались по каютам. По пути к себе супруги заглянули в спортивный зал, увидели миссис Канди с молодым Хью Вулнером, но не стали им мешать, а решили выпить чаю в салоне. Было слишком холодно, чтобы оставаться на палубе. За угловым столиком сидели супруги Астор, а в противоположном конце зала Джордж, за которого цеплялась Алексис. Их дети тоже пили чай в обществе двух пожилых дам.

– Ты только посмотри на него! – ухмыльнулся Берт. – Одному богу ведомо, что станет творить этот парень, когда вырастет. Как представлю, так вздрогну.

Оставив Кейт за столиком, Берт пошел представиться дамам, которые развлекали его детей, и увести негодников к матери.

– Господи, что вы тут делаете? – поинтересовался Берт, пока вел их к своему столику, и удивленно взглянул на Алексис, которая нисколько не стеснялась двух незнакомок, что для малышки было большой редкостью. – И где Уна?

Джордж охотно пустился в объяснения:

– Она оставила мелких с какой-то служанкой, а сама пошла навестить кузину на нижней палубе. Я сказал, что отведу Алексис к вам, и она мне поверила!

– Джордж показал мне спортивный зал, – гордо объявила Алексис, – и бассейн, а еще мы покатались на всех лифтах, вверх и вниз. А потом он сказал, что нужно найти, кто бы угостил нас пирожными, и нашел. Я им сказала, что завтра у меня день рождения. Они были очень добры, – закончила девочка с невозмутимым выражением ангельского личика, явно довольная.

Это было правдой. Днем раньше Кейт заказала для нее огромный торт, и Шарль Жуэн, главный кондитер, обещал полить его белой глазурью и украсить розочками. Вот будет сюрприз для Алексис!

– Что ж, я рад – вы отлично повеселились. – Дети ужасно забавляли Берта, и даже Кейт смеялась, когда Алексис описывала свои приключения. – Но в следующий раз лучше уж идите с нами, вместо того чтобы напрашиваться на пирожные к посторонним. – Берт улыбнулся детям, а Кейт обняла малышку и нежно поцеловала ее в щечку.

Алексис обожала вот так сидеть рядом с мамой, вдыхать аромат ее духов, и чтобы мамины волосы щекотали ее, когда поворачивала голову. Их связывали незримые нити, но это не означало, что других детей Кейт любила меньше. Просто Алексис была особенной и нуждалась в ней так, как ни один из них. Они словно были двумя половинками одного целого, и, возможно, так будет всю жизнь. Иногда Кейт мечтала, чтобы девочка всегда оставалась при ней, особенно, когда Эдвина уедет в Англию.

Через несколько минут в салон вошли Эдвина и Чарлз, которые тоже были на прогулке, и замахали руками, увидев Кейт и Бертрама. Эдвина растирала озябшие руки.

– Ну и холодина, да, мам? – с улыбкой сказала девушка.

Теперь она все время улыбалась, и Кейт подумала, что ее дочь очень счастлива, как она сама и сейчас, и когда выходила за Берта. Молодые люди были словно созданы друг для друга – так сказала даже миссис Штраус, наблюдая за влюбленными. «Какая прекрасная пара! – заметила она Кейт. – Пусть они будут счастливы!»

– Хотела бы я знать, отчего так холодно, – пожаловалась Эдвина, когда они заказывали чай и тосты с маслом. – Гораздо холоднее, чем утром.

– Мы идем на север. Возможно, ближе к вечеру даже увидим льдины, а то и айсберги, если выглянем за борт, – ответил отец.

– Это опасно? – встревожилась Эдвина, когда принесли их заказ, но отец ободряюще покачал головой.

– Для такого корабля, как наш, нет. Ты же слышала, что говорили про «Титаник». Чтобы потопить такой пароход, нужно очень постараться. Кроме того, я уверен, при малейшей опасности капитан будет начеку.

«Титаник» шел со скоростью двадцать три узла, хотя уже получил от других кораблей: «Карония», «Балтика» и «Америка» – предупреждения об айсбергах. Капитан, бдительно следивший за обстановкой на море, не счел нужным снизить скорость. Это был один из самых опытных капитанов компании «Белая звезда», но после этого исключительно престижного рейса собирался выйти в отставку.

Находившийся также на борту Брюс Исмей, глава «Белой звезды», тоже видел одно из предупреждений, но, обсудив ситуацию с капитаном, он не придал ему значения и просто сунул в карман.

Вечером Кейт сама уложила детей, отпустив Уну повидаться с кузиной. Корабельная горничная предлагала свою помощь, но Кейт отказалась. Она бы с радостью и всегда сама ухаживала за детьми, но, увы, не справлялась. Поскольку заметно похолодало, она достала запасные одеяла и как следует укутала детей, чтобы не замерзли.

Когда они вышли к ужину в ресторане, холод сделался и вовсе нестерпимым. По пути в ресторан предметом обсуждения стал Филипп, явно заинтересовавшийся одной девушкой, очень хорошенькой. Уже несколько дней он смотрел на нее с верхней палубы. Незнакомка ехала вторым классом, и познакомиться с ней у Филиппа не было ни малейшей возможности. Несколько раз она бросала на него застенчивые взгляды снизу вверх, и Филипп как заведенный каждый день возвращался на то место, откуда мог ее видеть. Кейт, наконец, забеспокоилась, что он простудится на промозглом ветру, но у девушки – или у ее родителей – здравого смысла оказалось побольше, потому что сегодня ее не было видно. Филипп тосковал весь день, и до того себя довел, что у него напрочь пропал аппетит и на ужин он не пошел.

– Бедняжка, – сочувственно сказала матери Эдвина, когда они занимали места за столом.

Бертрам тем временем перекинулся парой слов с мистером Гугенхаймом, потом на минуту остановился, чтобы сказать что-то мистеру Стеду, известному журналисту и писателю (несколько лет назад в Сан-Франциско он написал несколько статей для его газеты), наконец присоединился к семье.

– Дорогой, с кем это ты разговаривал? – полюбопытствовала Кейт. Она узнала Стеда, но второй мужчина был незнаком.

– Это Бенджамин Гугенхайм. Я познакомился с ним в Нью-Йорке много лет назад, – объяснил Берт довольно сухо, и проницательная Кейт заподозрила, что это из-за спутницы Гугенхайма. Что-то подсказывало ей, что эта роскошная блондинка ему не жена, но когда спросила мужа об этом, тот был краток:

– Думаю, что нет.

Не желая больше говорить на эту тему, Берт повернулся к Чарлзу и справился насчет пройденного за день пути. У них это было что-то вроде игры: делались ставки, и чей ответ будет ближе к правильному, тот выигрывал некую сумму.

Этот рейс предоставил им отличную возможность узнать друг друга получше. Пока что Берту и Кейт очень нравился жених дочери, и они надеялись, что Чарлз и Эдвина будут счастливы вместе.

– Не рискнет ли кто-нибудь прогуляться? – предложил Берт с усмешкой после вечернего концерта, хоть и знал, что снаружи арктический мороз.

Кейт поежилась, хоть и была закутана в меха.

– Сегодня невероятно холодно!

Ночь была прозрачной как хрусталь, и только звезды сверкали как алмазы. И никто не догадывался, что во время ужина пришли радиограммы еще с двух кораблей: по пути следования судна были обнаружены айсберги, – но те, кто принимал решения, были уверены, что «Титанику» ничто не угрожает.

В десять тридцать все спустились на палубу «В». Супруги Уинфилд тихо беседовали и готовились ко сну, а Эдвина и Чарлз устроились с бокалами шампанского в общей гостиной.

В одиннадцать часов, когда Кейт и Бертрам улеглись в кровати и погасили свет, находившийся поблизости от «Титаника» «Калифорниец» радировал: «Айсберги!» – но радист Филлипс беспрерывно передавал личные сообщения пассажиров на ретранслятор в Кейп-Рейс на острове Ньюфаундленд, поэтому осадил коллегу, чтобы тот не мешал. Пассажиры завалили беднягу сообщениями, которые следовало поскорее передать, и не до айсбергов было. Предупредить капитана о полученном сообщении на сей раз он и вовсе не счел нужным, потому что тот видел тревожные радиограммы, приходившие раньше, но не придал им особого значения. В результате «Калифорниец» отключился и не передал координаты последнего айсберга. Филлипс продолжал слать радиограммы на станцию в Кейп-Рейс, Кейт и Бертрам успели задремать, дети давно смотрели сладкие сны в своих каютах, а Эдвина и Чарлз сидели в обнимку и строили планы на будущее.

Время близилось к полуночи, когда корабль вздрогнул, раздался глухой удар, как будто они наскочили на препятствие, но резкого толчка не было, ничего не упало, никто не закричал. Молодые люди переглянулись, но не придали этим звукам значения и продолжили беседовать как ни в чем ни бывало. Если что-то и произошло, то это сущий пустяк. Прошло несколько минут, и Эдвина вдруг заметила, что стало слишком тихо: ни обычного гудения, ни вибрации. Судно остановилось. Тут забеспокоился и Чарлз.

– Думаешь, что-то случилось? – Эдвина испугалась не на шутку.

Чарлз выглянул в окно, выходившее на правый борт, но ничего не увидел.

– Не думаю. Ты же слышала, что говорил вчера твой отец: судно не может затонуть. Наверное, просто остановили машину: меняют курс или что-то перенастраивают. Уверен, это пустяки. – И все-таки, нежно поцеловав ее в губы, он схватил пальто. – Пойду посмотрю, что там, и вернусь через минуту.

– Я с тобой.

– Эдвина, там жуткий холод. Оставайся здесь.

– Ерунда. В доме дяди Руперта бывало и похолоднее – особенно во время завтрака.

Чарлз улыбнулся, помогая ей надеть шубку Кейт, совершенно уверенный, что ничего страшного не произошло. А если что не так, сейчас все отремонтируют, и они продолжат путь как ни в чем ни бывало.

В коридоре они встретили других любопытствующих пассажиров. Одни были в пижамах и накинутых сверху шубах, другие все еще во фраках и вечерних платьях, а кто-то и вовсе вышел из каюты в халате с голыми ногами. Похоже, многие, в том числе и Джон Астор, почувствовали неладное и захотели выяснить, что случилось, но, совершив обход палубы, не узнали ничего нового: корабль остановился, три из четырех огромных труб выбрасывали в ночное небо облака дыма. Видимых признаков опасности нет. И от них ничего не скрывали: стюард между делом сказал, что они «столкнулись с ледышкой», но беспокоиться не о чем. Мистер Астор вернулся к супруге, Чарлз и Эдвина тоже ушли с палубы и спрятались от холода, после того как их еще раз заверили, что опасности нет. Если угодно, могут сами посмотреть: в третий класс залетели осколки льда, и люди на кормовой палубе смотрят, как внизу пассажиры третьего класса со смехом бросаются снежками и кусочками льда.

Эта забава Чарлза и Эдвину не прельстила. Решив, что ничего серьезного не произошло, молодые люди решили вернуться в каюту, но когда добрались до гостиной, увидели Бертрама, лицо у него было встревоженным.

– Что-то случилось? – Бертрам говорил шепотом, чтобы не разбудить Кейт. Его встревожило отсутствие шума моторов.

– Говорят, ничего страшного. – Чарлз сбросил на стул пальто, а Эдвина – мамину шубку. – Похоже, мы наскочили на глыбу льда, но это никого особо не волнует. Команда беспокойства не проявляет, а с палубы ничего не видно.

Вид у Чарлза был вполне беззаботный, и Бертрам вздохнул с облегчением. Если подумать – не стоило беспокоиться, но ведь у него семья, и немалая, так что надо было убедиться, что все в порядке.

Пожелав молодым людям спокойной ночи, он попросил Эдвину не засиживаться допоздна и отправился в каюту. Было три минуты первого, как раз то самое время, когда далеко внизу уже шла яростная борьба с огнем, который бушевал в трюме «Титаника». В почтовый отсек уже хлынула вода. Судно действительно налетело на айсберг, и пять так называемых водонепроницаемых отсеков уже заполнила вода – через пробоину в корпусе. На мостике капитан Смит, директор компании «Белая звезда» Брюс Исмей и конструктор судна Томас Эндрюс, не веря собственным глазам, пытались оценить опасность положения.

Выводы, к которым пришел Эндрюс, были неутешительны. С пятью затопленными отсеками «Титанику» на поверхности долго не удержаться. Непотопляемый корабль уже шел ко дну. Вероятно, можно было удерживать его на плаву некоторое время, но надолго ли? Бертраму, который как раз собрался лечь в постель, показалось, что пол под ногами слегка накренился, но он решил, что ошибся.

Пять минут первого по настоянию Томаса Эндрюса капитан собрал на мостике офицеров и приказал расчехлять спасательные шлюпки. К таким мероприятиям готов никто не был, инструктаж не проводился, шлюпки не готовились, сигналы тревоги не предусматривались, ведь «Титаник» не мог затонуть, «Титаник» был безопасен. Стюардам первого класса пришлось стучать в двери, но Бертрам уже был на ногах, поскольку услышал голоса в тот же момент, когда Чарлз открыл дверь в гостиной, хотя слов не разобрал. Зато теперь все стало ясно. Стюард улыбался и что-то втолковывал: мягко, словно говорил с детьми, которых боялся напугать, – но тем не менее требовательно.

– Быстро на палубу! Всем надеть спасательные жилеты!

Не было ни звона колокола, ни воя сирены, ни всеобщей тревоги, напротив: установилась зловещая тишина. И взгляд стюарда был красноречивее слов: положение серьезное. Эдвина почувствовала себя в полной боевой готовности. Так бывало с ней всегда, если кому-то из детей было плохо и требовалась помощь. Надо помочь маме управиться с младшими.

– У меня есть время, чтобы переодеться? – спросила она у стюарда, прежде чем он двинулся к следующей каюте.

Тот покачал головой и бросил через плечо:

– Не думаю. Оставайтесь в чем есть, только наденьте спасательный жилет: простая предосторожность, но все же поспешите наверх.

Стюард ушел, и Эдвина обернулась к Чарлзу. Тот подошел к ней, и сжал ее руку. Берт же поспешил будить Кейт и детей.

– Я помогу, – вызвался Чарлз и побежал в каюту к Филиппу и Джорджу.

Достав для них спасательные жилеты и стараясь в то же время не слишком напугать, он велел им поторапливаться. Задача непростая, но Джорджу все происходящее показалось забавой. Бедный Филипп был сам не свой, когда натягивал спасательный жилет поверх одежды. Чарлз показал, как с ним обращаться.

Эдвина первым делом разбудила Алексис: осторожно потрясла, потом нежно поцеловала, – схватила на руки Фанни и разбудила, наконец, Уну. Та лишь таращила спросонья глаза, пока Эдвина пыталась ей втолковать, что происходит, да так, чтобы не перепугать детей.

– Где мама? – заплакала охваченная ужасом Алексис, пытаясь спрятаться под одеялом, пока Эдвина занималась Тедди.

В этот момент из своей каюты выбежала Кейт, на ходу набрасывая халат поверх ночной сорочки, и Алексис тут же бросилась в объятия матери.

– Что с судном? – Кейт в смятении посмотрела на мужа, потом на дочь и Чарлза. – Нам что-то угрожает?

– Точно неизвестно, – ответил Бертрам. – Знаю только, что мы налетели на айсберг, но говорят, опасности вроде бы нет – по крайней мере, полчаса назад так сказали Чарлзу. А сейчас требуют, чтобы мы все вышли на палубу, в спасательных жилетах, к спасательным шлюпкам.

– Ясно. – Кейт обвела взглядом каюту, увидела на ногах Эдвины невесомые серебряные открытые туфельки на изящных каблучках. Хватит и пяти минут на палубе, чтобы ее ноги превратились в ледышки. – Эдвина, немедленно переобуйся. Уна, возьми пальто и надень спасательные жилеты на Фанни и Тедди.

На помощь ей уже пришел Чарлз. Бертрам тоже поспешил в каюту надеть брюки и носки и сменить комнатные туфли на ботинки. Надел он и свитер, который еще не успел поносить, пальто и сверху спасательный жилет, а также прихватил теплое шерстяное платье для жены, которая в этот момент одевала Алексис. В этот момент Бертрам почувствовал, что пол под ногами кренится, и ему впервые стало по-настоящему страшно, хоть виду подавать нельзя.

– Дети, живо идем со мной! – напустив на себя вид строгого папаши, скомандовал Берт, стараясь держаться с уверенностью, которой не было.

Филипп и Джордж уже были наготове, Эдвина успела надеть уличные ботинки и пальто поверх вечернего платья. С помощью Чарлза девушка собрала малышей и надела на них спасательные жилеты. Только Уна бегала босая, в ночной рубашке. Кейт, натянув теплое дорожное платье поверх ночной сорочки, сунула ноги в прогулочные туфли и набросила шубку.

– Оденешься ты наконец? – прошипела Эдвина Уне, чтобы не пугать детей. Как еще внушить бестолковой девице, что положение серьезное?

– О-о, а как же Алиса? Я должна бежать к своей кузине и малышке Мэри…

Уна носилась по каюте, заламывая руки и едва не рыдая.

– Ты никуда не пойдешь, Уна Райан, а оденешься и отправишься с нами на палубу, – отрезала Кейт, сжимая руку Алексис.

Девочка была напугана до смерти, но хотя бы не вырывалась: ведь с ней мама и папа, а значит ничего не случится. Все были готовы, кроме Уны, на которую вдруг напал панический ужас, и она не решалась идти с ними, без конца повторяя:

– Я не умею плавать… я не умею плавать!

– Не говори глупости! – Кейт схватила девушку за руку, взглядом давая понять Эдвине, чтобы выводила детей. – Уна, тебе не придется плыть. Просто пойдем с нами. Сейчас мы поднимемся на палубу, но сначала тебе нужно одеться, там холодно. – Кейт набросила на голову Уне свое шерстяное платье и, опустившись на колени, помогла надеть ботинки. Когда девушка, не снимая ночной рубашки, втиснулась в платье, Кейт накинула ей на плечи пальто, схватила спасательный жилет, и в следующую минуту они уже бежали вслед за остальными. В коридорах уже было не протолкнуться: люди, одетые кое-как, со спасательными жилетами и встревоженными лицами, стремились на палубу. Некоторые, правда, смеялись и шутили, что все это глупо…

Было уже пятнадцать минут первого, и радист Филлипс как раз отправлял первый сигнал бедствия, а уровень воды под палубами поднимался выше и гораздо быстрее, чем ожидал капитан Смит. Подумать только: с айсбергом они столкнулись всего полчаса назад, а зал для игры в сквош уже был затоплен по самый потолок. Фред Райт, профессиональный игрок, никому ничего не сказал об этом, поэтому никто и не волновался.

– Наверное, надо было взять с собой мои драгоценности, – вдруг сказала Кейт с тревогой, почему-то впервые вспомнив о них. На ней было только обручальное кольцо, и лишь оно было ей по-настоящему дорого.

– Не думай ты о них. – Берт улыбнулся и стиснул руку жены. – Я куплю тебе новых побрякушек, если эти… затеряются.

Он не хотел произносить слово «пропадут» из страха перед тем, что оно подразумевало. Внезапно его охватил ужас. Что будет с женой и детьми?

Все вместе они шли на шлюпочную палубу. Проходя мимо спортивного зала, Берт заглянул в окно. Джон Астор и леди Маделейн сидели на механических лошадях, спрятавшись от холода, и дрожали от страха. На обоих были спасательные жилеты, и третий жилет лежал у Джона на коленях. Что-то рассказывая жене, он поигрывал перочинным ножом.

Уинфилды вышли на палубу к левому борту. Матросы как раз заканчивали расчехлять восемь деревянных шлюпок, когда грянул оркестр. Еще восемь закрытых чехлами шлюпок было закреплено по правому борту: четыре на корме, четыре на носу. Было еще четыре складных шлюпки из брезента. Не очень-то обнадеживающе. Наблюдая, как матросы готовят шлюпки, Бертрам слышал, как колотится его сердце. Он крепко держал руку жены, а та изо всех сил прижимала к себе Фанни. Алексис сама вцепилась в мать мертвой хваткой. Филипп нес на руках малыша Тедди. Они стояли тесной группой, не в силах поверить, что на этом огромном непотопляемом корабле действительно готовят спасательные шлюпки, а они стоят на палубе морозной ночью и ждут посадки! В толпе раздавались приглушенные возгласы, и через минуту Кейт заметила, что Филипп разговаривает с мальчиком, с которым познакомился еще в первый день. Звали его Джек Тейер, он был из Филадельфии. В этот вечер его родители присутствовали на званом обеде, который давали миллионеры Уиденеры, тоже из Филадельфии, в честь капитана, но Джек с ними не пошел. Переговорив с Филиппом, Джек отошел к другой группе, продолжая высматривать родителей. Кейт заметила семью Аллисон из Монреаля: малышка Лорен цеплялась за руку матери, крепко прижимая к себе любимую куклу, – которая пятилась под натиском толпы. Миссис Аллисон крепко держала локоть мужа, няня на руках – малыша, завернутого в одеяло, чтобы уберечь от морозного дыхания Северной Атлантики.

Лайтоллер, второй помощник капитана, руководил посадкой в шлюпки по левому борту посреди некоторой сумятицы. Инструктаж не проводился ни разу, и никто за исключением экипажа не знал номера своей шлюпки. Да и члены команды, похоже, не совсем понимали, где им следует находиться и что делать. Матросы наугад расчехляли то одну, то другую шлюпку, бросали в них фонари и жестяные коробки с печеньем, но глазевшие на это пассажиры с опаской попятились, когда они перешли к шлюпочным кранам и начали крутить рукоятки, чтобы поднять шлюпки и опустить туда, где особо нерешительные могли бы в них безопасно сесть. Оркестр играл регтайм, и Алексис заплакала, но Кейт, крепко удерживая ее за руку, нагнулась и попыталась объяснить, что в этот самый момент как раз и наступил ее день рождения, а, когда станет светло, будут и подарки, а может, даже торт.

– И потом, когда все закончится, и мы благополучно вернемся на корабль, у тебя будет чудесный праздник!

Прижав к бедру Фанни, Кейт привлекла к себе Алексис и бросила взгляд на мужа. Берт устремил взор в толпу, пытаясь расслышать, о чем говорят. Может, кто-нибудь из пассажиров более осведомлен? Но никто, похоже, ничего не знал, кроме того, что всем предстоит сесть в шлюпки; женщины и дети в первую очередь. В этот миг оркестр заиграл громче, и Кейт улыбнулась, пытаясь не выказывать страха, который вгрызался в нее при одном взгляде на спасательную шлюпку.

– Все в порядке, иначе оркестр не играл бы такую веселую музыку, не правда ли?

Кейт переглянулась с мужем и поняла, что ему тоже страшно. Но что они могли сказать друг другу сейчас, когда рядом дети? А события разворачивались слишком быстро…

Эдвина с Чарлзом крепко держались за руки, и он разговаривал с какими-то молодыми людьми. Она забыла взять перчатки, и он пытался согреть ее ледяные пальцы. «Женщины и дети», – раздался крик, и толпа в испуге попятилась, когда второй помощник капитана Лайтоллер велел им выходить вперед, да побыстрее. Никто не хотел верить в неминуемую опасность. Женщины колебались, и тогда за дело взялись их мужья: вывели своих жен с детьми вперед и помогли сесть в шлюпку. Женщины не хотели разлучаться с мужьями, принялись умолять оставить их на борту, полились слезы.

– Дамы, не устраивайте истерик, – крикнул кто-то из мужчин. – Мы все вернемся на корабль и успеем к завтраку. Не знаю, что там за беда, но к тому времени они во всем разберутся. Зато какое потрясающее приключение!

Голос был такой жизнерадостный, что в толпе засмеялись. Еще несколько женщин робко выступили вперед. Некоторые были с горничными, но мужьям было строго велено держаться позади. В шлюпки сажали только женщин и детей. Лайтоллер не потерпел бы даже мысли, чтобы пустить в шлюпку мужчин, хотя женщины уверяли, что их мужья могли бы грести… Лайтоллер был глух: «Только женщины и дети!» Он твердил это снова и снова, и Уна, бросив взгляд на Кейт, вдруг разрыдалась.

– Я не могу, мэм, не могу… я не умею плавать… Алиса и Мэри…

Она начала пятится к толпе, и Кейт поняла, что девушка сейчас бросится прочь. На минуту выпустив руку Алексис, она подошла к няне, чтобы попытаться ее успокоить, но Уна, пронзительно вскрикнув, вдруг рванула с места и со всех ног помчалась в недра корабля, к двери в третий класс, где оставалась ее кузина с маленькой дочерью.

– Мне пойти за ней? – Филипп с тревогой взглянул на мать, когда она вернулась к детям.

Кейт бросила взволнованный взгляд на Бертрама. Малышка Фанни уже вовсю хныкала, Эдвина держала на руках крошку Тедди. Муж был против. Если Уна настолько глупа, что сбежала, пусть садится в другую шлюпку и позже сама их разыщет. Нельзя, чтобы кто-нибудь из семьи потерялся; им необходимо держаться вместе.

Кейт в нерешительности обернулась к мужу.

– Нельзя ли подождать? Я не хочу бросать тебя здесь. Может, дадут отбой, и тогда нам не придется мучить детей понапрасну. – Внезапно палуба резко накренилась, и Бертрам понял, что это уже не шутки: положение становилось серьезным, и любое промедление могло оказаться фатальным.

Но вот чего не знал он, чего не знал никто: на капитанском мостике Томас Андерс уже предупредил капитана Смита, что меньше чем через час судно уйдет под воду и что шлюпок у них едва хватит на половину пассажиров. Очень надеялись связаться с «Карпатией», которая находилась всего в десяти милях, но разбудить их не удавалось, несмотря на отчаянные попытки радиста.

– Кейт, я хочу, чтобы ты села в шлюпку, – тихо, но веско произнес Берт.

Жена заглянула ему в глаза и ужаснулась тому, что увидела. Он встревожен, и ему страшно – как никогда в жизни. Она инстинктивно обернулась к Алексис, которая была рядом всего минуту назад, но почему-то больше не цеплялась за юбки матери. Ведь Кейт, когда она побежала за Уной, пришлось отпустить руку дочери. А теперь Алексис пропала! Кейт вертела головой по сторонам, пытаясь разглядеть дочь в толпе. Может, Алексис с Эдвиной? Но дочь стояла с Чарлзом, рядом с ними – Джордж, усталый, продрогший и притихший, совсем не такой, каким был всего полчаса назад. Лишь когда в ночное небо взвились сигнальные ракеты, озарив все вокруг, мальчик заметно воспрял духом.

– Берт, что все это значит? – шепотом спросила Кейт, растерянно глядя по сторонам в надежде увидеть Алексис. Может, она увидела ту девочку Лорен?

– Это значит, Кейт, что положение очень серьезное, – объяснил Берт. – Вы с детьми должны как можно скорее покинуть судно.

Он крепко стиснул ее руку. В глазах его стояли слезы.

– Не знаю, куда подевалась Алексис, – воскликнула Кейт, от страха едва не срываясь на крик. Берт оглядел толпу с высоты своего роста, но дочери не увидел. – Наверное, спряталась. Я держала ее за руку, а потом побежала за Уной… – Слезы брызнули из ее глаз. – Господи, Берт… где она? Куда она могла подеваться?

– Не волнуйся, я ее найду. А ты оставайся здесь, с остальными. – Берт начал пробиваться сквозь толпу. Он подходил к каждой группе, заглядывал в каждый уголок, бегал от одной семьи к другой, но Алексис нигде не было. Тогда он поспешил назад, к Кейт. Прижимая к груди малыша, она в то же время пыталась не терять из виду Джорджа. Полные отчаяния глаза с немым вопросом встретили взгляд мужа, но он покачал головой, и вид у него был печальный и растерянный.

– Пока нет, далеко уйти она не могла: ведь обычно не отходит от тебя ни на шаг.

– Она потерялась! – Кейт едва не рыдала. Ну надо же было такому случиться именно в тот момент, когда пассажиры «Титаника» садились в шлюпки!

– Должно быть, она где-то прячется. – Берт страдальчески нахмурился. – Ты же знаешь, как она боится воды.

Как она боялась подниматься на корабль! А Кейт еще уговаривала ее, что ничего плохого случиться просто не может! Но вот случилось же, а теперь Алексис исчезла, а Лайтоллер вызывал следующую группу женщин и детей, а оркестр продолжал греметь…

– Кейт… – Но он уже знал, что жена не уйдет без Алексис, если вообще уйдет.

– Я не могу… – Кейт озиралась по сторонам. Вспышки ракет над головой сопровождались грохотом, и это было похоже на канонаду.

– Тогда отправляй Эдвину. – На лице Берта выступили капли пота. Подобного кошмара он не мог даже вообразить! Палуба у них под ногами кренилась все сильнее, и он понимал – непотопляемый корабль идет ко дну, причем с невероятной скоростью. Он осторожно взял из рук жены малыша Тедди, лихорадочно целуя кудряшки, выбившиеся на лоб из-под шерстяной шапочки, которую Уна надела ему еще в каюте. – Эдвина может взять с собой младших, а ты сядешь в следующую шлюпку вместе с Алексис.

– А ты? – Лицо Кейт было мертвенно-бледным, в белом свете разрывающихся петард. Оркестр заиграл вальс. – А Джордж и Филипп? А… Чарлз?

– Мужчин пока не пропускают, – ответил Берт. – Ты же слышала, что сказал тот человек: сначала женщины и дети. Филипп, Джордж и мы с Чарлзом присоединимся к вам позже.

Рядом с ними мужчины махали женам, пока шлюпка медленно заполнялась. Было уже пять минут второго, и ночной воздух становился все холоднее. Женщины умоляли Лайтоллера позволить мужьям отправиться вместе с ними, но второй помощник был глух. С грозным видом он решительно взмахнул рукой, заставляя мужчин отойти.

Кейт бросилась к Эдвине и передала ей слова Бертрама.

– Папа хочет, чтобы ты села в шлюпку и взяла с собой малышей… и… Джорджа, – выпалила вдруг она.

По крайней мере пусть попытается. В конце концов, Джорджу всего двенадцать – он еще ребенок, – и Кейт была решительно настроена отправить его с Эдвиной.

– А ты? – Она взглянула на мать и почувствовала страх. Какой ужас – оставить на корабле почти всю семью!

– Я сяду в следующую шлюпку вместе с Алексис, – спокойно ответила Кейт. – Она наверняка где-то здесь, просто боится выйти, потому что не хочет в шлюпку. – Кейт совсем не была уверена в собственных словах, но не хотела пугать дочь. Пусть садится в шлюпку с малышами. Теперь, когда Уна сбежала, они остались без помощницы. Интересно, а как там, в третьем классе? – Тебе поможет Джордж, пока мы с папой вас не разыщем.

Джордж услышал эти слова и разочарованно взвыл. Он-то надеялся остаться с мужчинами и посмотреть, чем кончится дело, но Кейт была непреклонна.

– Ты так и не нашел ее? – спросила она мужа, нервно озираясь по сторонам. Дочери нигде не было. Теперь Кейт рвалась поскорее посадить в шлюпку остальных детей. Тогда она сможет заняться поисками Алексис вместе с мужем. Лайтоллер спустил шлюпку номер восемь, женщины были там, но места еще оставались и можно было забрать и мужчин, только перечить решительному молодому помощнику капитана никто не осмеливался. Прошел слух, что против нарушителей применят оружие, так что желающих бросить вызов Лайтоллеру не нашлось.

– Еще четверо! – крикнул ему Берт.

Эдвина в отчаянии взглянула на родителей, потом на Чарлза, тот ответил ей взглядом, исполненным страдания.

– Но… – Ей не хватило времени договорить, потому что отец подтолкнул ее к шлюпке номер восемь с малышом Тедди на руках, Фанни и Джорджем. – Мама, неужели мне нельзя подождать тебя?

Слезы брызнули из глаз Эдвины. На миг она сама превратилась в маленькую девочку. Кейт обняла ее и заглянула в глаза, опять заплакал Тедди и потянулся к матери пухлыми ручонками.

– Нет, малыш, поезжай с Эдвиной… Мама любит тебя, – увещевала Кейт, прикасаясь лбом к лобику сына. Потом, обхватив ладонями лицо старшей дочери, с нежностью посмотрела на нее. В глазах ее стояли слезы – не страха, но печали. – Я буду с тобой каждую минуту. Я люблю тебя, доченька, люблю всем сердцем! И, что бы ни случилось, береги их! Береги себя, и мы очень скоро увидимся!

У Эдвины мелькнула мысль – а верит ли мама в то, что говорит? Она вдруг поняла, что не хочет ехать без нее.

– Мама… нет…

Эдвина, с маленьким Тедди на руках, цеплялась за мать и вскоре рыдала уже вместе с братом. Сильные мужские руки подхватили ее, Джорджа и Фанни. Отчаянный взгляд Эдвины метался между матерью, отцом и Чарлзом. Она не смогла даже попрощаться с женихом, просто крикнула: «Я люблю тебя!» – а он послал ей воздушный поцелуй, взмахнул рукой, и ей в лицо вдруг полетели его перчатки. Эдвина поймала их, уже садясь в шлюпку, ни на миг не отрывая от него глаз. Чарлз тоже смотрел на нее так, будто знал: этот взгляд последний.

– Держись, девочка! Через пару минут мы будем вместе! – крикнул он, когда шлюпку начали опускать за борт и Эдвина уже едва могла его видеть.

Слезы застилали ей глаза, и больше она ничего не видела. Кейт слышала, как плачет в шлюпке Тедди. Помахав ей на прощание, она пыталась унять собственные слезы и крепко прижалась к плечу мужа. Лайтоллер пытался возразить, когда они сажали в шлюпку Джорджа, но Берт поспешил солгать, будто мальчику нет и двенадцати, и дожидаться ответа Лайтоллера не стал. Сам Джордж умолял, чтобы его оставили с отцом и Филиппом, но Берт решил, что Эдвине понадобится помощь – у нее на руках двое младшеньких.

– Дети, я вас люблю, – прошептал Берт, провожая их взглядом, а когда шлюпка коснулась воды, прокричал свои последние слова: – Мы с мамой скоро будем с вами! – И отвернулся, чтобы они не увидели его слез.

Когда шлюпку спускали на воду, Кейт застонала, как раненое животное, и, стиснув руку мужа, осмелилась, наконец, посмотреть вниз. Эдвина все так же держала на руках Тедди, сжимая ручку Фанни, а Джордж смотрел вверх, на них. Лодка со скрипом медленно опускалась на воду. Лайтоллер действовал с точностью хирурга во время сложной операции. Одно поспешное движение, один неосторожный жест – и шлюпка перевернулась бы, опрокинув пассажиров в ледяную воду. Снизу вверх летели голоса – крики отчаяния и последние слова любви. И вдруг, когда шлюпка болталась на полпути между палубой и поверхностью воды, Кейт услышала голос Эдвины. Дочь махала рукой, кивала и указывала на нос шлюпки. И Кейт увидела. Головка в облаке светлых кудряшек смотрела в другую сторону, но ошибки не было – там, свернувшись калачиком, сидела Алексис. Волна радости затопила Кейт.

– Я ее вижу! Вижу! – крикнула она Эдвине.

Алексис, слава богу, в безопасности, с остальными… Пятеро ее детей, ее драгоценных крошек, все вместе в одной шлюпке. На судне остались только они четверо… Чарлз тихо переговаривался с другими мужчинами, которые только что проводили своих жен и теперь подбадривали друг друга: все будет хорошо, скоро они тоже покинут корабль…

– Слава богу, Берт, они ее нашли! – Каким облегчением было знать, что с Алексис все в порядке! Кейт даже обрадовалась, хотя обстановка вокруг была далеко не веселой. – Почему, ради всего святого, ей заблагорассудилось забраться в шлюпку без нас?

– Может, кто-нибудь схватил ее и сунул в шлюпку, когда она убегала от нас. От испуга малышка ничего не могла сказать. Как бы то ни было, сейчас она в безопасности. Теперь твоя очередь, и это не обсуждается, – сурово заявил, чтобы скрыть собственный страх Берт, но Кейт видела мужа насквозь.

– Не понимаю, почему бы мне не подождать вас. Дети под присмотром Эдвины.

Ей было страшно от одной мысли, что дети в шлюпке без матери, но теперь, зная, что Алексис в безопасности, Кейт хотела остаться с мужем. В который раз она возблагодарила Бога за то, что Эдвина сумела сообщить ей радостную весть.

Спущенные на воду шлюпки поспешно удалялись от корабля. Когда коснулась ледяной воды и восьмая, Эдвина крепче прижала к себе Тедди, чтобы поудобнее усадить Фанни к себе на колени, но скамья была слишком высокая. Дотянуться до носовой части шлюпки, где сидела Алексис, тоже оказалось невозможным, а Джордж греб с остальными и чувствовал, что делает важное дело. По правде говоря, его помощь была как нельзя кстати. Наконец Эдвина нашла выход: попросила передать по цепочке Алексис, что они рядом, – и с волнением ждала, когда ее слова дойдут до сестры. Наконец девочка повернула голову – и Эдвина ахнула: эта хорошенькая малышка, издалека так похожая на ее сестру, была не Алексис! Эдвина поняла, что совершила чудовищную ошибку: успокоила мать, что Алексис с ней, и теперь ее не будут искать. Эдвина судорожно вздохнула и разрыдалась. Малышка Фанни тоже захныкала, и старшая сестра крепче прижала ее к себе.

Алексис же спокойно сидела в своей каюте. Она ускользнула, когда мать побежала вслед за Уной, и вернулась за своей красивой куклой, без которой не хотела покидать корабль. В каюте было теплее и гораздо спокойнее, не так страшно, как на палубе. Здесь ее не заставят садиться в эту страшную лодку и не опустят в мерзкую темную воду. Она просто подождет, когда вернутся мама и папа, тихонько посидит тут со своей любимой миссис Томас. Девочка слышала, как наверху играет оркестр. В открытые окна влетали звуки регтайма, чьи-то голоса, крики и невнятный шум, но больше никто не бегал по коридорам.

Все пассажиры были на палубе: прощались с любимыми и торопились занять места в спасательных шлюпках. Взрывались сигнальные ракеты, радист неистово пытался связаться с ближайшими судами, чтобы позвать на помощь. Первым, в ноль восемнадцать, откликнулся «Франкфурт», затем – «Маунт Темпл», «Виргинец» и «Бирма», зато с «Калифорнийца» не было вестей с тех пор, когда он послал на «Титаник» предупреждение об айсбергах, а Филлипс осадил их радиста, чтобы не тревожил по пустякам. Радио «Калифорнийца» безмолвствовало, а это был единственный корабль, который находился к ним ближе всех. От сигнальных ракет толку тоже не было. Моряки на «Калифорнийце» если и видели их, то могли предположить, что на «Титанике» празднуют его первый рейс. И ни одна душа не заподозрила, что они тонут. Кому это могло прийти в голову?

В ноль двадцать пять «Карпатия», которая находилась в пятидесяти восьми милях от них, приняла сигнал «SOS» и обещала быть на месте как можно скорее. К этому времени откликнулся также «Олимпик», предшественник «Титаника», но ему предстояло пройти пятьсот миль, так что в данный момент ничем помочь не мог.

Тем временем капитан Смит метался по радиорубке, а радист Филлипс не переставая передавал стандартные сигналы бедствия. По настоянию капитана был также дан сигнал «SOS», который мог принять даже радиолюбитель. Им нужна была любая помощь, и прямо сейчас! Первый сигнал ушел в ноль сорок пять, и в это время Алексис уже сидела в опустевшей каюте со своей куклой и напевала ей песенки. Она знала, что мама отругает ее, когда вернется, за то, что убежала, но, может, не станет так уж сердиться: ведь у нее сегодня день рождения.

На палубе отправляли очередную шлюпку. На правом борту забраться в нее пытались и мужчины, но Лайтоллер оставался непреклонен: только женщины и дети. В шлюпки сажали также пассажиров второго класса. Пытался пробиться сквозь заграждения и запертые двери в надежде пробраться во второй или даже первый класс кое-кто из пассажиров третьего, но не знали, куда идти, тем более что команда угрожала стрелять: опасались грабежей и порчи имущества. Пассажирам велели убираться туда, откуда пришли, но люди кричали, угрожали и умоляли, чтобы их пропустили к шлюпкам. Была там и молодая женщина-ирландка с маленькой дочерью и подругой, которая пыталась их убедить, что пришла как раз из первого класса. Но кто же ей поверит?..

Кейт и Берт на минуту зашли в спортивный зал погреться и заодно избежать тягостного зрелища – слез и слов прощания пассажиров следующей шлюпки, которую отправлял Лайтоллер. Филипп остался на палубе с Джеком Тейером и Чарлзом помогать женщинам и детям садиться в шлюпки. Чета Астор так и не покинула зал: они по-прежнему сидели на механических лошадях и тихо разговаривали. Казалось, миссис Астор не торопится покидать пароход. Их горничная и камердинер были высланы на палубу, чтобы наблюдать за обстановкой.

– Думаешь, с детьми все будет в порядке? – Кейт с тревогой взглянула на мужа, и тот кивнул, радуясь, что по крайней мере пятеро их детей покинули тонущий корабль. Оставалось отправить Филиппа и Кейт: он надеялся, что Лайтоллер в конце концов позволит сесть в шлюпку и старшему сыну, – зато положение самого Берта, а также Чарлза, было практически безнадежным, и оба это понимали.

– У них все будет хорошо, – попытался приободрить жену Берт. – И такое приключение они запомнят на всю жизнь, да и я тоже. – Он внимательно посмотрел на Кейт, взял ее изящную руку и поцеловал кончики пальцев. – Мне кажется, корабль тонет, и ты должна отправиться со следующей шлюпкой. А я попробую что-нибудь придумать, чтобы отправить вместе с тобой и Филиппа. Ему всего шестнадцать, едва вышел из детского возраста, должны пропустить!

– Не понимаю, почему я не могу подождать, когда начнут сажать и мужчин. Вместе и отправимся. Эдвине я все равно ничем не помогу, но она очень умная девочка.

Кейт улыбнулась, хоть и чувствовала себя ужасно, оттого что разлучена с детьми. Она очень хотела верить, что все будет хорошо. Эдвина справится. Кейт тревожилась только за старшего сына, мужа и жениха дочери. Им бы только оказаться в спасательной шлюпке всем вместе! Пропади пропадом этот корабль, лишь бы все успели спастись. Конечно, так и будет! Команда действовала слаженно и уверенно, в спускаемых на воду шлюпках оставались свободные места – значит, хватит на всех. Иначе зачем бы они отправляли в море шлюпки, не до конца заполненные? Она не сомневалась, что у них в запасе еще достаточно времени до того, как что-то произойдет, – а может, и вообще ничего не будет. Царившее на палубе спокойствие, отсутствие паники внушило Кейт уверенность, что бояться нечего.

И только капитан Смит на мостике знал правду. Шел второй час ночи. Уже затопило моторный отсек. Не было сомнений: корабль шел ко дну, – это лишь вопрос времени. Капитан знал, что оно истекает. Радист Филлипс рассылал отчаянные радиограммы, но с «Карпатии» по-прежнему не отвечали. Была минута, когда кому-то там показалось, что «Титаник» выглядит странно, и один из офицеров подумал, что корабль сидит в воде под странным углом, но никому и в голову не пришло, что «Титаник» тонет. С «Олимпика» пришла радиограмма с вопросом, не может ли «Титаник» подойти поближе. Никто не понимал, что происходит и как скоро новое судно уйдет на дно. Невозможно было представить, чтобы «непотопляемый» пароход, самый большой в мире, на самом деле тонул! А «Титаник» уже наполовину ушел под воду. Когда Кейт и Берт вышли из спортивного зала, атмосфера на палубе была уже другой. Люди больше не перекликались веселыми голосами, женщины плакали навзрыд, а мужья умоляли быть храбрыми и садиться в шлюпки без них. А если какая-то из них упиралась, то ее просто толкали в крепкие руки моряков, а те буквально бросали женщину в спасительную шлюпку. На левом борту Лайтоллер по-прежнему кричал: «Только женщины и дети», – но на правом у мужчин еще оставалась надежда, особенно если они что-то понимали в морском деле: ведь нужно же было кому-то грести. Некоторые плакали в открытую. Повсюду можно было наблюдать душераздирающие сцены прощания. Детей почти не осталось, и Кейт в который раз порадовалась, что и ее дети уже покинули корабль – (все, кроме Филиппа, но и он уедет с ними). Краем глаза она заметила на палубе миссис Аллисон с Лорен и вспомнила про Алексис, которая благополучно сидела в шлюпке номер восемь, с братьями и сестрами. Миссис Аллисон ни на мгновение не отпускала дочь и до сих пор отказывалась уезжать без мужа, а младшенького, Тревора, с няней в одну из самых первых шлюпок успела посадить. Уже многие понимали, что почти все шлюпки уже в море, а на корабле еще две тысячи людей, у которых не было возможности покинуть тонущий пароход и спастись, и догадывались, что капитан Смит, конструктор судна и директор «Белой звезды» знали с самого начала: лодок на всех не хватит. Если корабль пойдет на дно, все оставшиеся утонут вместе с ним. Но кто мог подумать, что «Титаник» утонет и что шлюпки станут единственным спасением для его пассажиров?

Капитан оставался на мостике, а Томас Эндрюс, исполнительный директор компании, построившей громадный корабль, помогал сажать людей в шлюпки. Зато Брюс Исмей, директор пароходной линии «Белая звезда», поднял повыше воротник пальто и сел в одну из первых шлюпок, и никто не посмел его остановить. Вместе с немногими счастливцами он был спущен в шлюпке в море, бросив на произвол судьбы почти две тысячи обреченных.

– Кейт… – Берт окликнул жену, которая наблюдала, как очередная шлюпка болталась на балках. – Ты должна уехать в ней.

Но она только покачала головой. Их взгляды встретились, он увидел в ее глазах силу и решимость и понял: жена, всегда покладистая, сейчас не уступит, что бы он ни сказал…

– Я тебя не оставлю, – сказала она тихо. – А в следующую шлюпку пусть сядет Филипп. Мы же уедем вместе, когда получится. – Прямая спина и твердый взгляд его убедили, что Кейт не передумает. Двадцать два года прожили они в любви и согласии; не покинет она его и в последнюю минуту. Дети, за исключением старшего сына, находятся в безопасности. А ее место рядом с мужем!

– Но что, если мы не сможем покинуть корабль?

Как только дети оказались в безопасности, страх немного отпустил Бертрама, и он смог произнести эти роковые слова. Ему хотелось одного: чтобы Филипп уехал вместе с Кейт и Чарлзом, если парню повезет. Он уже смирился с мыслью, что может погибнуть, лишь бы спаслись остальные. Ему была невыносима мысль, что погибнет и Кейт. Это несправедливо: детям нужна мать. Как же отправить ее, пока не поздно?

– Кейт, ты не можешь оставаться.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. – Долгую минуту он держал жену в объятиях, раздумывая, не поступить ли так же, как другие мужья: толкнуть Кейт в руки матросов, а те бы буквально швырнули ее в шлюпку? Но Берт не мог такое допустить: он слишком ее любил. Они с Кейт прожили вместе целую жизнь, и он уважал ее желание, хотя оно могло стоить ей жизни. Жена была готова умереть вместе с ним. Как много это для него значило! У них была одна любовь на двоих, страсть и нежность.

– Если ты останешься, я останусь тоже. – Кейт отчетливо произнесла эти слова, когда он крепко прижимал ее к себе. Как же он хотел, чтобы она уехала, но принуждать ее не смел. – Если суждено умереть, то вместе, в один день.

– Кейт, так нельзя! Подумай о детях!

Все это было бесполезно: она уже подумала и приняла решение. Всем сердцем Кейт любила детей, но и мужа любила не меньше. Если они погибнут, о детях позаботится Эдвина – она уже взрослая. И кроме того, в глубине души Кейт все еще надеялась, что не стоит заламывать руки, как в дешевой мелодраме, что все они, в конце концов, сядут в шлюпки, а потом вернутся на «Титаник» уже ко второму завтраку. Она пыталась сказать это Берту, но он лишь покачал головой.

– Не думаю. Полагаю, дело намного серьезнее, чем нам говорят.

В действительности все было гораздо хуже, чем они могли вообразить. В час сорок на капитанском мостике выпустили последнюю ракету; пассажиров сажали в последние шлюпки, а далеко внизу, в роскошной каюте, втайне от всех, малышка Алексис укачивала свою любимую миссис Томас.

– У тебя есть обязательства перед детьми. Ты должна покинуть корабль, – в последней отчаянной попытке сказал Берт.

Стиснув его руки в своих, Кейт посмотрела мужу в глаза.

– Берт Уинфилд, не трать слова попусту: я не оставлю тебя, – так что не старайся.

Неподалеку от них такое же решение приняла миссис Штраус, но та была гораздо старше Кейт и без детей, зато у миссис Аллисон дети были, но она тоже решила остаться с мужем и дочкой. Они умрут вместе, если пароход пойдет ко дну. Уже все понимали, к какой развязке идет дело.

– Что с Филиппом? – Берт решил отступить на время, надеясь, что еще сумеет переубедить жену.

– Ты сказал, что попытаешься что-нибудь придумать.

На палубе снаряжали последнюю шлюпку. Оставалась еще одна, номер четыре, подвешенная за стеклянными переборками прогулочной палубы, там командовал Лайтоллер. Моряки открывали окна – через них в шлюпку могла погрузиться еще одна партия женщин и детей, и это будет последняя шлюпка, покидающая «Титаник».

Берт подошел к офицеру и попытался с ним заговорить, но тот работал как одержимый: к этому моменту корабль уже кренился вовсю. Кейт видела, как Лайтоллер решительно затряс головой, глядя в сторону Филиппа, который стоял рядом с Тейером и его отцом.

– Он говорит, что это совершенно невозможно, пока на борту остаются женщины и дети, – сообщил Берт.

Начинали пропускать пассажиров второго класса, потому что в первом детей больше не было, кроме малышки Лорен Аллисон. Глядя на нее, Кейт слабо улыбнулась и поспешила отвести взгляд. То, что происходило сейчас между людьми, было слишком трогательным и слишком личным, не предназначенным для посторонних глаз.

Филипп, Чарлз, Берт и Кейт посовещались, как, невзирая на Лайтоллера, посадить в шлюпку обоих молодых людей, а потом, если получится, и супругов.

– Думаю, нужно просто немного подождать, – спокойно предложил Чарлз, оставаясь джентльменом, воплощением хороших манер и силы духа даже в минуту смертельной опасности. – Но вам, миссис Уинфилд, нужно уезжать прямо сейчас, пока толпа не ринулась на штурм. Нет смысла задерживаться здесь, среди мужчин: вы же знаете, какими грубыми они могут быть. – Он тепло улыбнулся, впервые разглядев, насколько его возлюбленная Эдвина похожа на Кейт. – Мы тут отлично справимся. И, если позволите совет, на вашем месте я бы прихватил с собой этого юношу.

Но как? Они заметили, как один молодой человек, ровесник Филиппа, сумел сесть в шлюпку, переодевшись в женское платье. Обманщику угрожали оружием, но, в конце концов, оставили в шлюпке: времени на то, чтобы высадить, уже не оставалось. И это давало некоторую надежду. Берт решил не связываться с Лайтоллером – тот не желал ничего слышать. Разумеется, никто из них не догадывался, что на правом борту «Титаника» дела обстоят иначе. Судно было слишком большим, чтобы слышать, что делается у другого борта. Кейт по-прежнему твердила, что не оставит мужа. Тем временем Филипп вернулся переговорить с Тейером. Чарлз уселся в кресло на палубе и закурил сигарету, чтобы не вмешиваться в спор между родителями Эдвины, очень серьезный спор, и погрузился в печальные мысли. Никакой надежды на спасение лично у него не было.

Внизу под палубами людей не было. Матросы прошлись по всем каютам. Вода добралась до палубы «Д». Алексис, которая сидела в большой гостиной, слышала, как оркестр играл веселую музыку. Время от времени из коридора раздавались шаги – пробегал матрос или кто-нибудь из пассажиров второго класса искал выход на шлюпочную палубу. Девочка вдруг забеспокоилась – почему никто не возвращается? Ей надоело играть в одиночестве, но садиться в шлюпку было страшно. Алексис ужасно соскучилась по маме и папе, но знала, что ей попадет: ее всегда ругали, особенно Эдвина, когда она убегала!

Но вот послышались тяжелые шаги. Она подняла голову: может, это папа, или Чарлз, или Филипп? – но в дверях появилось чужое лицо. При виде маленькой девочки стюард, который покидал палубу последним, был поражен, ведь в каютах на палубе «В» давным-давно никого не должно быть. Он решил пробежаться по каютам еще раз, прежде чем их затопит вода, поднимавшаяся с палубы «С», просто на всякий случай и пришел в ужас: маленькая девочка с куклой, одна-одинешенька!

– Эй, ты почему здесь? – Он сделал к ней шаг, но Алексис бросилась в соседнюю каюту и попыталась захлопнуть дверь, однако грузный стюард с окладистой рыжей бородой оказался проворнее. – Минуточку, юная леди! Что это вы здесь делаете? – Как же она смогла сбежать, и почему никто за ней не пришел? Нужно отвести ее наверх и побыстрее посадить в шлюпку. – Идемте же…

Стюард оглянулся в поисках какой-нибудь теплой одежды: у ребенка не было ни шапки, ни пальто.

– Нет, я не хочу! – Алексис заплакала, когда высокий крепкий мужчина схватил ее на руки, срывая с кровати одеяло, чтобы закутать ее вместе с куклой, которую она не выпускала из рук. – Я подожду здесь! Я хочу к маме!

– Детка, мы найдем твою маму. Но нельзя терять ни минуты!

Прижимая малышку к себе, стюард бросился вверх по лестнице. На уровне прогулочной палубы его окликнул один из матросов:

– Отправляем последнюю! На шлюпочной палубе лодок больше нет. Последняя уходит с прогулочной, ее собирались опускать минуту назад… Торопись, приятель!

Грузный стюард выбежал на прогулочную палубу как раз вовремя. Стоя на подоконнике, Лайтоллер и другой моряк сражались с шлюпкой номер четыре, висевшей на балках снаружи за открытыми окнами.

– Эй, погодите! Тут еще одна!

Алексис визжала, брыкалась и звала мать, а та и не догадывалась, поскольку была в полной уверенности, что дочь благополучно отбыла с остальными детьми!

Лайтоллер уже опускал шлюпку, когда к нему подбежал стюард.

– У меня еще один ребенок!

Второй помощник обернулся через плечо: кажется, момент упущен, – и покачал головой. Внизу, в болтавшейся на балках шлюпке, уносившей последних женщин, которые пожелали оставить корабль, сидели миссис Астор и мать Джека Тейера. Джон Джейкоб Астор пытался сесть с ними, поскольку его жена находилась в деликатном положении, но Лайтоллер был непоколебим, и Маделайн Астор села в шлюпку в сопровождении горничной.

Стюард посмотрел вниз. Шлюпка болталась прямо под ним и вернуть ее не было никакой возможности. Но не оставлять же девочку на борту! Посмотрев на нее, он поцеловал малышку в лобик – как мог бы поцеловать собственное дитя – и бросил в окно, в шлюпку, моля Бога, чтобы кто-нибудь из пассажиров смог ее поймать, и чтобы она не переломала себе кости. Многие женщины, которых насильно отправляли в шлюпки, получили вывихи и даже переломы, но Алексис повезло: сидевший на веслах моряк протянул руки и поймал ее на лету. Она сильно кричала, в то время как палубой выше ее ни о чем не подозревавшая мать тихо переговаривалась с мужем.

Стюард сверху наблюдал, как девочку благополучно пристроили рядом с женщиной, державшей за руку ребенка. Лайтоллер с остальными продолжали опускать лодку – пятнадцать футов вниз, где плескался черный ледяной океан. Алексис села, крепко прижимая к себе куклу и с ужасом глядя на огромный корпус корабля. Увидит ли она когда-нибудь маму? Словно в предчувствии неминуемой беды, она опять заплакала. Лодка плюхнулась в воду. Моряки и женщины немедленно схватились за весла, и шлюпка медленно отошла от парохода. Это была последняя шлюпка, которая покинула «Титаник», и произошло это без пяти два.

В два часа ночи Лайтоллер все еще сражался с четырьмя складными шлюпками, три из которых никак не желали отделяться от креплений, но одну все-таки удалось опустить. Было ясно, что это последний шанс покинуть пароход. Команда окружила шлюпку, чтобы пропускать только женщин и детей, но Бертраму все же удалось уговорить Лайтоллера посадить и Филиппа! Сборная шлюпка номер четыре ушла в море вслед за остальными, и супруги Уинфилд проводили ее глазами. На этом спасательные работы завершились. Больше идти было некуда. Пути к спасению отрезаны. Оставшиеся на корабле люди были обречены пойти ко дну вместе с ним. Берт был поражен: Кейт отказалась ехать вместе с Филиппом! Он намеревался втолкнуть ее в шлюпку, но она так прильнула к нему, что невозможно оторвать. Теперь, когда стало слишком поздно, в их последние минуты, он тоже обнял жену и не собирался выпускать из объятий, пока они живы.

Мимо рука об руку прошли Штраусы, а на шлюпочной палубе стоял Бенджамин Гугенхайм в полном вечернем облачении со своим камердинером. Берт и Кейт целовались, держась за руки, и говорили друг другу милые нежные глупости, вспоминали, как они встретились… день свадьбы… рождение детей…

– Сегодня день рождения Алексис, – тихо сказала Кейт, глядя на мужа, и принялась вспоминать, как шесть лет назад, солнечным воскресным днем, рожала ее в их доме в Сан-Франциско. Кто мог подумать, что так все кончится? Какое счастье, что все их дети останутся в живых! Старшая сестра будет их любить, заботиться и баловать.

Сердце Кейт сжималось при мысли, что она никогда их больше не увидит. Берт тоже едва сдерживал слезы.

– Почему ты не уехала с ними, Кейт? Ты ведь так им нужна!

Его снедала глубокая печаль. Кто мог представить, что их ждет такой конец? Если бы они сели на другой корабль… если бы только… если бы… Этим «если бы» не было конца.

– Берт, я не смогла бы жить без тебя. – Кейт крепко обняла мужа и привстала на цыпочки, дотянувшись до его губ. Поцелуй был долгим.

А тем временем люди уже прыгали за борт, и они успели увидеть, как прыгнул за борт Чарлз. Палуба находилась всего в десяти футах над водой, и некоторым удалось благополучно доплыть до шлюпок. Но Берт знал, что Кейт плавать не умеет, поэтому бросаться в воду смысла не было. Они прыгнут, но позже, когда придет момент. Они все-таки надеялись, что смогут добраться до шлюпок и спастись, когда корабль затонет.

Тем временем предпринимались попытки спустить еще две сборные лодки, но вторую, даже освобожденную от канатов, оказалось невозможным спустить с палубы вследствие крена корабля. Джек Тейер прыгнул за борт, как только что до него сделал Чарлз, и чудом добрался до сборной лодки, на которой отправили Филиппа. Им пришлось стоять, потому что лодка набрала слишком много воды.

Его родители не размыкали объятий, когда на палубу хлынула вода. Кейт вскрикнула – вода была обжигающе ледяной. Они тонули. Берт изо всех сил пытался держать жену на поверхности, но их затягивало в водоворот. Последними ее словами, когда вода накрыла их с головой, были: «Я люблю тебя!». Кейт улыбнулась, и ее не стало. Она выскользнула у него из рук, а на него обрушились обломки мачты. В эту же минуту безжалостный водоворот затянул и увлек на дно Чарлза Фицджеральда.

Под водой скрылась и радиорубка, и капитанский мостик. Одна из сборных лодок дрейфовала неподалеку, как надувной матрас на летнем пляже. Сотни людей барахтались в воде, когда нос огромного судна обрушился в океан. Давно умолкли звуки регтайма, и последним, что успел сыграть оркестр, были печальные такты гимна «Осень», которые уносились вдаль, к шлюпкам, где сидели женщины и дети, а также те из мужчин, которым посчастливилось сесть в шлюпки на правом борту, вдалеке от бдительного надзора неумолимого Лайтоллера. Музыкальные обрывки висели в холодном ночном воздухе, как льдинки. Эта музыка будет преследовать выживших до конца их дней.

Сидевшие в шлюпках видели, как носовая часть обрушилась в воду с такой силой, что корма взлетела в воздух и вонзилась в небо, как огромная черная гора. Как странно! Там, похоже, еще долго горел свет, потом мигнул и пропал, зажегся снова и пропал навсегда. А корма осталась торчать над пучиной, вонзаясь в ночное небо, точно дьявольская скала. Раздался душераздирающий рев: все смешалось и сокрушилось во внутренностях корабля; гул заглушал крики отчаяния. Передняя труба отломилась и рухнула в океан в облаке огненных искр с ужасающим грохотом, и Алексис, которая лежала на одеяле возле какой-то незнакомой женщины, снова закричала.

Потом Эдвина увидела на фоне неба очертания трех громадных винтов. Раздался рев, которого не слышало ни одно человеческое ухо: как будто корабль разорвало пополам. Наблюдая за кошмарным зрелищем, Эдвина знала только, что потеряла и Чарлза, и Филиппа, и Алексис, и родителей: вряд ли хоть кому-то из них удалось спастись. Она сжимала руку Джорджа, который впервые не находил слов, чтобы дать определение только что увиденному. Мальчик спрятал лицо в объятиях сестры, и оба плакали, сидя в шлюпке номер восемь и наблюдая за трагедией, постигшей непотопляемый «Титаник».

Наконец исчезла и корма: огромный пароход устремился на дно океана, – и люди выдохнули, не в силах поверить, что все закончилось: «Титаник» погиб. Пятнадцатого апреля 1912 года, в два часа двадцать минут ночи, через два часа сорок минут после того, как наскочил на айсберг. Сидя рядом с Джорджем и прижимая к себе Фанни и Тедди, Эдвина молила Бога, чтобы ее родные сумели спастись.

Глава 4

«Карпатия» приняла последнее сообщение с «Титаника» в час пятьдесят. К этому времени в моторном отсеке вода уже заливала топки. После этого о судьбе корабля никто ничего не знал. Они пошли к «Титанику» на всех парах, предположив, что на судне серьезные неприятности, но никто и на миг не заподозрил, что судно могло затонуть, пока они не добрались до места.

В четыре утра «Карпатия» прибыла в тот квадрат, что указал радист «Титаника», и капитан Рострон озирая просторы океана, не верил собственным глазам: корабль исчез, растворился, даже следов не оставил.

Они осторожно продвигались вперед в надежде обнаружить хоть что-нибудь, но прошло еще десять минут, когда вдали они заметили зеленые вспышки и подумали, что, возможно, там уже на горизонте, и был «Титаник», но в следующее мгновение капитан Рострон и его люди поняли, что это. Огни вспыхивали на шлюпке номер два, и не на горизонте, а прямо у них под боком. Когда «Карпатия» подошла к шлюпке вплотную, капитан Рострон уже не сомневался, что «Титаник» затонул.

Было чуть больше четырех утра, когда на «Карпатию» подняли первую пассажирку с «Титаника», мисс Аллен. Пассажиры «Карпатии» тем временем толпились на палубах и в проходах: заметив, что «Карпатия» меняет курс, а команда к чему-то явно готовится, сначала они боялись, что несчастье с их кораблем, затем кто-то услышал, что тонет «Титаник»… непотопляемый корабль терпит бедствие… айсберг… И теперь, всматриваясь в океан, люди увидели, что пространство вокруг их судна мили на четыре заполнено шлюпками. Те, кто в них находился, принялись кричать, звать на помощь и размахивать руками. В некоторых шлюпках, напротив, царило молчание: видимо, слишком велико было потрясение, чтобы хоть что-то произнести. До сих пор перед мысленным взором каждого стояла огромная корма, торчавшая вверх, закрывая ночное небо и звезды, рухнувшая затем в пучину, унося с собой жизни мужей, братьев и друзей, – их уже не вернуть!

Эдвина смотрела, как к ним приближается корпус «Карпатии». Передав Джорджу малыша, она усадила Фанни между собой и братом. Руки Джорджа совершенно окоченели, грести он больше не мог, и тогда она, по-прежнему в перчатках Чарлза, сама взялась за весло, заняв место рядом с графиней Ротс, которая мужественно гребла последние два часа. Джордж честно сделал все, что мог, но Эдвине пришлось долго успокаивать Фанни – девочка плакала, звала то маму, то сестренку Алексис.

Ей очень хотелось верить, что Кейт разыскала Алексис, что все будет хорошо. Даст Бог, малышка в одной из шлюпок вместе с родителями, Филиппом и Чарлзом. Она обязана была в это верить! «Карпатия» приближалась, люди в шлюпках перекликались в надежде найти близких. Может, они в той лодке? Не видел ли их кто? Несколько шлюпок успели сцепиться друг с другом, но шлюпка номер восемь и некоторые другие плыли сами по себе, медленно прокладывая путь в воде среди ледяного крошева. В семь утра наконец подошла их очередь. Был спущен веревочный трап и канатная петля, и матросы с «Карпатии» приготовились поднять их наверх, на палубу, где уже дожидались другие. В шлюпке номер восемь было двадцать четыре пассажира: женщин и детей – и четверо членов команды. Сидевший на веслах старший матрос Джонс сообщил морякам, что наверху, что с ними совсем маленькие дети, и тогда с корабля спустили мешок для почты. Дрожащими руками Эдвина помогла матросу одного за другим помещать в мешок детей, потом и Фанни, хотя девочка плакала и умоляла ее не трогать…

– Все будет хорошо, дорогая. Сейчас мы поднимемся на этот большой пароход, а потом пойдем искать маму и папу, – пыталась убедить сестру, а заодно и себя, Эдвина.

Глядя на темноволосую головку сестры, выглядывавшую из мешка, она не смогла сдержать жгучих слез. Господи, что им пришлось вынести! Она почувствовала, как Джордж сжал ее руку, и ответила пожатием, избегая смотреть на брата: боялась разрыдаться. Сейчас она не может позволить себе такую роскошь, потому что обязана позаботиться о младших. Думать о чем-то другом она просто не имеет права.

Эдвина не успела надеть ни шаль, ни шляпку, и голова так замерзла, что казалось, будто в нее забивают гвозди, а руки были и вовсе словно из мрамора. Почтовый мешок опустили в очередной раз, и с помощью стюарда Харта она посадила в него Тедди. Ребенок так замерз, что личико у него сделалось синим, и она в который раз за эту ночь испугалась, как бы он не умер от переохлаждения. Она очень старалась его согреть: прижимала к себе, растирала ручки, ножки, щеки, – но жестокий мороз был слишком тяжелым испытанием для него и маленькой Фанни. Наверняка замерз и Джордж, но молчал как настоящий мужчина. И теперь она тревожилась за них так, что у нее самой не осталось сил держаться за канат. Сначала она обвязала канатом Джорджа, и, пока его поднимали, не спускала с него глаз. Каким маленьким он ей показался! Она никогда не видела весельчака Джорджа таким подавленным. А затем петлю спустили за ней самой, и стюард Харт помог ей ее надеть. По пути наверх она хотела было закрыть глаза, но ее заворожил нежно-розовый рассвет над холодным морем, испещренным ледяными глыбами, среди которых плыли шлюпки с людьми, дожидающихся спасения. Ни одна из шлюпок не была заполнена до отказа, так что можно было надеяться, что в какой-то из них она найдет тех, с кем рассталась всего несколько часов назад на шлюпочной палубе «Титаника». Вспоминать об этом было невыносимо. Едва ноги Эдвины коснулись палубы, как она расплакалась.

– Ваше имя? – спросила дожидавшаяся на палубе «Карпатии» горничная, а матрос набросил ей на плечи одеяло.

Для них уже приготовили чай, кофе и бренди. Судовой врач с помощниками приступили к осмотру спасенных. Для тех, кто не мог идти, на палубе разложили носилки. Сколько ни оглядывалась по сторонам, Эдвина не увидела ни своих родных, ни Чарлза. Внезапно силы оставили ее, и она с трудом произнесла:

– Эдвина Уинфилд.

На борт поднимали других выживших, прибывали новые шлюпки, и Эдвина с надеждой молилась, чтобы дорогие ей люди оказались там.

– А ваши дети, миссис Уинфилд?

– Мои… что? Нет, это мои братья Джордж и Теодор и сестра Френсис.

– Вы путешествуете вчетвером?

Кто-то подал ей чашку горячего чая. Она физически ощущала, как десятки глаз ощупывают ее бледно-голубое вечернее платье, видневшееся из-под пальто, а служащие ждут ее ответа.

– Нет… с родителями, мистером и миссис Бертрам Уинфилд из Сан-Франциско, братом Филиппом, сестрой Алексис и женихом, мистером Чарлзом Фитцджеральдом.

– Вам известно, удалось ли им покинуть борт судна? – с сочувствием спросила горничная, провожая ее в главный обеденный салон, превращенный в лазарет и пункт размещения для выживших с «Титаника».

– Я не знаю… – Эдвина подняла на горничную глаза, полные слез. – Возможно, они сели в другую шлюпку. Когда мы отплывали, мама искала младшую сестру… и мне показалось, что… она в нашей шлюпке: девочка была очень похожа на нее, но…

Из глаз ее хлынули слезы. Горничная терпеливо ждала, поглаживая ее по плечу. В обеденном салоне было уже полно народу. Женщин трясло от холода, многих тошнило. Те, у кого были стерты в кровь руки от холода и работы на веслах, пытались их перевязать бинтами и чем придется. Дети, сбившись стайкой, смотрели на них огромными испуганными глазами и молчали или тихо плакали. Джордж держался молодцом. Вокруг Тедди хлопотала медсестра. Мальчик еще дрожал от холода, но уже не выглядел смертельно бледным, с посиневшими губами. Маленькая Фанни, все еще испуганная, цеплялась за юбки Эдвины и тихонько плакала.

К кораблю подходили все новые шлюпки, даже те четыре, которые были связаны вместе. Мужчин в сборной лодке давно подобрала шлюпка номер двенадцать. Туда, в конце концов, попал и Джек Тейер, но когда его снимали с полузатонувшей брезентовой лодочки, он настолько выбился из сил, что не замечал никого вокруг. Его мать находилась в соседней шлюпке номер четыре, но они не увидели друг друга, поскольку пребывали в бессознательном состоянии.

Эдвина оставила младших на Джорджа, который, напившись горячего шоколада, чувствовал себя очень неплохо, и пошла на палубу наблюдать за спасательной операцией. На палубе уже стояли несколько знакомых дам, и среди них Маделейн Астор. Она хоть и не надеялась, что ее супругу удалось покинуть корабль после нее, но хотела видеть тех, кто поднимался на борт из шлюпок, просто на всякий случай… Сама мысль, что она потеряла мужа, была ей невыносима! Точно так же Эдвина молилась, чтобы увидеть знакомое лицо среди спасенных. Она стояла наверху, у поручней, и смотрела, как мужчины карабкаются по веревочному трапу, как с помощью петли поднимают женщин и как прибывают дети в мешке для почты. Некоторые мужчины обморозили руки, поэтому не могли подниматься сами. Но вот что заметила Эдвина: на палубе царило мрачное молчание. Никто не разговаривал. Все, потрясенные событиями ночи, замерзшие, словно застыли в ожидании. Чего? Наверное, чуда…

Потерявшихся детей собрали в одном месте, и они ждали, что за ними кто-нибудь придет. Женщина из шлюпки двенадцать рассказывала, как поймала на лету ребенка, кто-то добавил, что женщина из третьего класса пробралась на шлюпочную палубу, отдала ребенка, а сама вернулась к мужу.

Женщины сидели маленькими группками и тихо оплакивали своих мужчин. У горничных, медсестры и врача было полно работы. Немногочисленные мужчины им помогали, – те, что сумели спастись благодаря собственной находчивости и некоторому попустительству со стороны моряков на правом борту. Многие погибли в океане, пытаясь забраться в шлюпки. Большинство тех, кто спрыгнул с парохода, так и остались в воде: на шлюпки их не брали из опасения опрокинуться.

Эдвина увидела Джека Тейера и медленно подошла к нему: а что, если у него хорошие новости? – но молодой человек лишь печально покачал головой.

– Боюсь, мне нечем вас обрадовать, мисс Уинфилд. Сначала я видел вашего брата, но потом он исчез – возможно, смыло волной или его подобрала другая шлюпка. Одновременно со мной прыгнул с борта мистер Фитцджеральд, но больше я и его не видел. А ваши родители стояли на палубе и, похоже, не собирались покидать корабль. Простите. Больше я ничего не знаю.

Кто-то подал ему бутылку бренди, и он замолчал. Эдвина кивнула и, не скрывая слез, отошла в сторону.

Ей не хотелось верить в услышанное. Такого просто не может быть. Она ждала, что Джек скажет, что все живы, всем удалось спастись, что они в соседней каюте. Зачем он сказал такие страшные слова? Только не Филипп, не Чарлз или Алексис, не мама с папой.

К ней подошел доктор и начал что-то говорить про Тедди и переохлаждение. Она тут же отправилась к брату, который лежал, завернутый в одеяло, и дрожал всем телом, глядя на сестру. Она схватила его на руки и прижала к себе, но услышала слова доктора, что следующие несколько часов могут быть решающими…

– Нет! Он здоров… с ним все будет хорошо!

Она не могла допустить, чтобы с Тедди что-то случилось. Она этого не вынесет. Они были так счастливы все вместе, так любили друг друга, и вдруг теперь такое горе… Доктор сказал, что Тедди может умереть от переохлаждения. Она крепче прижала брата к себе, пытаясь согреть своим телом, и стала уговаривать выпить хоть немного горячего бульона, принесенного горничной (мальчик отказывался глотать: просто мотал головой из стороны в сторону и льнул к сестре).

– Он ведь поправится? – с надеждой спросил Джордж, глядя, как Эдвина прижимает к себе брата и по ее щекам текут слезы. До него постепенно тоже начал доходить весь ужас того, что случилось за последние несколько часов, и он заплакал. – Эдвина, он ведь не умрет?

– О, боже… я надеюсь… – Эдвина обняла брата и попыталась улыбнуться завернутой в одеяло Фанни.

– А мама скоро придет? – спросила девочка.

– Скоро… очень скоро, дорогая, – задыхаясь от слез, пообещала девушка, с надеждой рассматривая новых пассажиров с «Титаника», входивших в салон, совершенно ошеломленных и едва живых после выпавшего на их долю испытания.

И тогда, стараясь не думать о том, что потеряла, Эдвина крепче прижала к себе малыша и горько заплакала.

Глава 5

Он с трудом поднялся по веревочному трапу: руки так замерзли, что пальцы едва сгибались, – но подниматься в петле, как женщины, решительно отказался. После того как затонула одна из сборных лодок, его подобрала шлюпка номер двенадцать, без сил и почти без сознания. Сейчас, немного придя в себя, он ликовал: спасен! Их шлюпка была последней. В восемь тридцать утра, одним из последних, со слезами на глазах, он поднялся на палубу «Карпатии». Не верилось, что все это произошло на самом деле! Но он выжил, один, без родителей, сестер и братьев, и теперь молил Бога, чтобы уцелели и они. На непослушных ногах, покачиваясь, Филипп медленно пошел в салон, но не увидел там ни одного знакомого лица. Спасенных было всего чуть больше семисот, но сейчас Филиппу казалось, что его окружают тысячи людей, и он не понимал, где искать родных. Прошел добрый час, пока его обнаружил Джек Тейер.

– Видел кого-нибудь из моих?

Вид у него был ужасный: мокрые волосы, безумные глаза в черных кругах. Такого кошмара в его жизни еще не было и, вероятно, не будет. Окружавшие его люди выглядели не лучше – полуодетые, кто в чем: в вечерних нарядах, в ночных сорочках, завернутые в одеяла или полотенца, они не могли опомниться до сих пор. Они цеплялись друг за друга, не реагировали на предложение переодеться, не желали говорить. Единственным их желанием было найти тех, кого потеряли. Глазами, полными тревоги, они всматривались в толпу, пытаясь увидеть знакомые лица.

Джек Тейер, безуспешно пытавшийся отыскать отца, рассеянно кивнул.

– Твоя сестра где-то здесь. Я ее видел. Хорошо, что ты доплыл. – Молодые люди обнялись и, поскольку обоих душили слезы – ведь они благополучно добрались до «Карпатии» и кошмар наконец закончился… или почти закончился, – стесняясь друг друга, долго не разжимали объятий.

Филиппу опять стало страшно: а вдруг больше никто из родных не уцелел.

– С ней был кто-нибудь еще?

– Вроде да. Кажется, маленький ребенок.

«Может быть, Тедди… а другие?» Филипп стал пробираться сквозь толпу, вышел на палубу, внимательно осмотрелся и, собираясь уже вернуться в салон, вдруг увидел сестру, а рядом с ней – Джорджа, с поникшей головой. Боже! Филипп не мог сдержать слез, пока пробирался к ним. Ни говоря ни слова, он протянул к сестре руки и оказался в ее объятиях. Эдвина вскрикнула и зарыдала в голос.

– О-о, боже мой… Филипп… Филипп…

Больше она ничего не могла сказать и ни о чем не осмеливалась спросить. Да и сам Филипп не сразу нашел в себе силы задать главный вопрос. Он уже увидел Джорджа, Фанни, которая пряталась в одеяло за спиной Эдвины, и Тедди, лежавшего на полу, завернутого в одеяло, как в импровизированной колыбели. Он был жив, но смотреть на него было страшно: губы казались почти черными, лицо – пепельно-серым. Сняв пальто, Филипп укутал им брата и стиснул руку Эдвины. По крайней мере пятеро из их семьи спаслись, но больше они никого так и не нашли.

На ночь Тедди устроили в корабельном лазарете, где им с маленькой сестрой обеспечили должный уход: Фанни, похоже, отморозила два пальца на руке. Джордж заснул как убитый на койке в коридоре, а Эдвина и Филипп стояли на палубе, молча вглядываясь в бесконечную даль океана, словно могли там кого-то увидеть. Ни он, ни она не могли спать – было страшно еще раз пережить во сне эти ужасные минуты. Теперь, по прошествии некоторого времени, все это казалось еще невероятнее. Все время казалось, что вот теперь, когда толпа в обеденном салоне поредела, они вот-вот увидят родителей, мирно беседующих где-нибудь в уголке, и Чарлза рядом с ними. Было невозможно поверить, что их больше нет… и что в августе не будет никакой свадьбы. Ткань для ее свадебного платья на дне вместе с кораблем… А что с Алексис? Как им всем, должно быть, было страшно… Быстро ли все кончилось? Мучились ли они?

Ужасные мысли терзали Эдвину, но она не решалась даже произнести их вслух, для Филиппа, который стоял рядом, как и сестра, погруженный в печальные размышления. Эдвина весь день не отходила от Тедди и Фанни, а Филипп присматривал за Джорджем, но в глубине души все они ждали… ждали тех, кто уже никогда не придет, тех, кого они так любили… «Карпатия» сделала еще круг в поисках выживших, прежде чем взять курс на Нью-Йорк, но больше никого не обнаружили.

– Филипп? – раздался в темноте голос Эдвины, тихий и печальный.

Юноша обернулся и устремил на сестру взгляд. За несколько часов в шлюпке он повзрослел на целую жизнь.

– Что нам теперь делать? – спросила Эдвина, и голос ее был полон отчаяния.

Как страшно было даже думать, что они потеряли тех, кого любили, и теперь она в ответе за тех, кто уцелел.

– Наверное, надо ехать домой. Тедди необходимо показать доктору в Нью-Йорке… – Если он доживет. Судовой врач предупредил ее, что эта ночь будет решающей.

Эдвина не знала, как переживет новую утрату. Нельзя допустить, чтобы Тедди умер! Только об этом и могла она сейчас думать: спасти Тедди любой ценой. И ночью, когда держала малыша в объятиях и прислушивалась к его тяжелому дыханию, она думала о детях, которых у нее не будет: детях Чарлза… Ее мечты погибли вместе с ним. Слезы опять заструились по ее щекам, плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

Филипп лег рядом с Джорджем в коридоре, но уснуть не удавалось, и поздно ночью, измученный тревогой, он пошел проведать сестру. Его терзали мысли о родителях – пытались ли они спрыгнуть с корабля? Может, они еще некоторое время были живы, пытались доплыть до шлюпок, но никто их не подобрал, и они погибли в ледяной воде? Филипп собственными глазами видел, как сотни людей барахтались, звали на помощь, но никто не пожелал взять их в шлюпку, и они, теряя силы, скрывались под водой. Страшные мысли крутились в его голове, и Филипп лежал без сна, пока окончательно не потерял надежду заснуть. Тогда он и отправился к сестре. Они просто сидели рядом и молчали. И так было везде, куда поместили выживших. Люди отрешенно вглядывались в даль и молчали или тихо плакали.

– Я все время думаю… – Слова находились с трудом. Его едва слышный голос здесь, в полутемном лазарете, где находилось еще несколько человек, а в соседней комнате спали дети, казался слишком громким. – Я все думаю про то, каким был их конец…

Эдвина протянула к нему руку.

– Не думай об этом… ничего уже не изменишь…

Филипп пришел в ужас, когда узнал, что Алексис с Эдвиной нет. Родители так и не узнали, что девочка не отплыла вместе с остальными в шлюпке номер восемь.

С глубоким вздохом Филипп посмотрел на малыша Тедди, на его мягкие кудряшки. Сон его был тревожным, брат казался мертвенно-бледным, время от времени его сотрясали приступы кашля. Филипп и сам чувствовал себя больным: болела голова, знобило, трудно было глотать.

– Как он? – спросил Филипп, глядя на младшего брата.

– Хуже не стало, – мягко улыбнулась Эдвина, погладив брата по голове. – Вроде бы даже получше. Главное – чтобы не воспаление легких.

– Хочешь, я посижу, а ты пойди поспи, – предложил Филипп, но Эдвина покачала головой и вздохнула.

– Все равно не смогу уснуть.

Эдвина не могла забыть, как тщательно было обследовано то место, где затонул «Титаник». Капитан Рострон должен был удостовериться, что в воде не осталось выживших, но повсюду плавали только палубные шезлонги, обломки мебели, спасательные жилеты, ковер, точь-в-точь такой же, как в ее каюте. А еще тела погибших… Эдвину трясло от этих воспоминаний! В это невозможно было поверить. Только прошлой ночью семья Уиденер давала обед в честь капитана Смита, а теперь, спустя всего двадцать четыре часа, не было ни капитана, ни мистера Уиденера, ни его сына Гарри, ни самого судна, а вместе с ним еще более полутора тысяч пассажиров. Эдвина снова и снова вспоминала Чарлза. Как она его любила! Он сказал, что ему нравится голубое атласное платье, которое она надела вчера вечером… что оно в точности повторяет цвет ее глаз… и что ему нравится ее прическа. В тот вечер Эдвина, подражая миссис Астор, высоко зачесала свои гладкие черные волосы. На ней по-прежнему было вечернее платье, правда – изрядно порванное и грязное. Она собиралась переодеться в платье из черной шерсти, но была слишком занята с детьми. Да какая теперь разница? Чарлза больше нет. Сама Эдвина и ее братья и сестры стали сиротами.

В ту ночь они долго сидели бок о бок, вспоминая прошлое и пытаясь представить будущее, пока наконец Эдвина не отправила брата спать, опасаясь, что Джордж встревожится, если проснется и не увидит Филиппа рядом.

Бедный мальчик, ему тоже досталось! Но Джордж храбро выдержал все, и за последние двадцать четыре часа Эдвина находила в нем и утешение, и поддержку. Не будь она так вымотана, могла бы даже всполошиться – отчего это брат вдруг стал таким послушным?

После ухода Филиппа Эдвина так и осталась сидеть, оберегая малышей: щупала у Тедди лоб, давала воды, когда ему хотелось пить, успокаивала Фанни, если та кричала во сне, в другое время молилась.

Наутро капитан Рострон распорядился провести богослужение. Присутствовали не все из спасенных: были слишком измучены или были больны, – но Эдвина и Филипп пришли. Одним жестоким ударом судьба сделала вдовами тридцать семь женщин. Им повезло остаться в живых, но 1523 человека – погибли. Спасли всего 705 пассажиров – мужчины, женщины и дети!

В конце концов Эдвина все же задремала – усталость взяла свое, – и лишь когда Тедди беспокойно заерзал и открыл глаза, так похожие на мамины, проснулась.

– Где мама? – захныкал малыш, надувая губки. Похоже, он начинал приходить в себя.

– Мамы здесь нет, дорогой. – Эдвина не знала, что сказать брату: он слишком мал, чтобы понять, – но и обманывать его обещаниями, что мама обязательно придет, только попозже, не хотела.

– Я тоже хочу к маме, – присоединилась к брату и Фанни.

– Будь хорошей девочкой, – принялась увещевать сестру Эдвина.

Умыв Тедди, невзирая на недовольство, она оставила его на попечение медработников, а сама повела умываться Фанни. Увидев в зеркале собственное лицо, она испугалась. За один день она словно состарилась на десятки лет. Девушка выглядела и чувствовала себя старухой – во всяком случае, так ей показалось. Теплая вода и одолженный у кого-то гребень несколько поправили дело. Былой красоты и настроения уже не вернуть, и когда вернулась, Эдвина отметила, что и остальные выглядят не лучше. По-прежнему одетые кто во что, люди производили странное впечатление, как артисты бродячего цирка или цыгане. Люди бродили по кораблю, сидели в битком набитых каютах или на койках в коридорах. Многие еще спали на матрасах в главном салоне, в каютах матросов, на кушетках и даже на голом полу. Главное – они были живы, хотя многие предпочли бы умереть, не в силах справиться с горем потери.

– Как Тедди? – спросил Джордж, едва увидев старшую сестру, и с облегчением перевел дух, когда Эдвина улыбнулась. Как бы они справились с новой потерей…

– Кажется, ему лучше. Я пообещала, что вернусь через несколько минут, но мы с Фанни пойдем раздобудем что-нибудь поесть, а потом пойдем к нему.

– Я могу посидеть с ним, – вызвался Джордж, но вдруг улыбка застыла на его губах. Он уставился на что-то за ее спиной так, будто увидел привидение, и Эдвина, склонившись к брату, схватила его за руку.

– Что такое, Джорджи?

Он просто куда-то молча смотрел, но через минуту указал рукой на что-то лежавшее на полу и, сорвавшись с места, бросился вперед, схватил это и подал Эдвине. Это была миссис Томас, кукла их сестры, вне всякого сомнения. Однако поблизости не было детей, а взрослые ничего не могли объяснить: никто не заметил, что за девочка ее потеряла.

– Она должна быть где-то здесь!

Эдвина принялась взволнованно озираться вокруг. На глаза попадались дети, но Алексис среди них не было. Вдруг ее сердце болезненно сжалось: она вспомнила, что такая же кукла была у Аллисон, с которой ее сестра подружилась на «Титанике». Она сказала об этом Филиппу, но тот покачал головой. Он бы узнал эту куклу где угодно! С ним согласились и Джордж, и Фанни.

– Как же ты не помнишь, Эдвина? Сама же сшила ей платье из остатков ткани от своего, – заметил Филипп. Она вспомнила, и по щекам ее потекли слезы. Какая жестокая насмешка судьбы, если кукла уцелела, а ее хозяйка – нет!

– Где Алексис? – захныкала Фанни, глядя на сестру огромными отцовскими глазами.

– Я не знаю, – честно ответила Эдвина.

Куклу она так и держала в дрожащей руке, оглядываясь по сторонам, но напрасно.

– Она где-то прячется? – спросила Фанни, отлично зная сестру, но на этот раз Эдвина не улыбнулась.

– Я не знаю. Надеюсь, что да.

– А мама и папа тоже? – Фанни пребывала в таком замешательстве, что глаза Эдвины опять наполнились слезами.

Они не нашли Алексис и час спустя, и Эдвине пришлось вернуться в лазарет к Тедди, с куклой в руках, оставив Фанни с Джорджем и Филиппом. При виде куклы малыш подозрительно взглянул на сестру и спросил:

– Лекси? Зачем ты принесла ее куклу? Я что, девчонка?

Мимо проходила одна из медсестер, и Эдвина спросила:

– Вы не поможете мне разыскать… я ищу… Мы не смогли найти нашу шестилетнюю сестру, и я подумала… Она была с нашими родителями… – Она не могла заставить себя произнести страшные слова, но медсестра поняла и, коснувшись плеча Эдвины, подала ей список.

– Здесь перечислены все, кого мы взяли на борт, в том числе дети. Возможно, во вчерашней суматохе вы ее просто не нашли. Но почему вы решили, что она на корабле? Вы видели, как она садилась в шлюпку?

– Нет, – покачала головой Эдвина и протянула куклу. – Вот, смотрите… она никогда с ней не расставалась. – Бегло просмотрев список, она не нашла в нем Алексис и совсем пала духом.

– Вы уверены, что это ее кукла?

– Конечно. Я сама сшила для нее платье.

– Может, куклу просто нашла другая девочка?

– Может быть. – Эта мысль Эдвине не приходила в голову. – Но разве здесь нет детей, которые остались без родителей?

Она знала, что в лазарете есть несколько детей, которые не могли сказать, как их зовут, но Алексис достаточно взрослая, чтобы назвать свое имя, если бы захотела… и была в состоянии. И Эдвине вдруг представилось, как девочка бродит по кораблю, безымянная и потерянная, понятия не имея, что родные братья и сестры совсем рядом. Но медсестра, выслушав Эдвину, покачала головой и сказала, что это маловероятно.

День был в разгаре, а Эдвина все мерила шагами палубу, пытаясь не вспоминать страшное – огромный силуэт «Титаника» на фоне ночного неба перед тем, как рухнуть в пучину, и закрывшая горизонт корма. И вдруг она увидела горничную миссис Картер, которая вывела на прогулку детей. У Люсиль и Уильяма был такой же испуганный вид, как и у других детей на корабле, а третий ребенок и вовсе прятался за юбки мисс Серепек, вцепившись в ее руку. Казалось, девочка опасалась сделать хоть шаг по палубе… Вдруг она обернулась, и Эдвина, увидев ее лицо, с криком бросилась навстречу, схватила на руки и сжала в объятиях с такой силой, на какую оказалось способна, и зарыдала так, будто у нее разрывалось сердце. Это была Алексис. Она нашла сестру!

Эдвина держала испуганную сестру на руках, гладила по голове, целовала, а мисс Серепек тем временем пыталась объяснить, как все произошло. Когда Алексис бросили в шлюпку номер четыре, миссис Картер догадалась, что девочка осталась без родных, и взяла на себя обязательство заботиться о ней, пока не доберутся до Нью-Йорка. А еще, добавила вполголоса мисс Серепек, за два дня эта девочка не произнесла ни слова. Они не знали ни ее имени, ни фамилии, ни откуда она – девочка отказывалась говорить. Миссис Картер надеялась, что кто-нибудь из родных отыщет ее в Нью-Йорке. Ее хозяйка будет очень рада, продолжила мисс Серепек, что у девочки отыскалась на корабле мать. При этих словах Алексис начала озираться по сторонам, очевидно, в поисках Кейт, и Эдвина, мягко покачав головой, прижала сестру к себе.

– Нет, детка, мамы с нами нет.

Это были самые страшные слова в ее жизни, и Алексис попыталась вырваться, наклоняя голову, чтобы не слышать того, что ей говорят, но Эдвина только крепче прижала ее к себе: они уже и так едва не потеряли сестренку. Обрушив на мисс Серепек массу благодарностей, она пообещала зайти к миссис Картер и поблагодарить за то, что не оставила бедную Алексис. Но когда Эдвина с сестрой на руках возвращалась в салон, девочка лишь смотрела на нее несчастными глазами и по-прежнему молчала.

– Я тебя люблю, дорогая! Я так тебя люблю! Все мы очень волновались из-за тебя! – По щекам Эдвины текли слезы. Они ее нашли! Это был настоящий дар Небес, но как же ей хотелось найти родителей и Чарлза… Может, сидят где-нибудь в уголке! Опять появилась надежда, что они не погибли. Могло же такое случиться…

Эдвина показала ей любимую куклу, и Алексис проворно ее схватила, прижала к лицу, но опять-таки молча. Не сказала она ни слова и Филиппу, который радостно закричал при виде сестры. Ее вниманием завладел Джордж: глядя на сестру в изумлении, он тихо сказал:

– Я думал, ты пропала, Лекси. Мы всюду тебя искали!

Девочка не отвечала, лишь внимательно смотрела на него. В ту ночь она спала на его матрасе, одной ручкой вцепившись в руку брата, а другой прижимая к себе куклу. Филипп присматривал за ними. Эдвина опять дежурила в лазарете при Фанни и Тедди, хотя Фанни была здорова, да и Тедди пошел на поправку, хотя все еще сильно кашлял всю ночь напролет. Она звала с собой и Алексис, но та лишь мотала головой. Тогда Эдвина пришла в салон и легла на узкий матрас Джорджа. Мальчик наблюдал за сестрой, пока та спала, и ему казалось, что он видит мать. Потом Эдвина ушла, а он все же заснул, и ему приснились родители. И вдруг среди ночи его разбудил плач Алексис. Он обнял сестренку, принялся успокаивать, но она плакала не переставая.

– Что такое, Лекси? – Может, все-таки скажет? Или, как остальные, просто не может сдержать слез от горя? – Тебе нехорошо? Или что-то болит? Хочешь к Эдвине?

Она села, прижимая к себе куклу, и, покачав головой, пролепетала:

– Я хочу к маме…

Широко распахнутые голубые глаза и эти слова стали для него последней каплей. Джордж расплакался.

– И я тоже, Лекси… я тоже.

В ту ночь брат и сестра спали, не размыкая рук, двое детей Кейт, наследие, которое она оставила на земле, не пожелав покинуть мужа. Они помнили, как безгранично она их любила, как любили родители друг друга. Все было словно в другой жизни. Осталась только часть семьи, шесть человек, шесть жизней, немногие из тех, кому посчастливилось уцелеть, пережив «Титаник». А Кейт, Берта и Чарлза больше не будет с ними, как и остальных. Никогда.

Глава 6

Вечером четверга Эдвина и Филипп стояли на палубе. Тоскливо моросил дождь; «Карпатия», миновав статую Свободы, входила в гавань Нью-Йорка. Они вернулись домой, в Штаты. Но что их тут ждет? Они потеряли все – так им казалось. Эдвина напомнила себе, что они хотя бы живы и по-прежнему вместе. Их жизнь никогда не будет прежней. Родители погибли, и она потеряла Чарлза, любимого человека. Они поженились бы всего через четыре месяца. А теперь его нет… Эдвина вспоминала его острый ум, благородное лицо и доброе сердце, манеру наклонять голову, когда он подтрунивал над ней… как она все это любила! Но Чарлз погиб, а с ним погибли ее надежды на счастливое будущее.

Обернувшись к сестре, Филипп увидел, что по ее щекам струятся слезы. «Карпатия» в сопровождении буксиров медленно вошла в порт, но не было ни сирен, ни фанфар, только траурная тишина и безутешное горе.

Накануне вечером капитан Рострон заверил их, что прессу по возможности будут держать на расстоянии и что он очень постарается, чтобы прибытие в Нью-Йорк прошло без шума. С самого утра 15-го числа корабельную радиорубку заваливали радиограммы из газет, но он не ответил ни на одну из них. Газетчиков на борт не пустят. Выжившие с «Титаника» заслужили право спокойно оплакать своих родных. Благополучно доставить их всех домой капитан считал своим долгом.

Эдвину терзало ощущение потери. Она думала о тех, кто остался на дне океана. Филипп мягко взял сестру за руку. По его лицу тоже текли слезы. Все могло бы быть иначе, если бы судьба была к ним чуть милостивее!

– Уина? – назвал он ее так, как в далеком детстве, и Эдвина улыбнулась сквозь слезы. – Что нам теперь делать?

Они не раз задавали этот вопрос друг другу, но у нее не было времени все как следует обдумать: с больным Тедди на руках, с ушедшей в себя Алексис, да и остальные требовали ее внимания. Последние два дня Джордж тоже почти не разговаривал, и Эдвина дорого бы дала, чтобы к нему вернулась хоть толика былого озорства. Бедняжка Фанни плакала каждый раз, когда сестра оставляла ее хотя бы на минуту. Мысли Эдвины путались – на ее плечи вдруг легла неимоверная ответственность. Она знала лишь, что ей придется обо всех заботиться, в том числе и о Филиппе. У них, кроме нее, никого нет.

– Не знаю, Филипп… Наверное, когда Тедди позволит здоровье, поедем домой.

Малыш до сих пор сильно кашлял, а днем раньше у него был жар. Долгий переезд поездом в Калифорнию он может и не выдержать. О том, что будет с домом, с газетой, ей даже думать не хотелось. Все, чего ей сейчас хотелось, так это лелеять в памяти тот миг несколько дней назад, тот последний вечер, когда она танцевала с Чарлзом под веселый регтайм. Как просто все было, когда он кружил ее по залу, а потом, подхватив, увлек в восхитительный вальс, ее любимый танец. В те четыре дня они так много танцевали, что она почти стерла свои серебристые туфельки. А теперь ей казалось, что она больше никогда не станет – да и не захочет – танцевать.

– Уина? – Он видел, что мыслями она далеко: как и все они, наверняка цепляется за прошлое.

– Ой, прости…

Эдвина смотрела на воды нью-йоркской гавани. Дождь бил по лицу, а она боролась со слезами. Совсем о другом возвращении она мечтала, как мечтал каждый из пассажиров «Титаника». Несчастные вдовы выстроились у поручней, проливая слезы о мужчинах, жизнь которых оборвалась всего четыре дня назад, которые теперь казались вечностью.

Многих встречали друзья и родственники, но у Уинфилдов в Нью-Йорке не было ни одной родной души. Перед отплытием Берт зарезервировал для них номера в отеле «Ритц-Карлтон». Там они и остановятся, прежде чем вернуться в Калифорнию. Внезапно вскрылись весьма ощутимые осложнения. У них не было ни одежды, ни денег. Алексис умудрилась потерять туфли, а у Эдвины осталось лишь голубое вечернее платье, превратившееся в лохмотья, да черное шерстяное. Простое вдруг стало сложным. Как заплатить за отель? Придется телеграфировать в Сан-Франциско, в контору отца. Теперь ей придется заниматься делами, о которых она всего неделю назад не имела представления.

Еще на «Карпатии» они радировали в контору «Белой звезды», чтобы те уведомили тетю Лиз и дядю Руперта, что все дети четы Уинфилд выжили, но она знала, каким ударом для тетки будет известие о гибели единственной сестры. Радиограмма того же содержания была также отправлена в контору отца. Столько всего на нее навалилось! Эдвина всматривалась в туманную дымку Нью-Йорка, и вдруг в бухте показалась целая флотилия буксирных кораблей. Раздался пронзительный свисток, и внезапно с каждого судна в гавани взлетел залп сигнальных ракет. Угрюмое молчание, в котором они жили эти четыре дня, начало рассеиваться. Ни Эдвине, ни Филиппу не приходило в голову, что их трагедия станет новостью номер один. И сейчас, глядя вниз, на все эти буксиры, яхты и паромы, битком набитые фотографами и репортерами, оба поняли, что им предстоит еще одно нелегкое испытание.

Капитан Рострон сдержал слово, и никто из газетчиков на борт «Карпатии» не проник. Фотографам пришлось довольствоваться снимками, которые им удалось сделать с большого расстояния. Единственный фотограф, сумевший пробраться на «Карпатию», был схвачен и доставлен на капитанский мостик.

В 21:35 они встали у причала номер 54, и на миг на корабле воцарилась гробовая тишина. Кошмарное путешествие подходило к концу. Сначала были спущены на воду спасательные шлюпки с «Титаника»: как четыре дня назад, когда они покидали тонущий корабль. Только на сей раз в каждой сидел всего один моряк, а спасенные стояли у поручней и наблюдали, как ночное небо разрывают вспышки молний и гром грохочет у них над головами. Казалось, даже небеса плачут над пустыми шлюпками, и даже зеваки на причале застыли в благоговейном молчании, глядя, как покачиваются на волнах и уносятся вдаль шлюпки, которые очень скоро станут добычей мародеров.

Когда спускали шлюпки, к Эдвине и Филиппу подошли Джордж и Алексис, и девочка опять заплакала, цепляясь за юбки старшей сестры. Она и без того была напугана суетой, а теперь в ее глазах и вовсе плескался ужас. Эдвина прижала малышку к себе, как всегда делала Кейт, и в который раз подумала, что никогда не сможет по-настоящему заменить им всем мать.

– Мы… опять в них сядем? – едва проговорила Алексис, умирая от страха, и Эдвина стала ее успокаивать. Ее душили слезы. Эти шлюпки… как раковины… драгоценные раковины, но их было так мало… Будь их больше, ее родные остались бы в живых.

– Не плачь, Лекси… Пожалуйста, не плачь…

Больше Эдвина не смогла ничего сказать и только сжала руку младшей сестры. Она не могла даже пообещать, что все будет хорошо, потому что и сама в это не верила. Ее сердце было переполнено печалью.

На пристани тем временем собралась огромная толпа. Сначала она видела только море лиц: сотни, если не тысячи, – потом сверкнула молния, и Эдвина поняла, что народу гораздо больше. Газеты позже писали, что на причале было тридцать тысяч человек и еще десять тысяч собрались на берегах реки. Она не искала знакомые лица, ей до них теперь не было дела. Люди, которых она любила, погибли: родители и Чарлз. Никто не ждал их там, внизу. Не было в этом мире человека, который бы о них позаботился. Теперь вся ответственность легла на плечи Эдвины и бедняги Филиппа.

В свои шестнадцать он перестал быть юношей: теперь ему придется стать мужчиной, – и эту ношу Филипп охотно принял с того самого момента, как их спасли. Но как же это несправедливо, подумала Эдвина. Глядя на Джорджа и Алексис, она снова опечалилась. Одежда в лохмотьях, опустошенные лица. Казалось, всем своим видом они говорили: «Мы сироты!»

Первыми сходили на пристань пассажиры «Карпатии». Потом капитан собрал оставшихся в столовой, где они провели три дня, и прочитал молитву за тех, кто погиб в море, и за тех, кто спасся, за их детей, за их жен. Потом, после долгой минуты молчания – лишь сдавленные рыдания нарушали тишину, – стали прощаться. Чье-то прикосновение к плечу, объятие, последний взгляд, мимолетное касание рук – и вот они уже благодарят капитана Рострона. Слов почти не произносили – это были их последние минуты вместе. Они никогда больше не встретятся, но помнить будут его всю жизнь.

Первыми подошли к трапу, но не решались на него ступить, две женщины, подруги из Филадельфии, которые потеряли мужей. Толпа встретила их ревом, и они остановились на полпути вниз. В этом крике смешались печаль, скорбь, сочувствие и радость, но несчастным женщинам стало страшно. Бедняжка Алексис зарылась в юбки Эдвины, зажав ладонями уши и зажмурившись, а Фанни горько расплакалась, когда Филипп подхватил ее на руки.

– Все хорошо… все хорошо, мои милые, – пыталась успокоить детей Эдвина, только они не слышали ее в этом реве.

Она же с ужасом увидела, как тех, кто спускался на берег, берут в осаду репортеры. Повсюду сверкали вспышки фотокамер, а небеса по-прежнему проливались дождем и небо озаряли молнии. Ночь обещала быть ужасной, но не ужаснее той, которую им довелось пережить совсем недавно. Та ночь стала самой страшной в их жизни, а эта… всего лишь очередная. Больше с ними ничего не могло случиться, думала Эдвина, мягко подталкивая к трапу братьев и сестер. У нее не было шляпы, и она промокла до нитки, когда несла на руках Алексис, которая обнимала ее за шею дрожащими руками. Филипп взял на руки двоих младших, а Джордж шагал рядом с ним, подавленный и изрядно испуганный. Огромная толпа встречала прибывших! И было неизвестно, что же делать дальше. Уже на нижней ступеньке трапа Эдвина вдруг поняла, что в толпе выкрикивают имена.

Это были родные и близкие тех, кто был на «Титанике», которые еще надеялись на чудо. С каждым именем Эдвина лишь качала головой, потому что она никого не знала. Зато неподалеку мать и сына Тейер обнимали их филадельфийские друзья. Повсюду стояли машины и кареты скорой помощи; сверкали вспышки фотоаппаратов. В толпе слышались рыдания и крики, когда выжившие лишь качали головами, когда им называли имена… Пока не было полного списка спасенных, оставалась надежда… Ранее «Карпатия» отказалась общаться с прессой, окружив спасенных барьером молчания ради их же пользы, но теперь капитан Рострон был бессилен их защитить.

– Мэм? Эй, мэм? – На Эдвину набросился репортер, отчего она чуть было не уронила Алексис, и прокричал ей прямо в лицо. – Это все ваши дети? А ваш муж? Он тоже был на «Титанике»?

Наглый и настырный, он все наседал, и в толчее она не могла никуда от него деться.

– Нет… Да… Я… прошу вас, пожалуйста… – Эдвина заплакала. Был бы с ней Чарлз, родители…

Резкая вспышка ослепила ее. Филипп попытался заслонить собой сестру, но у него на руках были малые дети, и он не сумел ей помочь. Орава репортеров оттерла его в сторону, и Эдвине пришлось кричать, чтобы они не потерялись.

– Пожалуйста… пожалуйста… прекратите!

То же самое было с Маделейн Астор, когда она сошла на берег вместе с горничной, но ей пришли на выручку: отец, мистер Форс, и мистер Винсент Астор увезли ее в карете скорой помощи, которая была специально вызвана для нее. Эдвине и Филиппу повезло меньше, но и они все же сумели улизнуть. Филипп втолкнул их в одну из ожидавших машин, присланных отелем «Ритц-Карлтон». Машина помчала их по Седьмой авеню, и вскоре они уже робко входили в отель – группа оборванцев без багажа, – но и там уже дожидались репортеры. Их опередил заботливый служащий: выскочив из-за своей конторки, тут же проводил в комнаты, где с Эдвиной едва не приключилась истерика.

Как будто и не уезжали! Элегантно обставленные комнаты оказались теми же самыми, в которых они останавливались всего полтора месяца назад. И вот они вернулись, а все так переменилось! Перед тем как уплыть в Европу на «Мавритании», чтобы встретиться с Фицджеральдами и отпраздновать помолвку Эдвины и Чарлза, они тоже жили в этих номерах.

– Уина… ты в порядке?

Некоторое время Эдвина с мертвенно-бледным лицом не могла говорить и просто кивнула. На ней по-прежнему было истрепанное голубое вечернее платье, насквозь промокшее под дождем пальто и грубые башмаки – то, в чем она покидала «Титаник».

– Все хорошо, – прошептала она неуверенно, вспоминая, как всего несколько недель назад гостила в этих же аппартаментах с родителями и Чарлзом.

– Хочешь, я попрошу другой номер?

Филипп был в отчаянии. Если Эдвина сломается, что им тогда делать? К кому обратиться? У них никого нет, кроме старшей сестры. Она же словно увидела его страхи и прочла мысли, медленно покачала головой и вытерла глаза, а потом даже попыталась успокоить. Эдвина прекрасно понимала, что теперь все держится на ней одной.

– Джордж, посмотри меню: нам нужно поесть. А ты, Филипп, помоги Фанни и Алексис надеть ночные рубашки.

Она вдруг вспомнила, что никаких рубашек и пижам у них больше нет, но, пройдя анфиладу комнат, увидела, что персонал отеля все предусмотрел. Гардероб был заполнен женской и детской одеждой, и даже кое-что нашлось для мальчиков – свитера и брюки, теплые носки и ботинки. На кроватях лежали две ночные сорочки, две новые куклы, пижама и плюшевый медвежонок. Как добры они оказались! Эдвина опять расплакалась, но когда вошла в главную спальню их многокомнатного номера, у нее перехватило дыхание. На кровати была заботливо разложена одежда для родителей, а на столике дожидалась бутылка шампанского. Она знала, что такой же набор найдет в самой последней комнате, приготовленной для Чарлза. Из ее груди вырвалось сдавленное рыдание. Бросив последний взгляд на комнату, она погасила свет и пошла к детям, плотно закрыв за собой дверь.

Похоже, она немного успокоилась. Уложив младших спать, Эдвина села на диван возле Филиппа и Джорджа, которые почти опустошили целое блюдо жареной курицы, а потом собирались взяться за пирожные. Самой же Эдвине при одной мысли, чтобы съесть что-нибудь, становилось дурно. Перед тем как малыши отправились в постель, она поймала на себе такой затравленный взгляд Алексис, что пришлось сунуть ей в руку старую куклу, миссис Томас, чтобы могла баюкать свою любимицу под одеялом вместе с новой куколкой. Фанни предстояло спать в большой удобной кровати вместе с Эдвиной, а малыш Тедди в новой пижаме уже крепко спал в большой детской кроватке.

– Утром надо дать телеграмму дяде Руперту и тете Лиз, – сказала Эдвина мальчикам, – что мы благополучно прибыли в Нью-Йорк.

Господи, сколько на нее свалилось дел! Ничего теперь не совершится просто так. Предстояло сходить в банк, купить одежду для путешествия в Калифорнию, отвести малышей к доктору, чтобы убедиться, что у Тедди нет ничего страшного, а Фанни не лишится двух отмороженных пальчиков. Сейчас малыши выглядели получше. У Тедди спал жар, невзирая на то, что они насквозь вымокли, когда сходили на берег.

По правде говоря, все случившееся хуже всего сказалось на Алексис. Оставшись без родителей, она, казалось, потеряла всякий интерес к происходившему вокруг. Испуганная, подавленная, Алексис была готова впасть в истерику всякий раз, когда Эдвина пыталась оставить ее хотя бы на минуту. Но стоило ли удивляться, если вспомнить, какую трагедию они пережили! Прийти в себя они смогут еще очень не скоро. У Эдвины дрожали руки каждый раз, когда она пыталась написать хотя бы собственное имя или застегнуть детям пуговицы, но она изо всех сил старалась сохранять спокойствие, держаться, потому что знала, что просто обязана.

Эдвина спустилась к портье и справилась насчет возможности нанять машину с шофером на следующий день. Она могла бы довольствоваться даже каретой, если бы оказалось, что все авто заняты, но ее заверили, что нет проблем: машина с водителем будет к ее услугам в любое время. Она поблагодарила служащих за одежду и заботливо приготовленные игрушки, и управляющий с грустным видом пожал ей руку, выразив соболезнование по поводу утраты родных. Кейт и Бертрам постоянно останавливались в этом отеле, и управляющий был очень опечален, когда узнал о трагедии.

Пока поднималась наверх, Эдвина заметила два-три знакомых лица с «Титаника», но все были слишком заняты, пережитое отняло много сил, поэтому по сторонам не смотрели.

Было далеко за полночь, когда Эдвина, войдя в гостиную, увидела, что братья играют в карты, пьют сельтерскую и доедают пирожные. Задержавшись на минуту в дверях, она улыбнулась. Грустно было сознавать, что жизнь продолжается, словно ничего не случилось. Тем не менее это для них единственное спасение. Однако для нее без Чарлза жизнь никогда не станет прежней. Такого, как он, ей уже не встретить. Отныне ее жизнь посвящена заботе о детях, только это имело значение.

– А спать-то вы собираетесь, джентльмены?

Глядя на мальчиков, Эдвина с трудом сдерживала слезы. Братья заулыбались в ответ, и вдруг Джордж весело ухмыльнулся, взглянув на ее потрепанную одежду, и сразу стал похож на себя прежнего, впервые с тех пор, как они покинули «Титаник».

– Эдвина, ну и видок у тебя!

Даже Филипп невольно улыбнулся. Действительно, в этих элегантно обставленных комнатах ее наряд растерял флер благородного страдания и сделался откровенно несуразным.

– Благодарю за комплимент, юноша, – улыбнулась Эдвина. – Завтра приложу все усилия, чтобы выглядеть поприличнее и не ставить тебя в дурацкое положение, братец!

– Сделай одолжение, – высокомерно протянул тот и вернулся к игре.

– А вы оба сделайте одолжение мне и отправляйтесь спать, пожалуйста, – передразнила брата Эдвина и пошла отмокать в роскошной ванне. Первым ее побуждением было выбросить свое платье. С глаз долой! Но, может, все-таки сохранить как осколок прошлой жизни, напоминание о мгновении, которое изменило все, о мгновении, когда она все потеряла? Ведь она была в нем в последний вечер с Чарлзом… с родителями… Аккуратно свернув, Эдвина убрала платье в ящик комода, пока не решит, что с ним делать. В каком-то смысле у нее вообще ничего нет, кроме этого видавшего виды вечернего платья. Казалось, оно принадлежало той, другой женщине, которой Эдвина когда-то была, которую помнит очень смутно и которой никогда не станет опять.

Глава 7

На следующее утро Эдвина облачилась в черное платье и повезла младших к доктору, которого ей рекомендовал управляющий отеля. Врач был потрясен состоянием Тедди и Фанни: так хорошо выдержать суровое испытание не каждый взрослый смог бы. Вероятно, мизинчик и безымянный палец на левой руке Фанни навсегда останутся менее чувствительными и гибкими, но опасность их лишиться девочке не угрожала. И Тедди уже был на пути к выздоровлению. Казалось невероятным, что малыш вообще выжил после такого переохлаждения, сказал Эдвине врач, и вполголоса добавил, что потрясен случившейся трагедией. Он попытался было расспросить Эдвину о той ночи на «Титанике», но она не пожелала отвечать, особенно в присутствии детей.

Осмотрел доктор и Алексис. За исключением нескольких синяков, которые заработала, когда ее бросили в шлюпку, она была цела и невредима, но вот душа ее пострадала гораздо больше, чем тело. С того дня, как они нашли Алексис на борту «Карпатии», девочку стало не узнать. Она будто отказывалась понимать, что родителей больше нет, и не желала вообще воспринимать этот мир. Алексис почти не разговаривала и держалась как чужая.

– Кто знает, сколько это продлится! Возможно, она никогда не станет прежней, – предупредил доктор Эдвину, когда они остались одни (медсестра увела детей одеваться). – Слишком много пришлось пережить бедняжке!

Только Эдвина отказывалась в это верить и не сомневалась, что Алексис придет в себя. Конечно, сестра всегда была немного замкнутой и слишком привязанной к матери. И Эдвина дала себе зарок, что она не допустит, чтобы трагедия «Титаника» разрушила их жизнь. Пока Эдвина занималась детьми, у нее не оставалось времени думать о собственном горе, и это было благом. Доктор сказал, что в Сан-Франциско они могут ехать уже через неделю. Детям нужно набраться сил перед долгим путешествием, да и самой Эдвине не мешало бы прийти в себя.

Вернувшись в отель, Эдвина обнаружила, что Филипп и Джордж взахлеб читают газеты. «Нью-Йорк таймс» посвятила аж пятнадцать страниц трагедии «Титаника» и многочисленным интервью с теми, кто выжил. Джордж попытался прочитать все это Эдвине, но та не пожелала ничего слышать. Ей самой уже прислали три записки из «Нью-Йорк таймс» – репортеры прямо-таки рвались с ней побеседовать, но ей не хотелось тратить на них время, даже несмотря на обещанное вознаграждение. Она знала, что газета отца непременно должна поведать читателям о трагедии на «Титанике». Если репортеры захотят с ней увидеться, когда они вернутся домой, ей придется пойти на это, но становиться героиней сенсации для досужих жителей Нью-Йорка Эдвина не желала. Фотография, на которой они все вместе сходили с корабля, ничего, кроме досады, не вызывала.

Вернувшись в отель в то утро, Эдвина получила еще одно сообщение. На следующий день в отеле «Уолдорф-Астория» начиналось заседание сенатского подкомитета, и ее приглашали в любой из ближайших дней посетить его, чтобы рассказать о «Титанике». Им нужны были подробности случившегося, и приглашали всех, кто был готов об этом говорить. Комитет считал очень важным понять, что произошло, кто виноват и как избежать подобных катастроф в будущем. Так Эдвина и сказала Филиппу. Она очень нервничала из-за того, что придется предстать перед публикой, но считала это своим долгом, и брат полностью ее поддерживал.

Они пообедали в своем номере, и Эдвина объявила, что ей придется заняться делами. Не ходить же им вечно в одежде, взятой напрокат. Нужно ехать за покупками.

– А нам обязательно с тобой по магазинам? – в ужасе спросил Джордж, а Филипп спрятался за газетой.

Эдвина улыбнулась: сейчас Джордж так напомнил ей отца!

– Нет, если поможешь Филиппу присматривать за детьми.

Кстати, как только они доберутся до дому, придется кого-то нанять. Эдвина представила себе бедную Уну… О чем бы она сейчас ни подумала – все возвращало в печальные воспоминания о затонувшем «Титанике».

Сначала она отправилась в банк, затем в магазин «Мейсиз» на углу Пятой авеню и Тридцать четвертой улицы, где накупила гору одежды для всех, а остальное – в «Оппенхайм Коллинз». Из конторы отца ей прислали приличную сумму, и Эдвине с лихвой хватило, чтобы купить себе и детям все, что было нужно.

Было четыре пополудни, когда она вернулась в отель в строгом траурном платье, которое купила. Джордж и Филипп опять резались в карты.

– А где остальные? – изумилась Эдвина, бросая свертки на пол гостиной.

Остальные покупки, огромный ворох, принес шофер. Удивительно, сколько всего надо накупить, чтобы одеть с ног до головы пятерых детей! Себе Эдвина купила несколько строгих черных платьев. Предполагалось, что носить их придется долго. Примеряя в магазине эти траурные наряды, она испытала новый приступ тоски: в них она была так похожа на маму!

Младших детей нигде не было видно: только двое старших увлеченно шлепали картами.

– Где они?

Филипп с улыбкой указал в сторону спальни. Заглянув в соседнюю комнату, Эдвина ахнула. Обе девочки и двухлетний брат играли с горничной. Вокруг были разбросаны игрушки – с дюжину новых кукол, игрушечный поезд для Тедди да еще лошадь-качалка!

– Вот это да! – Удивлению Эдвины не было предела: комната оказалась заваленной нераспакованными коробками чуть не до потолка. – Откуда все это?

Джордж только пожал плечами, бросив карту и разозлив тем самым старшего брата. Филипп оглянулся на Эдвину, которая застыла в благоговении.

– Точно не знаю… Там везде карточки. Кажется, в основном от здешних, из отеля. Что-то прислали из «Нью-Йорк таймс», еще вроде из «Белой звезды». Не знаю… кажется, это все в подарок.

Дети были в восторге, разрывая подарочные обертки. Даже Алексис подняла голову и радостно улыбнулась сестре. Это было как день рождения, который они так и не отпраздновали, даже лучше: как десять дней рождения и заодно Рождество.

Эдвина ходила по комнате, не веря собственным глазам. Тедди сидел на лошадке и радостно махал ей рукой.

– Что мы будем делать с такой горой игрушек?

– Заберем домой, разумеется, – рассеянно отозвался Джордж.

– Все купила, что хотела? – поинтересовался Филипп, когда Эдвина попыталась хоть немного привести комнату в порядок и разложить одежду отдельными стопками в зависимости от того, кому она предназначалась. Филипп же, взглянув на сестру, вдруг нахмурился. – Мне не очень нравится твое платье. Какое-то оно старушечье, не находишь?

– Наверное, – спокойно ответила Эдвина, пожав плечами. Вполне подходящее платье. Сейчас она сама себе казалась старой, да и вернется ли к ней когда-нибудь задор молодости? – В тех двух магазинах, что я посетила, был очень небогатый выбор черных платьев.

Эдвине, высокой и тоненькой как тростинка, всегда было нелегко найти то, что нужно. Мама тоже испытывала подобные затруднения, они даже иногда менялись платьями. Но больше этого не будет. Они никогда ничего не смогут предложить друг другу – ни любви, ни душевной теплоты, ни улыбки. Все кончено! Закончилась и беспечная жизнь Эдвины.

Взглянув на сестру еще раз, Филипп вдруг понял, отчего она в черном. Как он не подумал об этом сразу? Может, им с Джорджем тоже следует надеть черные галстуки и траурные повязки? Они носили такие, когда умерла их бабушка, а потом и дедушка. Мама говорила, что это дань традиции, зато папа считал глупостью. Ах да, как он мог забыть?

– Мы получили телеграмму от тети Лиз и дяди Руперта.

– О господи! – Эдвина нахмурилась. – Я хотела телеграфировать им сегодня утром, да забыла – поход к доктору и все такое. Где телеграмма?

Филипп указал на стол. Она взяла телеграмму и со вздохом села на диван. Не таких новостей она ожидала, но понимала, что намерения у них были самые добрые. Через два дня дядя Руперт собирался посадить супругу на «Олимпик»; им следовало дождаться ее в Нью-Йорке, с тем чтобы плыть вместе с ней обратно в Англию. Эдвина чувствовала, как сжимается сердце. Ей было ужасно жаль тетю, вынужденную садиться на корабль, ведь бедняжка так страдала от морской болезни! Кроме того, Эдвине становилось дурно при одной мысли, что придется снова пересекать океан. Она знала: покуда жива, ноги ее не будет на палубе парохода! Ей вовек не забыть, как торчала из воды корма «Титаника», закрывая полнеба, когда они смотрели на нее из шлюпок.

В тот же вечер она отправила им ответную телеграмму, в которой умоляла тетю Лиз оставаться дома, потому что они возвращаются в Сан-Франциско, но утром пришло новое сообщение.

«Никаких возражений. Вы вернетесь в Англию с тетей Элизабет. Достаточно. Опечален сложившимися обстоятельствами. Держитесь. До скорой встречи. Руперт Хикам».

От перспективы вернуться в Хавермур Эдвину аж передернуло.

– Неужели нам придется там жить? – Джордж смотрел на сестру, не скрывая ужаса.

Фанни и вовсе заплакала. Она всегда там мерзла, бедняжка, да и еда тамошняя казалась ей отвратительной.

– Мне тоже было холодно. Так что хватит плакать, глупенький цыпленок. Если мы куда и поедем, так это домой. Всем ясно?

Пять голов согласно кивнули, и пять серьезных лиц воззрились на старшую сестру в надежде, что она не пошутила. Вот только как убедить дядю Руперта? Эдвина немедленно дала ему ответ. Два дня продолжался обмен сердитыми телеграммами, и все закончилось тем, что тетя Лиз свалилась с жестоким гриппом, отчего приезд в Америку пришлось отложить. В наступившем затишье Эдвина выразилась более чем ясно, отправив Руперту Хикаму телеграмму:

«Приезжать в Нью-Йорк нет необходимости. Мы едем домой в Сан-Франциско. Предстоит множество дел, но мы справимся. Приезжайте в гости. Будем дома в начале мая. С любовью к вам и тете Лиз, Эдвина».

Только этого не хватало – плыть в Англию и жить с тетей Лиз и дядей Рупертом! Эдвина ни на минуту не допускала такой мысли.

– А они точно не приедут в Сан-Франциско, чтобы нас забрать? – Джордж сделал огромные глаза, и Эдвина улыбнулась. Как же дядя Руперт их напугал!

– Нет, конечно. Они же не похитители, в конце концов, а наши родственники и желают нам добра. Полагаю, мы сумеем сами устроить нашу жизнь в Сан-Франциско.

Смелое заявление! Эдвине еще предстоит доказать, что она справится, но она была полна решимости. Все эти годы газета преуспевала благодаря мудрому руководству отца. Кроме того, он умел выбирать сотрудников. Значит, дело пойдет по накатанному и дальше, когда Бертрам Уинфилд не будет стоять у руля… Отец часто говорил, что никто и не заметит, если с ним что-то случится. Им предстояло проверить справедливость его слов, потому что Эдвина не имела намерения продавать газету. Им нужен доход – а предприятие отца вполне процветало, пусть и не приносило таких денег, как «Нью-Йорк таймс» или другие по-настоящему важные газеты. Деньги понадобятся, если они хотят выжить и по-прежнему содержать свой дом в Сан-Франциско. И ни Руперт, ни Лиз, ни кто другой не уговорят ее продать газету, дом и хоть что-то из родительского имущества. Эдвине не терпелось поскорее вернуться домой, чтобы убедиться, что там все в порядке и никто не предпринял шагов, которые могли бы затронуть ее интересы и которые она бы не одобрила. Она решила ехать домой – значит, они поедут. Эдвина не знала, что Руперт уже строит планы, как бы убедить ее закрыть дом и выставить на продажу. Он считал, что детям не стоит возвращаться в Сан-Франциско, по крайней мере надолго, но не предусмотрел решимости племянницы жены сохранить семью и жить дома, в родном городе.

Уинфилды прожили целую неделю в Нью-Йорке: подолгу гуляли в парке, еще раз нанесли визит доктору и порадовались обнадеживающему заключению о здоровье Тедди и Фанни. Обедали в «Плазе» и опять ходили за покупками, потому что Джордж заявил, что до смерти замерзнет в куртке, которую ему купила Эдвина. Настало время мало-помалу возвращаться к жизни, но в тишине ночей бедные сироты до сих пор не знали покоя, терзаемые печальными мыслями, страхами и снами о корабле, который стал причиной их горя. У Алексис продолжались кошмары, и Эдвина укладывала ее спать к себе, а кровать Фанни придвигала поближе к собственной. Тедди спал в кроватке неподалеку.

В последний вечер в отеле они пообедали в номере, а потом долго сидели, болтали и играли в карты. Джордж временами смешил всех, с удивительной точностью изображая дядю Руперта.

– Ты к нему несправедлив, – попыталась укорить его Эдвина, хотя тоже не удержалась от смеха. – У бедняги подагра, а намерения самые добрые.

Но что поделаешь, если Руперт действительно был смешон, отчего и сделался легкой мишенью для язвительных острот Джорджа? Только Алексис не смеялась вместе со всеми и вообще не улыбалась, все больше погружаясь в себя, молча оплакивая родителей.

– Я не хочу домой, – тихо сказала она Эдвине однажды поздно вечером, когда они уже легли в теплую постель, а остальные и вовсе мирно посапывали.

– Почему? – удивилась Эдвина, но Алексис лишь покачала головой, глаза ее наполнились слезами, и она уткнулась в плечо старшей сестры. – Ты чего-то боишься, милая? Больше не случится ничего плохого…

Действительно, что могло быть хуже, чем потерять обоих родителей на этом проклятом «Титанике»? Случалось, Эдвина даже жалела, что не погибла. Жить дальше без родителей и Чарлза? У нее почти не оставалось времени, чтобы подумать о любимом, оплакать его, перебрать в памяти счастливые минуты, которые провели вместе. К тому же, у Эдвины разрывалось сердце, когда она вспоминала жениха, она едва не умирала от горя. Хорошо, что рядом были малыши. Ради них ей приходилось брать себя в руки. Следовало думать только о них и ни о ком более.

– Разве плохо опять оказаться в своей спаленке? – попыталась она успокоить сестренку. – Или ходить в школу вместе с подружками?..

Но Алексис решительно помотала головой, а потом воззрилась на сестру печальными глазами.

– Там не будет мамы.

Это правда, и все они эту правду знали, хотя в глубине души Эдвина все равно по-детски надеялась, что родители ждут ее дома, и вместе с ними Чарлз. Что все это жестокая шутка, потому что такого просто не могло случиться. Но Алексис оказалась мудрее, отказываясь от родного дома, чтобы не смотреть в лицо жестокой действительности.

– Да, не будет. И папы тоже. Но мы всегда будем их помнить. Они все – мама, папа, Чарлз – будут жить в наших сердцах. А когда окажемся дома, мы будем ближе к маме, чем здесь. Дом на Калифорния-стрит был словно частью мамы, ведь она столько трудилась, чтобы сделать его красивым и уютным. А сад, который цвел как по волшебству? Разве ты не хочешь взглянуть на розы в мамином тайном уголке? – Но Алексис лишь качала головой, в немом отчаянии обвивая руками шею Эдвины. – Не бойся, милая… не бойся… я с тобой… я всегда буду с тобой…

Обнимая сестру, Эдвина знала, что никогда не оставит своих братьев и сестер. Ей вспомнились слова мамы о том, как она любит их всех. Засыпая, она думала: а ведь это правда! Мама так любила ее! И не будет в ее жизни любви сильнее, чем любовь к этим детям. Уже в полусне она видела лица мамы, отца и Чарлза, и горькие слезы капали на подушку, на которой покоилась головка Алексис.

Глава 8

Уинфилды покинули Нью-Йорк 26 апреля, дождливым утром пятницы, через одиннадцать дней после гибели «Титаника». Машина доставила их из отеля «Ритц-Карлтон» на вокзал, и шофер помог Эдвине сдать багаж. Чемоданов было мало – они везли только то, что она купила для детей в Нью-Йорке. Игрушки и подарки неведомых доброжелателей были давно упакованы и отправлены багажом.

Оставалось только доехать до дому и научиться жить без родителей. Собственно, для малышей мало что изменилось, но Филипп чувствовал, что теперь в ответе за все, – непросто для юноши, которому нет и семнадцати! Джордж тоже стал другим. Эдвина перестала попустительствовать его диким выходкам, и он несколько присмирел, тем более что очень ей сочувствовал. На нее свалилась забота о младших детях, и она буквально не спускала их с рук. Фанни вечно плакала, Тедди нужно было все время переодевать, а Алексис если не цеплялась за ее юбки, то пряталась в дальнем углу или за шторами. Ей бы десять рук, чтобы со всем справляться! И Джордж, который не утратил любви к проделкам, не осмеливался развлекаться за счет старшей сестры.

Мальчики проявляли просто ангельское послушание, помогая Эдвине сесть в поезд и устроить младших детей. Эдвина взяла два смежных купе. После того как им трое суток пришлось спать на матрасах на палубе «Карпатии», никто не думал жаловаться на неудобства путешествия поездом. Нужно было радоваться – они в тепле и безопасности и едут домой! Поезд медленно отошел от платформы, и Эдвина почувствовала, как гора свалилась с плеч. Они снова едут домой, в родной город, где им не грозят никакие беды! По крайней мере, она на это надеялась. Странно! Она была так поглощена заботами, что у нее не оставалось времени на воспоминания. Но бывало – как тогда, ночью, рядом с Алексис или Фанни, – она могла думать лишь о Чарлзе: о последних поцелуях, прикосновениях руки… об их последнем вальсе… о том, каким веселым он был тогда, на «Титанике». Это был очень привлекательный, воспитанный и добрый молодой человек, из которого получился бы прекрасный муж. Но какая теперь разница? Она продолжала терзать себя воспоминаниями, и ей казалось, что сейчас, в поезде, она слышит, как быстрые колеса выстукивают по рельсам: «Чарлз… Чарлз… Чарлз… я люблю тебя… люблю тебя… люблю…» Ей хотелось кричать, когда она воображала, что слышит его голос. Наконец она закрыла глаза, чтобы не видеть лица, которое казалось ей таким живым в темноте. Эдвина знала, что никогда его не забудет, и завидовала родителям, которые оставались вместе до самого конца. Может, было бы лучше пойти ко дну вместе с Чарлзом? Тут она заставляла себя снова вспомнить о детях.

Пересекая Штаты, Эдвина читала газеты: везде «Титаник» был новостью номер один. Продолжались слушания в подкомитете сената. Перед отъездом из Нью-Йорка Эдвина выступила там с кратким сообщением, и хотя ужасно волновалась: на нее нахлынули тяжелые воспоминания, – ответить на их вопросы сочла своим долгом. По предварительному заключению подкомитета, «Титаник» затонул, получив пробоину длиной триста футов в правом борту. Казалось бы, какое это теперь имеет значение? Однако люди хотели знать правду, и нужно было установить причину катастрофы. Как будто от этого кому-нибудь стало бы легче! Эдвина знала точно – мертвых не вернешь. Подумать только, сколько людей расстались с жизнью! Всеобщее возмущение вызвал тот факт, что шлюпок не хватило на всех пассажиров. Члены комитета расспрашивали Эдвину и о действиях команды, и о том, как вели себя люди в шлюпках. А какой гнев вызвало сообщение, что никто не объяснил пассажирам, как пользоваться шлюпками, и даже команда не знала своих обязанностей. И самое отвратительное – шлюпки спускались на воду не до конца заполненными, но сидевшие в них отказывались брать на борт тех, кто барахтался в воде, из страха опрокинуться! Это происшествие непременно войдет в историю как вопиющая трагедия гигантского масштаба. Дача показаний совершенно опустошила Эдвину, но отнюдь не облегчила ее страданий. Людей, которых она любила, больше нет, и их не вернуть. Разговоры на эту тему становились для нее все более мучительными. И уж совсем невыносимо было читать в газетах, что уже найдены тела трехсот двадцати восьми погибших, но Эдвина еще до отъезда из Нью-Йорка знала, что среди них нет ни отца, ни матери, ни Чарлза.

Она получила трогательную телеграмму из Лондона, от родителей Чарлза. Выражая соболезнования, Фицджеральды заверяли Эдвину, что в их сердце она всегда будет оставаться любимой дочерью. Как странно! Отчего-то эта телеграмма заставила ее вспомнить про свадебную фату, которую леди Фицджеральд должна была привезти в августе. Что теперь будет с этой фатой? Кто ее наденет? Да какое ей теперь до этого дело… У нее нет права думать о пустяках, напомнила себе Эдвина. Свадебная фата лишилась для нее всякого смысла. Ночью в поезде она лежала без сна, устремив в окно невидящий взор. Перчатки Чарлза, которые он бросил ей перед посадкой в шлюпку и которые потом согревали ей руки, по-прежнему лежали в чемодане, но она не могла заставить себя даже взглянуть на них. Один их вид разбивал Эдвине сердце, хоть они и были ей дороже всего.

Она лежала без сна и в то последнее утро в поезде, когда на фоне утреннего неба вдруг встали высокие очертания Скалистых гор, расцвеченные розовыми сполохами зари, и впервые за две недели ей стало немного легче. Каждодневные обязанности не оставляли Эдвине времени на размышления о собственном самочувствии, но сейчас она поспешила всех разбудить, чтобы они могли полюбоваться чудесными горными видами.

– Мы уже дома? – спросила Фанни, широко раскрыв глаза. Ей не терпелось поскорее вернуться домой, и она уже раз сто сообщила Эдвине, что больше никогда никуда не поедет и что первым делом испечет мамин шоколадный торт.

Кейт часто баловала детей и пекла что-нибудь сладкое. Эдвина обещала, что поможет сестре. Джордж сразу же заявил, что не пойдет в школу, потому что после такого потрясения, которое он пережил, необходимо как следует отдохнуть, прежде чем приступать к школьным занятиям. К счастью, Эдвина видела брата насквозь, поэтому на уловку не поддалась. Школьные дела очень беспокоили и Филиппа. Ему остался всего год учебы, а потом – Восточное побережье, Гарвард, где учился их отец. Сбудутся ли теперь его мечты? Ведь все изменилось. Сможет ли он учиться хотя бы в колледже? Уже в поезде Филипп терзался чувством вины: они пережили такую потерю, а он думает лишь о себе!

– Уини, – начала было Фанни, но Эдвина решила положить конец этому сюсюканью и отреагировала нарочито строго:

– Что, Френсис?

– Зачем ты так меня называешь? – удивилась девочка, с укором взглянув на старшую сестру.

– Давай договоримся: я – Эдвина, а ты – Фанни.

Девочка кивнула и спросила, глядя на нее невинными глазами:

– Теперь ты будешь спать в маминой комнате?

Эдвине показалось, что ее ударили в солнечное сплетение.

– Нет, конечно. Я, как всегда, буду спать у себя.

– Но разве ты теперь не наша мама? – Фанни была озадачена, и Эдвина заметила, как поспешно отвернулся к окну Филипп, чтобы скрыть слезы.

– Нет, никто не заменит нам маму. – Она грустно покачала головой и улыбнулась. – Я по-прежнему твоя старшая сестра.

– Значит, у нас никогда не будет мамы? И заботиться о нас будешь ты?

Что ей ответить? Как объяснить? Даже Джордж отвернулся – вопрос был слишком болезненным для всех.

– Конечно! – Эдвина усадила девочку к себе на колени и посмотрела на Алексис, которая сидела, забившись в угол, и смотрела в пол, стараясь не слушать, о чем они говорят. – Я буду делать все так, как делала мама, во всяком случае постараюсь.

Фанни со вздохом покачала головой, потом вспомнила, что не спросила о главном:

– Значит, теперь ты будешь спать со мной?

Эдвина растерялась, но потом с улыбкой сказала:

– Твоя кроватка маловата для меня, а в моей всем не хватит места. Ведь наверняка и Алексис захочет к нам присоединиться.

– А я? – ехидно поинтересовался Джордж, ухватив Фанни за нос и сунув в руку Алексис леденец.

Эдвина в который раз поразилась изменениям, которые произошли с мальчиком за эти две недели. Чем ближе они подъезжали к дому, тем сильнее становилась тревога. Вернуться в родные стены, где никогда уже не будет самых родных людей, очень горько.

В последнюю ночь в поезде они только об этом и думали. Никто не говорил ни слова, но и глаз не сомкнул почти до самого утра. Эдвина, хоть и спала меньше двух часов, встала в шесть утра и, умывшись, надела лучшее из своих черных платьев. Поезд прибывал на станцию в восемь с минутами, и Эдвина, несмотря на все тревоги, с радостью смотрела на знакомый пейзаж за окном. Она разбудила младших и постучала в дверь смежного купе, где спали Джордж и Филипп. В семь вся семья завтракала в вагоне-ресторане. Мальчики уплетали за обе щеки, Алексис возила по тарелке кусок омлета, а Эдвина нарезала кусочками горячие вафли для Тедди и Фанни. К тому времени, как с едой было покончено, и они вернулись в купе, чтобы умыться и привести себя в порядок, поезд уже медленно подъезжал к вокзалу. Эдвина проследила, чтобы все были аккуратно одеты и причесаны. Алексис и Фанни она завязала красивые бантики. Неизвестно, придет ли кто-нибудь их встретить, но что будут разглядывать – совершенно точно. Возможно, явятся даже фоторепортеры из папиной газеты, и Эдвина хотела, чтобы перед ними они предстали в самом лучшем виде. Она должна постараться – ради светлой памяти родителей.

Колеса, лязгнув напоследок, остановились. Взволнованная, Эдвина окинула взглядом подопечных. Не было сказано ни слова, но все замерли в предвкушении возвращения в родной дом, одновременно и радостном, и горьком. Они вернулись совсем другими: изменившимися и потрясенными до глубины души, – одинокими, но невероятно сблизившимися.

Глава 9

Все вокруг цвело, когда Эдвина с детьми вышла из поезда навстречу солнечному утру начала мая. Ей почему-то казалось, что город будет таким же, как в день отъезда, но она ошибалась. Все выглядело иначе – теперь, когда ее жизнь так страшно переменилась. Она уезжала счастливой беззаботной девушкой, с сестрами и братьями, с родителями, с возлюбленным. Пока поезд пересекал огромную страну, они переговорили обо всем на свете: о своих желаниях и о том, кто о чем мечтал и во что верили; о любимых книгах и увлечениях; даже о том, сколько детей хотели бы иметь. Теперь все изменилось, и больше всего сама Эдвина. Она вернулась безутешной сиротой: в черном платье, которое делало ее еще тоньше и выше и прибавляло десяток лет, в мрачной черной шляпке с черной вуалью, которую купила в Нью-Йорке. Едва они вышли из поезда, Эдвина, как и следовало ожидать, увидела репортеров – из отцовской газеты и из газет-конкурентов. И вообще было похоже, что встречать их вышел весь город. Она не прошла и двух шагов, как навстречу выскочил репортер, ослепив вспышкой фотокамеры. На следующий день ее фото наверняка появится на первой полосе, но Эдвине не было до этого дела. Главное – помочь детям выйти. Филипп взял на руки Фанни и Алексис, Эдвина схватила Тедди, а Джордж побежал за носильщиком. Они вернулись в родные края: здесь им было спокойно, невзирая на любопытные взгляды толпы, – но ехать домой – в их осиротевший дом – было страшно!

Пока Эдвина сражалась с чемоданами и сумками, к ней торопливо подошел Бен Джонс, поверенный в делах ее отца, которого связывала с Бертрамом Уинфилдом многолетняя дружба: двадцать пять лет назад делили комнату в студенческом общежитии в Гарварде. Это был высокий привлекательный мужчина с мягкой улыбкой и светло-русыми волосами, поседевшими на висках. Бен знал Эдвину с младенческих времен, теперь же видел перед собой не юную девушку, а раздавленную горем молодую женщину, на плечи которой свалился неимоверный груз. Джонс прошагал к ней сквозь толпу, и люди безропотно расступились, давая ему дорогу.

– Здравствуй, Эдвина. – Его глаза были печальны, а сама она и вовсе едва не плакала. – Мне очень жаль. Примите мои соболезнования.

Весть о крушении «Титаника» стала для Бена страшным ударом. Он сразу же связался с газетой в надежде разузнать подробности. Там как раз получили известие от Эдвины с борта «Карпатии», и все сотрудники погрузились в траур. Бен горько оплакивал потерю друга и его супруги, сочувствовал Эдвине и очень жалел детей.

Младшие обрадовались Бену как родному, а Джордж и вовсе расплылся в улыбке, впервые за эти недели, даже у Филиппа, казалось, гора свалилась с плеч. Первое дружеское лицо с тех пор, как они пережили катастрофу! Только говорить о ней они решительно не хотели, и Бен попытался отогнать репортеров. Вид у всех был грустный и усталый, и даже Джордж, по наблюдению Бена, был сам не свой, хоть и пытался отчаянно всех веселить. У Алексис личико было неподвижное и какое-то отрешенное. Еще Бен заметил, как исхудала Эдвина.

– А мама умерла, и папа умер, – сообщила Фанни, когда они стояли на залитой солнцем платформе в ожидании багажа. Слова сестренки были для Эдвины как удар в солнечное сплетение.

– Знаю, и мне тоже очень грустно, – тихо ответил Бен, присев перед девочкой на корточки. – Мне было очень горько, и я плакал, когда я об этом узнал. – Он взглянул на Эдвину, мертвенно-бледную под черной вуалью. По правде говоря, все они были бледны как призраки – непросто пережить такой кошмар. У Бена щемило сердце, когда он смотрел на бедных сирот. – Зато мы рады, что ты поправилась, Фанни. Все здесь за тебя очень переживали.

Фанни с серьезным видом кивнула и принялась рассказывать о собственных несчастьях.

– Мороз укусил меня за пальчики! – Девочка подняла ладошку и показала пальцы, которых едва не лишилась, и Бен сочувственно закивал. – А Тедди так сильно кашлял, но теперь поправился.

Было так забавно слушать комментарии малышки, что Эдвина улыбнулась.

Из редакции газеты отца за ними прислали машину: ту самую, в которой они иногда выезжали на пикники, – еще Бен заказал карету для багажа, только его у них почти не было.

– Как хорошо, что вы нас встретили, – сказала Эдвина, когда они уже ехали в сторону дома.

Бен отлично знал, каково им сейчас, потому что сам потерял жену и сына в страшном землетрясении 1906 года. Его сердце было разбито, и он больше так и не женился. Мальчику было бы сейчас столько же, сколько Джорджу, поэтому он занимал в сердце Бена особое место.

Всю дорогу до дома Бен с Джорджем болтали, пока остальные сидели в задумчивом молчании. У всех на уме было одно и то же: каким пустым покажется дом без мамы и папы! – но оказалось еще хуже, чем ожидала Эдвина. Розы, которые мама посадила перед отъездом, теперь вовсю цвели, и яркие их лепестки радостно приветствовали путников, отчего на глазах у них выступили слезы.

– Смелее! Заходите же, – мягко подтолкнула Эдвина детей, которые нерешительно топтались в саду.

Казалось, ноги не слушались их, и Бену пришлось на ходу придумать веселую историю, чтобы приободрить детей, но никто его не поддержал. Все молча вошли в холл, озираясь по сторонам, словно это был чужой дом, а не тот, в котором они жили с рождения. Эдвина невольно прислушивалась, пытаясь уловить звуки, которых здесь больше не было: шорох платья мамы, позвякивание ее браслетов, голос отца на лестнице… Ничего, кроме тишины. Напряженно вслушивалась и Алексис, но все понимали, что никаких голосов и звуков нет и не может быть. Напряжение становилось невыносимым, и вдруг малыш Тедди нетерпеливо дернул Эдвину за рукав и спросил:

– А где же мама?

Последний раз малыш видел мать на пароходе, и его двухлетний ум подсказывал, что она должна быть где-то здесь.

– Мамы нет, родной. – Эдвина присела на корточки перед братом.

– Она ушла?

– Да, малыш, ушла. – Эдвина сняла шляпку, бросила на стол в холле и встала, не в силах продолжать этот разговор.

Сжав ручку Тедди, она грустно оглядела остальных и срывающимся голосом произнесла:

– Печальное возвращение, правда?

Мальчики только кивнули, а Алексис молча начала медленно подниматься по лестнице. Эдвина знала, куда та направилась. Лучше бы ей туда не ходить… А может, и наоборот: легче будет понять и принять случившееся. Филипп вопросительно посмотрел на Эдвину, но та лишь покачала головой.

– Ничего… пусть идет…

Печальным было их возвращение, но здесь, в родных стенах, они по крайней мере в безопасности.

Шофер внес их прискорбно немногочисленные чемоданы, и тут появилась пожилая экономка, миссис Барнс, вытирая руки о накрахмаленный белый передник. Милая добрая женщина, которая обожала Кейт, горько заплакала, обнимая Эдвину и детей. Нелегко им придется, поняла Эдвина. Десятки людей станут выражать им соболезнования, ожидая душераздирающих описаний и выспрашивая подробности. При одной только мысли об этом ей стало дурно.

Спустя полчаса Бен собрался ехать. Эдвина проводила его до двери, и он попросил дать ему знать, когда она сочтет возможным переговорить о делах.

– А когда нужно?

– Чем раньше, тем лучше. – Бен старался говорить как можно спокойнее, чтобы не волновать ни саму Эдвину, ни детей. Впрочем, они вряд ли бы его услышали. Джордж уже был наверху и чем-то стучал в своей комнате; Филипп разбирал почту и раскладывал книги; малышка Фанни с миссис Барнс пошла на кухню за печеньем; Тедди следовал по пятам за сестрой, то и дело оглядываясь, будто ожидая вот-вот увидеть маму и папу. – Вам предстоит принять кое-какие решения, – добавил Бен.

– Речь о газете? – Ей нужно было знать, ведь она думала об этом всю неделю. Хватит ли у них средств на жизнь? Ей всегда казалось, что денег у них достаточно, но что, если она ошибалась?

– Не только. Нужно решить, что делать с домом, обсудить кое-какие нюансы. У вашего отца были вложения… Должен вас предупредить, сэр Хикам считает, что вам следует все продать и переехать жить в Англию, но об этом мы можем поговорить позже. – Бен не хотел ее расстраивать, но лицо Эдвины вдруг вспыхнуло, глаза гневно сверкнули.

– А при чем тут мой дядя? Разве он мой опекун? – Она даже ужаснулась такой возможности, но Бен покачал головой, успокаивая девушку.

– Нет, по завещанию вашей мамы опекуншей назначена ее сестра Элизабет, но лишь пока вам не исполнится двадцать один год.

– Слава богу! – Эдвина улыбнулась. – До этого события осталось три недели, как-нибудь доживу. Надеюсь, мне не придется продавать газету?

Бен покачал головой.

– Может, когда-нибудь и возникнет такая необходимость, но сейчас там отличные ребята, так что газета обеспечит вам доход. Потом, через несколько лет или ею займется Филипп, или вам придется ее продать. А может, сама попробуешь, а, Эдвина?

Оба рассмеялись: только этого ей не хватало.

– Мы можем поговорить обо всем на следующей неделе, однако я могу сказать вам прямо сейчас, что никуда не поеду и ничего продавать не буду. Пусть все останется так, как есть… ради детей.

– Ты взваливаешь на себя непосильную ношу.

– Пусть так. – Помрачнев, Эдвина направилась к двери. – Я постараюсь, чтобы все оставалось так, как было при маме и папе.

Бен не сомневался, что Эдвина настроена серьезно. Ее решимость заслуживала восхищения, но справится ли она? Воспитывать пятерых детей и без того непростая задача для двадцатилетней девушки, но Бен знал, что она унаследовала отцовский ум и доброе сердце и упорство матери. Она найдет применение этим качествам, чего бы ей это ни стоило. Может, она и права… Может, и справится…

Эдвина со вздохом закрыла за ним дверь и огляделась. Сразу видно, что в доме давно никто не жил: ни цветов в вазах, ни радостных голосов, ни дуновений свежего воздуха. Похоже, ей предстоит потрудиться, но сначала нужно пойти взглянуть, что делают дети. Она слышала, что двое младших на кухне с миссис Барнс, а на втором этаже братья о чем-то спорят. Алексис в комнате не было, что неудивительно. Миновав собственную спальню, Эдвина медленно поднялась наверх, в залитые солнцем комнаты, где некогда жили ее родители.

Путь этот дался ей нелегко. Она понимала, что родителей там нет. Наверху было совершенно нечем дышать, словно многие месяцы там не открывали окна, но светило солнце и открывался чудесный вид на Восточную бухту.

– Алексис? – тихо позвала Эдвина, не сомневаясь, что сестра где-то здесь. – Дорогая, пойдем вниз… нам всем без тебя плохо.

Она понимала, что бедной девочке сейчас еще хуже. Эдвина знала, где искать сестру. Ее сердце сжалось, когда она вошла в обитую розовым атласом мамину гардеробную. Аккуратные ряды флакончиков с духами, шляпки на полках… Многочисленные пары туфелек, которые мама больше никогда не наденет. Эдвина избегала на них смотреть. На глаза опять навернулись слезы. Как не хотелось ей сюда приходить! Но нужно же было отыскать Алексис.

– Лекси? Выходи, малышка… пойдем вниз. – Тишина, лишь безжалостное солнце да аромат маминых духов. – Алексис!

Эдвина осеклась, наконец увидев сестру. Сжимая любимую куклу, та сидела в мамином шкафу и беззвучно рыдала, вдыхая знакомый запах духов. Совсем одна, в солнечный майский день. Эдвина опустилась на колени, обхватила ладонями личико малышки и принялась целовать мокрые от слез щечки.

– Я люблю тебя, дорогая… Я очень тебя люблю… Может быть, не так, как любила мама, но я с тобой, Алексис, поверь!

Эдвина едва могла говорить: сладкий аромат маминых духов, исходивший от одежды в шкафу, проникал ей в душу, навевая мучительные воспоминания. Было невыносимо сознавать, что они здесь, а мамы больше нет. По другую сторону коридора она видела гардеробную отца и аккуратно развешанные на плечиках костюмы. И впервые в жизни им с Алексис вдруг показалось, что они здесь чужие.

– Я хочу к маме, – заплакала девочка, прижимаясь к Эдвине.

– И я тоже, родная, я тоже… – заплакала Эдвина, покрывая поцелуями личико сестры. – Но она ушла… ее больше нет… а я с тобой. Обещаю, что никогда тебя не покину…

– Она тоже обещала… а сама ушла.

– Она не хотела… так вышло. Тут уж ничего не поделаешь.

Разве? Эдвина гнала от себя мысли об этом страшном дне с того самого момента, как сама покинула «Титаник». Почему мать отказалась садиться в шлюпку с ней и остальными детьми? Или потом, когда думала, что Алексис в шлюпке со старшей дочерью? Шлюпки отправлялись одна за другой… она могла сесть в одну из них, но предпочла остаться на тонущем корабле вместе с мужем. Филипп ей сказал, что мать сама приняла это решение… Как она могла так поступить с ними: с Алексис, Тедди, Фанни и мальчиками? Эдвина вдруг с ужасом осознала, что гневается на мать, но не признаваться же в этом бедной Алексис!

– Я не знаю, Лекси, почему так вышло, но ничего исправить нельзя! И теперь мы должны заботиться друг о друге. Нам всем ее не хватает, но как-то нужно жить дальше… ради нее.

Алексис некоторое время обдумывала ее слова: даже лобик наморщила, – а потом, когда Эдвина поставила ее на ноги и попыталась вывести из комнаты, заартачилась, в панике озираясь по сторонам, как будто боялась, что больше никогда не увидит мамину комнату, не прикоснется к ее одежде, не вдохнет тонкий аромат ее духов:

– Я не хочу идти вниз.

– Нам не надо здесь больше оставаться, Лекси, от этого только хуже. Я знаю, что она здесь, что всегда будет с нами, в наших сердцах. Мне все время кажется, что она рядом, смотрит на нас и радуется или грустит вместе с нами.

Алексис застыла в нерешительности, и Эдвина, подхватив ее на руки, понесла вниз. Сестра больше не выглядела такой испуганной и несчастной, она вернулась домой. Они и ждали, и страшились этого момента. Правда была ужасна: они стали сиротами. Остались только воспоминания, как мамины цветы в саду. В ту ночь Эдвина оставила флакончик духов, которые прихватила из комнаты Кейт, на столике в спальне Алексис. Отныне пахнуть этими духами будет миссис Томас, любимая кукла девочки. Слабое дуновение, смутное напоминание о женщине, которую они так любили и которая предпочла умереть вместе с мужем.

Глава 10

– К черту! – в ярости выкрикнула Эдвина. – Я не продам газету!

– Но твой дядя считает, что это необходимо. Только вчера я получил от него весьма убедительное послание. По крайней мере подумай над его словами. Он считает, что газета непременно захиреет, поскольку никто ею больше не управляет, и решительно настаивает, что все вы должны жить с ними, в Англии, – попытался убедить ее Бен, видимо, согласившись с мнением сэра Хикама.

– Чепуха. Временно это будет управляющий, а через пять лет дело возьмет в свои руки Филипп.

Бен вздохнул. Он прекрасно ее понимал. Возможно, она и права, но что, если ее брат не справится? Ведь издательское дело весьма и весьма непросто: огромная конкуренция. Нужны связи, опыт – откуда им взяться у молодого человека двадцати одного года? Слишком тяжелая для него ноша, как и для самой Эдвины пятеро детей.

– Сейчас газета в надежных руках, как вы сами сказали, – напомнила Эдвина. – Так к чему столь радикальные меры?

– А что, если что-то пойдет не так?

– Тогда я займусь ею сама. Ну а пока газета не дает ни малейших поводов для беспокойства, я позабочусь о детях.

Эдвина чувствовала, что ужасно устала и ее терпение истощалось. Ей придется многому учиться. У родителей были акции различных компаний и облигации, небольшое имение в Южной Калифорнии – его-то Эдвина как раз решила продать, чтобы сохранить их дом. Оставалась газета. Голова шла кругом! А дети все еще не пришли в себя. Джордж плохо учился и все чаще нарушал дисциплину, а Филипп боялся провалить экзамены, поэтому по вечерам Эдвине приходилось с ним заниматься. К этому надо прибавить слезы, постоянные кошмары по ночам… Ей казалось, что жизнь ее превратилась в карусель, с которой невозможно сойти: все по кругу, по кругу, по кругу… На себя не оставалось ни минуты, как и на горькие воспоминания о Чарлзе. О ней самой позаботиться некому, да и, наверное, уже не будет никогда.

– Эдвина, разве не проще поехать в Англию и некоторое время пожить у Хикамов? Позволь им тебе помочь!

Это предложение показалось Эдвине оскорбительным.

– Мне не нужна помощь: мы отлично справляемся.

– Конечно, – не стал спорить Бен. – Но ты взвалила на себя такую ответственность! Вот родственники и хотят тебе помочь!

Но у Эдвины было на сей счет иное мнение.

– Ничего подобного! Они просто хотят все забрать себе. – Слезы хлынули у нее из глаз. – Наш дом, наших друзей, школу у детей, возможность жить так, как мы хотим! Неужели вы не понимаете? Все, что у нас есть…

– Нет, – покачал головой Бен. Ему так хотелось ее утешить, но увы, было нечем.

После этого разговора Хикамов Бен больше не упоминал, и под его руководством Эдвина начала входить в курс издательского дела. Решение было принято, и неважно, кто что о ней подумает. Она должна все сохранить: и газету – для братьев, и дом – для всей семьи.

– Я могу позволить себе жить так, как раньше, Бен? – Сейчас это был главный вопрос. Эдвине приходилось думать о том, что совсем недавно даже в голову ей не приходило.

К счастью, поверенный был с ней откровенен.

– Да, конечно. Пока дела идут прекрасно: с домом никаких осложнений не предвидится, газета приносит достойный доход, но со временем может стать обременительной.

– Значит, я сохраню и то и другое. Что еще?

Ее деловая хватка поражала Бена. Возможно, она права и все нужно оставить как есть. Сейчас это был ее главный вклад в будущее детей.

В стотысячный раз она попыталась объяснить все это дяде Руперту, и – о чудо! – до него наконец дошло: похоже, он был даже рад. Ведь это тетя Лиз умоляла его разрешить им приехать, а он всего лишь хотел исполнить долг. Эдвина писала, что все они премного благодарны ему за заботу, но настолько потрясены случившимся, что лучше останутся дома, чтобы набраться сил, пожить тихо и спокойно в знакомой обстановке. Сейчас они никак не смогут принять их предложение, несмотря на всю любовь, которую питают к дяде Руперту и тете Лиз.

И сэр Хикам ответил, что всегда будет рад их принять, если передумают. Тетя Лиз принялась забрасывать их письмами с обещаниями приехать их навестить при первой же возможности. Отчего-то письма ее очень расстраивали Эдвину, хоть она и скрывала это от детей.

– Итак, решено: мы никуда не едем, – сказала Эдвина Бену с другого конца огромного письменного стола в его адвокатской конторе. – Я вообще сильно сомневаюсь, что когда-нибудь ступлю на палубу корабля: просто не смогу. Вы даже не представляете, как это было…

Эдвину до сих пор мучили кошмарные сны – громадная корма поднимается в небо, с винтов льется вода… Она знала, что кошмары снятся и остальным. Ни за какие сокровища не станет она подвергать их подобному испытанию, что бы там ни говорил Руперт Хикам, который якобы считал своим долгом им помочь.

Требовалась немалая отвага, чтобы пытаться справиться с такой ношей в одиночку, но, к немалому удивлению Бена, Эдвина прекрасно справлялась, полная решимости продолжать дело погибших родителей, и это было достойно восхищения. Любая другая на ее месте, закрывшись в собственной спальне, сейчас оплакивала бы свою незавидную долю. Эдвина же упорно шла к своей цели без единой жалобы. Ее чувства выдавал лишь скорбный взгляд, который глубоко трогал душу Бена.

– Прости, но я вынужден задать этот вопрос. Пришло очередное письмо из компании «Белая звезда». Их интересует, не собираешься ли ты подавать на них иск в связи со смертью родителей. Что мне им ответить? Если тебе интересно мое мнение, это следует сделать, учитывая расходы, которых не возместить. Неприятно об этом говорить, однако я должен знать, как ты намерена поступить, чтобы дать им ответ…

Она печально взглянула на него, и Бен в который раз поразился ее красоте. Слишком быстро ей пришлось повзрослеть: он видел перед собой уже не девочку, а молодую женщину, которая очень нравилась ему.

– Бог с ними, – сказала она задумчиво.

На нее опять нахлынули воспоминания. При чем здесь деньги? Они чуть не потеряли Алексис… малыш Тедди чуть не замерз до смерти… Фанни отморозила пальцы… родители… Чарлз… А их страхи, кошмары и слезы… фата, которую она никогда не наденет… его перчатки, которые лежат теперь в ящике ее комода! Она не могла заставить себя смотреть на бухту, ей становилось дурно от одного взгляда на корабль. И сколько они собираются заплатить за все это? За ее разбитую жизнь? Какую цену они назначат?

– То, что мы потеряли, возместить невозможно.

Бен кивнул с грустным видом.

– Похоже, остальные думают так же. Асторы, Уиденеры, Штраусы… все отказались от иска. Полагаю, что некоторые потребуют возместить стоимость утраченного имущества. И я могу, если хочешь. Нужно просто заполнить исковое заявление.

Эдвина лишь покачала головой. Смогут ли они когда-нибудь забыть? Будет ли жизнь хотя бы отдаленно похожей на ту, до «Титаника»?

– Как вы думаете, Бен, – спросила она печально, – когда-нибудь мы перестанем вспоминать ту ночь? Алексис перестанет тайком бегать наверх, чтобы погладить мамину шубу или ночную сорочку, а из глаз Филиппа исчезнет страдальческое выражение, словно у него на плечах вся тяжесть мира? И малыш Тедди перестанет по ночам звать маму?

По ее щекам бежали слезы, и Бен, обойдя письменный стол, обнял ее за плечи. Эдвине вдруг показалось, что это отец ее успокаивает. Она уткнулась мокрым лицом ему в плечо.

– Стоит закрыть глаза, и я вижу их всех. И мне все время кажется, что скоро за мной из Англии приедет Чарлз. Господи!

Эдвина плакала, а Бен держал ее в объятиях, страдая от того, что ему нечего ей сказать. Впрочем, что бы он ни сказал, это ничего не изменит: не вернет погибших, не облегчит горе.

– Должно пройти время: ведь еще и двух месяцев не прошло.

Она со вздохом кивнула и печально улыбнулась.

– Простите.

Эдвина встала, поцеловала его в щеку и рассеянным жестом поправила шляпку. Это была хорошенькая шляпка, некогда купленная Кейт в Париже. Проводив ее до дверей конторы, Бен подошел к окну. Эдвина обернулась, помахала ему рукой и села в экипаж. Какая же она красивая! Исключительно красивая молодая женщина.

Глава 11

Лето пролетело в трудах и заботах, незаметно. В июле, как это было заведено при родителях, Эдвина повезла детей на дачу на озеро Тахо, которую они всегда снимали у друзей отца. Эдвина не хотела нарушать заведенный порядок. Уинфилды жили в маленьких уютных бревенчатых домиках. Филипп и Джордж рыбачили и прочесывали окрестности. По вечерам Эдвина ходила с младшими купаться и загорать. Простая беззаботная жизнь! Здесь Эдвина впервые почувствовала признаки долгожданного выздоровления. Как они этого ждали! Даже ей перестала сниться та страшная апрельская ночь. Часто она лежала в постели, перебирая события прошедшего дня, и даже иногда позволяла себе вспомнить предыдущее лето, когда была здесь с Чарлзом. Мысленно она всегда была с ним, и ее воспоминания были теперь более сладостными, чем горькими.

Раньше они отдыхали по-другому. Отец, бывало, изобретал для мальчишек самые невероятные приключения, а она вместе с мамой отправлялась на прогулку вокруг озера. Они собирали дикие цветы, говорили о жизни, мужчинах, детях, супружестве. Тогда-то Эдвина и призналась, что влюблена в Чарлза. Правда, к тому времени это ни для кого не было тайной, а Джордж и вовсе беспощадно изводил сестру. А как она была счастлива, когда Чарлз приехал из Сан-Франциско к ним погостить! Дети бросились разбирать подарки, а они, чтобы побыть вдвоем, отправились гулять.

Теперь, когда она погружалась в воспоминания, а потом возвращалась к действительности, невозможно было сдержать слезы. Это лето стало для нее испытанием. Эдвина пыталась заменить детям мать, но иной раз чувствовала себя совершенно беспомощной. Пока учила Алексис держаться на воде, надо было не спускать глаз с Фанни, которая играла в куклы на берегу. Тедди ходил за ней по пятам, а Филипп расспрашивал о Гарварде. Эдвине приходилось заменять им и мать, и отца; быть и подругой, и наставницей, и советчицей.

Они прожили на даче неделю, когда из города неожиданно приехал Бен: как всегда, с подарками для всех и книгами для Эдвины. С ним было интересно и весело, дети всегда радовались ему как любимому дядюшке, даже Алексис заливалась счастливым смехом, бросаясь ему навстречу. Вот и сейчас, едва завидев его, побежала к нему: босая, лохматая, – они с Эдвиной только что вернулись с озера. Алексис казалась резвым жеребенком, зато Тедди на руках старшей сестры выглядел медвежонком. На глаза Бена наворачивались слезы, когда он смотрел на детей погибшего друга. Берт так любил их всех! И его семья столько значила для самого Бена… Сейчас, когда он их увидел, горечь утраты сделалась нестерпимой.

– У вас тут как в сказке! – улыбнулся Бен и снял Тедди с рук Эдвины.

Она ответила ему улыбкой, заправляя за ухо блестящую черную прядь.

– Детям здесь очень весело.

– Кажется, тебе тоже свежий воздух пошел на пользу.

Загорелая и отдохнувшая, она была чудо как хороша! Поговорить им удалось только вечером: весь день их внимания требовали дети.

– Как хорошо оказаться здесь снова! – сказала Эдвина, когда они с Беном сидели на террасе.

О том, что это место воскрешало в ней воспоминания о родителях, можно было и не говорить: оба и так это понимали. Бену Эдвина могла сказать то, чего не сказала бы никому другому, ведь он был самым близким другом отца. И как странно было вернуться туда, куда раньше они ездили все вместе: как будто в душе они надеялись их тут найти. Мало-помалу и Эдвина, и дети стали привыкать к мысли, что их больше нет. То же и с Чарлзом… Ей было легче думать, что он просто уехал в Англию и скоро вернется. Сейчас она уже могла сказать себе, что он не вернется никогда. Никто из них не вернется. Все они еще жили воспоминаниями, но впервые за долгое время могли улыбаться.

Глядя, как садится солнце за горной грядой, Эдвина и Бен говорили о Кейт и Бертраме и даже смеялись, вспоминая о приключениях предыдущего лета, особенно когда Бен напугал всех до полусмерти, ввалившись к ним с медвежьей шкурой на плечах!

Они говорили о рыбалке в горных ручьях, о целых днях на озере в арендованной лодке. Болтали обо всяких глупостях, делились воспоминаниями, которые обоим были очень дороги, и впервые за многие месяцы они приносили им скорее облегчение, чем боль. С Беном Эдвина могла смеяться, вспоминая отца и мать. В их воспоминаниях родители были живыми людьми, а не призраками прошлого, о них можно было говорить и с детьми.

– Ты отлично с ними справляешься, – заметил Бен.

Эдвину тронуло его замечание: порой она казалась себе такой беспомощной…

– Я стараюсь, хотя с ними бывает нелегко.

– Растить детей вообще нелегко, но какое счастье, когда они есть! – А затем Бен заговорил о том, что занимало его мысли не первый день. – Хватит тебе сидеть затворницей. Вспомни родителей! Они не просто воспитывали вас, а путешествовали, виделись с друзьями. Кейт находила себе множество занятий вне дома, а у отца была газета.

– Вы предлагаете мне пойти работать? – усмехнулась Эдвина.

– Нет, я имею в виду – выезжать в свет, видеться с друзьями.

Эдвина почти нигде не бывала без Чарлза, и Бену, который часто обедал с ее родителями, очень нравилось видеть девушку под руку с молодым человеком, в красивом платье, с сияющими глазами. Вот такая жизнь ей подходит, а не существование затворницы или вдовы, матери семейства. Для Эдвины ничего не кончено – все только начинается, пусть теперь и по-другому.

– Разве больше нет вечеринок, на которые ты раньше ходила? – Он не стал упоминать Чарлза, опасаясь причинить ей боль.

– Не смогу… – Эдвина опустила глаза. – Прошло слишком мало времени.

Ей не верилось, по крайней мере сейчас, что вообще когда-нибудь захочется выезжать. В любом случае, напомнила она Бену, у нее все еще строгий траур: только черное и никаких развлечений – разве что с детьми.

– Но так нельзя! – возразил Бен. – Ты еще глубже загоняешь себя в уныние.

Эдвина сама не заметила, как миновал ее двадцать первый день рождения. Да это было и не важно. Главное, что теперь она совершеннолетняя и может подписывать нужные документы.

Ночевал Бен в домике мальчишек, чему те были очень рады. В пять утра он их разбудил и повел на рыбалку, а когда они вернулись с уловом, пропахшие рыбой с головы до ног, Эдвина как раз готовила завтрак. Она привезла с собой новую няню – девушку-ирландку по имени Шейла, спокойную и исполнительную, но дети никак не могли к ней привыкнуть: им очень недоставало Уны. Шейла взялась почистить улов, а Эдвине пришлось жарить рыбу на завтрак.

Бен провел с ними несколько чудесных дней, и всем было ужасно жаль, когда пришло время ему уезжать. Эдвина наспех приготовила ему кофе с бутербродами, уже пора было отправляться, а мальчишки так и не появились. Внезапно из кустов на лужайку выскочил Филипп и закричал, с трудом переводя дыхание:

– Знаешь, что учудил этот гад? Я задремал на берегу, а он в это время побросал в воду свои вещи: бейсболку, ботинки, рубашку… Я не знал, что думать… Пришлось лезть в воду и все это доставать, а там ил, коряги…

Филипп отвернулся, чтобы никто не видел, как он расстроен, но тут появился Джордж.

Эдвина ничего не успела сказать, как Филипп набросился на брата, двинул ему в ухо, схватил за плечи и стал трясти.

– Никогда больше не смей так шутить! Когда в следующий раз надумаешь сотворить что-нибудь подобное, пеняй на себя.

– А нечего дрыхнуть! Вечно ты или спишь, или читаешь. Называется, пришел рыбу ловить! – выкрикнул Джордж.

– Ты что, не помнишь, что всегда говорил папа? Мы должны держаться вместе.

Это была не просто ссора, и Джордж не сдавался, гневно глядя на Филиппа.

– Папа, но не ты!

Джордж замахнулся на брата, но тот успел увернуться и его кулак пролетел мимо.

– Я никому ничем не обязан! – еще больше разозлился Джордж, и слезы брызнули у него из глаз. – Ты никогда не заменишь мне отца, даже не старайся!

Теперь оба, красные как раки, заливались злыми слезами, и Бен решил, наконец, вмешаться.

– Ладно, выпустили пар – и достаточно!

Приобняв за плечи Джорджа, который продолжал сыпать оскорблениями, Бен повел его прочь. Филипп мало-помалу успокоился и, сердито взглянув на Эдвину, бросился в свой домик. Громко хлопнула дверь.

Эта вспышка агрессии показала, насколько они еще ранимы и как тяжело им сознавать, что отца больше нет. Успокоив Джорджа, Бен попрощался с ним и подошел к Эдвине. Ссора братьев только подтвердила то, что он с самого начала подозревал: семья – слишком тяжелая ноша для Эдвины, чтобы нести ее в одиночку. Бен снова задумался: не попытаться ли все-таки убедить ее уехать в Англию, к родственникам, – но стоило заглянуть ей в глаза, как понял: Эдвина ни за что не согласится. Она намерена жить своей семьей, в родных местах, даже если это и непросто.

– Все будет хорошо, – заверила Эдвина Бена. – Просто Филипп наконец избавился от негативной энергии, да и Джорджу это будет полезным уроком: хватит устраивать свои глупые розыгрыши. В следующий раз он подумает дважды.

– А ты сама? – спросил Бен. – Как ты справишься с ними одна?

Мальчишки растут, им нужна мужская рука, еще трое маленьких детей. А помочь некому. Но она, надо отдать ей должное, ни разу не пожаловалась.

– Вы же знаете: эти хлопоты мне только в радость. – Эдвина сказала это так спокойно, что в правдивости ее слов не приходилось сомневаться. – Я очень их всех люблю.

– И все-таки я за тебя очень беспокоюсь. Если что-нибудь понадобится – обращайся без всякого стеснения.

Она благодарно чмокнула его в щеку, потом долго махала вслед, пока машина не скрылась вдали.

Глава 12

Жаль было уезжать с озера, однако в Сан-Франциско было полно дел. Теперь она вместе с Беном присутствовала на ежемесячных совещаниях в редакции. Пусть все видят, что ей небезразлична судьба газеты! Правда, Эдвина не ожидала, что ей и в самом деле будет интересно. Ей, как хозяйке газеты, принадлежало решающее слово, если речь шла о каких-то важных решениях, но до сих пор было неловко занимать кресло отца: ведь она так мало знала, что порой даже не понимала, о чем вообще идет речь. Она не собиралась управлять газетой сама, но должна была сохранить ее для Филиппа, поэтому была очень благодарна Бену за его советы.

Следующий после августовского заседания день стал для Эдвины настоящим потрясением. Она возилась в саду: сражалась с сорняками, – когда курьер принес внушительных размеров посылку из Англии. Наверное, от тети Лиз, решила она, недоумевая, что такое она могла ей послать. Эдвина попросила миссис Барнс оставить посылку в холле, а сама пошла в дом вымыть руки. Когда же вернулась и увидела имя отправителя, испытала настоящий шок. Это было отнюдь не Хикам, а… Фицджеральд, и адрес был написан изящным аккуратным почерком, который, несомненно, принадлежал матери Чарлза.

Она взяла сверток и с некоторой опаской отнесла к себе в спальню. Руки у нее дрожали, когда она разрывала упаковочную бумагу. Что могла прислать ей леди Фицджеральд? Что-то на память о Чарлзе? Эдвине стало страшно.

В доме было тихо: старшие отправились к друзьям, а троих малышей Шейла повела в парк «Золотые ворота», где открыли новую карусель. Сейчас ей никто не мог помешать, и Эдвина принялась осторожно снимать слои бумаги. Посылка прибыла почтовым пароходом, а затем долго ехала поездом, и ей понадобилось больше месяца, чтобы добраться из Англии в Калифорнию. Эдвина отметила, что, несмотря на объем, посылка очень легкая – как будто внутри вообще ничего нет. Под упаковочной бумагой обнаружилась белая коробка с приложенным к ней письмом в голубом конверте, с гербом Фицджеральдов в верхнем левом углу. Эдвина отложила его в сторону – было слишком любопытно заглянуть в коробку. Развязав ленту, она подняла крышку – и ахнула. Внутри обнаружились ярды и ярды белого тюля и изящный венок из белого атласа, искусно расшитый сияющими крошечными жемчужинками. Ее свадебная фата! Та самая, которую леди Фицджеральд должна была привезти в Америку. Сопоставив даты, Эдвина поняла, что как раз на следующий день и должна была бы состояться ее свадьба. И вот теперь все, что ей осталось, – это фата, которую она держала в трясущихся руках. Невесомое облако тюля, что было подобно несбывшейся мечте, заполнило комнату. Дрожа всем телом, Эдвина надела фату и, обливаясь слезами, посмотрела на себя в зеркало. Именно о такой фате она мечтала. Интересно, каким было бы ее подвенечное платье? Разумеется, не менее прекрасным, чем фата, только теперь этого никто не узнает. Ткань, которую они везли для него, теперь покоится на дне морском вместе с «Титаником». До сегодняшнего дня Эдвина не позволяла себе думать о том, чего не будет: какой смысл? – но теперь в ее руках оказалась фата, и она слишком живо напомнила ей о несбывшемся…

Не снимая фаты, Эдвина села на постель, роняя слезы, распечатала письмо леди Фицджеральд и впервые за многие месяцы ощутила безнадежное одиночество: черное траурное платье и подвенечная фата, окутавшая ее невесомым облаком…

Эдвина начала читать и словно услышала голос леди Фицджеральд, что вызвало новый поток слез. Чарлз был так похож на мать: такой же высокий, с горделивой осанкой – истинный английский аристократ.

«Дорогая моя девочка, милая Эдвина! Ни дня не проходит, чтобы мы не вспоминали тебя… Трудно поверить, что всего четыре месяца назад ты покинула Англию, а еще труднее – во все случившееся.

С волнением и сочувствием посылаю тебе это. Я очень боюсь, что ты расстроишься, когда получишь фату, но поскольку она готова, мы с отцом Чарлза решили, что она должна быть у тебя. Пусть останется символом тех прекрасных дней и той любви, что питал к тебе наш сын. В его жизни не было ничего и никого дороже тебя, и я знаю, что вы были бы очень счастливы вместе. Спрячь ее, не думай о ней слишком часто… но, может быть, тебе захочется иногда взглянуть на нее и вспомнить нашего дорогого Чарлза, который так тебя любил.

Мы надеемся когда-нибудь увидеть тебя снова, а сейчас хотим заверить тебя в любви к тебе, твоим братьям и сестрам. Мыслями мы всегда с тобой, наша дорогая Эдвина…»

Она подписалась: «Маргарет Фицджеральд», – но слезы так застилали Эдвине глаза, что она едва могла разобрать еще хоть строчку. Девушка так и сидела она на кровати, с фатой на голове, пока не услышала, как тяжело хлопнула входная дверь и зазвенели детские голоса. Младшие вдоволь накатались на карусели и, довольные и счастливые, вернулись домой. А она так и просидела: с фатой на голове, с мыслями о Чарлзе и завтрашнем дне, когда должна была за него выйти, – до тех пор, пока в комнату не ворвалась Фанни и не бросилась в объятия старшей сестры. Она не увидела слез, не заметила и отчаяния в ее глазах. Фанни была еще слишком мала, чтобы понимать, что произошло. Убрав коробку с фатой на дальнюю полку, Эдвина выслушала подробный доклад малышки про парк и про карусель. Подумать только: там были лошадки, медные кольца, золотые звезды и громко играла музыка. А для тех, кто не хотел кататься на лошадке, имелись расписные санки.

– А еще там были лодочки! – с восторгом добавила девочка, но тут же спохватилась: – Только нам они не понравились, правда, Тедди?

Мальчик, вслед за сестрой появившийся в комнате, помотал головой. Никто из детей не заметил состояния старшей сестры, и только Филипп, после того как младшие легли спать, спросил, поднимаясь вместе с ней на второй этаж:

– Что-то случилось, Уини? Ты плохо себя чувствуешь?

Эдвина задумчиво кивнула, но рассказать про посылку не решилась. Интересно, помнит ли он, какое сегодня число?

– Сегодня я получила письмо от леди Фицджеральд, матери Чарлза.

В отличие от сорвиголовы Джорджа, Филипп обладал более тонкой душевной организацией и сразу же обо всем догадался.

– Завтра будет… была бы… – Язык отказывался произносить слова, поэтому Филипп просто дотронулся до ее руки. – Прости.

В глазах Эдвины стояли слезы, и, ни слова больше не сказав друг другу, брат и сестра обнялись на верхней площадке лестницы и разошлись по своим комнатам.

«Почему так случилось? – билась в мозгу мысль. – Почему не хватило шлюпок? Ведь это такая малость… спасательные шлюпки для всех, кто был на борту!» Мучили Эдвину и другие вопросы. Например, почему на «Калифорнийце» выключили радио и не услышали их отчаянных призывов о помощи, сигналов бедствия, которые разнеслись по всей Атлантике. Ведь они были всего в нескольких милях от «Титаника» и могли бы спасти всех. Слишком много накопилось этих «почему» и «если бы только», но все они теперь потеряли смысл. Эдвина, закрывшись в комнате, разрыдалась, оплакивая свадьбу, которой не суждено состояться.

Глава 13

Как и следовало ожидать, Рождество в тот год было грустным, во всяком случае для старших. У малышей было дел по горло: выпечка, украшение дома, – так что вряд ли они замечали, что атмосфера в доме невеселая. Бен возил мальчиков на выставку автомобилей, а потом все вместе они ездили в отель «Фермонт» взглянуть на самую лучшую рождественскую елку. Друзья отца и матери прислали множество приглашений, но те не доставляли детям радости, а скорее боль, напоминая, что теперь они сироты.

Алексис держалась по-прежнему замкнуто, но Эдвина не жалела сил, чтобы ее расшевелить. Время от времени девочка убегала наверх, в комнату матери, но это уже не пугало. Просто они сидели рядом на розовом диванчике в гардеробной Кейт или на кровати и разговаривали, и в конце концов девочка соглашалась спуститься к остальным.

Странное чувство возникало у Эдвины в этих комнатах. Она как будто находилась в святилище. Для всех их эти комнаты стали храмом, посвященным памяти родителей. Одежда Кейт и Берта так и висела в шкафах, и у Эдвины не хватало духу вынести эти платья и костюмы. Мамины щетки для волос и золотой несессер лежали там, где она их оставила. Миссис Барнс заботливо вытирала пыль повсюду, но тоже старалась подниматься сюда как можно реже, объясняя это тем, что здесь ей всегда хочется плакать, а Шейла подниматься туда отказывалась наотрез, даже если нужно было искать Алексис.

И вот Эдвина приходила сюда время от времени – втайне от других. Ей казалось, что там она ближе к ним и ей проще вспоминать, какими они были… Было трудно поверить, что они погибли всего восемь месяцев назад. Иногда эти месяцы казались одним мигом, иногда – целой эпохой. И в рождественский сочельник, когда младшие уже отправились спать, Эдвина призналась в этом Филиппу.

Это было первое Рождество без родителей, и для Эдвины оно стало настоящим испытанием, но она справилась. Малыши, как обычно, повесили у камина чулочки. Все вместе они спели рождественские гимны, приготовили угощение и сходили в церковь. Эдвина накупила подарков и заботливо их упаковала, как всегда делала мама, а в полночь Филипп, сонно зевая, от имени всей семьи поблагодарил ее – так, как это делал отец. Эдвина была очень тронута.

На Рождество к ним приехал Бен, как Санта-Клаус, обвешенный коробками и пакетами. Тедди он привез чудесную лошадку на палочке, девочкам – куклы, большой набор фокусника – Джорджу (отчего тот пришел в неописуемый восторг), часы для Филиппа, а для Эдвины – кашемировую шаль нежно-голубого цвета тончайшей работы. Эдвина сказала себе, что сможет носить ее в апреле, когда подойдет к концу срок траура.

– Не терпится снова увидеть тебя в ярком платье, – заметил Бен, когда Эдвина, развернув подарок, принялась его благодарить.

Дети тоже приготовили ему подарки. Джордж изобразил масляными красками собаку Бена: вышло не очень похоже, но ведь не это главное. Филипп вырезал из дерева оригинальную подставку для ручек. Эдвина выбрала для него сапфировые запонки из отцовской коллекции, сначала, конечно, посоветовавшись с мальчиками. Все понимали, что этот подарок особенный: Бен был лучшим другом их отца, а теперь как мог поддерживал.

Для Бена Рождество тоже было печальным, поскольку приносило мучительные воспоминания о семье, которой не стало шесть лет назад. И вот сейчас, собравшись вместе, они могли подбодрить друг друга. Пусть ненадолго, но они развеселились, перестали грустить, а когда Тедди уснул на коленях у Бена, тот отнес малыша наверх и вместе с Эдвиной уложил спать. Он был так добр к ним! Девочки обожали Бена не меньше, чем мальчики, и требовали внимания к себе, если видели, что он или играл с Тедди, или беседовал со старшими.

Впервые за последние годы Бен уходил домой без печали: на душе у него было радостно и тепло. Рождество, от которого он ничего не ждал, обернулось сущим благословлением Небес.

В первый день нового года прибыла тетя Лиз и с той самой минуты, как сошла с поезда, принялась рыдать. Ее траурное облачение выглядело таким мрачным и строгим, что Эдвина грешным делом подумала, не умер ли дядя Руперт. Нет, поспешила успокоить ее Элизабет, но пребывал не в лучшем состоянии: жестокие приступы подагры мучили его с самой осени. По словам тетки, гнев из-за постоянной боли почти лишил его рассудка.

Каждый знакомый предмет или фотография, когда она обходила дом, опираясь на руку Эдвины, вызывал поток слез, а глядя на детей, и вовсе рыдала в голос, что вконец их расстроило. Элизабет не могла смириться с мыслью, что любимой сестры больше нет, а ее дети стали бедными сиротами. Эдвине теткины стенания были как нож в сердце. Все прошедшие после трагедии месяцы они очень старались не просто выживать, а жить полной жизнью, но тетя Лиз не желала этого понимать. То она сетовала, что дети выглядят бледными и несчастными, то наседала на Эдвину с расспросами об их кухарке – если, конечно, таковая вообще имеется в их доме.

– Та же самая, что и раньше. Ты же помнишь миссис Барнс, тетя? – пыталась успокоить ее Эдвина, но тетка лишь заливалась слезами.

Какой ужас, всхлипывала Лиз, что Филиппа и Джорджа воспитывает сестра! Почему – тетка так и не уточнила. Похоже, она сама пребывала в жесточайшей депрессии. Когда Элизабет вошла в гардеробную сестры и увидела, что в шкафу по-прежнему висят ее платья, ее так заколотило, что Эдвина всерьез забеспокоилась о состоянии ее психики.

– Я не вынесу… не вынесу… о-о, Эдвина, как ты можешь? Как ты могла?

Эдвина не понимала, что такого ужасного она совершила, и тетка поспешила объяснить:

– Как ты могла оставить все это как есть, словно они были здесь только сегодня утром?

Элизабет истерически рыдала, качая головой и сверля племянницу обвиняющим взглядом. Та осмотрелась – все вроде на своих местах: костюмы отца, мамины наряды, щетка для волос, золото и розовая эмаль…

– Ты должна избавиться от всего этого немедленно! – воскликнула она, но Эдвина лишь покачала головой и тихо сказала, подавая тетке стакан воды, который благоразумно принес для нее Филипп:

– Мы пока не готовы. И еще, тетя Лиз: постарайтесь держать себя в руках. Вы очень расстраиваете детей.

– Как ты можешь такое говорить, бесчувственная! – Она принялась рыдать с удвоенной силой. Казалось, от ее криков дрожат стены, и Эдвина поспешила отправить детей на прогулку в сопровождении Шейлы. – Если бы ты знала, как оплакивала я ее все эти месяцы… что значила для меня ее смерть… моей единственной сестры!

Элизабет как будто забыла, что они потеряли мать, отца, а Эдвина – еще и жениха: ее заботило только собственное горе.

– Вам следовало приехать в Англию, как Руперт и предлагал, – причитала Лиз. – Уж я бы о вас позаботилась!

Эдвина из эгоистических соображений лишила ее последнего шанса проявить материнские чувства: отказалась приехать и осталась в Сан-Франциско, – а теперь Руперт их больше не зовет. Вроде поверенный написал ему, что они отлично справляются, да и здоровье не позволяет. Племянница все разрушила своим упрямством! Вся в отца!

– Было очень дурно с твоей стороны пренебречь приглашением, пока тебя звали, – заключила Лиз.

Филипп внезапно разозлился и процедил сквозь зубы:

– Ничего дурного моя сестра не делала, мэм.

Чтобы избежать скандала, Эдвине даже пришлось отослать его вниз, к Джорджу.

Элизабет пробыла у них до конца января, и временами Эдвине казалось, что тетя сходит с ума. Она все время рыдала и доводила до слез детей. В конце концов она все же заставила Эдвину убрать содержимое шкафов. Вещи перенесли в кладовую, потому что расставаться с ними она решительно отказалась. Кое-что из вещей сестры Элизабет забрала себе на память о временах их с Кейт юности.

Когда наконец они проводили тетю Лиз на паром, чтобы добраться до Окленда, на железнодорожный вокзал, Эдвине показалось, что гора свалилась с плеч. Тетка до самого последнего дня изводила ее слезами и упреками, жалобами на судьбу, которая оказалась к ней столь немилосердна. Подумать только: сестра погибла, Эдвина с младшими детьми отказалась к ней приехать, да и вообще жизнь закончилась. Зла она была и на Руперта – в Англии с ним ни дня счастливого не помнила! За прошедшие после трагедии месяцы Лиз как будто осознала свое поражение. Эдвине даже начинало казаться, будто тетка оплакивает не смерть сестры, а собственную неудавшуюся жизнь. Даже Бен начал ее, в конце концов, избегать.

Проводив ее и вернувшись домой, Эдвина в изнеможении упала в кресло. Дети тоже притихли. Если раньше они не знали, чего ждать от тетки, то теперь стало окончательно ясно: Эдвина правильно сделала, что отказалась к ней ехать.

Как же непохожи были родные сестры!

Глава 14

Наступила печальная дата – годовщина со дня смерти родителей. Поминальная служба в церкви прошла душевно и очень по-домашнему. Все вспоминали, какими добрыми были Кейт и Берт, какими отзывчивыми, сколько сделали для их прихода. И Бог вознаградил их детьми. Братья и сестры Уинфилд сидели в первом ряду, внимательно слушали и время от времени утирали слезы, но то были слезы гордости за родителей.

После службы Эдвина пригласила близких друзей отца и матери на чай. Впервые с того рокового дня они позволили себе немного отвлечься и отпраздновали день рождения Алексис. Миссис Барнс испекла торт, как было при Кейт, погода радовала теплом – в самый раз для праздника. Люди, с которыми Эдвина почти не виделась целый год, были счастливы получить приглашение – год траура подошел к концу. Эдвина по-прежнему носила на левой руке подаренное на помолвку кольцо, да и священник в церкви упомянул Чарлза, но никто не сомневался, что такая красивая девушка не долго будет одна. Бен заметил, как смотрят на нее молодые люди и, странное дело, ему это было не приятно.

Когда гости разошлись, а Эдвина сидела на качелях в окружении младших детей, Бен подошел к ним.

– Чудесно прошел день. Вы великолепно все организовали. Родители бы вами гордились. Из юной девушки, почти ребенка, их дочь превратилась в прекрасную молодую женщину. Вы так изменились за этот год!

Эдвина улыбнулась, польщенная, и призналась:

– Иногда я так переживаю из-за того, что не могу сделать больше, особенно для Алексис.

– Куда уж больше, – возразил Бен. – Да и соседи оценили твои труды по достоинству: вон сколько приглашений оставили.

– Да, люди очень добры ко мне, – с улыбкой согласилась Эдвина. – Но я не собираюсь ничего менять: мне есть чем заняться. Почему этого никто не понимает? Все только и думают, как бы меня замуж выдать.

Бен боялся себе признаться в том, что почувствовал… Ведь она для него ребенок… дочь его лучшего друга, которую он знал с пеленок. Но кого он пытался обмануть?

– Вы чем-то расстроены? – спросила Эдвина.

– Ничего подобного! – солгал Бен.

– Нет-нет, у вас мрачный вид: прямо тетя Лиз. Чего-то боитесь? Думаете, покрою позором честное имя Уинфилдов? – усмехнулась Эдвина.

– Ну, это вряд ли, – рассмеялся и Бен, взглянув на собеседницу. – А вообще интересно: как ты собираешься строить дальше свою жизнь? – Он выразительно взглянул на кольцо на ее пальце. Не сочтет ли она его безумцем? Ему уже и самому начинало казаться, что он сходит с ума. – Теперь, когда прошел этот год… какие у тебя планы?

Эдвину несколько удивила его настойчивость.

– Буду продолжать делать то же, что и сейчас: заботиться о детях. – Можно подумать, что у нее есть выбор. Вот долг есть – она обещала родителям, что не оставит детей, перед тем, как сесть в шлюпку. – Мне хватит дел, а больше ничего и не нужно.

– Но тебе всего двадцать два! Ты слишком молода, чтобы посвятить всю жизнь братьям и сестрам!

– Вот, значит, как вы на это смотрите! – Она улыбнулась, тронутая его искренней заботой. – Это что, плохо?

– Нет-нет! Ни в коем случае, – осторожно начал Бен, пристально глядя ей в глаза. – Но, Эдвина, это же твои лучшие годы! Тебе нужно гораздо больше. Ведь родители не только растили детей, но и любили друг друга.

Об этом же говорил сегодня утром священник, вспомнила Эдвина. Она тоже собиралась начать новую жизнь с любимым человеком, но потеряла его, и никто другой ей не нужен.

– Эдвина, разве ты не понимаешь, о чем я говорю? – Бен улыбнулся ей так нежно, что на минуту она смутилась, потом тихо ответила:

– Понимаю, вы желаете мне счастья, но я уже счастлива! Мы все живы и здоровы, а ничего другого мне не нужно.

– И это все, чего тебе хочется, Эдвина? – Бен помолчал в нерешительности, потом добавил: – Я могу предложить тебе гораздо больше.

Эдвина в крайнем изумлении уставилась на него:

– Вы? Бен…

Подобные мысли никогда не приходили ей в голову. Ни на миг даже подозрение не закрадывалось, что он испытывает к ней далеко не отцовские чувства. Не подозревал и он сам – поначалу, а когда наступило прозрение, ни о чем другом думать уже не мог. Он поклялся себе, что будет молчать до тех пор, пока не закончится траур, но когда время пришло, вдруг стало страшно – не поторопился ли? Возможно, позже что-то могло бы измениться…

– Я не думала… – Эдвина залилась краской и поспешно отвернулась, как будто даже думать о его предложении было неловко.

– Прости. – Он взял ее руки в свои. – Наверное, зря я это… но больше не могу молчать. Эдвина, я люблю тебя… люблю уже давно… но больше всего я не хочу терять нашу дружбу. Ты значишь для меня все, ты и дети. Прошу тебя, подумай…

Собираясь с силами, чтобы взглянуть ему в лицо: Бен того заслуживал, – она подумала, что тоже любит его, но лишь как лучшего друга отца, ничего более. И невозможно надеть свадебную фату ради него. В сердце своем она все еще невеста Чарлза – и так будет всегда.

– Я не могу, Бен… Я вас очень уважаю, благодарна за все, но… не могу.

– Слишком мало времени прошло? – с надеждой в голосе спросил Бен, но она только покачала головой. – Это из-за детей? – Но это не проблема: он их тоже любит.

– Нет, Бен, дело не в детях. И не в вас. – Эдвина улыбнулась сквозь слезы, но ведь она обещала себе, что будет с ним честна. – Наверное, это из-за Чарлза. Я изменила бы его памяти, если…

Она не договорила: слезы уже ручьями текли по щекам, и Бен снова принялся себя корить – не надо было торопить события. Может, со временем… Поставив все на кон, он проиграл жениху, которого нет в живых.

– Даже вдовы выходят замуж снова, Эдвина! Вы имеете право на счастье.

– Может быть, – ответила она неуверенно. – Возможно, просто еще рано об этом говорить, но, скорее всего, я никогда не выйду замуж.

– Но это же абсурд!

– Пусть так, – улыбнулась Эдвина. – Так мне проще, хотя бы ради детей. Я не смогла бы дать мужчине ту любовь, которой он заслуживает. У меня столько забот! Любой уважающий себя мужчина рано или поздно решил бы, что им пренебрегают.

– Полагаешь, я как раз из таких?

Бен явно обиделся, и Эдвина улыбнулась.

– Как знать? Вы заслуживаете жены, которая будет отдавать вам всю свою любовь. А моя уже отдана, по крайней мере на ближайшие пятнадцать лет, пока Тедди не пойдет в колледж. Долго же придется ждать!

Бен понял, что потерпел поражение. Эдвина всегда была упрямой. И если она что-то решила, значит, так тому и быть. Он слишком хорошо ее знал, а теперь еще и любил. Да и она любит его… только не так, как ему бы хотелось!

– Пятнадцать лет – слишком долгий срок для меня, Эдвина. К тому времени я уже буду стариком, и ты не захочешь на меня и смотреть.

– Может, к тому времени вы будете привлекательнее меня. Дети высосут из меня все соки. – Она рассмеялась, а потом, посерьезнев, протянула ему руку. – Это естественно, Бен. Моя жизнь принадлежит им.

– Но мы ведь останемся друзьями?

Эдвина кивнула, не скрывая слез, и обняла его.

– Конечно! Я без вас не справлюсь.

– Ты прекрасно справляешься, – возразил он с кислой миной, но не попытался ее ни обнять, ни поцеловать. Все, границы определены. Может, это и хорошо, что он, в конце концов, признался: лучше точно знать, на что рассчитывать, – но на сердце у него все равно было тяжело, когда он в тот вечер уходил от Уинфилдов. Садясь в машину, Бен обернулся и помахал рукой. Жаль, что все сложилось именно так!

На следующий день принесли телеграмму от тети Лиз. В годовщину гибели Кейт и Берта умер дядя Руперт, и Эдвина за обедом сообщила эту печальную новость детям. Никто из них особенно не переживал, но требовалось высказать соболезнования, и после обеда Филипп помог сестре сочинить ответную телеграмму для тети Лиз. Выразив горячее сочувствие и пообещав молиться за дядю, Эдвина тем не менее не предложила тете навестить их: прошлого визита им хватило с лихвой.

Эдвина раздумывала, следует ли опять надеть траур, но пришла к выводу, что это ни к чему: ведь она почти не знала дядю Руперта и никогда не питала к нему теплых чувств. По прошествии года после трагедии она стала носить свою обычную одежду и с удовольствием набрасывала подаренную Беном голубую кашемировую шаль. Внешне ничего не изменилось. Они виделись почти так же часто, хотя Бен держался чуть настороженно и немного смущался. Эдвина же старалась вести себя так, будто и не было того разговора. А дети и вовсе ни о чем не догадывались. Филипп, правда, иногда как-то странно смотрел на них с Беном, но что он мог увидеть, кроме дружбы, проверенной временем?

В мае Эдвина впервые вышла в свет. Приняв приглашение на обед от старинных друзей отца и матери, она поначалу держалась скованно, но в конце концов освоилась, и вечер прошел прекрасно. Правда, поразмыслив, она заподозрила, что ее пригласили ради хозяйского сына, а когда прислали приглашение еще раз, уже не сомневалась. Это был весьма привлекательный молодой человек из состоятельной семьи, но явно не блистал умом. Он нисколько ее не заинтересовал, как, впрочем, и другие молодые люди, с которыми Эдвину знакомили каждый раз, когда она принимала приглашения от знакомых родителей. Ее собственные подруги уже были замужем, а некоторые и вовсе нянчили малышей. Наблюдая за их хлопотливой семейной жизнью, Эдвина неизменно расстраивалась, думая о Чарлзе и супружестве, которого так и не случилось. Но в гостях у подруг Эдвину хотя бы не донимали соискатели ее руки. Молодые люди ее не интересовали, и она прямо это заявляла тем, кто становился слишком назойливым. Эдвина продолжала носить кольцо Чарлза и жила воспоминаниями о нем. Такова была ее жизнь, и она не хотела другой.

В августе Эдвина с облегчением покинула город и перебралась на озеро Тахо. Для них это лето стало особенным: Филиппа приняли в Гарвард, и в начале сентября он их покинет. Не верилось, что Филипп уедет! Эдвина знала, что будет скучать, но не могла не радоваться за брата. Он хотел было было остаться дома, чтобы помогать ей с детьми и особенно с не в меру энергичным Джорджем, но Эдвина не хотела и слышать об этом.

В одну из лунных ночей на озере Филипп наконец осмелился задать сестре вопрос о том, что его с некоторых пор волновало:

– Ты, случайно, не влюблена в Бена?

Эдвину удивил даже не сам вопрос, а вид Филиппа, когда он осмелился его задать. Брат смотрел на нее так, будто считал своей собственностью – своей и остальных детей.

– Нет.

– А он не влюблен в тебя?

– Да какое это имеет значение? – заметила она мягко.

Похоже, брат искренне переживал, но почему? Ведь опасаться ему нечего.

– Я по-прежнему люблю Чарлза. – Она глубоко вздохнула и шепотом, в темноте, добавила: – И, наверное, всегда буду любить…

– Слава богу… – Он вдруг покраснел и виновато добавил: – То есть… я не хотел…

Эдвина улыбнулась.

– Именно что хотел.

Ее жизнь принадлежала им, они ею распоряжались и не хотели, чтобы она выходила замуж. Она их собственность, в горе и в радости, пока не умрет или пока они не перестанут в ней нуждаться. Что ж, она не возражала, даже если немного и обижалась. Как все-таки странно устроен мир.

У родителей было право любить друг друга, а их дети решили, что любовь старшей сестры должна принадлежать только им. Это ее доля, даже в представлении Филиппа. У него было право уехать из дома в университет, а она должна ждать его возвращения и заботиться о младших.

– А если бы даже я полюбила его или кого-то другого, то меньше любить вас не стала бы, – попыталась успокоить брата Эдвина, но Филипп насупился, словно она его предала!

– Но ты же ни в кого не влюблена?

Улыбнувшись, Эдвина покачала головой и поцеловала брата. Какой он еще все-таки ребенок, хоть и едет в Гарвард.

– Не волнуйся: я никогда вас не оставлю, потому что люблю. Пока нужна вам, я буду с вами!

Филипп взглянул на сестру с беззаботной улыбкой, явно обрадованный. Он очень ее любил, как и остальные дети: она их надежда и опора, как раньше родители, – и ни с кем не хотел делить. Да и ей уже не верилось, что жизнь может быть другой.

Глава 15

В купе Филиппа было не протолкнуться. Для него наступил великий день: он уезжал в Гарвард, – и проводить его пришла целая толпа. Здесь, естественно, были все Уинфилды, и Шейла, и миссис Барнс, и приятели Филиппа, и двое его любимых учителей из школы, Бен пришел тоже.

– Не забывай писать, ладно? – Эдвина, как мамаша-наседка, шепотом поинтересовалась, спрятал ли он деньги в ремень – особый ремень с карманом, который она дала ему накануне. – Вернешься совсем другим человеком. Вот увидишь большой мир и на нас потом посмотришь другими глазами. Мы, пожалуй, покажемся тебе такими незначительными и даже отсталыми. Но все равно мы – твоя семья, не забывай об этом. А мы все будем ужасно по тебе скучать. – Эдвина дала себе зарок не плакать, чтобы не огорчать брата. Ему нужны новые возможности, он имеет на них право – как их отец и как до него дед.

– Удачи, сынок. – Бен пожал руку Филиппу.

– Поезд отправляется, – возвестил кондуктор, и Эдвина почувствовала, как болезненно заныло сердце.

Вот Филипп прощается с друзьями, вот жмет на прощание руки учителям, вот поворачивается, чтобы поцеловать детей, сказать им несколько слов.

– Веди себя хорошо, – торжественно сказал он Фанни. – Будь хорошей девочкой и слушайся Эдвину.

– Буду, – серьезно ответила малышка, и две огромных слезы покатились по ее щекам. Больше года брат был для нее скорее отцом, чем старшим братом. – А ты возвращайся поскорее…

Поцеловав сестренку, Филипп обернулся к Алексис. Слова ему были не нужны. Он и без слов знал, как любит его сестра, этот маленький ангел, который бесшумно вплывал в его комнату с печеньем и молоком, когда он допоздна засиживался над книгами. Она делилась с ним всем, что было в ее жизни, просто потому, что очень любила.

– Береги себя, Лекси. Скоро вернусь, обещаю…

Все понимали, что для бедной Алексис его обещания ничего не значат. Она до сих пор тайком поднималась в комнаты родителей, будто ждала их там увидеть. Боль утраты была в ней так сильна, словно все случилось только вчера. И вот теперь новый удар – уезжает Филипп! Эдвина боялась, что девочка будет страдать сильнее, чем любой из них.

– А ты, медвежонок Тедди, будь хорошим мальчиком и не ешь слишком много конфет!

Потом он хлопнул по плечу Джорджа:

– Выметайся-ка отсюда, гадкий ребенок!

Раздался гудок паровоза, и вся компания с шумом и гвалтом поспешила к выходу. Эдвина едва успела напоследок обнять брата. В его глазах стояли слезы, и она лишь кивнула, не в силах говорить.

Бен обнял ее за плечи, чтобы успокоить, поддержать, а поезд тем временем набирал ход. Они смотрели, как Филипп долго махал из окна носовым платком. Фанни и Алексис плакали всю дорогу до дома, разрывая сердце Эдвине. Они так и не научились переносить горе и не чувствовать боль. Отъезд Филиппа опечалил всех.

И дом без Филиппа стал пустым. Бен попрощался с ними и поехал к себе, а Эдвина повела детей в ставшие вдруг неуютными комнаты. Трудно было представить себе, как они станут жить без Филиппа.

Вечером Фанни помогла Эдвине накрыть на стол. Алексис тихо сидела, безучастно глядя в окно. За целый день она не проронила ни слова. Джордж увел Тедди в сад, и они играли там до тех пор, пока Эдвина не позвала их в дом. Ужин в тот вечер получился невеселым, хотя миссис Барнс приготовила их любимую жареную курицу. Прежде чем разрезать ее, Эдвина прочитала молитву и обратилась к Джорджу:

– Теперь ты в доме хозяин, и это будет твоей обязанностью. Отнесись к ней серьезно. Сегодня я сделаю это сама, а ты посмотришь.

Да, ей придется нелегко, ведь теперь за старшего будет Джордж, а не добрый, ответственный Филипп. Джордж есть Джордж; у него совсем не такой характер, нежели у Филиппа!

– Давайте после ужина напишем Филиппу письмо, – торжественным голосом предложила Фанни, и Тедди закивал в знак согласия.

Эдвина обернулась к Джорджу, и как раз вовремя, чтобы успеть перехватить его руку и не позволить пульнуть горошком в Алексис.

– Прекрати! – потребовала она строго и вдруг подумала, что это не самый плохой способ вернуться к жизни.

Этот обормот всегда знает, как рассмешить, не все же время плакать! Ни слова не говоря, она наколола три горошины на свою вилку и метнула на другой конец стола, в Джорджа. Он тут же ответил, и началось веселье: младшие аж визжали от смеха.

А тем временем далеко-далеко неумолимая судьба несла Филиппа в Гарвард, навстречу новой жизни.

Глава 16

Первые несколько дней после отъезда Филиппа Уинфилды жили с ощущением утраты: тоска лежала на их сердцах свинцовой тяжестью, и Эдвина заметила, что состояние Алексис опять ухудшилось: она стала заикаться, как тогда, когда они потеряли родителей. В тот раз заикание прошло быстро, по ночам девочку мучили кошмары.

Своим беспокойством за сестру она поделилась с Беном, когда они встретились на редакционном заседании, а когда Эдвина вернулась домой, преданная миссис Барнс сообщила, что Алексис целый день просидела в саду: как ушла туда сразу после возвращения из школы, так больше не появлялась. День, однако, стоял чудесный, и Эдвина решила, что девочка где-нибудь в зеленом лабиринте, который мама называла своим тайным укрытием.

Некоторое время Эдвина ничего не предпринимала, но незадолго до ужина, поскольку Алексис так и не появилась, отправилась в сад на поиски. Она громко звала сестру по имени, но, как часто бывало в таких случаях, ответом ей была тишина.

– Выходи, глупышка! Не прячься! Ты мне расскажешь, как дела в школе, а я прочту тебе письмо от Филиппа!

Письмо действительно ожидало на столике в холле вместе с посланием от тети Лиз, полным жалоб и упреков.

Поскольку ответа не последовало, Эдвина отправилась в дальний угол сада, где стоял покосившийся домишко. Алексис наверняка там! Джордж, во всяком случае, частенько забирался туда. Увы, не оказалось девочки и там.

Эдвина вернулась в дом и еще раз расспросила миссис Барнс, уверена ли она, что девочка ушла в сад. Старая экономка заверила ее, что из ума еще не выжила и не ослепла. Эдвина знала, что миссис Барнс некогда заниматься с детьми: это была обязанность Шейлы, – но девушка недавно покинула их, и теперь ей приходилось присматривать за младшими самой.

– Она поднималась наверх? – Эдвина даже повысила голос, но миссис Барнс сказала, что не видела, так как весь день занималась домашними заготовками и не смотрела по сторонам.

Эдвина заглянула в свою комнату, потом в комнату Алексис и, наконец, медленно поднялась наверх, припомнив, что писала тетушке в сегодняшнем письме: «Надеюсь, ты убрала и остальные вещи из комнат. Именно так я поступила с вещами Руперта…» Эдвина только сейчас и осознала, что именно так и следовало поступить, чтобы сестра перестала ходить в родительские покои.

– Лекси? – Эдвина проворно раздвинула шторы, переворошила оставшиеся в шкафу вещи, отметив затхлость воздуха, что немудрено: прошло почти полтора года с тех пор, как никто ими не пользовался, – заглянула даже под кровать. Алексис не было.

Сбежав вниз, Эдвина увидела Джорджа и подключила к поискам его, а час спустя все уже сходили с ума от тревоги.

– Может, что-то произошло в школе?

Но ни Джордж, ни Фанни ничего не знали, а Тедди она брала с собой в редакцию. Секретарши всегда были рады присмотреть за малышом, пока Эдвина была занята.

– Где она может быть, как ты думаешь? – обратилась Эдвина к Джорджу.

Тот лишь пожал плечами. Никто не мог взять в толк, куда она могла подеваться. Наступил и миновал час ужина, Эдвине и Джорджу было не до еды: Алексис они нигде не нашли, она просто исчезла. Эдвина в панике решила позвонить Бену, поскольку не знала, что делать, и тот уже спустя десять минут звонил в дверь.

Эдвина встретила его ужасно растрепанная после поисков в саду, с оцарапанными руками и порванным подолом юбки.

– Не знаю, Бен, где она может быть. Дети говорят – ничего такого в школе не произошло, а миссис Барнс думала, что она в саду. Мы везде смотрели, перевернули весь дом – она как в воду канула.

В школе у Алексис почти не было подруг, и ни к кому в гости она уйти не могла. Все домашние знали, что девочка легко обижается и сразу уходит в себя. Если она замыкалась, то могла молчать по нескольку дней. Такой уж у нее характер, и все они с этим смирились. Но если Алексис сбежала, страшно подумать, что могло с ней приключиться… Картины одна страшнее другой вставали перед мысленным взором Эдвины, когда она услышала вопрос Бена:

– Ты звонила в полицию?

– Нет… Сначала решила позвонить вам.

Эдвина растерянно покачала головой, и Бен, понимая, что сейчас от нее мало толку, сам прошел к телефону и позвонил в участок. Миссис Барнс помогла уложить Тедди и Фанни, а Джордж оставался рядом с Эдвиной. Полиция прибыла через полчаса. Сержант внимательно выслушал Эдвину и поинтересовался, где родители. Узнав, что она является опекуном, удивился, но заверил, что предпримет все меры, чтобы отыскать ребенка.

– Может, нам пойти с вами? – спросила она, взволнованно взглянув на Бена.

– Нет, мэм, нет смысла. Вам с мужем лучше остаться дома и ждать звонка.

Джордж в недоумении уставился на Бена, когда за полицейским закрылась дверь. Он ничего не имел против Бена как друга, но называться мужем Эдвины… Джордж, как и Филипп, ревновал сестру.

– Почему ты ему не сказала? – набросился Джордж на Эдвину.

– Что именно? – не поняла та.

– Что Бен тебе не муж!

– О-о господи! Да какая разница? Разве об этом нужно думать?

Бен слышал их перепалку. Полтора года неустанных забот, днем и ночью, утвердили детей в мысли, что сестра – их собственность, вот и растут эгоистами. Впрочем, это не его дело… Эдвина воспитала детей так, как считала нужным, а у него, к несчастью, нет права вмешиваться.

Обсудив, куда могла уйти Алексис, Бен предложил Эдвине объехать дома ее подружек. В ее глазах вспыхнула надежда, и, наказав Джорджу дожидаться известий от полицейских, они сели в машину Бена и уехали.

Расспросы в трех соседних домах ничего не дали: Алексис там давно не видели, – и Эдвина опять задумалась, насколько роковую роль для сестры сыграл отъезд Филиппа.

– А что, если она выкинула что-нибудь из ряда вон? Например, села в поезд и отправилась на поиски брата? – вдруг предположила Эдвина, но Бен усомнился:

– Вряд ли: девочка боится собственной тени. Она не могла уйти далеко от дома. Правда, она как-то интересовалась, далеко ли до Бостона, но я не придал этому значения. Господи, а что, если она и правда задумала сесть в поезд? Она ведь даже не знает, в какую сторону ехать!

Эдвина сразу представила, как сестра спотыкается на рельсах… падает… залезет в товарный поезд… Она решительно начинала сходить с ума от тревоги.

Часы пробили десять, когда они вернулись домой. Их поиски, увы, не увенчались успехом.

– Если хочешь, я могу отвезти тебя на вокзал, хотя не думаю, что она способна на что-то подобное, – предложил Бен, пытаясь приободрить Эдвину.

Эдвина не раздумывая схватила шаль, чтобы ехать, но во дворе остановилась полицейская машина.

– Никаких следов, мэм, – покачал головой сержант. – Но поиски продолжаются. Если что-то изменится, вам сообщат.

Бен взглянул на Эдвину, но та не собиралась сидеть сложа руки, и они поехали на вокзал, усадив на заднее сиденье и Джорджа. Всю дорогу Эдвина нервно выглядывала в окно, словно могла в темноте увидеть Алексис. В это время вокзал был почти безлюден. Был лишь один поезд – до Сан-Хосе – для тех, кто не желал переправляться паромом до Окленда и предпочитал кружной путь на юг.

– Безумная мысль… – начал было Бен, но Джордж, выскочив из машины, побежал к платформам.

Они слышали, как он звал сестру, но лишь эхо вторило его крику. Не в силах оставаться на месте, Эдвина побежала следом за братом, почему-то доверившись инстинкту Джорджа. Кое в чем он знал Алексис лучше, чем Филипп и даже сама Эдвина.

Бен попытался ее остановить, но тут вдалеке послышался паровозный гудок. Это был последний товарный поезд на Южной Тихоокеанской линии, который проходил здесь незадолго до полуночи. Ночную тьму прорезал далекий сноп света, который быстро приближался. Эдвина остановилась за шлагбаумом, на безопасном расстоянии от путей, и вдруг прожектор выхватил из темноты маленькое белое пятнышко, неуловимое движение, едва ли не обман зрения. Джордж тоже его увидел и бросился через пути прежде, чем Эдвина смогла что-то предпринять. Это была Алексис, спрятавшаяся между двумя вагонами, одинокая и напуганная до смерти, и в руках она сжимала (даже с такого расстояния Эдвина разглядела) спасенную с «Титаника» куклу.

– О боже… – Эдвина нырнула было под шлагбаум, чтобы бежать за Джорджем, но Бен вовремя схватил ее за руку.

– Нет, Эдвина, нельзя…

А Джордж что есть мочи несся через пути наперерез подходящему поезду, к сестре, которая сидела на земле у самых рельсов. Если она не отползет, трагедии не избежать, и Джордж понимал это яснее ясного.

– Джордж! Нет! – в панике закричала Эдвина и, оттолкнув Бена, бросилась вслед за братом через железнодорожные пути.

В отчаянии Бен озирался по сторонам – перевести бы стрелку, дать сигнал тревоги, остановить этот кошмар, но как? По его щекам текли слезы. Он принялся энергично махать руками, да только вряд ли машинист его видел…

Джордж, ни на что не обращая внимания, пулей летел к Алексис, а Эдвина, споткнувшись, едва не упала. Придерживая подол юбки, она что есть сил кричала, и тут, как ураган, налетел поезд. Состав несся мимо, и казалось, что ему не будет конца. Но вот поезд прошел, и Эдвина, рыдая в голос, побежала искать сестру и брата – уверенная, что случилось худшее, – и тут увидела их: Алексис, в грязи с головы до пят, в объятиях брата. Джордж успел. Налетев на сестру, закрыв ее своим телом, он вместе с ней откатился в сторону от рельсов, где они оказались в безопасности. Состав с воем унесся прочь, и наступившую тишину теперь разрывали только судорожные рыдания Эдвины. Упав на колени, она сжала детей в объятиях. К ним подбежал Бен, не в силах вымолвить ни слова, с лицом, мокрым от слез. Молча помог Эдвине встать, потом подхватил девочку на руки и понес к машине. Джордж обнял сестру, и она почувствовала, что он весь дрожит. Впервые она увидела, что он плачет: в свои тринадцать Джордж стал мужчиной – таким, каким был его отец. И Эдвина, крепко обнимая брата, разрыдалась.

– Я тебя люблю… господи, как же я тебя люблю!

Слезы не дали ей договорить. У нее буквально подкашивались ноги, и Джордж помог ей добраться до машины. И по дороге домой им удалось все-таки выяснить, что их догадки подтвердились: девочка действительно собиралась разыскать Филиппа.

– Никогда, никогда больше так не делай! – внушала Эдвина сестре, пока купала, перед тем как уложить спать в собственную постель. – Никогда! С тобой могло произойти что-нибудь ужасное!

Уже дважды девочка едва не рассталась с жизнью из-за того, что убежала, и третий раз может оказаться роковым. Страшно подумать, что могло быть, опоздай Джордж хоть на мгновение…

Алексис пообещала сестре, что больше такое не повторится, что она просто скучала по Филиппу.

– Он скоро вернется домой, – успокоила ее Эдвина. – Время пролетит быстро.

– Мама и папа так и не вернулись, – тихо возразила Алексис.

– А Филипп обязательно вернется. Весной уже будет дома. А теперь спи. – Она погасила свет и спустилась вниз, к Бену.

Джордж ушел на кухню – ведь они так и не успели поужинать. Эдвина взглянула в зеркало и ахнула: вся в грязи, лицо чумазое, волосы растрепались, юбка порвана.

– Как она? – спросил Бен, сделав вид, что ничего не замечает.

– Лучше, чем я ожидала и чем это вообще возможно.

Алексис не скоро обретет душевный покой: частичка ее ранимой души осталась с мамой и папой.

После треволнений сегодняшнего вечера Бен выглядел не просто расстроенным, а рассерженным. Пока Эдвина укладывала Алексис, он успел позвонить в полицию. Джордж с той минуты, как они вернулись с вокзала, не сводил с него вопрошающих глаз, пока не ушел на кухню.

– Знаешь, что я думаю? – задумчиво заговорил Бен. – Одной тебе с ними не справиться. Ноша слишком тяжела для женщины.

– Ну почему же… справимся, – тихо и не очень уверенно возразила Эдвин. От нее не укрылось враждебное настроение Джорджа по отношению к Бену.

– Ты хочешь сказать, что намерена продолжать нянчиться с ними? Позволишь сесть тебе на шею?

Его собственные страхи за Алексис выплеснулись в раздражение на Эдвину, но она слишком устала и переволновалась, чтобы спорить, поэтому лишь воскликнула:

– Что вы предлагаете? Бросить их?

– Тебе нужно выйти замуж.

Она позвала Бена на помощь как друга, но он внезапно загорелся надеждой.

– Это не причина для замужества! Я не хочу выходить замуж только потому, что не могу справиться с детьми. Если понадобится, я найму няню, гувернантку, а замуж выйду только за того, кого полюблю, так, как любила Чарлза, и на меньшее я не согласна.

Эдвина помнила, что значили друг для друга ее родители, какие чувства сама испытывала к Чарлзу. Бен не вызывал в ней ничего подобного, и она знала, что никогда не полюбит его, как бы ни злился он сегодня и как бы ни дорожила она его дружбой.

– Кроме того, мне кажется, что дети любого мужчину воспримут в штыки. Они еще не готовы…

Эдвина не догадывалась, что Джордж вышел из кухни и услышал их разговору, тем более что нервы у обоих были на пределе и говорили они на повышенных тонах.

– Если ты ждешь подходящего момента, то сильно ошибаешься. Они никогда не будут готовы принять мужчину, которого ты приведешь в дом. Они хотят владеть тобой безраздельно. Все они эгоисты, думают только о себе и не допустят, чтобы у тебя была своя жизнь. Ты нужна им как нянька, и ты всю жизнь будешь их нянчить. А когда они вырастут и перестанут в тебе нуждаться, ты останешься одна, а я к тому времени буду уже слишком стар, чтобы тебе помогать. – Бен направился было к двери, но Эдвина так и не произнесла ни слова, и тогда он обернулся. – Нельзя отказываться от собственной жизни даже ради них.

Взглянув на него, она твердо сказала:

– Да, Бен, понимаю, но я должна выполнить их последнюю просьбу.

– А я уверен, что они хотели, чтобы ты была счастлива, как они.

«Но как я могу… быть счастлива, если они забрали мое счастье с собой?»

Эдвине хотелось кричать, но она справилась с собой и едва слышно произнесла:

– Мне очень жаль.

– И мне тоже, Эдвина, – тихо сказал Бен и вышел, закрыв за собой дверь.

Обернувшись, она увидела, что Джордж наблюдает за ней, и вдруг смутилась. Интересно, много ли ему удалось подслушать?

Он медленно подошел к ней. Глаза на измазанном сажей лице смотрели с тревогой.

– Все в порядке?

– Да, – улыбнулась Эдвина. – Все хорошо.

– Ты грустишь, потому что из-за нас не можешь выйти за Бена? – Джорджу было важно знать, что сестра чувствует на самом деле, и он очень надеялся на честный ответ.

– Нет, дело не в этом. Если бы я его любила, то вышла бы за него, несмотря ни на что.

Джордж выдохнул с облегчением, и Эдвина улыбнулась.

– А ты вообще хочешь замуж?

У него был такой испуганный вид, что Эдвине вдруг стало смешно. Теперь она знала, что никогда замуж не выйдет: у нее просто нет для этого времени. Спасать детей из-под колес поезда, делать с ними уроки, печь вместе с Фанни печенье – вряд ли в ее жизни появится мужчина в перерывах между этими увлекательными занятиями! И в глубине души Эдвина знала, что ей никто и не нужен.

– Не думаю.

– Почему? Из-за нас? – с любопытством спросил он, когда они поднимались по лестнице.

– Ну… по разным причинам. Может, потому что я слишком сильно вас люблю, и для кого-то еще в моем сердце просто нет места. – Она глубоко вздохнула, ощутив знакомую боль. – А может, там навсегда поселился Чарлз.

И, может, потому, что часть души умирает, когда умирает тот, кого ты так любишь. Ты отказываешься жить и идешь ко дну вместе с ним, как поступила мама, не желая разлучаться с мужем. Эдвина отдала себя Чарлзу и детям. В ее сердце больше не осталось места.

После того как отправила в ванную, она уложила брата спать, как укладывала бы Тедди, поцеловала на ночь, погасила свет и подоткнула одеяло. Посмотрев на сладко спящих в своих кроватках Фанни и Тедди, она прошла мимо опустевшей комнаты Филиппа, направляясь к себе в спальню, где под одеялом тихо сопела во сне Алексис, разметав по подушке золотистые локоны. Эдвина присела на краешек постели, глядя на девочку, а потом встала и впервые за долгое время протянула руку к верхней полке платяного шкафа. Эдвина знала – она все еще там, в коробке, перевязанной синей атласной лентой, в которой прибыла из Англии. Сняв коробку с полки, она осторожно поставила ее на пол и открыла. Венок из белого атласа и крошечных жемчужин мерцал в лунном свете. Эдвина взяла в руки свадебную фату, и когда ее подхватили волны невесомой вуали, как море угасших надежд, поняла, что сказала Джорджу правду: она никогда ее не наденет… Пусть будут Филипп, Джордж, Алексис и малыши… а еще мучительные, но дорогие воспоминания… Вот и все, что ей осталось. Для мужа места нет.

Она аккуратно вернула фату в коробку и завязала ленту, не замечая, что по лицу текут слезы. Для нее все закончилось в ту страшную ночь, далеко-далеко в море, с гибелью того, кого любила и кого больше нет на свете… Она любила Чарлза больше жизни и совершенно точно знала, что в этой жизни другого мужчины не будет.

Глава 17

Учебный год в Гарварде закончился, и 14 июня 1914 года Эдвина стояла на платформе вместе с Джорджем и изо всех сил махала Филиппу, который с радостной улыбкой выглядывал из окна своего купе. Поезд остановился. Казалось, юноши не было дома сто лет, а не девять месяцев.

Филипп первым соскочил на платформу и бросился обнимать родных – обоих сразу, и Эдвина расплакалась. Джордж издал радостный вопль, и к ним бросились малыши, стоявшие в сторонке. Одна Алексис, улыбаясь и глядя на брата во все глаза, как будто не верила, что он действительно вернулся домой, осталась на месте.

– Привет, малышка! – Филипп подбежал к ней и сердечно обнял, и тогда она просияла: брат дома, в мире снова воцарился порядок. Вот она, мечта, которая сбылась!

Филипп вернулся в вагон за вещами и начал передавать багаж через окно купе Джорджу. Наблюдая за братом, Эдвина отметила, как он вырос и раздался в плечах. Еще бы, она не видела его почти год! И держался он увереннее – настоящий мужчина. Для своих лет он выглядел слишком взрослым и серьезным.

Улыбнувшись, Эдвина послала ему поверх головы Джорджа воздушный поцелуй.

– Кажется, ты здорово подрос! Отлично выглядишь!

Голубоглазый, как она, он стал еще больше похож на мать…

Филипп ни за что не признался бы, что почти каждый вечер мечтал о том, чтобы вернуться домой, хотя в Гарварде было здорово! Бен Джонс оказался прав: ему очень понравилось в студенческой среде, – только иногда казалось, что Калифорния осталась где-то на другой планете. Родной дом был так далеко! Четыре дня на поезде – целая вечность. Рождество он провел в Нью-Йорке, в гостях у своего соседа по комнате, и ужасно скучал по Эдвине и младшим детям – хотя, конечно, не так сильно, как они скучали по нему.

Филипп заметил, что Бен не пришел его встречать, и, удивленно приподняв бровь, спросил почему.

Они подошли к машине, ожидавшей их перед зданием вокзала.

– Он сейчас в Лос-Анджелесе, – улыбнулась Эдвина. – Но просил передать тебе привет. Потом наверняка захочет с тобой встретиться, поболтать об альма-матер и все такое.

Эдвине и самой не терпелось послушать брата. Он посылал домой пространные письма – о людях, с которыми познакомился, о занятиях и профессорах, у которых учился. Иногда она ему даже завидовала. Как бы ей хотелось тоже куда-нибудь поехать! Пока были живы родители и Чарлз, она ни о чем таком даже не задумывалась: замужество, дети – вот и все, о чем мечтала, – но теперь, когда на ее плечи легли многочисленные обязанности, когда участие в редакционных совещаниях требовало от нее настоящих знаний, стала задумываться, не следует ли и ей чему-то поучиться?

– А это чья машина? – спросил Филипп, и Эдвина просто сказала:

– Наша.

Филипп решил, что сестра шутит, и усмехнулся:

– Скажи еще, что за руль сядешь ты.

– Именно так. Почему ты думаешь, что я не могу научиться водить?

Она смотрела на него со счастливой улыбкой, облокотившись на дверцу новенького «Паккарда», который купила для всей семьи на свой двадцать третий день рождения.

– Эдвина, ты шутишь?

– Конечно, нет. Так что бросайте свое барахло в багажник, мистер Уинфилд, и поедем домой.

Они погрузили вещи, расселись, и автомобиль тронулся. Филипп с изумлением отметил, что сестра ведет машину уверенно. От всего происходящего у него просто голова шла кругом.

– Ну, как я вижу, тут ничего не изменилось, – заметил он шутливо, внимательно разглядывая сестру.

Она стала даже красивее, чем ему помнилось. Настоящая красавица! Странно было осознавать, что эта молодая женщина, которая пеклась о них день и ночь, их сестра, заменила им мать, что сама выбрала эту долю – предпочла одиночество ради того, чтобы о них заботиться.

– У тебя все хорошо? – спросил он тихо, когда они шли к дому, пропустив остальных вперед.

– Просто отлично, Филипп! – Эдвина остановилась, чтобы еще раз взглянуть на брата. За прошедшее время он подрос, и теперь ей приходилось смотреть на него снизу вверх. Кажется, Филипп даже перерос отца. – Тебе там правда нравится?

Филипп кивнул.

– Далековато от дома, но я учусь, узнаю столько нового, встречаюсь с интересными людьми.

– Ничего, всего каких-то три года – и ты вернешься и будешь управлять газетой.

– Жду не дождусь! – улыбнулся Филипп.

– А уж я-то как! Эти бесконечные совещания действуют мне на нервы.

Но это было не все: ей стало тяжело ладить с Беном. Он здорово расстроился, когда она отвергла его предложение, и разозлился. Конечно, они оставались друзьями, но прежней близости больше не было.

– В этом году поедем на Тахо? – спросил Филипп, разглядывая родной дом так, словно отсутствовал лет десять и узнавал его заново.

Эдвина даже не подозревала, насколько он соскучился!

– Обязательно! В июле – августе, как обычно. Надеюсь, у тебя нет никаких планов до сентября?

Всю первую неделю Филиппа почти не видели дома: он встречался с друзьями, и все вместе они ходили по любимым своим местам. Эдвина в определенный момент поняла, что у него появилась девушка.

Это оказалась хорошенькая юная леди, хрупкая блондинка, которая ловила каждое слово Филиппа, когда он пригласил ее в гости. Рядом с ней Эдвина чувствовала себя умудренной жизнью матроной, да и девушка обращалась с ней, как с почтенной дамой как минимум вдвое старше ее. Интересно, сколько ей лет, по мнению этой девицы? Но когда на следующий день Эдвина заговорила о ней с Филиппом, тот лишь рассмеялся, сказав, что девушка просто хотела произвести впечатление. Ее звали Бекки Хенкок, и у ее родителей очень кстати оказался дом на озере Тахо, неподалеку от того места, где снимали коттедж Уинфилды.

Они часто виделись в июле. Несколько раз Бекки приглашала Эдвину, Джорджа и Филиппа поиграть в теннис. Эдвина играла неплохо и с удовольствием, и, когда Филипп и Бекки уходили с корта, соревновалась с Джорджем, кто забросит больше мячей, и очень радовалась, когда ей удавалось его обыграть.

– Для своего почтенного возраста ты играешь очень неплохо, – поддразнивал Эдвину брат, и она в шутку запускала в него мячом.

– Смотри, договоришься: не позволю учиться водить мою машину!

– Ладно-ладно, извини.

Эдвина начала учить Джорджа водить, и в свои четырнадцать он уже делал большие успехи и вообще стал куда дисциплинированнее. Эдвина заметила, что он начал поглядывать на девочек, а однажды, когда они отправились на очередной урок вождения, а Филипп остался присматривать за младшими, и вовсе заявил, что Бекки ему не нравится.

Эдвина очень удивилась и спросила почему. Джордж пожал плечами и высказал предположение, что ее интересует вовсе не Филипп, а бизнес, который он унаследует после отца.

Эдвина усомнилась.

Отец Бекки владел рестораном и двумя гостиницами, так что вряд ли их семейство испытывало нужду в деньгах, однако газета Уинфилда сулила куда большую прибыль, а заодно и престиж. В один прекрасный день Филипп, как до него их отец, станет очень влиятельным бизнесменом. Бекки – ловкая девица, если уже сейчас присматривает себе подходящего мужа. Но Филиппу, разумеется, еще рано думать о женитьбе, да он вроде бы и не думал – по крайней мере, Эдвина на это надеялась.

Возможно, Джордж прав, но поживем – увидим: сейчас рано о чем-то говорить.

Ее размышления прервал Джордж:

– Эдвина, а ты не сочтешь меня предателем, если я не пойду по стопам отца и не буду работать в газете?

Она покачала головой, удивившись.

– Нет, но почему?

– Мне кажется, что это очень скучно. Вот Филиппу подходит: он серьезный, усидчивый.

Эдвина невольно улыбнулась. Совсем еще мальчишка, порой неуправляемый, он тоже быстро повзрослел.

– А что подходит тебе?

– Не решил пока. – Он, казалось, колебался, и она приготовилась выслушать его исповедь. – Наверное, я хотел бы когда-нибудь снимать кино.

Эдвина изумилась еще больше. Неужели это он всерьез? Идея показалась ей совершенно безумной, но он пустился в объяснения: как это увлекательно и замечательно.

– Ну, ты и мечтатель! – Эдвина взяла у него руль, и они покатили домой в прекрасном настроении.

Всю дорогу болтали о жизни, о семье, о фильмах, по которым он сходил с ума, о семейной газете, а когда подъехали к коттеджу, она остановила машину и обернулась к брату.

– Неужели ты серьезно, Джордж?

Впрочем, какой серьезности можно ожидать от Джорджа? Так, детские мечты, ничего больше… Но он опять ее удивил:

– Да, вполне. Именно этим я собираюсь заняться. – Он послал ей, сестре и лучшему другу, сияющую улыбку. – Я буду снимать кино, а Филипп пусть хозяйничает в газете.

– Очень надеюсь, что он возьмет газету в свои руки. Иначе зачем я трачу на нее столько времени.

– Ты можешь ее продать: наверняка получишь прорву денег, – заявил Джордж.

Все не так-то просто. В последнее время продажи снизились, возросла конкуренция. Чувствовалось, что у газеты нет настоящего хозяина. И Эдвине предстояло возиться с ней еще три года, пока Филипп не окончит курс в Гарварде.

– Как успехи? Хорошо покатались? – встретил их улыбкой Филипп, прервав разговор с Алексис и Фанни.

– Неплохо. А вы о чем беседуете? – спросила Эдвина.

– О родителях. Вспоминаем, какой красавицей была наша мама.

Эдвина давно не видела Алексис такой веселой: девочка обожала, когда говорили про мать. Иногда по вечерам, лежа в постели Эдвины, она просила что-нибудь рассказать и могла слушать истории часами. А Тедди любил, когда они говорили про папу.

«Почему они умерли?» – спросил он однажды Эдвину, и ей пришлось дать единственный ответ, который она только могла придумать: «Потому что Господь их так любил, что захотел забрать к себе».

Тедди кивнул, а затем взглянул на нее с тревогой: «А тебя он тоже любит?» – «Не так сильно, милый».

Тедди, удовлетворенный, кивнул, и они сменили тему.

– Ты не покупала сегодня газету? – спросил Филипп, но Эдвина ответила, что у нее не было времени. Тогда он сказал, что купит по дороге, когда пойдет навестить Бекки.

В прессе активно обсуждалась новость об убийстве наследника австрийского престола. Филипп не сомневался, что это событие повлечет за собой гораздо более серьезные последствия, нежели все предполагали. В университете он увлекся политикой и даже подумывал заняться политологией в новом учебном году.

Купив днем газету, Филипп увидел, что оказался прав. На первой полосе было напечатано огромными буквами: «Война в Европе!» На улице люди собирались группами, передавали газету друг другу. Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги в Сараево стало для австрийцев долгожданным поводом объявить войну Сербии, а затем и для Германии, которая объявила войну России. В течение двух дней Германия также объявила войну Франции и вторглась в нейтральную Бельгию, а еще день спустя англичане в свою очередь объявили войну Германии. Это казалось совершеннейшим безумием, однако не прошло и недели, как почти вся Европа была охвачена войной.

– Что это значит для нас? – спросила Эдвина, с тревогой глядя на Филиппа, когда несколькими днями позже они ехали домой в Сан-Франциско. – Думаешь, нас это тоже коснется?

– Не вижу, с какой стати, – ответил тот беспечно, изобразив улыбку.

Однако происходящее полностью захватило Филиппа. Он жадно прочитывал все, что мог раздобыть. Вернувшись в Сан-Франциско, он первым делом отправился в редакцию. Бен тоже вернулся, и они с Филиппом могли часами обсуждать новости, приходившие из охваченной войной Европы.

Весь месяц война была главной темой любого разговора, тем более что против Германии выступила Япония, а немецкие самолеты бомбили Париж. Не прошло и месяца, как война развернулась в полную силу, а весь мир ждал, затаив дыхание.

В начале сентября Филиппу пришло время возвращаться в Гарвард, но война не отпускала. Он покупал газеты на каждой остановке поезда и обсуждал прочитанное с другими пассажирами.

Эдвина тоже начала следить за новостями: читала все сводки, чтобы понимать, о чем идет разговор на ежемесячных заседаниях в редакции. Начались неприятности и в газете: мутили воду профсоюзы, – и порой Эдвина начинала всерьез опасаться, что не сможет сохранить газету. Ожидание, когда брат завершит образование, было мучительным. Эдвина теперь принимала решения с осторожностью, потому что не хотела подвергнуться критике за консерватизм. Она понимала, что в сложившейся ситуации больше ничего сделать не сможет.

В 1915-м, когда студент-второкурсник Филипп Уинфилд постигал науки в Гарварде, великая война приняла новый оборот. Германские подводные лодки блокировали берега Великобритании. Время от времени Эдвина получала весточки от тети Лиз, однако теперь почта доставлялась с большими перебоями. Теткины письма были полны печали. Она жаловалась на то, что оказалась так далеко от Эдвины и детей. Они так давно не виделись, что стали почти чужими людьми. Она по-прежнему изводила Эдвину нравоучениями по поводу ведения хозяйства, воспитания детей, необходимости устроить личную жизнь. В ответных письмах сестра писала, что у них все хорошо и ничего менять она не собирается.

Война войной, а в феврале в Сан-Франциско открылась Панамско-Тихоокеанская выставка, и Уинфилды туда отправились. Восторг был неописуемым, и Эдвине пришлось водить их на эту выставку дважды. Но самым знаменательным событием стал телефонный звонок от Филиппа. В декабре между Нью-Йорком и Сан-Франциско была установлена телефонная линия, и Филипп, когда был в гостях у приятеля, попросил разрешения позвонить домой.

В тот вечер, когда зазвонил телефон, все сидели за обеденным столом. Ничего не подозревавшая Эдвина сняла трубку, услышала голос оператора, который велел оставаться на линии… соединение… и вдруг заговорил Филипп! Связь была неважная, помехи, но она услышала его и замахала детям – пусть подойдут, пусть тоже послушают. Пять голов, как одна, склонились к телефону, и каждый прокричал в трубку что-то свое, а Филипп слушал, а затем заверил всех в своей любви и сказал, что время вышло. Жизнь переменилась к лучшему. Теперь Филипп, казалось, был ближе, и стало легче ждать его возвращения из Гарварда.

А в студенческом городке миссис Уиденер учредила в память о своем сыне Гарри Элкинсе библиотеку и Филиппа пригласила на церемонию открытия. В последний раз они виделись на «Титанике», и Филипп хорошо помнил этого юношу, который был другом Джека Тейера и погиб вместе с отцом. Грустной получилась встреча. Джек и Филипп немного поговорили и вскоре разошлись. Странно было сознавать, что однажды они сидели в одной спасательной шлюпке. Пару дней местные газетчики охотились за Филиппом, намереваясь взять у него интервью, но, к его радости, скоро отстали. Ему совершенно не хотелось переживать все заново. Филипп написал Эдвине, что виделся с Джеком Тейером, но в ответном письме сестра никак не отреагировала на это: слишком тяжело. Эдвина вообще редко говорила на эту тему и почти никогда – о Чарлзе, хотя Филипп не сомневался, что она до сих пор оплакивает любимого… С его гибелью жизнь сестры изменилась навсегда: беззаботная молодость кончилась в ту страшную ночь.

В мае всех потрясла ужасная новость: затонула «Лузитания», торпедированная немцами. Мирное пассажирское судно ушло на дно за восемнадцать минут, увлекая на дно более тысячи двухсот человек. Это был подлый удар, и уж Филипп-то мог оценить его, как никто другой. Все утро он думал о сестре – как это воспримет она? Трагедию все приняли близко к сердцу.

Узнав о случившемся, Эдвина не могла ни минуты оставаться дома и, совершенно потрясенная, прошла пешком весь путь до редакции, а потом Бен предложил подвезти ее, но она лишь покачала головой: говорить не могла, да и, похоже, не видела ничего вокруг.

Эдвина медленно шла домой, вспоминая минуту за минутой ту ужасную ночь, которая так круто переменила ее жизнь. Как она хотела, чтобы воспоминания поблекли, исчезли из памяти! Так и было бы, но с гибелью «Лузитании» они ожили, стали еще ярче, обрушившись на нее с утроенной силой. И теперь, шагая домой, Эдвина думала только о Чарлзе и о родителях. Сквозь завесу слез она опять видела их лица, а губы сами собой произносили молитву за упокой душ тех, кто был на «Лузитании».

Уносясь мыслями в прошлое, она могла бы поклясться, что снова слышит, как на «Титанике» оркестр играет погребальный гимн перед тем, как канул в пучине морской корабль. Она снова чувствовала ледяное дыхание стихии, слышала жуткий грохот, рвущий душу рев… видела родных, которых так любила и которых потеряла в одно мгновение.

– Эдвина, что случилось? – испугалась Алексис, увидев лицо сестры, когда та медленно вошла в дом, подняла вуаль и сняла шляпку.

Эдвина не хотела напоминать ей о страшной потере, поэтому ласково погладила щечку девочки и покачала головой.

– Ничего страшного, дорогая, просто ветер.

Девочка побежала в сад играть, а Эдвина долго стояла у окна, наблюдая за ней, и думала – о тех, кого потеряла сама, о тех, кто погиб на «Лузитании».

Вечером позвонил Филипп.

– Отвратительная штука война, правда? – Он знал, что чувствует сестра, узнав о гибели стольких людей.

– Как они могли совершить такое? Ведь корабль пассажирский… Столько невинных жертв…

Опять ее захватили мысли о «Титанике»: ночь… скрип спускаемых шлюпок… плач детей… крики женщин. Разве можно такое забыть? Избавиться от страшных воспоминаний? Лежа без сна в ту ночь, Эдвина знала, что будет помнить о них всегда – о родителях, о Чарлзе.

Глава 18

Вскоре после гибели «Лузитании» Италия разорвала союзнический договор с Германией и заодно объявила войну Австрии. К сентябрю того же года Россия оставила Польшу, Литву и Курляндию, потеряв миллион убитыми. Мировая война раскручивала свой кошмарный маховик, а Америка по-прежнему наблюдала со стороны.

В следующем году только в битве под Верденом Германия и Франция потеряли по семьсот тысяч человек убитыми, и еще миллион погибли на Сомме. Немецкие подводные лодки продолжали массированные атаки на суда: неважно, военные, торговые или пассажирские. По всему миру прокатилась волна возмущения. В войну вступила Португалия, а Германия продолжала налеты на Лондон. В ноябре Вильсон переизбрался президентом – его главной заслугой стало то, что США держались от войны в стороне. Но все взоры были устремлены к Европе, где продолжалась бойня.

Берлин 31 января 1916 года уведомил Вашингтон, что атаки подлодок продолжатся, а немецкие субмарины будут топить любое судно с грузами для стран Антанты. Приняв в следующие несколько дней президентские полномочия, Вильсон, утверждавший ранее, что американская нация «слишком горда, чтобы воевать», теперь объявил, что будет защищать свободу, которая является неотъемлемым правом американцев.

Эдвина продолжала получать известия от тети Лиз, хотя письма приходили теперь гораздо реже и с большим опозданием, поскольку доставлялись кружным путем. Дела вроде бы у нее шли неплохо, хоть она и жаловалась на нехватку продуктов и угля. Тетка призывала Эдвину к осторожности, плакалась, что очень тоскует по ней и детям, и выражала надежду, что они – когда война закончится – приедут к ней повидаться. При одной этой мысли Эдвину охватывала дрожь: она даже на паром до Окленда не сможет заставить себя сесть.

Эдвина по-прежнему бывала в редакции и с интересом слушала, как мужчины обсуждают военные дела. Отношения с Беном установились ровные, дружеские, почти как прежде. Бен понял, что Эдвине не нужны другие: ее устраивает такая жизнь. Она ценила их дружбу, и они могли без конца говорить о войне, о проблемах в газете. Филипп учился уже на последнем курсе университета, чему Эдвина была рада, поскольку газета отчаянно нуждалась в твердом руководстве кого-то из членов семьи. Конкуренция была жесткая, во главе других газет стояли люди, хорошо знающие издательское дело. Могучая империя, которую годами заботливо строил Бертрам Уинфилд, в его отсутствие приходила в упадок. Филиппу пора было брать дело в свои руки. Эдвина понимала, что брату потребуется время, чтобы во всем разобраться, но всем сердцем надеялась, что он сможет вернуть газете былой престиж. За последние два года сильно уменьшились и доходы, однако они по-прежнему зарабатывали достаточно, чтобы вести привычный образ жизни. Как хорошо, что Филипп скоро будет дома! А осенью свой четырехлетний курс в Гарварде начнет Джордж.

США все-таки вступили в войну. В этот день, 6 апреля, Эдвина вернулась домой с редакционного совещания, полная мрачных предчувствий. Ее очень тревожила судьба братьев, но Бен успокоил ее, что война ни в коем случае не затронет ни Филиппа, ни Джорджа: один – студент, а второй слишком юн. Эдвина не чувствовала такой уверенности, но была очень рада этому обстоятельству, поскольку в газетах приводились жуткие подробности о ситуации на полях сражений!

Когда она пришла домой, Алексис сообщила, что звонил Филипп и обещал перезвонить вечером. Филипп звонил ей часто, порой чтобы просто обсудить то или иное событие. Она, конечно, не поощряла такую расточительность, но в то же время ей льстило, что он считает ее интересной собеседницей. Ее дни были похожи один на другой: она собирала разбросанные игрушки, заплетала косички, бранила Тедди за солдатиков, которые валялись во всех комнатах, – поэтому серьезные разговоры со старшими братьями были для нее как глоток свежего воздуха. Джордж тоже интересовался положением дел на войне, но больше его привлекали фильмы о войне, которые он бегал смотреть куда только можно, прихватив одну из своих бесчисленных подружек. Наблюдая за братом, Эдвина улыбалась и вспоминала собственную юность, когда не было ничего важнее, чем поездка на бал или вечеринку. Она и сейчас время от времени выходила в свет, но без Чарлза все потеряло привлекательность, а другие мужчины ее не волновали. Эдвине было уже двадцать пять. Она смирилась с той жизнью, которую вела, и не помышляла о том, чтобы ее изменить.

Джордж порой отчитывал ее, называл старушкой и считал, что ей следует больше бывать на людях. Он еще не забыл, как бывало раньше, когда родители одевались к выходу, а Эдвина, в красивом платье, собиралась на вечеринку с Чарлзом. Но разговоры на эту тему погружали ее в тоску. Младшие сестренки умоляли ее показать те наряды, но даже самые красивые из них давно отправились в чулан за ненадобностью, где и доживали свой век, забытые хозяйкой. В последнее время Эдвина стала одеваться строже, все чаще облачалась в платья матери, отчего становилась похожей на обремененную семьей матрону.

А что касается развлечений, Эдвина считала, что их вполне достаточно: вот, например на прошлой неделе она была на концерте с Беном и его новой подругой.

Но Джордж имел в виду вовсе не это, но о возможном замужестве Эдвина с братом не говорила. Дети сами не знали, чего хотят! Они полагали, что ей следует больше развлекаться, и в то же время не выносили, если рядом появлялся мужчина. Сама Эдвина без мужского общества не страдала: ей по-прежнему снился Чарлз, но уже такой боли это не вызывало, хотя сердце ее по-прежнему принадлежало только ему. Она давно перестала реагировать на шепотки за спиной: «Вот ведь трагедия… ужасно… бедняжка… такая хорошенькая девушка… Вы знаете, ее жених погиб на «Титанике», и родители тоже, вот и пришлось одной воспитывать детей…». Эдвина была слишком горда, чтобы реагировать на подобные замечания и вздохи сочувствия, и достаточно умна, чтобы обижаться, когда ее называли старой девой. В свои двадцать пять она делала вид, что ей все равно. Да, дверь закрылась, страница жизни решительно перевернута. Она перестала доставать фату: не хотела больше терпеть эту боль, – но и выбросить не хватало духу. Может, придет время, и ее наденет или Алексис, или Фанни. Однако какой смысл думать об этом сейчас? У нее полно других дел. Эдвина вспомнила, что Филипп собирался перезвонить. Наверное, хочет обсудить новость о вступлении США в войну. Но Филипп так и не перезвонил.

Джордж, когда вернулся домой, принес целый ворох новостей. Он ужасно жалел, что возраст не позволяет ему идти воевать, чем страшно злил Эдвину. Сестру он считал непатриотичной и постоянно указывал ей на это.

– Ну им же нужны добровольцы! Как ты не понимаешь?

– Да, не понимаю и не хочу понимать! – парировала Эдвина. – Прекрати выдумывать! Ты еще ребенок, а у Филиппа есть обязанности перед семьей – управлять газетой. И потом, война все равно скоро кончится.

Увы, конца войне не было видно: на полях сражений гибли многие тысячи солдат.

Через пять дней после того, как конгресс объявил мобилизацию, Эдвина как раз шла из сада с охапкой роз, когда приехал Филипп. Он стоял в дверях кухни: высокий, стройный, и с таким серьезным лицом, что у нее защемило сердце. Эдвина резко остановилась, а потом медленно пошла к нему, не решаясь спросить, почему он приехал в столь неурочное время, но через мгновение, словно опомнившись, бросилась к брату, позабыв про цветы, и заключила в объятия. Как же он вырос, повзрослел! Слишком тяжелый груз ответственности всех их сделал старше своих лет.

– Что случилось? – спросила Эдвина, отстраняясь. Ее сердце сжалось от предчувствия беды.

– Нам нужно поговорить.

Как всегда, он не предпринял бы важного шага, не посоветовавшись с ней. Ему не требовалось ее разрешение, но Филипп слишком любил и уважал сестру, чтобы выслушать ее мнение.

– Как ты сумел вырваться? Ведь сейчас не каникулы… – Эдвина уже знала ответ и очень боялась его услышать. Пусть он скажет что-нибудь другое, что угодно, вплоть до отчисления, только не это…

– Мне дали академический отпуск.

Она присела к кухонному столу. Оба на минуту замерли.

– И надолго?

Филипп не осмеливался сразу перейти к главному: сначала он должен ей столько сказать…

– Мы можем поговорить… где-нибудь в другом месте?

В кухню в любой момент кто-то мог войти, да и миссис Барнс возилась поблизости в кладовой. Она еще не знала, что Филипп вернулся: вот было бы шуму! Им не дали бы поговорить спокойно.

Эдвина молча поднялась, и они прошли в большую гостиную, которой почти никогда не пользовались, разве что принимали редких гостей.

– Надо было позвонить и предупредить, что ты приедешь, – упрекнула она брата. Тогда можно было бы отговорить его от этой дорогостоящей затеи.

– Я звонил, но тебя не было. Разве Алексис не говорила?

– Говорила, но ты так и не перезвонил. – Эдвина смотрела на брата, и жгучие слезы туманили ее взгляд. Какой он все-таки юный, несмотря на взрослые манеры и гарвардский лоск!

– Вечером я уже сидел в поезде. – Филипп набрал в грудь побольше воздуха: больше тянуть не мог. – Эдвина, я записался добровольцем. Отплываю в Европу через десять дней. Но сначала хотел повидаться с вами, все объяснить…

Эдвина резко вскочила и, ломая руки, гневно воззрилась на брата.

– Филипп, как ты мог? Какое право имел – после всего, через что нам пришлось пройти? Ты очень нужен всем нам, газете… А в сентябре уезжает и Джордж… – Она могла бы привести еще тысячу аргументов, но главным было одно – она не переживет еще одной потери.

Эдвина беспомощно замолчала, обливаясь слезами, растерянно молчал и Филипп, обнимая сестру за плечи. Он должен был ей объяснить, только где найти такие слова, чтобы она поняла?

– Пойми, я должен, – выдавил он наконец. – Я не могу сидеть здесь и читать в газетах про все эти ужасы. Не по-мужски это. Если моя страна воюет, то долг каждого гражданина ее защищать.

– Чепуха! – воскликнула Эдвина, в это мгновение, как никогда, похожая на мать. – У тебя долг перед семьей! Мы так ждали, когда ты станешь взрослым, а ты хочешь нас бросить!

– Нет, не бросаю: я вернусь, обещаю!

Сердце подсказывало Филиппу, что отец был бы на его стороне. Это его долг, что бы ни говорила Эдвина. Даже профессора в Гарварде понимали, что именно так и должен был поступить мужчина. А сестра сочла его предателем!

Эдвина рыдала в голос, когда в гостиную влетел Джордж.

Он мог бы пройти мимо, как обычно, но увидел рассыпанные розы и заподозрил неладное.

– Эй, что стряслось? У нас беда? – окликнул он сестру, но тут увидел Филиппа и встревожился еще сильнее.

– Твой брат идет в армию. – Эдвина произнесла это таким тоном, будто Филипп только что совершил убийство.

Джордж мгновение смотрел на старшего брата во все глаза, вдруг просиял, подскочил к Филиппу и хлопнул по плечу.

– Вот здорово, старик! Врежь им!

Эдвина так разозлилась, что вскочила со стула и решительно шагнула к ним, раздраженно отбросив за спину волосы.

– А что, Джордж, если врежут ему? Что, если его убьют? Что тогда? Весело тебе будет? Вот посмеемся-то! И что дальше – ты займешь его место, чтобы тоже кому-то «врезать»? Подумайте как следует, вы оба! Подумайте о младших, обо мне наконец! – Она пронеслась мимо как вихрь, и оглянулась, бросив последний испепеляющий взгляд на Филиппа. – Я тебя никуда не отпущу. Придется тебе сказать, что произошла ошибка.

Выпалив все это ледяным тоном, она хлопнула дверью и бросилась наверх, в свою спальню.

Глава 12

– Почему Филипп вернулся домой? – с любопытством спросила на следующее утро Алексис, расчесывая кукле волосы. – Его выгнали из университета?

Фанни и Тедди тоже сгорали от любопытства, но Эдвина ничего не желала обсуждать.

Накануне братья ходили обедать в клуб, членом которого раньше состоял Бертрам, и наверняка встретились с Беном, но она не говорила с ними со вчерашнего дня.

– Просто Филипп очень соскучился, вот и все, – спокойно ответила Эдвина, но дети не сводили с нее глаз, и даже малыш Тедди понял, что случилось нечто такое, о чем сестра не хочет говорить.

После завтрака она расцеловала детей, отправляя в школу, а потом вышла в сад и собрала розы, которые накануне рассыпала на лужайке, увидев Филиппа. Она совсем про них забыла, и розы увяли, но какое теперь это имело значение? После того, что сказал ей брат, все потеряло смысл. Эдвина пока не знала как, но сделает все, лишь бы его удержать. Он не имеет права оставлять их одних и, что самое важное, рисковать жизнью. Она унесла розы в дом и как раз подумала, не позвонить ли Бену, чтобы попросить совета, как в комнату вошел Джордж. Он опять опаздывал в школу, и она собиралась было его выбранить, но, посмотрев брату в глаза, осеклась на полуслове: слишком взрослым он стал, почти как Филипп.

– Ты считаешь, что сидеть под твоей юбкой – это правильно? – тихо сказал Джордж и усмехнулся с превосходством уверенного в себе мужчины.

– Просто я хочу, чтобы он остался дома. – Решительно воткнув розы в вазу, она гневно обернулась к брату. – Он не имел права что-то предпринимать, не посоветовавшись сначала со мной!

Эдвина хотела убедиться, что до Джорджа дошло: она не собирается терпеть их выходки, – а то, чего доброго, и он ринется вслед за братом в пекло!

– Не надо! Отец бы не одобрил. Он считал, что надо сражаться за то, во что веришь!

Ее глаза метали стрелы.

– Папы больше нет! – четко произнесла Эдвина. – Но если бы ты спросил его мнение, вряд ли бы он одобрил, что он бросает нас одних. Кое-что изменилось.

– А я не в счет? Меня за мужчину ты не считаешь?

– Скоро и ты уедешь в Гарвард, так что не лезь: это наше с Филиппом дело.

– Нет! – воскликнул Джордж. – Это дело его и только его. Он сам принял решение защищать то, во что верит. Ты не можешь требовать, чтобы он отрекся от самого себя. Филипп вправе делать то, что считает нужным, даже если это причиняет нам боль. Я его понимаю. Должна понять и ты.

– Ничего я не должна! – Эдвина поспешила отвернуться, чтобы брат не заметил слезы в ее глазах. – Кстати, ты опять опоздал в школу.

Джордж с неохотой вышел, и как раз в этот момент на лестнице появился Филипп и шепотом осведомился:

– Как она?

Братья проговорили почти всю ночь, и у Филиппа исчезли последние сомнения: он должен ехать.

– Как-как… плачет, – шепнул в ответ Джордж и, отсалютовав брату, вылетел за дверь.

Он опоздал в школу, как всегда, но какое это имеет значение? Учебный год подходит к концу. Через полтора месяца он получит аттестат, а в сентябре отправится в Гарвард. Для Джорджа школа была таким замечательным местом, где можно заводить друзей, флиртовать с девчонками и от души развлекаться, перед тем как отправиться домой. Ему нравилось в школе, только прилежным учеником он никогда не был в отличие от старшего брата. Печально, что Филипп уезжает на фронт, но Джордж знал точно, что брат поступает правильно, а Эдвина ошибается. Отец так бы ей и сказал, но, к несчастью, его нет. А Филипп взрослый мужчина и сам принимает решения.

Позже Филипп еще раз попытался объяснить все сестре, да только она яростно дергала сорняки, делая вид, что ничего не слышит. Когда он в конце концов замолчал, она обернулась к нему и тыльной стороной ладони откинула волосы с лица. По ее щекам бежали слезы.

– Если ты такой самостоятельный, то и веди себя соответственно. Я пять лет ради тебя возилась с этой чертовой газетой, и что прикажешь мне делать теперь? Хлопнуть дверью?

Газета была ни при чем, и оба это понимали. Она хотела бы сказать ему, что страшно боится, так боится, что мысль о его отъезде кажется ей невыносимой. Она пошла бы на что угодно, лишь бы отговорить его от принятого решения.

– Газета подождет, да дело и не в ней – ты сама это знаешь.

– Дело в… – Эдвина попыталась еще раз привести нужные аргументы, но слова не шли к ней. Глядя на брата, она видела молодого, сильного, исполненного надежд мужчину, который не сомневался в собственной правоте и хотел, чтобы она его поняла. Но это было выше ее сил! – Дело в том, – прошептала она, протягивая к нему руки, – что я безумно тебя люблю! – Она разрыдалась. – Умоляю, Филипп, не уезжай…

– Эдвина, я должен.

– Ты не можешь…

Она сейчас думала о себе, о Тедди, о Фанни и Алексис. Он нужен им всем. Если Филипп уедет, с ними останется только Джордж: легкомысленный, взбалмошный Джордж. И пусть жестяные банки, привязанные к лошадиному хвосту, заводные рукояти, которые он «одалживал» из чужих машин, мыши, выпущенные на свободу в классе, ушли в прошлое, он никогда не станет таким, как Филипп: внимательным, доброжелательным. А осенью их покинет и Джордж. Внезапно все изменилось опять, только теперь с ней останутся лишь маленькие дети.

Глядя в ее умоляющие, полные слез глаза, Филипп почувствовал себя несчастным. Он проделал долгий путь в Калифорнию, чтобы встретиться с сестрой, и ожидал чего-то подобного, но действительность превзошла все его ожидания.

– Я не уеду без твоего благословения. Не знаю, как буду выкручиваться, но если ты действительно не сможешь без меня обойтись, я останусь.

У Филиппа разрывалось сердце, и Эдвина вдруг осознала, что у нее нет выбора: она должна его отпустить.

– А если все-таки останешься?

– Не знаю… – Филипп беспомощно оглядел сад, вспоминая родителей, которых так любил, потом посмотрел в глаза сестре. – Наверное, буду жить с чувством вины, покрытый позором. Эдвина, я должен быть там!

Его спокойная уверенность приводила ее в отчаяние. Чем война так притягивает мужчин? Ей этого не понять, но она пришла к осознанию другого: придется смириться.

– Но почему это должен быть именно ты?

– Потому что я мужчина, и это мой долг, даже если ты думаешь иначе.

Эдвина молча кивнула, и прошла долгая минута, прежде чем она сказала, глядя в такое родное лицо:

– Хорошо, пусть будет так…

Ее голос дрогнул, но она приняла решение, пусть и не по доброй воле, а просто из уважения к нему. Филипп прав: он взрослый мужчина, и у него есть право защищать собственные принципы и убеждения.

– Только обязательно вернись домой!

– Обещаю.

Филипп крепко обнял сестру, они не размыкали объятий так долго, что Тедди, глядя на них из окна второго этажа, недоумевал.

Глава 20

Филипп и Джордж почти не спали в последнюю ночь. Филипп собирал чемодан, попутно объясняя Джорджу, что теперь он главный в доме и все заботы о семье ложатся на его плечи. Когда вещи были собраны, братья почувствовали, что проголодались, и спустились вниз, в кухню, перекусить.

Джордж, как обычно, болтал, размахивая куриной ножкой, чтобы поднять брату настроение: нес всякую чушь о хорошеньких девушках, которые наверняка встретятся ему во Франции.

– Будь повнимательнее к Эдвине, – не забыл предостеречь брата Филипп. – Ей было нелегко с нами все эти годы.

– Разве мы так плохо себя вели? – улыбнулся Джордж. Как он сейчас завидовал брату и жалел, что не может уехать вместе с ним.

– Из-за нас она пожертвовала своей жизнью, – задумчиво сказал Филипп. – Похоже, она до сих пор любит Чарлза и, наверное, никогда его не забудет.

– Она не хочет его забывать, – ответил Джордж. – Решила, что это будет предательством.

– Просто не огорчай ее. – Филипп, с любовью глядя на младшего брата, взъерошил ему волосы и улыбнулся. – Я буду скучать, малыш. Желаю тебе удачи в моей альма-матер.

– Тебе того же, – улыбнулся Джордж. – Может, и я к тебе присоединюсь, когда придет время!

Но Филипп покачал головой.

– Даже не думай! Ты нужен здесь.

– Знаю… – Джордж вздохнул и прибавил с необычной для себя серьезностью: – Ты только смотри, обязательно вернись!

В точности так говорила и Эдвина! Филипп молча кивнул.

Наутро, когда они спустились к завтраку, домашние их уже ждали. Эдвина, разливая кофе, спросила, глядя на их помятые физиономии:

– Поздно легли?

Младшие смотрели на Филиппа во все глаза: им не верилось, что он опять их покидает, и почему-то в этот раз его отъезд очень расстраивает Эдвину.

Провожать Филиппа на вокзал поехали все вместе, в атмосфере деланой веселости, которую создавал Джордж.

На вокзале в ожидании поезда собралось немало таких же, как Филипп, молодых ребят. Многие, не ожидая приказа о мобилизации, записались добровольцами сразу же после объявления войны.

Больше всех выглядела подавленной Алексис: ведь уезжал ее любимый Филипп…

Пока дожидались поезда, Джордж сыпал шутками: нужно же было как-то отвлечь младших! Когда вдали послышался гудок приближающегося поезда, Эдвина почувствовала, как боль пронзает сердце, и тихо сказала, обняв брата:

– Береги себя.

Джордж помог Филиппу внести в вагон вещи, а младшие с платформы смотрели на них несчастными глазами.

– Когда ты вернешься? – грустно спросил Тедди, и слеза, дрогнув в уголке глаза, вдруг покатилась по его щеке.

– Скоро… А ты будь умницей, слушайся Эдвину!

Он сказал что-то еще, но гудок паровоза заглушил его слова. Как все быстро! Расцеловав всех по очереди, Филипп крепко обнял сестру.

– Храни тебя Бог, – шепнула она. – И возвращайся поскорее… я люблю тебя.

Раздался крик кондуктора, что поезд отправляется, и состав медленно тронулся, неумолимо набирая ход. Эдвина прижимала к себе Тедди, а Джордж держал за руки Фанни и Алексис.

Сердце Эдвины разрывалось от горя. Она молила Небеса о том, чтобы брат вернулся домой целым и невредимым. Они еще долго махали вслед поезду, который уносился вдаль, и не видели, как бегут по щекам Филиппа жгучие слезы. Он поступил так, как велел ему долг, но как же ему было тоскливо, господи!

Глава 21

Ожидание казалось ему бесконечным. Время от времени Филипп писал Эдвине и младшим. К зиме он был уже во Франции, угодив прямо в битву при Камбре. Его полк сражался плечом к плечу с британцами. Некоторое время они успешно продвигались вперед, им везло – гораздо больше, чем почти полумиллиону павших в битве при Пассендале, – но прошло всего десять дней, и немцы перешли в контрнаступление. Американцы и британцы были выбиты из своих позиций и отступили – почти туда же, откуда начиналась их атака.

Потери в живой силе были чудовищными. Эдвина просматривала сводки, и при мысли о брате у нее сжималось сердце. Он писал о сражениях среди грязи и снега, о непростой фронтовой жизни, но ни разу ни словом не обмолвился о том, как было страшно, с каким отчаянием смотрел он, как тысячи солдат умирают день за днем. Оставалось лишь молиться о собственном спасении.

В Штатах повсюду были расклеены плакаты, настоятельно призывавшие защитить страну и записаться добровольцем. В тот же год в России пала монархия; царская семья отправилась в изгнание.

– А Джордж тоже будет героем? – спросила Фанни накануне Дня благодарения, и Эдвина вздрогнула: неужели и ему грозит участь старшего брата?

– Надеюсь, что нет, – буркнула она хмуро.

Эдвина день за днем умирала от страха за Филиппа. Хорошо хоть Джордж с осени в Гарварде! Время от времени брат звонил домой, а из редких писем было ясно, что он отлично проводит время: завел множество знакомств, в том числе и среди девушек, – и постоянно с кем-нибудь встречается. Филипп в свое время писал совсем не об этом. Джордж здорово удивил Эдвину, признавшись, что очень скучает по Калифорнии, а еще прислал очень забавное письмо про новейшие фильмы, которые ему довелось посмотреть: «Исцеление» с Чарли Чаплином и комедию «Не меняйте мужа» с Глорией Суонсон. Он по-прежнему обожал кино, и в своем длинном письме вполне профессионально разобрал, что называется, «по косточкам» оба фильма, самонадеянно заявив, что смог бы снять лучше. Эдвина подумала, что брат, похоже, всерьез собирается в Голливуд, снимать кино, однако от Гарварда до него путь очень долог.

Филипп же по-прежнему находился во Франции, в самом пекле, где тысячами погибали люди.

К счастью, Эдвина об этом не знала, вознося молитвы: пусть Филипп останется жив! – за праздничным столом в честь Дня благодарения.

– …Боженька, благослови и Джорджа тоже, – торжественно добавил Тедди. – Хоть он и не будет героем, потому что Эдвина ему не разрешает.

В свои семь Тедди оставался таким же милым маленьким толстячком, который сестру воспринимал как маму, ведь другой он не помнил.

День прошел спокойно. После праздничного обеда они все вместе посидели в саду – было тепло и ясно. Алексис и Фанни устроились на качелях, а Тедди бросал им по очереди мячик. Было немного непривычно остаться без старших братьев: Эдвина чувствовала себя этакой матроной. Хоть бы Джордж позвонил, что ли. Он праздновал День благодарения с семьей одного из приятелей в Бостоне.

Наевшись до отвала, дети отправились спать. Эдвина тоже легла, как в дверь позвонили. Она вскочила и поспешила вниз, прежде чем пронзительный колокольчик разбудит детей.

Босиком, на ходу набрасывая халат, она подбежала к входной двери и осторожно приоткрыла, ожидая увидеть кого-нибудь из приятелей Джорджа, который спьяну забыл, что тот давно уехал, но на пороге стоял незнакомый мужчина с телеграммой в руке.

– Это, наверное, вашей матушке? – спросил незнакомец, окончательно сбив ее с толку.

– Я… нет… это, скорее всего, мне. – Она нахмурилась. – Кому она адресована?

Ледяные пальцы уже сжимали ее сердце, когда он прочел имя адресата, медленно и четко. Отдав ей телеграмму, незнакомец поспешно сбежал с крыльца, а Эдвина захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, хватая ртом воздух. Телеграмма не сулила ничего хорошего: такие не приносят после полуночи.

Она пошла в гостиную, зажгла лампу и медленно опустилась на стул. Листок распечатался едва ли не сам собой. Глаза только всматривались в текст, а сердце уже упало, легким не хватало воздуха. Не может быть… этого просто не могло случиться. Пять лет назад… он сумел выжить, спастись с тонущего «Титаника»! Погибнуть теперь!

«С прискорбием сообщаем, что ваш брат, рядовой Филипп Бертрам Уинфилд, пал смертью храбрых на поле боя в Камбре 28 ноября 1917 года. Министерство сухопутных сил США выражает соболезнование вашей семье…»

Подпись ни о чем ей не говорила. Она перечитала текст раз десять, с трудом сдерживая рыдания, затем встала и погасила свет.

Слезы струились по щекам, когда она поднималась по лестнице. В этом доме он жил. Они росли вместе… и вот – он никогда не вернется домой… как родители… пять лет жизни у судьбы взаймы. Долгий срок, чтобы стать мужчиной, которому было суждено погибнуть от руки немецкого солдата.

Молча обливаясь слезами, с телеграммой в руке, она заметила вдруг детское лицо, которое в упор смотрело на нее из темноты. Алексис. Сколько она уже так стоит, пристально глядя на нее? Девочка поняла: случилось нечто ужасное, – но не осмеливалась подойти к сестре. Эдвина протянула к ней руки, и Алексис догадалась – Филиппа больше нет. Очень долго они стояли в коридоре, обнявшись. Потом Эдвина осушила слезы и отвела Алексис к себе в спальню. Они легли вместе и, прижавшись друг к другу, словно заблудившиеся в лесу дети, пролежали так до самого утра.

Глава 22

– Алло, алло! – Эдвине приходилось кричать. Слышимость была отвратительная, но она должна была дозвониться. Пришлось ждать два дня, пока Джордж доберется до кампуса после Дня благодарения. Наконец на том конце провода, в трех тысячах миль, кто-то ответил. – Будьте добры, мистера Уинфилда!

Время шло: кто-то побежал за Джорджем, – наконец в трубке послышался голос брата.

– Алло! – В трубке была тишина, и он решил, что их просто разъединили, но Эдвина не решилась заговорить сразу: было очень тяжело сообщать брату такое… Но ей было страшно представить, каким ударом было бы для него получить телеграмму. А письмо придет только через несколько дней. Джордж имел право знать, как узнали младшие… они плакали целыми днями. Снова эти слезы! Пять лет назад они уже оплакивали тех, кого любили.

– Джордж, это Эдвина, слышишь меня?

Он едва различал ее голос сквозь треск помех.

– Да! Что-то случилось?

Язык ей не повиновался. Душили слезы. Наверное, зря она ему позвонила.

– Филипп… – Она могла бы не продолжать, он понял все: кровь застыла в его жилах. – Два дня назад мы получили телеграмму, – выдавила она сквозь рыдания. – Убит… во Франции… – Ей вдруг показалось важным сообщить ему подробности. – Пал смертью храбрых…

Больше ничего сказать она не смогла. А дети стояли на лестнице и смотрели на нее.

– Я немедленно еду домой, – решительно воскликнул Джордж, чувствуя, как по щекам текут слезы.

Теперь они оба плакали. Алексис медленно пошла наверх, туда, куда не заходила уже давно. Ей хотелось побыть одной, подумать о старшем брате.

– Джордж, – попыталась возразить Эдвина, – это вовсе не обязательно… мы справимся…

Она говорила и сама не верила в свои слова.

– Я тебя люблю… – Джордж плакал, уже не стесняясь своих слез, думая о Филиппе и Эдвине, обо всех. Как несправедливо! Эдвина была права: не следовало его отпускать. Слишком поздно он это понял. – Я буду дома через четыре дня.

– Джордж, может, не надо… Как же учеба?

– Все, пока. Привет малышне.

В трубке раздались гудки, а Эдвина, тяжело вздохнув, все сидела, сжимая ее в руках. Бедный мальчик! Как же она не сумела его удержать…

На ступеньке лестницы сидели Фанни и Тедди и тихо плакали. Она обняла малышей и хотела было развести по комнатам, но это оказалось невозможным, и в эту ночь они легли все вместе. За Алексис Эдвина не беспокоилась: где находится сестра, она знала и понимала, что ей нужно побыть одной. Так или иначе, каждый из них сейчас думал о Филиппе.

В ту ночь они допоздна не спали и говорили о нем: вспоминали, как любили его, каким он был высоким и красивым, добрым и серьезным, ответственным и воспитанным, какое любящее сердце у него было. Эдвина могла бы привести бесконечный список его достоинств, и сердце у нее разрывалось при мысли, что Филиппа больше нет.

Обнимая малышей в своей постели, Эдвина вдруг представила, будто они снова в спасательной шлюпке – испуганные, одинокие, – и жмутся друг к другу среди бурных волн, не зная, выживут ли, увидятся ли с остальными. Только на этот раз она знала, что эта разлука – навеки.

Прошло четыре долгих печальных дня, наполненных слезами, беспомощным гневом и ожиданием приезда Джорджа. И с его приездом дом и вправду ожил. Джордж носился вверх-вниз по лестнице, хлопал дверьми, вихрем врывался в кухню. Эдвина невольно улыбалась, просто наблюдая за ним, а, когда малыши уже спали наверху в своих кроватках, призналась:

– Я рада, что ты приехал. Здесь так одиноко без него. Вдруг все стало… по-другому, ведь я знаю, что его… больше нет, что он никогда не вернется. Я даже не могу заставить себя зайти в его комнату.

Джордж понял. Он и сам с трудом сдерживал слезы, но приказал себе держаться.

– Как странно, правда? Как будто он жив… где-то далеко… И я жду, что вот сейчас он войдет. Только ведь он не вернется, правда? Или, может быть, а?..

Она покачала головой, не переставая думать о Филиппе. Как серьезно он относился ко всему, чем занимался! На него всегда можно было положиться, и он так здорово помогал ей с детьми.

– Вот так же я вспоминала про маму и папу… про Чарлза, – призналась Эдвина. – Убеждала себя, что однажды они все-таки вернутся, но чуда не случилось…

– Наверное, я тогда не слишком хорошо осознавал происходящее, – тихо сказал Джордж, который начинал лучше понимать сестру. – Как же ты смогла это пережить: гибель родителей, Чарлза и все остальное. Ты ведь никогда никого не замечала… я имею в виду, после него.

Джордж знал, что сестра нравилась Бену, но Эдвина его так и не полюбила, а других достойных поклонников у нее за все эти годы так и не появилось.

Улыбнувшись, она покачала головой.

– Наверное, я больше никого не полюблю. Возможно, Чарлз был любовью всей моей жизни.

– По-моему, это несправедливо… приносить себя в жертву! Неужели ты не хочешь иметь своих детей?

Она вдруг рассмеялась, утирая слезы, которые только что проливала по брату.

– Детей мне и так вполне хватает, спасибо большое!

– Но это не одно и то же.

У Джорджа было такое серьезное лицо, что она не удержалась от смеха, пусть и сквозь слезы.

– А по-моему, разницы почти никакой. Я обещала маме воспитать всех вас и сдержала обещание. Кажется, мне достаточно братьев и сестер. И не забывай, что я уже не слишком молода. – Эдвина действительно не жалела. Горевала она только о том, что потеряла тех, кого так любила. И теперь родные стали для нее во сто крат дороже. – Когда ты возвращаешься в Гарвард?

Прежде чем ответить, он долгую минуту молча смотрел на сестру.

– Я хотел поговорить с тобой… только не сегодня. – Джордж знал, что сестра расстроится, но решение было принято – еще до того, как он вернулся домой, в Калифорнию.

– Что-то не так? Неприятности в университете? – От Джорджа вполне можно было ожидать чего-то в этом роде, но Эдвина только улыбнулась, глядя на брата с любовью. Все тот же жизнерадостный мальчишка, хоть и притворяется серьезным. Но Джордж покачал головой – кажется, даже слегка обиделся.

– Нет, никаких неприятностей, но в Гарвард я все равно не вернусь.

– Что? – воскликнула Эдвина, явно шокировання. Все мужчины их семьи учились в Гарварде, три поколения. После Джорджа наступит черед Тедди, а когда-нибудь там будут учиться и их дети.

– Я туда не вернусь. – Он принял решение, как когда-то Филипп, отправляясь на фронт, и Эдвина почувствовала, что это всерьез.

– Но почему?

– Потому что теперь я нужен здесь. А если честно, Гарвард – это не мое. Там было здорово, но это не то, что мне нужно. Я хочу совсем другого… нового… настоящей жизни. Сочинения на древнегреческом, переводы из древней мифологии… Это было хорошо для Филиппа, но не для меня. Лучше я найду работу здесь.

Слова брата повергли Эдвину в шок, но она заранее знала, что разубеждать брата нет смысла. Возможно, если она не станет на него наседать, он еще одумается и все-таки закончит университет. Печально, что Джордж останется без диплома. Даже Филипп планировал вернуться в Гарвард и завершить образование.

Они говорили об этом еще несколько дней, и, в конце концов, Эдвина решилась обсудить этот вопрос с Беном. Еще через две недели Джордж начал работать в газете Уинфилдов, и Эдвина была вынуждена признать, что это неплохой ход. Тем более теперь, когда Филиппа не стало, возглавить со временем газету мог только Джордж. Конечно, он всегда был далек от издательского дела, но, возможно, через год-другой вполне освоится. Все равно, кроме него, больше некому.

Она каждое утро с улыбкой наблюдала, как он собирается на работу: точно ребенок, который изо всех сил старается подражать отцу! Первым делом, вечно опаздывая, он выскакивал из постели и, кое-как напялив пиджак и повязав галстук, появлялся в столовой – дразнить младших и отвлекать от завтрака. Затем, перевернув три стакана с молоком и скормив свою овсянку кошке, он хватал пару яблок и вылетал за дверь, обещав Эдвине позвонить ближе к обеду. И он звонил – это было свято, – но лишь затем, чтобы рассказать что-нибудь веселое и поинтересоваться, не будет ли она против, если он поужинает где-нибудь вне дома, чему, разумеется, она не противилась.

О романтических увлечениях Джорджа в Сан-Франциско ходили легенды. Как только стало известно, что он вернулся домой, всевозможные приглашения посыпались на него как из рога изобилия. Семейства Крокер, Янг, Шпреклез – все жаждали его заполучить, как раньше Эдвину. Хоть она и предпочитала отсидеться дома, время от времени все-таки выходила с Джорджем – из него вышел весьма галантный кавалер, – но вечеринки больше ее не прельщали. Зато Джордж развлекался от души – такое времяпрепровождение нравилось ему куда больше, чем работа в газете.

Эдвина долго пыталась заставить его посещать ежемесячные редакционные заседания, но каждый вечер он куда-то исчезал из дому. Расследование показало, что Джордж бегает в кино.

– Ради бога, Джордж! Когда ты уже повзрослеешь! Ведь больше заниматься газетой некому, – не выдержала она однажды, и Джордж извинился. Но в следующем месяце все повторилось, и она даже пригрозила, что урежет ему жалованье, если он и дальше будет пренебрегать своими обязанностями.

– Эдвина, не могу я больше! Не мое это. Все мне кланяются, расшаркиваются: «мистер Уинфилд», – а я полный профан! И все оглядываюсь через плечо: вдруг они обращаются не ко мне, а к отцу!

– Так учись, черт возьми! Кто мешает? – выкрикнула Эдвина в ярости, но и Джордж закусил удила.

– А почему бы тебе самой не возглавить газету? Командуешь ты отлично: домом, детьми, и мной бы командовала, если бы я позволил, как раньше командовала Филиппом…

Увесистая пощечина заставила его замолчать, потом, осознав, что натворил, он пришел в ужас и стал молить о прощении.

– Эдвина, прости… сам не знаю, что говорю…

Однако он задел ее за живое.

– Значит, вот какой ты меня считаешь, братец? Значит, я всеми командую? Тебе так кажется? – По ее лицу уже текли слезы. – А что, по-твоему, мне оставалось делать, когда не стало родителей? Опустить руки? Чтобы вы все делали что хотели? По-твоему, кто должен был встать во главе семьи? Тетя Лиз? Или дядя Руперт? Или ты – попутно засовывая лягушек нам в постели? Кто еще? Папа погиб, у него не было выбора. – Эдвина уже рыдала, выплескивая со слезами все, что столько лет копила в душе! – А мама предпочла разделить его судьбу, переложив заботу о вас на мои плечи. А если тебе не нравится, что и как я для вас делала, прости: у меня не было опыта.

– Прости, Эдвина… – пробормотал Джордж, в ужасе от того, что наделал. – Я тебя люблю… ты молодец… просто я расстроился, что ничего не могу сделать… прости. Я же не отец, не Филипп и не ты. Я – это я, и газета – не мое. – Теперь в глазах Джорджа тоже стояли слезы: он понимал, что не оправдал надежд сестры. – Я не могу быть таким, как они. И Гарвард не для меня: неинтересно. А в газете я умру от скуки: ничего не понимаю и, наверное, никогда не пойму.

– Ну и чего же ты хочешь? – уже мягче спросила Эдвина. Каким бы ни был брат, она все равно его любила и была готова уважать его решения.

– Я всегда хотел только одного: в Голливуд, снимать кино.

Господи, ну какой Голливуд! Смех и грех!

– И как ты собираешься осуществить свою мечту?

Его глаза просияли.

– У одного из моих друзей дядя – директор студии. Он сказал, что я могу ему позвонить.

– Ах, Джордж, как всегда, воздушные замки, – со вздохом сказала Эдвина.

– Откуда тебе знать? А вдруг из меня выйдет великий режиссер?

Оба рассмеялись, вытирая слезы. Ей хотелось бы махнуть на него рукой: пусть делает что хочет! – но практичная часть ее натуры подсказывала, что брат, должно быть, сошел с ума.

– Эдвина, ну позволь хотя бы попытаться.

– А если я скажу «нет»? – Она хоть и хмуро смотрела на брата, но была тронута его отчаянием.

– Тогда я останусь и буду паинькой, но если отпустишь, буду приезжать к вам каждые выходные, клянусь.

Эдвина рассмеялась.

– А что будем делать с девицами, которых ты с собой притащишь?

– Поселим их в саду. – Он ухмыльнулся. – Так что, можно попробовать?

– А что же будем делать с папиной газетой?

– Не знаю. – Джордж растерянно посмотрел на сестру. – Может, ты сама попробуешь?

Эдвина намучилась с этой газетой! Очень скоро без умелого руководства она или начнет приносить огромные убытки, или просто прекратит свое существование.

– Нет, наверное, все-таки придется ее продать. Только Филипп хотел ею заниматься. – Одному богу ведомо, что выберет для себя Тедди, которому всего восемь, а сама она устала нести эту ношу.

– Но я не Филипп, – с сожалением сказал Джордж.

– Я люблю тебя таким, какой ты есть.

– Значит ли это… – Он нерешительно замолчал, а Эдвина рассмеялась и кивнула.

– Да, негодный мальчишка, поезжай… бросай меня одну. – Конечно, ей нужна была опора, но она и понимала, что он никогда не будет счастлив, если ему придется заниматься нелюбимым делом. И кто знает? Вдруг и правда когда-нибудь он начнет снимать отличные фильмы? – А что он за человек, этот дядя твоего приятеля? Может, я его знаю?

– Самый лучший в своем деле. – Джордж назвал ей незнакомое имя, и они вышли из отцовского кабинета, взявшись за руки.

Ей еще многое предстояло обдумать и прийти к какому-то решению, а судьба Джорджа уже была определена: он отправится в Голливуд, хотя Эдвине эта затея казалась сущим безумием.

Глава 23

Джордж отправился в Лос-Анджелес сразу после традиционных каникул на озере Тахо. Они отдыхали всегда в одном и том же месте, где снимали коттедж у старинных друзей родителей. Уинфилды его очень любили. Это было замечательное место, где можно было расслабиться, подолгу гулять и плавать, а Джордж мастерски ловил раков. В этом году им было особенно отрадно побыть всем вместе – возможно, в последний раз, – ведь Джорджу предстояла голливудская авантюра.

Они часто вспоминали Филиппа, а Эдвина все ломала голову, что же делать с газетой: наверно, придется продать.

Вернувшись в Сан-Франциско, Эдвина попросила Бена предложить газету Янгам. После отъезда Джорджа в Лос-Анджелес прошло два дня, но дома по-прежнему все было вверх дном, трезвонили его друзья и днем и ночью. Было трудно даже предположить, чтобы Джордж сделал серьезную карьеру хоть в какой-нибудь области. Но, может, в Голливуде его и ждет успех – если верить тому, что она читала, и если, конечно, это не выдумки. Истории о кинозвездах, закутанных в меха, разъезжающих на шикарных машинах и закатывающих безумные вечеринки могут увлечь кого угодно. Джордж слишком молод для такой жизни, но Эдвина верила в него. Пусть попробует, если уж решил: или добьется успеха, или навсегда забудет.

– Может, повременить с продажей газеты? – решила она посоветоваться с Беном. – Что, если он передумает, а газеты уже не будет?

Этот вопрос очень тревожил Эдвину, но беда была в том, что в последнее время дела шли все хуже и хуже, а о прибылях и вовсе можно было забыть. Дни газеты были сочтены, заниматься ей некому.

– Газета так долго не протянет. – Бен всегда был честен с Эдвиной, хотя перспектива продажи газеты его очень печалила. Но какой смысл держать ее дальше? Бертрам погиб, Филипп, который мог бы ее воскресить, тоже погиб, а Джордж уже доказал, что газета ему неинтересна.

Янги отвергли их предложение, зато через месяц они получили предложение от издательской группы из Сакраменто. Им нужен был печатный орган в Сан-Франциско, и «Телеграф сан» подходила идеально. Они предложили Эдвине приличную сумму, и Бен посоветовал ей принять это предложение.

– Мне нужно подумать.

Эдвина колебалась, но Бен торопил: покупатели из Сакраменто могли и передумать. Предложенная ими сумма, конечно, была не баснословной, но на эти деньги Эдвина могла жить припеваючи лет пятнадцать, а если не шиковать, то и дольше.

– А потом? – тихо спросила она Бена. – Что будет потом?

Через пятнадцать лет ей будет сорок два, а ни профессии, ни мужа, ни семьи, которая могла бы о ней позаботиться, разве что Джордж захочет помочь или кто-нибудь из младших. Но эта мысль ей совсем не улыбалась. Да, нужно хорошенько подумать! С другой стороны, содержать газету уже нет возможности. Бену было жаль Эдвину, хотя вслух бы он этого ни за что не сказал.

– В следующие несколько лет ты могла бы вкладывать эти деньги во что-нибудь прибыльное. Если подумать, найдется немало способов получать дивиденды.

Еще можно было бы выйти замуж – за Бена или за кого-нибудь другого, но теперь, в двадцать семь, и это представлялось сомнительным. Да Эдвина и не думала о замужестве. Она выполняла свой долг, и ни о чем не жалела. Лишь на краткий миг, заглянув на вокзале в восторженное лицо Джорджа, уезжавшего навстречу мечте, она вдруг встревожилась, как будто жизнь прошла мимо. Глупая мысль! Вернувшись домой с Фанни, Тедди и Алексис, она вместе с ними занялась устройством новой клумбы.

Да что бы она стала делать в этом Голливуде, в окружении всех этих кинозвезд и прочих, о ком писал им Джордж в своих письмах? Они умирали со смеху, когда читали его рассказы о дамах в мехах и фальшивых бриллиантах, с борзыми собаками на поводке. Одна из таких псин помочилась на ручного питона одной из начинающих звездочек, и вызванный этим событием скандал едва не сорвал первую съемку, на которую пригласили Джорджа. Чтобы освоиться в киношном мире, ему хватило нескольких дней, и теперь он вовсю наслаждался жизнью. Дядя его приятеля сдержал обещание и действительно устроил его помощником оператора, и Джордж мог изучать это ремесло, что называется, «на земле».

– Он тоже станет кинозвездой? – спросила Фанни вскорости после его отъезда.

Мир кино очень интересовал девочку, но особенно манил Алексис, которая в свои двенадцать стала настоящей красавицей, даже красивее, чем была ребенком. Иногда Эдвина даже пугалась – стоило Алексис выйти на улицу, и взгляды прохожих устремлялись на нее, что очень пугало девочку. Она не успела оправиться после смерти родителей, как убили Филиппа, и Алексис совсем замкнулась в себе. С Эдвиной она всегда была открытой, разумной и уверенной в себе, но стоило появиться рядом кому-то незнакомому, как она начинала паниковать. Исключительную привязанность она питала к Джорджу: ходила за ним по пятам, часами сидела на ступеньках лестницы, дожидаясь, когда он вернется с очередной вечеринки. После смерти Филиппа она и вовсе льнула к брату, как некогда к родителям.

Алексис очень скучала, мечтала навестить брата в Голливуде, и Эдвине пришлось пообещать, что Джордж приедет домой на День благодарения.

Незадолго до этого Эдвина наконец продала газету издателям из Сакраменто, а ее нерешительность обернулась к лучшему, потому что ей заплатили даже больше, чем предлагали сначала.

И все-таки продажа газеты стала для нее большим потрясением. Накануне заключения сделки Эдвина в последний раз вошла в отцовский кабинет, чтобы подписать бумаги. Теперь здесь сидел его бывший заместитель, но для всех этот кабинет так и оставался кабинетом Берта Уинфилда. На стене висела фотография Кейт с ней, маленькой, и Эдвина сняла ее со стены, на минуту задержала на ней взгляд и, аккуратно завернув, убрала в сумку. Это была последняя из вещей отца – остальное давно вынесли. Эдвина села за письменный стол и подписала необходимые документы.

– Кажется, все. – Она взглянула на Бена, который специально приехал как ее доверенное лицо, чтобы проследить за юридической правильностью сделки.

– Жаль, что так вышло, – печально улыбнулся Бен. Все было бы по-другому, если бы газетой управлял Филипп. – Как Джордж?

Эдвина усмехнулась, вспомнив, какой чепухи он понаписал в последнем письме.

– Кажется, он счастлив как никогда. По мне, так там творится сплошное сумасшествие, но ему нравится.

– Я рад. А эта работа не для него. – Он не стал говорить, что Джордж, по его мнению, мог лишь окончательно угробить газету.

Они долго стояли на улице возле редакции. Эдвина понимала, что и дальше будет обращаться к Бену за советом. Но вот он проводил ее до машины, помог сесть… Обоим почему-то стало грустно.

– Спасибо за все, – тихо сказала Эдвина.

Бен кивнул, она завела мотор и медленно поехала домой, чувствуя пустоту в душе. Она только что отказалась от газеты, которую так любил отец. Но его больше нет… как нет и Филиппа. Закончилась целая эпоха.

Глава 24

Сдержав обещание, Джордж приехал домой на День благодарения и привез с собой ворох безумных историй и сплетен про безумных же людей. В Голливуде он встречал братьев Уорнер, на одной из вечеринок видел Норму и Констанс Толмедж и теперь угощал детей рассказами про Тома Микса и Чарли Чаплина. Не то чтобы он был со звездами накоротке, однако Голливуд – это особое место, открытое для всех, где энергия через край, где всем все интересно. Киноиндустрия переживала период становления и, по словами Джорджа, здесь каждый мог сделать карьеру. Он обожал Голливуд. Это было именно то, чего ему хотелось.

Сэм Горовиц, тот самый дядя приятеля Джорджа, тоже оказался личностью незаурядной. По словам Джорджа, это был опытный бизнесмен, обладавший множеством полезных знакомств. Основав четырьмя годами ранее самую знаменитую студию в Голливуде, он мог со временем завладеть и всем городом, потому что точно знал, что и как делать, и вдобавок пользовался всеобщим уважением. Джордж описывал Сэма как крупного мужчину, отца-одиночку, у которого есть хорошенькая дочка – единственный ребенок. Джордж сказал, что мать ее погибла при крушении поезда на Восточном побережье и она выросла под крылышком обожающего ее папаши. Похоже, Джордж знал о девушке много всего, но Эдвина воздерживалась от замечаний и вопросов, пока он сыпал историями – одна увлекательнее другой.

– А можно нам к тебе в гости? – спросил Тедди, восхищенно глядя на брата. В его глазах Джордж был куда важнее, чем какая-нибудь кинозвезда!

Его не очень привлекала техническая сторона, и он уверял, что работает помощником оператора временно, а потом будет снимать собственные фильмы, а то и владеть студией, как Сэм Горовиц. Он не сомневался, что у него все получится, и Сэм даже обещал ему покровительство, если Джордж проявит серьезный интерес к профессии.

– Надеюсь, там ты будешь трудиться по-настоящему, а не так, как в нашей газете, – съязвила Эдвина, и Джордж усмехнулся.

– Обещаю, сестренка! И даже прилежнее, чем в Гарварде!

Юноша раскаялся в былых грехах и наконец занялся тем, что ему по-настоящему нравилось. Эдвина жалела только, что Филипп не дожил до этого дня и не увидел, каким предприимчивым стал его брат. Однако, будь жив Филипп, Джордж бы и по сей день зубрил латынь в Гарварде.

К тому времени война наконец-то закончилась, и Эдвина с Джорджем много вспоминали в те несколько дней, что он был в Сан-Франциско. Как несправедливо, что Филипп не дожил всего год до окончания войны! И каков итог? Страны-союзницы насчитали десять миллионов убитыми и еще двадцать миллионов искалеченными. Ум отказывался это понимать. Кстати, за разговорами о войне Эдвина вдруг вспомнила, что давно не получала известий от тети Лиз, и решила ей написать: рассказать о новой жизни Джорджа в Голливуде и младших детях. Годом раньше тетка была в отчаянии, когда Эдвина сообщила ей о гибели Филиппа, и после этого их переписка оборвалась: наверное, из-за того, что доставлять письма через океан стало невозможно.

Она написала Элизабет уже после того, как Джордж вернулся в Лос-Анджелес, но ответ получила только после Рождества. К тому времени Джордж уже опять приехал домой, чтобы отметить праздник в кругу родных. Было опять множество рассказов о кинозвездах. Эдвина отметила, что за те несколько дней, что Джордж провел дома, он то и дело упоминал Хелен Горовиц, и заподозрила, что брат увлекся этой девушкой всерьез. Может, действительно стоит навестить его в Голливуде? Или не стоит: пусть наслаждается независимостью? Уже не мальчик, но еще не мужчина, в свои девятнадцать он считал себя человеком бывалым, искушенным, но она-то знала: в душе брат все тот же мальчишка-проказник и всегда им останется. За это она его и любила. Дома он без конца затевал игры с младшими. Девчонкам он привез красивые куклы и платья; Тедди достались ходули и новенький велосипед, а Эдвине – шикарная пелерина из серебристого песца. Она, правда, понятия не имела, куда можно носить такую роскошную вещь, но вспомнила, что похожая была когда-то у мамы, и примерила. Из зеркала на нее смотрела настоящая светская львица. Джордж настоял, чтобы она вышла в ней к праздничному завтраку в рождественское утро. Щедрый он и добрый, а шалил как ребенок, расхаживая по дому на ходулях, а затем отправился на них же поздравлять с праздником соседей – через общую стену сада.

Письмо из Хавермура, от поверенного Элизабет, Эдвина получила уже после того, как Джордж отбыл обратно в Лос-Анджелес. В своем официальном послании он сообщал, что леди Хикам скончалась в конце октября, но вследствие трудностей с пересылкой почты он не имел возможности сообщить об этом ранее. Выразив свои соболезнования, поверенный добавил, что им предстоит уладить наследственные дела. Несомненно, ей было известно, что лорд Хикам оставил земли и поместье своему племяннику, наследнику титула, однако по понятным причинам его личное состояние перешло к супруге, и, согласно воле и завещанию последней, теперь все доставалось ее племянникам. Поверенный назвал и примерную сумму, что им оставила в наследство тетя Лиз. Эдвина была поражена. Этих денег не хватило бы на бриллиантовые тиары и «роллс-ройсы», но при разумной экономии на них можно было безбедно прожить до конца дней. Бог услышал ее молитвы: мальчики могли выучиться и сделать карьеру, а девочки – найти себе мужей, которые станут о них заботиться. Для Эдвины эти деньги означали финансовую независимость на всю жизнь: ей не грозит участь приживалки при братьях и сестрах. Перечитывая письмо, Эдвина возносила молчаливую благодарность тетке, которую едва знала и так и не успела полюбить. Тетя Лиз их спасла; это был ее прощальный подарок. В наследство они получали гораздо больше того, что Эдвина выручила от продажи газеты, тем более что эта сумма, после того как ее аккуратно поделили на пятерых и поместили на банковские счета, совсем не казалась внушительной. Это был очень щедрый подарок.

– Боже, благодарю тебя! – прошептала Эдвина, складывая исписанный лист бумаги.

В столовую вошла Алексис и, заметив в руках сестры письмо, встревожилась:

– Что-нибудь случилось?

Она привыкла от телеграмм и писем ждать только дурных новостей, но Эдвина покачала головой.

– Нет… и да… тетя Лиз умерла, но перед смертью сделала нам щедрый подарок, всем пятерым!

Ей предстояло еще продумать, как разумно распорядиться деньгами, ради себя и ради детей.

Но на Алекс известие о наследстве, казалось, не произвело никакого впечатления. Она скорбно посмотрела на Эдвину и спросила:

– А от чего она умерла? Ее тоже убили?

– Не знаю. – Эдвина еще раз пробежала написанное глазами, ей стало стыдно – смерть единственной сестры их матери ее ничуть не опечалила. Но тетя Лиз была такой нервной и несчастной, что ее визит никому не доставил радости. – Здесь об этом не говорится, но, думаю, от какой-нибудь болезни: возможно, от «испанки».

В тот год страшная эпидемия поразила многих – как в Европе, так и в Штатах. Эдвина попыталась представить себе последние дни тети Лиз и не смогла. Удивительно, что она совсем ненамного пережила дядю Руперта.

– Какая она молодец, что подумала о нас. Правда, Алексис? – Эдвина улыбнулась, и девочка кивнула.

– Мы теперь богатые? – Алексис села возле сестры. – И мы можем переехать к Джорджу?

Но Эдвина лишь натянуто улыбнулась.

– Не думаю, что он обрадуется. Зато мы можем сделать ремонт в доме, нанять кухарку и садовника.

Прошлым летом уволилась миссис Барнс, и Эдвине из экономии пришлось все делать самой – приходившая раз в неделю прислуга помогала только с уборкой.

Сестра беспокоила Эдвину, и не только потому, что та хотела в Голливуд. Сама она была вполне счастлива дома, но даже в сонном Сан-Франциско становилось все труднее уследить за Алексис. Ее буквально пожирали глазами мужчины, и тринадцатилетней Алексис это нравилось, вне всякого сомнения, так что у ее сестры были все основания для тревоги.

– Я бы лучше поехала к Джорджу, – равнодушно заметила Алексис, играя роскошными светлыми локонами, ниспадавшими на плечи.

Эдвина в который раз подумала, как красивы ее братья и сестры. Но ведь и родители их были очаровательной парой. Но Алексис выделялась среди всех, и при одной лишь мысли, что она попадет в Голливуд, Эдвина холодела. Меньше всего ей хотелось отпускать сестру туда. Не хватало еще, чтобы тамошние записные сердцееды увивались за сопливой девчонкой!

Спустя несколько дней позвонил Джордж, и когда она сообщила ему новости о тете Лиз и наследстве, он решил, что они должны приехать к нему и отметить это событие. Потом, опомнившись, смутился и стал извиняться:

– Прости, ради бога, за бестактность. Наверное, мне следовало выразить сожаление?

Он сказал это так искренне, что Эдвина рассмеялась. Ей нравилось, что он всегда открыт в своих чувствах. Когда Джорджу было хорошо, он смеялся сам и заставлял смеяться всех вокруг, – и плакать, когда горевал. Так просто он был устроен!

– Я тебя не осуждаю, – призналась Эдвина. – Мне бы следовало скорбеть, но мне лишь немножко грустно, потому что она была единственной маминой сестрой, а вот наследству я искренне рада. Теперь я точно знаю, что в старости мне не придется сидеть на углу улицы с кружкой для милостыни!

– Я бы этого не допустил, – рассмеялся Джордж. – Впрочем, если возьмешь меня в долю…

– Даже не мечтай!

Оба расхохотались. Брат опять повторил приглашение, и Эдвина неожиданно для самой себя согласилась. Договорились, что они приедут к нему во время пасхальных каникул.

Когда она повесила трубку, Тедди, глядя на нее круглыми как блюдца глазами, спросил, правда ли она собирается сидеть на углу с кружкой. Эдвина звонко рассмеялась.

– Конечно, нет! Это просто шутка.

Зато Алексис буквально запрыгала от радости:

– Значит, мы все-таки поедем в Голливуд проведать Джорджа?

Она стояла перед Эдвиной, прекрасная, как видение, и та задумалась, не совершает ли роковой ошибки. Но они так обрадовались! В конце концов, они еще дети. Что с того, если Алексис выглядит гораздо взрослее и мужчины не дают ей прохода? Значит, придется не спускать с нее глаз.

– Может быть. Если будете паиньками. Я сказала Джорджу, что мы, возможно, приедем на Пасху.

Все дружно завопили от восторга и принялись прыгать по комнате. Эдвина от души веселилась. Какие они все хорошие. А ей незачем сожалеть о своей жизни. Все так просто…

Из Англии пришло еще два письма. Поверенный предлагал Эдвине лично прибыть в Хавермур уладить дела, но она ответила, что это совершенно невозможно.

Просто ни за какие коврижки не ступит на палубу корабля. Ее бросало в дрожь при одной мысли, что придется плыть по морю.

Как всегда, в годовщину смерти родителей они заказали службу в церкви, а остаток дня посвятили воспоминаниям. Джордж, правда, не приехал: не смог вырваться, потому что как раз начались съемки. Алексис в подарок на день рождения он прислал оригинальный комплект: платье и жакет. Теперь они всегда отмечали ее день рождения первого апреля, потому что праздновать пятнадцатого, в день гибели родителей, когда затонул «Титаник», казалось им кощунством.

Эдвина в «Магнине» купила сестре «взрослое» платье из тафты небесно-голубого цвета, с изящным воротничком и накидкой, и она им чрезвычайно гордилась. Увидев Алексис в этом платье, Эдвина едва не вскрикнула от восхищения. Свои роскошные светлые волосы она зачесала назад, открыв чистый лоб, и стала похожа на ангела.

Спустя несколько дней, когда Уинфилды садились в поезд до Лос-Анджелеса, не всякий мог бы их узнать.

– Держись, Голливуд! Мы едем! – радостно завопил Тедди, когда поезд медленно отошел от вокзала Сан-Франциско.

Глава 25

Визит к Джорджу в Голливуд превзошел даже самые смелые ожидания Алексис. Джордж встретил их на вокзале на арендованном «кадиллаке» и отвез в недавно выстроенный отель «Беверли-Хиллз». Это был настоящий дворец, обитель роскоши, на самой вершине холма. Джордж уверял, что здесь останавливаются все кинозвезды, так что в любую минуту можно встретить кого угодно. И они действительно видели, как в отель прибыл Чарли Чаплин, которого привез шофер-японец. Фанни и Алексис глазели по сторонам, а Тедди аж рот открыл, глядя на роскошные автомобили, и вопил что было сил:

– Смотри, Эдвина, это же «штуц-беркет»! А вот «роллс-ройс», «киссель», «пирс-эрроу».

Тедди едва не свернул себе шею, а девочек, и даже Эдвину, больше волновали наряды. Она купила себе несколько новых платьев, когда ходила по магазинам с Алексис. Из Сан-Франциско Эдвина взяла все самое лучшее и все равно казалась себе старомодной, как престарелая матрона. Все вокруг носили облегающие платья, сильно открывающие ноги, к чему Эдвина совершенно не привыкла, но тем не менее наслаждалась, рассматривая туалеты звезд. Джордж уговорил ее купить несколько модных шляпок, и вечером, когда они отправились на обед в «Сансет инн» в Санта-Монике, Эдвина выглядела не хуже голливудской звезды.

Временами Джордж так напоминал ей отца! Эдвина вспомнила, как он учил ее танцевать, когда она была маленькой, и попросила Джорджа показать, как танцуют фокстрот. Но на сей раз она не хотела грустить. Им было так весело! Теперь Эдвина понимала, почему Джордж здесь так счастлив. В Голливуде правили бал увлеченные молодые люди, которые несли в мир радость своими прекрасными кинокартинами. И все они, как на подбор, были талантливы, полны жизни и веселья. И вообще здесь все, похоже, так или иначе были частью киноиндустрии. Окружающие говорили только о кино, называли имена знаменитых актеров и режиссеров. Все что-то снимали – Джордж как раз постигал это мастерство под руководством Сэмюела Горовица. Этот мир завораживал и покорял. Дети пришли в восторг, когда Джордж повел их на последнюю комедию Мака Сеннета и на фильм с Чарли Чаплином. Они, наверное, за всю жизнь столько не смеялись. На ленч Джордж пригласил их в кафе в Оушен-парк, а потом, с разрешения Эдвины, в танцевальный зал «Дэнсленд» в Калвер-Сити. По дороге домой они заехали в отель «Александрия», чтобы поглазеть на звезд, которые обедали в ресторане. В этот вечер им повезло: там были Глория Суонсон, Лиллиан Гиш, Дуглас Фэрбенкс с Мэри Пикфорд! Ходили слухи, что у них серьезный роман, и Эдвина от души радовалась, наблюдая за звездной парой. Это было даже лучше, чем в кино!

Джордж сводил их и на студию Горовица, и дети целый день наблюдали, как брат работает над фильмом вместе с Уоллесом Бири. Работа кипела, все двигалось в сумасшедшем ритме, и Джордж объяснил Эдвине, что они должны закончить фильм меньше чем через три недели. Джордж хотел было представить сестру самому Сэму Горовицу, да того в тот день на студии не было, так что знакомство пришлось отложить.

Вечером они ужинали в отеле «Голливуд». Их так поразила элегантная роскошь, что было не до еды: глазели по сторонам раскрыв рты. Совершенно сразила их «девушка Джорджа», как назвал ее Тедди. Хелен Горовиц встретила их в мерцающем белом платье, облегавшем точеную фигурку. Светлые волосы аккуратно обрамляли лицо с кожей цвета сливок. Ростом она была почти как Джордж, только тонкая как тростинка и очень застенчивая, зато с прекрасными манерами. Своей наивной утонченностью Хелен была похожа на Алексис: та же воздушная красота и мягкие жесты, будто девушка не сознавала, какой эффект на окружающих производит. Хелен выросла в Лос-Анджелесе, но отец явно не хотел, чтобы она вращалась среди людей из мира кино, да и сама она предпочитала конные прогулки. Она пригласила их всех к ним на ранчо в долине Сан-Фернандо, но Эдвина мягко объяснила, что Алексис боится лошадей. Вот Тедди мог поехать, если бы не автомобили, которых было великое множество на здешних улицах. Наверняка по возвращении родной Сан-Франциско покажется ему скучным.

– Вы давно знаете Джорджа? – спросила у девушки Эдвина.

Красота Хелен удивительным образом сочеталась с простотой. Хорошенькая девушка, способная вскружить голову кому угодно, в очень дорогом платье – и никакого высокомерия. Джордж был с ней очень нежен и предупредителен. Эдвина наблюдала за ними во время танца – потрясающая пара! Оба молоды, здоровы и невинны, но не осознают, насколько красивы. Глядя на брата, Эдвина с удивлением отметила, как он повзрослел с тех пор, как покинул дом: настоящий мужчина.

– Как жаль, что отца нет в городе, – прощебетала Хелен. – Он уехал на неделю в Палм-Спрингс: там строят дом, но я знаю, что ему бы захотелось с вами познакомиться.

– Как-нибудь в другой раз, – ответила Эдвина, не спуская глаз с Джорджа, который встретил каких-то приятелей и вел знакомиться с сестрой.

Молодежь вовсю шумела, но Эдвине понравилась: ребята просто наслаждались жизнью, никого не задевали. В конце концов, все они из кинобизнеса, который призван доставлять людям радость. Чем бы они ни занимались – ей было отрадно наблюдать, как счастлив среди них Джордж.

Уезжать не хотелось, и они решили задержаться еще на несколько дней. Было очень интересно наблюдать за работой Джорджа в студии, и однажды один из режиссеров, заинтересовавшись Алексис, спросил Эдвину, нельзя ли снять девочку в эпизоде. Эдвина колебалась, но, к ее удивлению, этому решительно воспротивился Джордж. Алексис ходила мрачнее тучи почти до самого отъезда. Позже, когда Эдвина и Джордж смогли обсудить ситуацию, он объяснил, что для Алексис это было бы опасно:

– Зачем позволять им ее эксплуатировать? Она сама не понимает, насколько хороша. Тут все кажется невинной забавой, но это дело для взрослых. Позволишь сейчас – и она захочет сюда вернуться и пуститься во все тяжкие. Я-то уж насмотрелся, как это бывает, и не хочу для нее такой судьбы. И ты бы не захотела, если б видела, что тут творится.

Эдвина не возражала, но ее поразило, что брат оказался куда большим консерватором, чем она. Для юноши его возраста Джордж обнаруживал удивительную зрелость суждений и, похоже, нашел свою нишу в непростой жизни Голливуда. Эдвина гордилась братом, и, глядя на него, радовалась, что продала газету. Джордж никогда не был бы счастлив, потому что его место здесь. Она поступила правильно, как и Джордж, настояв на своем.

Пора было уезжать, и когда Эдвина выписывалась из отеля, остальные были мрачнее тучи и заставили ее пообещать, что приедут сюда еще.

– Ну, если Джордж не против…

Брат укоризненно посмотрел на нее и потребовал дать обещание, что они приедут, как только появится возможность.

– К тому времени я думаю обзавестись собственным жильем, и вы сможете жить у меня.

На деньги, унаследованные от тети Лиз, Джордж собирался купить небольшой коттедж, а пока он на пару с другом снимал квартиру на Беверли-Хиллз, в ближайшем пригороде Лос-Анджелеса. Планы у него были грандиозные, предстояло многому научиться – и впервые в жизни Джордж стал прилежным учеником. Сэм Горовиц дал ему шанс, и Джордж был готов грызть гранит науки день и ночь, лишь бы оправдать его доверие.

Джордж отвез гостей на вокзал, и они долго махали ему из окна уходящего поезда. Каникулы пролетели, как один восхитительный миг, как сладкий сон, как блеск мишуры, которую сорвал ветер. Они сидели в купе и в недоумении смотрели друг на друга: уж не приснилось ли им все это?

– Придет время, и я туда вернусь, – спокойно сказала Алексис, когда поезд на всех парах катил к Сан-Франциско.

– Мы все вернемся, – улыбнулась Эдвина.

Она давно так не развлекалась. Казалось, ей всего восемнадцать, а не почти двадцать восемь (как раз на следующей неделе исполнится). Она не собиралась праздновать – голливудских впечатлений хватит на год вперед.

– Нет, я хотела сказать, что буду там жить, – пояснила Алексис с таким видом, словно приняла решение и не намерена его менять.

– Как Джордж? – попыталась обернуть ее заявление в шутку Эдвина, но Алексис посмотрела на нее так, что стало ясно – девочка настроена всерьез.

Всю дорогу она молчала, а уже на полпути к дому вдруг хмуро спросила:

– Почему ты не разрешила, когда тот человек хотел снять меня в кино?

Эдвина опять попыталась отшутиться, но увидела в глазах сестры все ту же упрямую решимость, что прежде не замечала.

– Джордж сказал, что это плохая затея.

– Почему? – жестко спросила Алексис.

Эдвина не спешила с ответом – нужно было подобрать правильные слова.

– Наверное, потому, дорогая, что это мир взрослых, мир профессионалов, а не любителей, которые только сломают себе жизнь, взявшись за дело, которого не понимают.

Это был честный ответ, и Алексис, поразмыслив немного, казалось, успокоилась, но через некоторое время вдруг заявила:

– Я стану актрисой, и никто не сможет мне помешать!

Детские уста произнесли это с такой страстностью, что Эдвина даже поморщилась.

– Почему ты решила, что я стану тебе препятствовать?

– Ты уже это сделала!.. Но в следующий раз… в следующий раз все будет по-другому.

Алексис уставилась в окно, а Эдвина с изумлением посмотрела на Алексис. Кто знает? Может, девочка и права. Может, в один прекрасный день она вернется в Голливуд и будет работать с Джорджем. Бог даст, у нее все получится.

Потом ее мысли обратились к Хелен. Интересно, как сложится у них с Джорджем? Выйдет ли что-нибудь?

Уж больно разный у них статус… Всем им нашлось о чем подумать по дороге домой. Мало-помалу под стук вагонных колес Эдвина задремала. Давно спали младшие, сидевшая напротив Алексис упрямо смотрела в окно, не говоря ни слова, и можно было только догадываться, что у нее на уме.

Глава 26

Следующие четыре года в Голливуде оказались для Джорджа и его друзей киношников очень плодотворными. Вышли в прокат фильмы «Предатель», «Шейх», «Рай для дураков» Демилля, его же комедия «Зачем менять жену?». Киноиндустрия бурно развивалась и быстро становилась золотым дном для каждого, кто в ней преуспел. Под руководством и опекой Сэма Горовица Джордж поработал над дюжиной важных кинолент, освоив профессию помощника оператора и постепенно дойдя до третьего помощника режиссера. И вот теперь он начинал делать собственные фильмы, о чем давно мечтал. Обещание, которое он дал Эдвине, когда уезжал в Голливуд, теперь, в 1923 году, стало реальностью.

Горовиц даже «одалживал» молодого талантливого сотрудника студиям «Парамаунт» и «Юниверсал», и теперь Джордж знал там всех и вся, но еще лучше знал свое дело. Следуя примеру братьев Уорнер, Сэм Горовиц тоже подписал корпоративные бумаги, нанял целый штат сценаристов и режиссеров и первым отправился на Уолл-стрит, чтобы убедить серьезных людей вкладывать деньги в Голливуд, обещая фантастические прибыли. Мэри Пикфорд, Дуглас Фэрбенкс вместе с Чарли Чаплином и Дэвидом Гриффитом учредили кинокомпанию «Юнайтед артистс», да и другие актеры не отставали. Поразительное было время! Эдвина обожала слушать рассказы Джорджа. Подумать только – ее младший брат исполнил свою безумную мечту! Он оказался прав: снимать кино совсем не то, что управлять газетой, и сумасшедший Голливуд куда больше соответствует его неуемному темпераменту, нежели сонный Сан-Франциско.

Уинфилды ездили навещать Джорджа по два-три раза в год и жили в его доме на Норт-Кресент-драйв. Джордж стал заметным человеком в городе и обзавелся экономкой, поваром и горничной. Фанни уверяла, что брат стал красивее самого Рудольфо Валентино, тот лишь смеялся, но Эдвина замечала, что даже голливудские дивы согласились бы с ее мнением. Брат был знаком с десятками актрис и начинающих звездочек, но по-настоящему дорожил только Хелен Горовиц, дочерью своего покровителя. Девушка стала еще красивее, отметила Эдвина, и каждое ее появление на публике было сенсацией. Вместе с элегантным Джорджем они производили фурор, когда появлялись в отеле «Кокосовая роща» или в каком-то фешенебельном ресторане. Казалось, девушка не обращала внимания ни на камеры, ни на восхищенные взгляды зевак. Эдвина как-то спросила Джорджа, почему Хелен не снялась ни в одном из отцовских фильмов. Оказалось, что тот предпочитает держать ее подальше от всей этой кухни: пусть остается зрителем. Хелен разбирается в кино, хорошо его знает, любит о нем поговорить, но для нее это просто забава.

Джордж говорил о Хелен так, что Эдвина поняла: юношеская дружба переросла в более глубокое чувство, – но выспрашивать не рискнула.

Уже дома, в Сан-Франциско, после того как Уинфилды посмотрели «Голливуд», Алексис уговаривала Эдвину купить билеты на «Жену фараона», но та пыталась объяснить, почему ей ни в коем случае не стоит смотреть этот фильм, зазвонил телефон. Джордж сообщил, что скоро состоится премьерный показ его нового фильма, а потом – грандиозный банкет. Пригласил он одну Эдвину, добавив с усмешкой:

– Тебе полезно удрать ненадолго от этих чудовищ.

Время от времени Джордж уже приглашал сестру куда-нибудь без эскорта, но на этот раз не получилось: в трубке раздался вопль такой силы, что спорить было бесполезно. В результате через две недели Эдвина отбыла в Голливуд в сопровождении всей оравы. К тому времени Алексис уже исполнилось семнадцать, и красотой она не уступала дочери Сэма Горовица. Правда, Алексис не стригла волосы и не носила серебряной парчи, но тем не менее была неотразима. Настоящая красавица. Ей смотрели вслед, и Эдвина порой шутила, что ей, наверное, придется нанять охранников, чтобы поклонники не выломали дверь их дома. Но Алексис не обращала внимания на ровесников: ей были интересны взрослые друзья Джорджа, потому что в их обществе ей было спокойнее. Фанни исполнилось пятнадцать, и она, как ни странно, была домоседкой: любила возиться в саду, что-нибудь печь и заниматься домашними делами.

Тедди в свои тринадцать уже поговаривал о Гарварде. Ему нравилось в Голливуде, но в мечтах он видел себя управляющим банком. Странный выбор, но своей неторопливой основательностью Тедди напоминал Эдвине Филиппа. В их семье только Джордж обладал неукротимым характерром и был просто создан для суматошного Голливуда.

На этот раз им пришлось опять остановиться в отеле «Беверли-Хиллз», потому что у Джорджа был полон дом гостей. Но дети – Эдвина по-прежнему называла их так, к вящему неудовольствию Алексис, – считали, что так даже интереснее. Здесь как раз остановились Пола Негри, Леатрис Джой, Ноа Бири и Чарли Чаплин. Увидев в холле отеля Уилла Роджерса и Тома Микса, Тедди и вовсе забыл, зачем оказался в этом месте.

Эдвина была очень польщена, когда брат пригласил ее на гала-вечер в «Пикфэр». В новом сногсшибательном платье от «Шанель» из золотой парчи она ощущала себя совсем юной, вопреки возрасту. Впрочем, ее фигура ничуть не изменилась, да и гладкая кожа без единой морщинки не выдавала возраст. По настоянию брата Эдвина подстриглась и теперь носила прическу «боб». В общем, когда входила в дом, который Дуглас Фэрбенкс выстроил для Мэри Пикфорд в качестве свадебного подарка, она с удовольствием заметила, как множество мужских взглядов обратилось в ее сторону.

– Что-то я не вижу Хелен, – заметила Эдвина, пригубив коктейль и глядя на танцующих.

Брат ни разу не упомянул о девушке, что было странно. Он появлялся с ней везде, где следовало появляться. И у него, и у нее по-прежнему имелись другие увлечения, но Хелен всегда была предметом его забот, владела его сердцем.

– Хелен в Палм-Спрингс с отцом, – спокойно ответил Джордж, взглянув на сестру. – Сэм считает, что нам больше не следует видеться.

– Почему?

Нацепив маску напускной веселости, брат явно страдал, что было на него непохоже!

– Он считает, что четыре года – достаточный срок. Нам нужно или пожениться, или расстаться. – Джордж со вздохом заменил у проходившего официанта пустой бокал из-под шампанского на полный. Сегодня он уже немало выпил, но гости точно так же пользовались случаем – обычная практика с тех пор, как три года назад был принят «сухой закон». Бары ушли в подполье, и лишь на частных вечеринках контрабандные алкогольные напитки лились рекой. Похоже, «сухой закон» многих сделал либо алкоголиками, либо наркоманами. К счастью, Джордж не проявлял особой любви к выпивке: просто сегодня его одолевала тоска.

– Тогда почему ты на ней не женишься? – Шампанское придало Эдвине решимости, и она спросила наконец о том, о чем давно хотела. – Ты же любишь ее, правда?

Он кивнул и грустно улыбнулся.

– Люблю, но жениться не могу.

Эдвина изумилась.

– Почему?

– Подумай, какие пойдут разговоры! Будто я женился на ней для того, чтобы быть поближе к Сэму… из-за работы. – Он грустно взглянул на сестру. – Дело в том, что полгода назад Сэм предложил мне стать его компаньоном, но, как я понимаю, нужно выбирать: или Хелен, или работа. Если я на ней женюсь, мне наверняка придется покинуть Голливуд, чтобы народ не думал, будто я женился из корыстных побуждений. Наверное, мы бы поселились в Сан-Франциско. Но что я буду там делать? Я ничего не умею, кроме как снимать кино. Только кому это нужно в Сан-Франциско? Вряд ли я найду там приличную работу. А деньги тети Лиз я уже потратил. Как же я буду содержать жену?

Здесь у Джорджа был неплохой доход, но за пределами Голливуда его талант ничего не стоил. Придется распрощаться с комфортом, автомобилем последней модели, дорогими вечеринками, но главное – с публикой и киноиндустрией.

Джордж поставил пустой бокал на поднос официанта, но другой брать не стал: сегодня напиваться не хотел. Ему просто нужно было облегчить душу: выплакаться на плече у сестры, – хоть вечеринка в честь премьеры – не лучший для того момент.

– Но это же глупо! – возмутилась Эдвина, глядя в его несчастные глаза. – Сэм знает тебе цену, потому и хочет сделать своим партнером. В твоем возрасте и уже такой успех – это же невероятно! Мало кто в Голливуде может похвастать столь стремительной карьерой!

– И столь же печальной, – усмехнулся Джордж. – Эдвина, я не могу на это пойти. Что, если и Хелен решит, будто я женился на ней из-за этой самой карьеры?

– А с ней ты говорил?

– Нет, только с Сэмом, и он сказал, что примет любое мое решение, но считает, что наш роман слишком затянулся и Хелен пора замуж. Ей уже двадцать два. Если она не выйдет за меня, значит, ей следует найти кого-то другого.

Эдвина понимала, откуда у него этот страх, но считала, что выход есть, и весь вечер пыталась внушить эту мысль брату.

Джордж провожал ее до отеля в своем «линкольне», и она опять пыталась его переубедить:

– Если любишь, женись, не трать время на девиц, которые тебе безразличны. Никогда не знаешь, что ждет за поворотом. Жизнь дала тебе шанс – так хватай его! – У нее на глазах выступили слезы, и Джордж понял, что она говорит о Чарлзе, которого, похоже, любит до сих пор. – Ты хочешь заниматься любимым делом? Тогда наплюй на сплетни, женись и становись компаньоном Горовица.

Эдвина положила руку ему на плечо и уже мягче добавила:

– Жизнь столько тебе дала! Все, о чем ты только мог мечтать, и даже больше. Хватай удачу, держи ее крепко, люби ее и будь благодарен за все, что у тебя есть. Делай то, что хочешь… и не трать время зря, выдумывая один смехотворный предлог за другим. Тебе не место в Сан-Франциско. Твое место здесь, в этом безумном мире, где ты уже преуспел!

Эдвина страстно хотела, чтобы у Джорджа было все, чего лишилась она. Она ни о чем не жалела, но ей пришлось отказаться от личного счастья ради детей. Так пусть у них сбудутся мечты, пусть у них будет все, что только может предложить жизнь.

– Ты правда так считаешь, сестренка?

– Конечно! Я считаю, что ты заслуживаешь всего, чего хочешь. Я люблю тебя, глупыш!

Эдвина ласково взъерошила его набриолиненные волосы, и он в ответ взлохматил ее прическу. Ему очень нравилась ее стрижка – с ней сестра была не хуже любой голливудской звезды. Жаль, что она так и не вышла замуж. Разгоряченный шампанским, Джордж, воспользовавшись моментом откровенности, осмелился задать сестре вопрос, который давно мучил его.

– Скажи, а ты не жалеешь, что ради нас пожертвовала всем?

Эдвина рассмеялась в ответ.

– Как я могу жалеть о годах, потраченных на тех, кого люблю? Сначала я просто выполняла свой долг. Но знаешь, что самое забавное? Именно вы сделали меня счастливой. Разумеется, мне жаль, что мы с Чарлзом не поженились, но все равно я жила не зря.

Она говорила о себе так, словно жизнь уже прожита. В каком-то смысле так оно и было. Еще пять лет – и Тедди отправится в Гарвард. Фанни и Алексис, наверное, выйдут замуж. А Джордж уже выбрал свою дорогу – конечно, сейчас он на распутье, но все рано или поздно как-нибудь да устроится. А Эдвина останется одна, потому что ее дорогие подопечные станут взрослыми, и ее забота им будет больше не нужна. Но сейчас ей не хотелось об этом думать.

– Я ни о чем не жалею, – повторила Эдвина, а потом наклонилась и поцеловала брата в щеку. – Но знаешь что? Поезжай-ка в Палм-Спрингс, сделай предложение Хелен и скажи Сэму, что готов принять его предложение.

– Ты самая лучшая сестра на свете! – воскликнул Джордж, а потом, провожая ее в отель, подумал, каким счастливцем был бы тот мужчина, что женился бы на ней.

Иногда его мучило чувство вины из-за того, что она не вышла замуж. Ему казалось, что все они требовали от нее слишком много, вели себя как последние эгоисты, а она… Додумать он не успел: их взору предстало такое, отчего оба на миг онемели. Вестибюль отеля пересекала Алексис, в сером атласном платье старшей сестры, с серебряной лентой и белым пером в высокой прическе. Ее рука покоилась на локте высокого привлекательного мужчины, которого Эдвина не знала, зато знал Джордж. Они явно возвращались с вечеринки. Алексис не замечала никого вокруг; не заметила и сестру с братом.

– Господи! – ужаснулась Эдвина: Алексис должна быть в номере, в постели. – Кто это?

Мужчине, изрядно подшофе, на вид было лет пятьдесят, и несомненно, он возлагал на спутницу определенные надежды.

Стиснув зубы, Джордж пошел навстречу парочке, вполголоса поясняя на ходу:

– Это Малкольм Стоун, известный ловелас и сукин сын. Все время увивается за юными девушками, но я убью эту скотину прежде, чем он доберется до Алексис. Вообразил себя звездой, хотя и снялся-то всего в паре фильмов.

– Стоун! – прокатился по вестибюлю громовой оклик Джорджа.

Парочка застыла на месте. Алексис обернулась и с ужасом увидела перед собой брата. Она предполагала вернуться домой прежде сестры, но на танцах было так весело, что она потеряла счет времени. Она уже несколько раз видела этого импозантного мужчину в отеле, и на третий раз, когда они представились друг другу, он спросил, не родственница ли она Джорджа Уинфилда из «Горовиц пикчерс». Она ответила утвердительно, и тогда он повел ее на ленч в ресторан отеля, благо остальные члены семьи Алексис отправились смотреть смоляное озеро Ла-Брея.

– Какого черта тебе нужно от моей сестры? – процедил Джордж, приблизившись к парочке.

– Ничего особенного, юноша, мы просто повеселились в отеле «Голливуд», и вот теперь я провожаю даму. Все было очень прилично, не так ли, дорогая? – Он старался говорить с британским акцентом, и Эдвина, даже стоя в некотором отдалении, видела, что Алексис от него без ума.

Странно, что она, такая застенчивая, предпочитала мужчин постарше.

Малкольм покровительственно улыбнулся спутнице, но только наивная Алексис не заметила, какие ледяные у него глаза.

– А ты знаешь, что ей всего семнадцать? – Джордж аж дымился от ярости, да и Эдвина начинала закипать: это ж надо – улизнуть, пока ее не было!

– А-а, – усмехнулся Стоун. – Кажется, вышло маленькое недоразумение. – Он снял руку Алексис со своего локтя, словно какое-то насекомое. – А кто-то, кажется, сказал, что скоро двадцать один?..

От стыда Алексис покраснела до корней волос, зато Малкольм нисколько не смутился. Он догадывался, что она гораздо моложе, но когда его это останавливало?

– Прости, старина. Ты уж не брани эту очаровательную юную леди слишком сильно: перед моим обаянием сложно устоять.

Но Джордж был настроен решительно:

– Держись от нее подальше!

– Ладно, как скажешь.

Отвесив всем троим низкий шутовской поклон, Стоун поспешил покинуть отель.

Теперь настала очередь Алексис. Смерив сестру гневным взглядом, Джордж схватил ее за руку и потащил в номер Эдвины. Девушку так напугало сердитое лицо старшей сестры, что она заплакала.

– Какой бес в тебя вселился, что ты решила с ним загулять, скажи на милость? – Джордж был в ярости – они никогда не видели его таким! Он всегда заступался за младших, когда Эдвина бранила их слишком строго. Но только не в этот раз. Сейчас ему хотелось ее хорошенько отшлепать, хотя она была слишком взрослая для таких наказаний, да и Эдвина, конечно же, ему бы не позволила. Ему хотелось ее задушить! Подумать только, пасть добровольной жертвой пройдохи Малкольма Стоуна! – Да ты хоть знаешь, что это за тип? Насквозь лживый негодяй, который ради карьеры в Голливуде перешагнет через кого угодно!

Но Алексис рыдала уже в полный голос, отчаянно вырываясь.

– Он совсем не такой! Вы не знаете! Он считает, что я должна сниматься в кино вместе с ним! Ты мне такого ни разу не говорил, Джордж!

Губы у нее побелели от злости, слезы катились градом из ее глаз.

– Ты чертовски права: я тебе никогда такого не говорил! И сейчас не позволю общаться с таким отребьем, как Стоун. Да тебя просто разжуют и выплюнут. Думаешь, ты у него первая? Уверяю тебя: даже не сто первая!

– Какие гадкие слова! И сам ты гадкий! – вопила Алексис, пока Джордж едва ли не силой втащил ее в гостиную их номера, и с рыданиями повалилась на стул.

Эдвина хмуро взирала на них обоих, потом спросила:

– Могу я вмешаться и выяснить, почему ты без моего разрешения отправилась с ним на вечеринку?

Алексис опять зарыдала, комкая носовой платок.

– Потому что знала: ты не разрешишь!

– Что вполне разумно, – холодно заметила Эдвина. – А сколько лет тому джентльмену?

– Тридцать пять, – буркнула Алексис, и Джордж презрительно фыркнул.

– Ничего себе! Да этому старому пню как минимум пятьдесят! Господи, ты что, с луны свалилась?

Эдвина понимала, что Джордж несправедлив к младшей сестре: она выросла в тихом сонном городе, которому далеко до Голливуда, царства роскоши и греха. Прожив здесь столько лет, брат, разумеется, с первого взгляда мог угадать негодяя или развратника.

– Ты хоть понимаешь, что он мог с тобой сделать? – Джордж в отчаянии обернулся к Эдвине. – Объясни хоть ты ей! А то не посмотрю, что у нее день рождения, и отправлю домой.

Они решили отметить день рождения Алексис в Лос-Анджелесе, во время пасхальных каникул, но настроение было испорчено выходкой девушки. Эдвина как следует ее отчитала, но беда в том, что внешность делала Алексис очень заметной. Даже здесь, в Голливуде, на нее глазели без зазрения совести. Так, едва улеглась шумиха с Малкольмом Стоуном, как в вестибюле отеля к ней подскочил агент из «Фокс продакшн» с предложением сняться у них. Эдвина, слава богу, была рядом и вежливо отклонила предложение, а Алексис умчалась в номер, обливаясь слезами, с воплями, что сестра ее душит и хочет погубить ее жизнь… Она провалялась в постели весь день, и Джордж, когда заехал за ними вечером, был поражен. Алексис не была такой! Да, она всегда отличалась от других, росла сложным ребенком, но такой бунтаркой стала только здесь, в Голливуде. Несмотря на природную робость и, возможно, не вполне осознанное отношение к своей внешности, она умирала от желания стать кинозвездой!

– Может, все дело в возрасте? – предположила Эдвина, когда они с Джорджем остались одни. – А еще в привлекательности. Даже страшно становится. Ей делают предложения одно заманчивее другого, а мы твердим: «Нельзя, нельзя». Мужчины падают к ее ногам, а мы: «Сиди дома!» В ее глазах мы какие-то изверги… по крайней мере я. Не очень-то это весело.

До сего дня Джордж даже не догадывался, как нелегко ей приходилось! Воспитание детей, оказывается, куда труднее, чем он полагал.

– И что нам теперь делать?

– Думаю, надо вернуться домой. Будем надеяться, что там она придет в себя а потом, даст бог, встретит достойного молодого человека и выйдет замуж. Тогда ее красота станет его головной болью, а не нашей.

Они рассмеялись, а потом Джордж заметил, озадаченно покачав головой:

– Надеюсь, у меня не будет дочерей.

– А я, напротив, желаю тебе обзавестись целой дюжиной! – заявила Эдвина. – Кстати о дочерях. Как дела с Хелен? Почему ты не в Палм-Спрингс?

– Я звонил. Сейчас они в гостях у друзей в Сан-Диего. Я оставил для нее записку у портье в отеле, но придется ждать, когда они вернутся. Кстати, очень жаль, что вы так и не познакомились с Сэмом.

– Ничего, как-нибудь в другой раз. А ты смотри не испорти себе жизнь. Помни о том, что я тебе сказала, и поступай правильно.

– Слушаюсь, мэм. Вот бы внушить все это еще и нашей сестрице.

Проплакав целый день, Алексис наконец успокоилась, и они смогли отпраздновать ее день рождения. У них оставался еще один день в Лос-Анджелесе, и Эдвина хотела отвести Тедди и Фанни на съемочную площадку к Джорджу, который снимал очередной фильм. Брат был в конторе, но зато им посчастливилось увидеть Лиллиан Гиш, так что день прошел не зря. Наблюдая за братом в рабочей обстановке, Эдвина наконец решилась спросить, не хотел бы он когда-нибудь снять Алексис.

Подумав немного, Джордж со вздохом откинулся на спинку стула.

– Не думал об этом. А почему ты спрашиваешь? Решила стать ее агентом?

Эдвина рассмеялась его шутке, потом серьезно ответила:

– Нет. Просто я заметила, что кино манит ее точно так же, как когда-то тебя. Только ты хотел снимать, а она – сниматься. Может, не сейчас, чуть позже… Ты мог бы приободрить ее, сказал что-нибудь…

– Не знаю, стоит ли! Здесь столько всего… Ты действительно хочешь, чтобы она узнала изнанку этой красивой жизни?

Джорджу этого бы не хотелось. И собственным детям, если они у него будут, он никогда бы не пожелал карьеры кинозвезды. Как и Сэм, например, который не хотел, чтобы его дочь снималась в кино.

– Хелен отец уберег от этого, – заметила Эдвина, и брат кивнул.

– Это правда, но она другая. Хелен никогда не стремилась к славе. Отец скорее посадил бы ее под замок, чем позволил появиться на экране.

– Вот как?.. Ладно, забудь.

– Где Алексис?

– В номере: ей что-то нездоровилось.

– Ты уверена?

Теперь Джордж был готов подозревать каждого, кто положил глаз на его бедную сестричку. Эдвина даже посмеялась над его страхами, когда они возвращались на съемочную площадку, чтобы забрать младших.

Потом Джордж повез их обедать, и, прежде чем вернуться в контору, отвел их в отель. Они поднялись в свои номера, но Алексис там не было. Эдвина отправила Тедди к бассейну, но тот скоро вернулся и объявил, что сестры там нет.

Фанни тем временем начала собирать вещи к отъезду, чтобы помочь Эдвине. Уже близился вечер, но Алексис так и не появилась. Эдвина встревожилась не на шутку. Ей не хотелось думать плохо о младшей сестре, но… Робкая, замкнутая девочка, которая в детстве боялась всего на свете, всегда держалась поближе к взрослым, словно искала защиты. Не изменила этой привычке она и сейчас. Она так и не оправилась после смерти Филиппа: эту потерю она переживала даже болезненнее, чем смерть родителей. Она испытывала странную привязанность к мужчинам в годах, словно искала замену отцу.

Наконец Эдвина не выдержала и позвонила Джорджу, дрожащим от тревоги голосом сообщила, что Алексис пропала. Тот мгновенно примчался в отель и тут же развернул бурную деятельность. Раздавая направо и налево зеленые бумажки, уже через двадцать минут он знал все и был в ярости: Алексис уехала в Розарита-Бич с Малкольмом Стоуном на арендованном лимузине. Отель по ту сторону мексиканской границы был настоящим притоном для любителей алкоголя, азартных игр и прочих неблаговидных занятий.

– Господи… – расплакалась Эдвина. – Джордж, что же нам делать?

– Что делать? – взвился он. – Ехать в Мексику, вот что. Даст бог, мы будем там раньше и разыщем ее. А потом я убью этого гада.

К счастью, Эдвина хорошо знала брата. Схватив пальто, она бросилась вслед за ним, наказав Тедди и Фанни ни под каким видом не выходить из номера и предупредив, что вернется поздно.

Она выбежала, когда Джордж уже подрулил к отелю, а через несколько минут они мчались на юг. Было без двадцати одиннадцать, когда перед ними предстал стоявший на самом пляже отель, сверкавший огнями и гремевший музыкой. У входа были припаркованы дорогие американские автомобили: из Лос-Анджелеса сюда приезжало немало желающих как следует напиться и весело провести время.

Они буквально влетели в отель, и Джордж уже собирался вламываться во все номера подряд, но, к счастью, беглецы обнаружились в баре. Малкольм Стоун, хорошенько набравшись, резался в рулетку, а Алексис, тоже нетрезвая, сидела рядом. Увидев Эдвину с Джорджем, она чуть не упала в обморок. В два шага подскочив к столу, где играли в рулетку, Джордж схватил сестру за руку и потащил за собой.

– О-о… я… – Говорить она не могла: все произошло слишком быстро.

Малкольм Стоун оторвался от игры и усмехнулся, сверкнув ослепительной голливудской улыбкой:

– Какая встреча!

– Похоже, я плохо тебе объяснил, как обстоят дела, в прошлый раз. Алексис всего семнадцать. Если ты еще раз к ней подойдешь, я вышвырну тебя из города, а потом засажу в тюрьму. О карьере можешь забыть уже сейчас. Надеюсь, на сей раз тебе ясно?

– Более чем. Приношу свои извинения. Должно быть, в прошлый раз я недопонял…

– Вот и отлично, – прошипел Джордж, снимая фрак и бросая его на стул.

Никто не успел понять, как голливудская челюсть холеного джентльмена оказалась под столом, а ее обладатель рухнул на четвереньки.

В мертвой тишине присутствующие изумленно пялились на него, а Джордж тем временем схватил фрак, взял Алексис за руку, и все вместе они покинули бар.

Глава 27

Всю дорогу до Лос-Анджелеса Алексис рыдала, но не потому, что боялась наказания: ей было очень страшно и стыдно. Мало того, что стала участницей унизительной сцены, она вдруг поняла, что Малкольм не собирается везти ее обратно. Тревожная догадка едва забрезжила в ее мозгу, когда в баре, как рыцарь-спаситель, появился Джордж и твердо заявил:

– Это твой последний приезд. Ты совершенно отбилась от рук, тебе нельзя доверять. На месте Эдвины я отправил бы тебя в монастырь. Твое счастье, что я не живу с вами.

Всю дорогу от мексиканской границы он кипел гневом. Уже в отеле, после того как Алексис отправили спать, а себе налили выпить, он еще больше удивил Эдвину:

– Господи, неужели она не понимает, что нужно было этому подонку? Не хватает еще, чтобы через девять месяцев она принесла в подоле. – Сделав глоток, он рухнул на кушетку.

– Джордж! Она же твоя сестра, – заметила Эдвина с неодобрением.

– Извини. А чем, по-твоему, это закончилось бы? Неужели до нее никак не дойдет?

– Думаю, на этот раз дошло.

Алексис выговорилась, пока готовилась ко сну. Эдвина уложила ее в постель, подоткнув одеяло, точно малому ребенку. В том-то все и дело: в Алексис словно сосуществовали два человека: взрослая женщина и капризная девчонка… Наверное, такой она останется навсегда. В своей совсем еще короткой жизни она пережила такие потери, которых ей никто не мог возместить. Она искала то, чего получить не могла: мать, отца, старшего брата. Она никогда не забудет ту страшную ночь, когда ее в обнимку с куклой бросили в шлюпку за считанные минуты до того, как корабль пошел ко дну.

– Он обещал ей, что вечером отвезет домой, – продолжила Эдвина.

Джордж потягивал виски, прижимая одну руку к груди. После нескольких часов за рулем и встречи с искусственной челюстью Малкольма рука болела.

– Она как раз сообразила, что он ей врет, и тут появляемся мы, прямо как в кино.

– Ей необыкновенно повезло. С такими, как Малкольм Стоун, глупо рассчитывать на благоприятный исход. Клянусь, я его убью, если еще раз посмеет к ней подойти!

– Не посмеет. Завтра мы вернемся в Сан-Франциско, а к тому времени, как соберемся к тебе опять, он благополучно забудет про нее. Ну и вертеп этот твой Лос-Анджелес! – Эдвина улыбнулась, а Джордж рассмеялся.

По крайней мере все закончилось хорошо: сестра цела и невредима, – и они радовались, что вовремя ее нашли.

– Но знаешь что? – продолжила Эдвина и лукаво сверкнула глазами. – Я, конечно, ужасно старомодна, но мне здесь нравится.

– Так оставайся! – рассмеялся Джордж. – А я займусь поисками подходящего джентльмена, чтобы выдать тебя наконец замуж. Думаю, какой-нибудь старичок вдовец найдется.

– Отличная мысль! Кого-нибудь вроде Малкольма Стоуна? Заманчивая перспектива!

– Уверен, тут есть и поприличнее.

– Отлично. Дай знать, когда отыщешь такого. – Эдвина встала и потянулась. Ночь выдалась долгой, оба очень устали. – А пока я возвращаюсь в Сан-Франциско, где самое крутое развлечение разве что званый обед в «Крокерс», а покупка нового автомобиля или попытка подмигнуть чужой жене во время премьеры оперы – основание для скандала!

– О господи! – вздохнул Джордж. – Неудивительно, что я смылся оттуда.

– Но там по крайней мере, – возразила Эдвина, провожая его до дверей и отчаянно зевая, – еще никто не пытался похитить твою сестру.

– Очко в пользу Сан-Франциско. Спокойной ночи, сестренка!

– Спокойной ночи, дорогой. И спасибо за помощь.

Джордж поцеловал сестру в щеку и спустился к машине: после сегодняшней безумной езды его любимый «линкольн» был весь в грязи. Домой он ехал медленно, размышляя о том, как ему не хватает Хелен и какая молодчина его старшая сестра.

Глава 28

Через два месяца Джордж неожиданно нагрянул в Сан-Франциско. Эдвина терялась в догадках. Он давно не звонил, и она предполагала, что брат очень занят. Оказалось, он приехал, чтобы сообщить новость: он сделал Хелен предложение, и она его приняла. Джордж сиял от счастья, когда говорил об этом, а Эдвина даже всплакнула от радости. Она так была за них рада!

– А партнерский договор с Сэмом?

Эдвина вдруг встревожилась, но он лишь усмехнулась. Она знала, как важно для брата иметь возможность работать с таким мастером своего дела, как Сэм Горовиц. Он не должен потерять любимую женщину и лишиться работы!

– Хелен сказала почти то же самое, что и ты тогда, а Сэм и вовсе объявил меня ненормальным. Он давно убедился, что я люблю его дочь, и решил подтолкнуть меня к более решительным действиям.

Джордж сиял, и Эдвина вскрикнула от радости.

– А когда свадьба?

– В сентябре. Хелен считает, что раньше никак не получится: это будет свадьба века, совершенно в голливудском стиле, – рассмеялся Джордж. – Обещал быть сам Сесил Демилль. Но приехал я не только из-за предстоящей свадьбы.

– В чем дело? – насторожилась Эдвина.

– У нас застопорились съемки – не можем найти актрису. Нужно особенное лицо. Судя по тому, чего хочет Сэм… Прямо не знаю, как сказать… – Он смущенно замолчал, и она нахмурилась, не понимая, куда он клонит. – Что скажешь, если мы попробуем Алексис?

Эдвина была потрясена. Когда-то они подняли на смех представителя другой компании, который предлагал ей роль, а теперь вот Джордж хочет того же! Но сейчас, по крайней мере, можно не беспокоиться за безопасность: брат возьмет сестру под свое крылышко.

– Может, ты сочтешь меня сумасшедшим, но она действительно идеально подходит на эту роль. И потом, она меня забросала письмами: мечтает сниматься в кино. Как знать? Вдруг она права и у нее талант?

– Не знаю… – Эдвина колебалась. – Ты же сам был категорически против, даже заявил, что она больше не появится в Лос-Анджелесе. Что изменилось?

– Я не хотел, чтобы ее эксплуатировали, чтобы она пошла по тому же пути, что и многие другие начинающие актрисы. Но если мы подпишем с Алексис эксклюзивный контракт, то сможем контролировать ситуацию. Если, конечно, сможем контролировать саму Алексис. – Джордж с надеждой взглянул на старшую сестру. – Как думаешь, она будет вести себя прилично?

В его памяти еще были свежи воспоминания о том, как пришлось вырывать Алексис из лап Малкольма Стоуна. Повторения этой ситуации он не хотел. Бешеную езду по дорогам Мексики он запомнит навсегда.

– Куда она денется, если с нее глаз не спускать? Ей нужно знать, что о ней заботятся, что ее любят, вот и все.

Слова сестры его рассмешили.

– Вот и отлично! Приставлю к ней телохранителя.

– Когда вы хотите начать?

– Думаю, в конце июня, а к сентябрю она уже освободится.

По мнению Эдвины, время вполне удачное: Алексис спокойно закончит школу, а у младших будут летние каникулы. Алексис не собиралась в колледж – мало кто из девочек хотел продолжать образование, – да и Фанни тоже останется дома.

– На Тахо поехать в этом году уже не получится, но вы сможете провести несколько дней в Каталине или Дель Коронадо, подышать морским воздухом. Что скажешь? Рискнем сделать из Алексис актрису?

Эдвина задумалась, меряя шагами комнату, потом выглянула в окно, в сад. Там, рядом с цветами, которые посадили они, вовсю цвели мамины розы.

– Наверное, мы должны дать ей шанс, иначе она нас не простит. Алексис заслуживает большего, чем может предложить ей Сан-Франциско. Только посмотри, какая она красавица! – Эдвина с гордостью улыбнулась брату, а он подумал, что сестра сейчас так похожа на их мать. – Не знаю, Джордж. Может, мы потом пожалеем об этом, но… пусть попробует. А если опять выкинет какой-нибудь фортель, я верну ее сюда и посажу под замок на всю оставшуюся жизнь. – Оба рассмеялись, но потом Эдвина серьезно добавила: – Я думаю, что каждый имеет право испытать удачу. У тебя же получилось…

– А как насчет тебя? – Он взял ее руки в свои.

– А я и так счастлива… Пусть попробует она.

Подошло время обеда, когда они, наконец, призвали на семейный совет Алексис, которая как раз вернулась из похода по магазинам. Ни Алексис, ни Фанни не отличались прилежанием к учебе. Интеллектуалами в их семье всегда считались Эдвина и Филипп. Джордж добился несомненного успеха в Лос-Анджелесе благодаря живости ума и общительности – в Голливуде он нашел свое истинное призвание и нисколько не жалел о том, что бросил университет.

– Что-то случилось? – встревожилась девушка, глядя на сестру и брата: уж больно загадочный был у них вид.

– Нет-нет, – ласково улыбнулась сестре Эдвина. – Джордж хочет тебе кое-что сказать. Тебе понравится.

Алексис, по-настоящему заинтригованная, приободрилась.

– Ты женишься?

Он кивнул, радостно улыбаясь.

– Но это еще не все. Свадьба в сентябре, а вот в конце июня ожидается другое событие… Мы с Эдвиной хотели тебе кое-что предложить.

У нее вытянулось лицо – бедняжка была уверена, что ее хотят послать в какой-нибудь пансион. Не очень веселая перспектива…

– Как ты смотришь на то, чтобы приехать в Лос-Анджелес и сняться в фильме?

Она смотрела на него, не веря собственным ушам.

– Это что, шутка такая? – Алексис быстро обернулась к Эдвине. – И что, ты разрешаешь?

Эдвина и Джордж рассмеялись, а девушка вскочила с дивана, подбежала к брату и повисла у него на шее, едва не задушив.

– Ладно-ладно… – Он высвободился из объятий и погрозил ей пальцем. – Но вот что я тебе скажу: благодари Эдвину – если бы не она, я бы не стал рисковать, учитывая твой авантюрный характер.

Алексис потупилась: ей было стыдно вспоминать то унижение, которому ее подверг Малкольм Стоун.

– Если выкинешь что-нибудь в том же роде, – добавил Джордж, – посажу под замок. Так что веди себя прилично.

Она снова бросилась к нему с объятиями, а он смеялся.

– Обещаю, Джордж… Обещаю, что буду паинькой. А мы останемся там жить, когда съемки закончатся?

Об этом они как-то не думали…

– Наверное, придется вернуться в Сан-Франциско: ведь Фанни и Тедди должны пойти в школу.

– Но ведь можно ходить в школу и там, – тут же нашлась Алексис, но это была отдельная тема для обсуждения. И тогда у нее возникла идея получше: – А что, если я останусь жить с тобой и Хелен?

Джордж застонал, а Эдвина рассмеялась.

– Тогда к Рождеству я или разведусь, или сяду в тюрьму за убийство. Не знаю, как Эдвине удавалось с нами справиться. Нет, тебе решительно нельзя жить у нас.

Алексис надулась, но у нее тут же возникла еще одна, совершенно замечательная мысль:

– Но если я стану кинозвездой, то смогу купить собственный дом? Как Пола Негри? Заведу толпу горничных, дворецкого… собственный автомобиль… и двух ирландских борзых!

Выплывая из гостиной, точно во сне, она уже видела перед собой все это. Улыбнувшись, Джордж развел руками.

– Как бы нам об этом не пожалеть! Знаешь, я предупредил Сэма, что, если наша сестра собьется с пути, отвечать ему.

– И что он ответил? – усмехнулась Эдвина.

– Сказал, что уже исполнил свой долг перед Богом и страной, и теперь его дочь и моя сестра – моя головная боль.

– Ответ разумного человека.

Младшие тоже обрадовались, когда Эдвина объявила, что Джордж женится на Хелен, а уж при известии, что они снова поедут в Лос-Анджелес и что Алексис будет сниматься в кино, и вовсе пришли в восторг. Эдвина немного опасалась, что Фанни станет завидовать, но девочка со счастливой улыбкой бросилась обнимать сестру и только спросила, можно ли и ей посмотреть на съемки.

– Но мы же вернемся домой, правда? Сюда, в Сан-Франциско?

Она ничего другого не хотела: родной дом, который она так любила и где жила с рождения, все такое милое, уютное, привычное…

– Конечно, Фанни! – успокоила девочку Эдвина. Куда лучше, чем планы Алексис переехать в Голливуд и обзавестись парой ирландских борзых!

Успокоившись, Фанни со счастливой улыбкой вернулась на свое место за столом, а Эдвина в который раз удивилась – какие же разные по характеру ее родные сестры!

Глава 29

Они приехали в Лос-Анджелес две недели спустя, но на этот раз остановились у Джорджа из опасения, как бы Алексис опять не поддалась искушению. И Эдвине было чем заняться в его огромном доме: хотя бы навести порядок. Брат взял для нее автомобиль напрокат. Тедди же, завзятый лошадник, сразу же бросился в конюшню. На следующий день, когда Эдвина наблюдала, как он скачет верхом, к ней подрулил лимузин, длинный черный «роллс». Она не сразу разглядела, кто сидел на месте шофера, но тут дверца распахнулась, и перед нею возник высокий, широкоплечий мужчина с белоснежной гривой волос. Обернувшись, он, словно чего-то выжидая, уставился на Эдвину. В темно-синем шелковом костюме, который деликатно подчеркивал фигуру, с коротко стриженными темными волосами, она казалась стройной и хрупкой как тростинка. Эдвина как раз курила сигарету, но вдруг смутилась – слишком внимательно рассматривал ее мужчина. Только сейчас до нее дошло, кто это. Бросив сигарету, она протянула ему руку и виновато улыбнулась.

– Простите: не хотела показаться невежливой. Вы ведь мистер Горовиц?

Он задумчиво улыбнулся, продолжая ее рассматривать. Красивая женщина, в ней чувствуется порода. Он давно хотел познакомиться с сестрой Джорджа, но все как-то не получалось. Ему нравился будущий зять, его убеждения, принципы и вкусы, и он понимал, что во многом это влияние Эдвины.

– Это вы меня простите. Я-то было возмутился: молодая красивая женщина в доме жениха моей дочери.

Опытный взгляд сразу оценил и фигуру, и элегантность простого, без новомодных изысков платья. Перед тем как отправиться в Голливуд, Эдвина успела купить кое-что из одежды, чтобы не ставить брата в неудобное положение, и сейчас произвела впечатление. От матери Эдвина унаследовала тонкий вкус и всегда покупала не то, что модно, а то, что выгодно подчеркнет ее внешность.

– Я вот лично решил приветствовать вас в Лос-Анджелесе. Знаю, что Джордж очень рад вашему приезду. Надеемся увидеть вас на съемках. И мы с Хелен счастливы пригласить будущих родственников в гости.

От этого мужчины исходило ощущение силы и могущества, но в то же время в нем чувствовались и мягкость, и доброта, и простота в общении – та самая, которая поразила Эдвину в Хелен. Никакой претенциозности или высокомерия. Он сразу взял дружеский тон, и ей почему-то было очень спокойно рядом с ним.

Они вместе некоторое время наблюдали за Тедди. Он отлично держался в седле, а заметив рядом с сестрой мужчину, помахал им рукой. И Сэм помахал в ответ. Он не был знаком с Уинфилдами, но знал, что Джордж в своей семье души не чает. Он также знал, что Эдвина пожертвовала личной жизнью, чтобы воспитывать их. Удивительная женщина, думал он, украдкой поглядывая на Эдвину.

– Может, чаю? – предложила она, и он кивнул, порадовавшись, что ему не предложили шампанского в одиннадцать утра!

На его взгляд, в Голливуде слишком много пили; он этого не одобрял.

Сэм пошел следом за ней в дом, не в силах отвести взгляд от стройных ног и бедер под тонкой тканью цвета морской волны. Эдвина попросила горничную принести чай и повела гостя через библиотеку на южную террасу сада в английском стиле.

– Вам нравится Лос-Анджелес? – спросил Сэм, пока они дожидались чая.

– Очень! Мы всегда отлично проводим время, когда приезжаем сюда. Но, кажется, на этот раз все просто взбудоражены из-за того, что Алексис будет сниматься. Это для нас грандиозное событие. Как повезло нашей девочке!

– Ей еще больше повезло, потому что рядом вы! – улыбнулся Сэм. – В детстве Хелен отдала бы все на свете, чтобы у нее была такая семья. Единственный ребенок, знаете ли, и без матери.

Эдвина погрустнела, и Сэм был тронут ее сочувствием.

– Обе наших семьи понесли утрату. – Эдвина знала, что Хелен потеряла мать, когда была совсем крошкой. – Но жизнь продолжается.

Она подарила ему улыбку, и он с трудом отвел от нее восхищенный взгляд. Необыкновенная женщина! И не только потому, что красива и элегантна: в ней чувствуется сила, характер, интеллект, – а главное – ни капли жеманства и кокетства.

– Чем собираетесь заняться, пока вы здесь? Экскурсии? Театр? Кино? Друзья?

Эдвина рассмеялась: очевидно, он ничего не знал об Алексис!

– Что вы, мистер Горовиц! Я здесь для того, чтобы приглядывать за нашей кинозвездой. Сегодня она с Джорджем, поэтому я спокойна, но с завтрашнего утра заступаю на пост: костюмер, телохранитель и воспитатель в одном лице!

– Да, задача перед вами нелегкая.

Сэм улыбнулся, поставил чашку и вытянул перед собой длинные ноги. Она тоже его разглядывала. Эдвина знала, что ему за пятьдесят, хотя выглядел он моложе. И еще должна была признать, что он очень хорош собой, но держался непринужденно, словно не сознавал собственной привлекательности.

Закончив кататься, пришел Тедди. Эдвина представила их друг другу, и Сэм протянул ему руку. Обменявшись рукопожатиями, они заговорили о лошадях.

– Они замечательные! Я покатался на двух: хотел взять арабского жеребца, но конюший посоветовал лошадь посмирнее. Интересно, где Джордж их раздобыл?

Сэм улыбнулся.

– Того жеребца, на котором ты только что сидел, он взял у меня. Прекрасное животное! Иногда я даже жалею, что отдал его. – Сэм болтал с Тедди тепло и дружески, как с равным.

– А почему вы его отдали?

– Да куда уж мне, старику, верхом ездить!

Сэм притворно закряхтел, покашлял, чем вызвал дружный смех.

– Да будет вам, мистер Горовиц! – замахала ладошкой Эдвина.

– Прошу, зовите меня Сэмом, а то я чувствую себя совсем древним. А ведь я и вправду почти дед!

Эдвина вопросительно повела бровью.

– Вот как? Может, я чего-то не знаю?

Но это была всего лишь шутка, и Сэм поспешил ее успокоить. Однако ему действительно не терпелось увидеть внуков, и он надеялся, что Хелен и Джордж не заставят его долго ждать. А еще он хотел, чтобы у них была большая семья. Хорошо, когда много детей. Он тоже хотел бы… но мать Хелен погибла, а он больше не женился.

– Интересно, каково это – быть тетей, – задумчиво сказала Эдвина, подливая чаю себе и Сэму. Странно было думать, что у ее братьев и сестер, которых она воспитала как своих детей, могут появиться собственные дети!

Сэм вдруг вспомнил, зачем приехал, и пригласил их на обед к себе, заверив, что все они будут в его доме желанными гостями.

– Но удобно ли это, мистер… э-э, Сэм? – засмущалась Эдвина.

– Конечно! Вы окажете мне честь. Прошу вас, приезжайте все.

Он поднялся, опять поразив ее огромным ростом. Очень привлекательный мужчина, подумала Эдвина и тут же одернула себя: разве можно так смотреть на будущего тестя собственного брата?

– Я пришлю за вами машину в семь. Мой компаньон очень ненадежен в таких делах: возможно, вообще решит прийти прямо из студии. – Сэм улыбнулся, и Эдвина кивнула.

– Хорошо. Спасибо. – Они с Тедди проводили Сэма до машины.

– Значит, до вечера. – Он колебался всего минуту, прежде чем пожать ей руку, забрался в «роллс», помахав им на прощание, и укатил.

Из дома вышла Фанни и спросила без особого интереса:

– Кто это был?

– Отец Хелен, – ответила Эдвина. – Заезжал пригласить нас на обед.

– Это обязательно? – насупилась Фанни, которая предпочла бы остаться дома, но Эдвина полагала, что юной девушке не годится запираться в четырех стенах.

– Там не будет скучно, уверяю тебя.

Зато Алексис была в восторге, узнав о приглашении, и теперь решала, что бы такое надеть – и лучше из гардероба Эдвины. Девушка была взбудоражена после дня, проведенного в киностудии. Они с Джорджем внимательно изучили и подписали контракт, а потом ей подогнали по фигуре все костюмы.

– А мы долго там пробудем? – спрашивала она то и дело, пока они собирались, и едва не лишилась чувств, когда увидела роскошный автомобиль, который прислали за ними.

Джордж решил, что поедет на своей машине, на тот случай если Хелен захочет вечером отправиться куда-нибудь развлечься.

Особняк семьи Горовиц поражал своим великолепием. По сравнению с ним даже дом Мэри Пикфорд казался лачугой! Огромные комнаты, высоченные потолки, антикварная мебель, вывезенная из Англии и Франции, деревянные панели, мраморные полы, роскошные обюссонские ковры, картины импрессионистов на стенах! Сэм Горовиц приветствовал гостей с искренней радостью: поцеловал Эдвину в щеку так, словно знал ее с детства, и мгновенно расположил к себе остальных – они сразу почувствовали себя как дома. Хелен тоже расцвела улыбкой и предложила Фанни показать дом. Пока девушки исследовали владения дочери, Сэм предложил Эдвине и Тедди посмотреть на лошадей. Это были потрясающие призовые скакуны из Кентукки, все арабской породы. Теперь-то Эдвина понимала, отчего Джордж так долго не решался сделать предложение Хелен Горовиц. К счастью, роскошь не сделала девушку заносчивой стервой, и Эдвина видела, что она действительно любит ее брата. Хелен не обладала какими-то выдающимися способностями, зато была наделена любящей душой. Она чем-то напоминала Фанни, только повзрослевшую: такая же простая и домашняя.

Когда за обедом разговор зашел о семейной жизни, детях, она живо его поддержала, а вот Алексис фыркнула, чем вызвала недоуменный взгляд Сэма, и он спросил:

– А чем бы предпочли заниматься вы, юная леди?

Она выпалила без раздумий:

– Выезжать развлекаться каждый вечер, и никаких мужей и детей! Но главное – сниматься в кино!

– Ну, часть программы вы уже выполнили, не так ли? – с улыбкой спросил Сэм. – Но почему же без семьи, без детей?

Он вдруг замолчал и взглянул на Эдвину, но та лишь рассмеялась и поспешила его успокоить:

– За меня не переживайте. Мне нравится статус старой девы.

Но Сэму было не до смеха, и он сердито возразил:

– Не говорите чепухи! Тогда кто я: старый пень?

Все засмеялись, а Эдвина с гордостью призналась:

– Мне тридцать два, и я вполне довольна жизнью.

Сэм устремил на нее долгий взгляд: странная молодая женщина! И все равно она ему нравилась.

– Вы бы давно вышли замуж, если бы не случилось той трагедии.

Эдвина кивнула: разумеется, будь жив Чарлз…

– Так уж распорядилась судьба, – сказала она ровным голосом.

Тактичная Хелен поспешила перевести разговор на другую тему, и обед прошел в теплой дружеской обстановке.

Потом Сэм предложил взрослой части компании поехать потанцевать. Предполагалось, что они отвезут «детей» домой, а потом отправятся в «Кокосовую рощу». Идея понравилась всем, кроме Алексис: та была в бешенстве оттого, что ее не пригласили. Эдвина вполголоса напомнила сестре, что она слишком молода для ночного клуба, поэтому не стоит устраивать сцен! Будут еще возможности выйти в свет – если, конечно, поведение не подкачает. Всю дорогу домой Алексис дулась. Эдвина проследила, чтобы сестра отправилась в свою комнату, наказав горничной запереть двери.

Когда она вернулась в машину, Сэм уже налил им по бокалу шампанского: бутылка охлаждалась специально для подобных случаев несколько часов. Хелен и Джордж сразу поехали в клуб.

– Так недолго и к выпивке пристраститься, – улыбнулась Эдвина, тронутая этими маленькими знаками внимания, не переставая удивляться экстравагантным привычкам, которые были приняты в Голливуде.

– Да бросьте! Вы для этого слишком разумны.

– Возможно.

– Нет, правда, иначе вы бы не отказались от личной жизни ради того, чтобы вырастить пятерых детей. – Он молча поднял бокал, салютуя ей, и они выпили за здоровье будущих молодоженов. Вечер обещал быть очень приятным.

Действительно, в «Кокосовой роще» было здорово. Они танцевали без устали, лишь меняясь партнерами, болтали и смеялись, словно четверка добрых друзей. Эдвина, наблюдая, как Хелен сжимает руку отца или кладет руку ему на плечо, а Сэм с обожанием смотрит на дочь, понимала, как они близки, но и с Джорджем они были прекрасной парой и танцевали почти как профессионалы.

Эдвина наслаждалась от души, и чем лучше узнавала Сэма, тем больше ей нравились и он, и Хелен. Ей было удивительно легко скользить по залу в его объятиях. Ощущения были такие же, как в детстве, когда она танцевала с отцом… С ним, таким высоким и сильным, она снова чувствовала себя маленькой девочкой. Странно, но ей это нравилось.

Но вот и последний танец, танго: она просто скользила в его объятиях, а вот ее красавец брат и его прелестная невеста такое выдавали, что ого-го.

Как бы то ни было, время пролетело незаметно – по домам разъехались в три часа ночи.

Сэм высадил Эдвину возле дома Джорджа, и Хелен пересела в машину к отцу. На прощание отец и дочь помахали Уинфилдам, и «роллс-ройс», мигнув фарами, укатил.

На следующий день у Алексис начались съемки. Работа оказалась труднее, чем она предполагала. Случалось, что она едва не валилась с ног от усталости, но все видели, что ей очень нравится сниматься, как бы ни был тяжел труд и требователен режиссер. Эдвина была на съемочной площадке почти каждый день, но вскоре ей стало казаться, что они перестарались с опекой Алексис: сестра отлично выполняла все требования, и скоро съемочная группа ее просто обожала. Алексис, как до нее Джордж, оказалась в Голливуде в родной стихии. В этой стране грез Алексис могла навсегда остаться маленькой девочкой, о которой все будут заботиться. Именно этого ей и хотелось. Эдвина радовалась, оттого что сестра счастлива: как бы трудно ни было, она занималась любимым делом.

– Она стала совсем другой, – заметила Эдвина, когда ужинала с Джорджем и Хелен в «Кокосовой роще» – их любимом ночном заведении.

– Как раз из-за этого могут возникнуть неприятности, – возразил Джордж, наливая всем шампанского. – Алексис работает просто здорово, гораздо лучше, чем я ожидал.

– А из-за чего же тогда неприятности? – удивилась Эдвина.

– Ситуация может выйти из-под моего контроля. Если она будет иметь успех, на нее посыплются предложения от других компаний. И что тогда делать?

– Мы что-нибудь придумаем. Не беспокойся. Все равно я должна увезти младших. Алексис, что бы она о себе ни возомнила, еще рановато жить в Лос-Анджелесе самостоятельно.

К счастью, после завершения съемок наступило затишье, и они вернулись в Сан-Франциско – у Фанни и Тедди начинался новый учебный год. Эдвине ужасно не хотелось уезжать, но она понимала – пора возвращаться домой. Покидать Джорджа, Хелен и даже Сэма оказалось очень грустно. Она заранее скучала по замечательным вечерам, которые они проводили вместе, по танцам. Но ведь они в любом случае приедут в Лос-Анджелес в конце сентября, на свадьбу Джорджа и Хелен. Вскоре начались переговоры о втором фильме Алексис, и сестра умоляла Эдвину, чтобы позволила ей снять квартиру. Это было возможно – при условии, если бы удалось найти надежную компаньонку. Положение было затруднительным.

Эдвина продолжала ломать над этим голову и тогда, когда они уже сидели в поезде, на пути в Лос-Анджелес, на свадьбу, которая обещала стать гвоздем сезона.

Джордж встретил их сам и почему-то очень нервничал, и Эдвина подшучивала над его волнением, пока он вез их в отель. Она решила не мешать брату, поэтому забронировала номера в отеле «Беверли-Хиллз», который им очень понравился. У брата буквально тряслись руки, когда он отдавал распоряжение мальчику-коридорному, куда нести багаж.

На сегодня была назначена его холостяцкая вечеринка, а следующим вечером в «Александрии» должна была состояться репетиция свадебного ужина. Предыдущим же вечером они устраивали большое пиршество в «Пикфэре».

– Не знаю, переживу ли я эту неделю, – простонал Джордж, падая на кушетку в номере Эдвины. – Не думал, что жениться так чертовски утомительно!

– Перестань притворяться, – рассмеялась Эдвина. – Ты же развлекаешься, разве нет? Как поживает Хелен?

– О, это моя опора! И слава богу – если бы не она, я бы не справился. Хелен помнит каждую мелочь, что когда делать. Знает, кому какой подарок преподнести, кто ответил на приглашение, а кто нет, куда идти и зачем. А мне только и останется, что одеться, не забыв при этом про кольца, да заплатить по счетам. Да и то не уверен, что смогу сделать это без ее указаний.

Эдвина была поражена не меньше, чем двумя месяцами раньше, когда Хелен попросила ее быть одной из подружек невесты. Предполагалось, что будет по дюжине подружек и друзей, шафер, четыре цветочницы и держатель колец! Джордж не шутил, когда говорил, что почетным гостем на свадьбе будет сам Сесил Демилль. Просто свадьба века!

Торжество будет происходить в саду Горовицей, под пологом, украшенным розами и гардениями, которые вырастили специально для молодоженов. Прием устраивали в доме, а на лужайке воздвигли два огромных шатра для двух оркестров и голливудских звезд, которые придут посмотреть, как сочетаются браком Хелен Горовиц и ее Джордж! Эдвина не могла сдержать слез каждый раз, когда об этом думала. Свой подарок она преподнесла Хелен еще в свой прошлый приезд.

– Повеселись сегодня хорошенько! – Эдвина поцеловала брата, и он отбыл, чтобы подготовиться к мальчишнику.

И пока она принимала ванну, Тедди, Фанни и даже Алексис побежали в вестибюль отеля, чтобы поглазеть на публику.

Глава 30

Представительный «дюзенберг» Горовицей подъехал к отелю ровно в одиннадцать тридцать. Уинфилды забрались внутрь, и машина покатила к особняку Горовицей, где все было в идеальной готовности к торжеству.

Шатры уже стояли, музыканты настраивали инструменты. Оркестру Пола Уайтмена и креольскому джаз-бэнду Джо Кинга Оливера предстояло играть до самого утра. Столы ломились от угощений: слуги Горовица не допускали промашек. Ровно в двенадцать предполагалось подать легкий завтрак для всех, кроме жениха. Сэм Горовиц вышел им навстречу, спокойный и собранный, в строгом вечернем костюме. Он оценил наряд Эдвины – шелковое облегающее платье цвета сливок и длинная нить жемчуга, которая некогда принадлежала ее матери. Выглядела она восхитительно. Это был важный для всех Уинфилдов день, поэтому они волновались. Джордж попросил Тедди быть его шафером, и мальчик был польщен, а Эдвина глубоко тронута. Алексис, как и она, была подружкой невесты, а Фанни – цветочницей. У всех на этой свадьбе была своя роль! После ленча девушки пошли в комнату, отведенную подружкам невесты: там их должны были причесать и нарядить, – а Тедди присоединился к прочим мужчинам. Сама же Эдвина пошла к Хелен.

– Увидимся позже, – тихо сказал Сэм, касаясь ее руки. – Сегодня особый день – и для вас, и для меня.

Подружка невесты? Нет, Эдвина скорее была матерью жениха, и они оба это знали, а Сэм – отцом невесты. Они будут стоять у алтаря как отец и мать.

– Она будет обворожительна, – улыбнулась Эдвина Сэму.

Она-то понимала, какое это для него испытание. Джордж уже давно не жил дома, и все же она чувствовала себя так, будто его отрывали от ее сердца!

К удивлению Эдвины, Хелен была абсолютно спокойна и совершенно неотразима с безупречной прической и маникюром. Подвенечное платье лежало на постели. Ей предстояло отдохнуть до пяти часов. И тогда она пройдет к алтарю, опираясь на руку отца, чтобы сделаться миссис Джордж Уинфилд!

И сейчас, впервые со дня знакомства, Эдвина поняла, какая Хелен была на самом деле: собранная, целеустремленная – истинная дочь своего отца! С неизменной улыбкой, любезная и доброжелательная, она спокойно отдавала распоряжения, успевая следить, чтобы всем было хорошо. И Эдвина была рада: вне всякого сомнения, эта девушка сделает Джорджа счастливой. И в то же время ей было жаль Хелен: ведь это мать, а не подружка должна суетиться вокруг юной невесты, напутствуя ее теплыми объятиями и слезой умиления, провожая к алтарю. А что они – одна вовсе не знала матери, а другая сама ею стала, чтобы воспитать пятерых детей!

Разглядывая убранство невесты, Эдвина видела многие мили кружева шантильи, сотни крошечных пуговок, ручейки крошечных жемчужинок и шлейф добрых двадцати футов в длину. Но где же свадебная вуаль? Эдвина обнаружила фату в гардеробной. Ее уже отгладили, присобрали на шляпке, водруженной на самый верх комода, и расправили во всю длину; она заполнила гардеробную, словно колышущееся облако. Слезы выступили на глазах Эдвины. Вот эта вуаль, во всей красе, как было задумано. Невесомый покров, скрывающий лицо новобрачной, который очень скоро нетерпеливой рукой сорвет ее новоиспеченный муж… Так и было бы одиннадцать лет назад, если бы не случилось трагедии. Эдвина отдала свою фату Хелен и была глубоко тронута, что девушка с благодарностью ее приняла. Услышав шорох, она обернулась: девушка вошла вслед за ней в гардеробную и легонько погладила по плечу. Теперь они были не просто подруги, а сестры. Обнимая Хелен, Эдвина чувствовала, как бегут по щекам слезы. Перед глазами стоял Чарлз – как будто расстались вчера… Сколько лет прошло, а он по-прежнему жив в ее сердце.

– Спасибо, что согласилась ее надеть, – тихо сказала Эдвина.

Хелен тоже плакала, понимая, какой драгоценный дар преподнесла ей сестра жениха.

– Это я должна тебя благодарить! Как жаль, что ты ее так и не надела…

И не испытала счастье новобрачной, как сама Хелен.

– Я надевала ее, в своих мечтах. – Эдвина улыбнулась своей новоиспеченной сестре. – Он был замечательный, я очень его любила. – Она еще никогда не говорила с Хелен о Чарлзе. – И Джордж тоже замечательный… Я желаю вам счастья.

Поцеловав девушку, она помогла ей надеть платье, и у нее перехватило дыхание: такой красивой невесты она никогда не видела, ни в жизни, ни в кино. Светлые волосы, искусно перевитые ландышами и гипсофилой, окружали личико золотистым ореолом, свадебная фата венчала головку – мерцающий жемчуг, волны белого тюля. Шесть подружек помогли невесте спуститься по лестнице, и Эдвина едва удержалась от слез.

Для церемонии всех подружек невесты переодели в бледно-голубые кружевные платья, а сверху – накидки в тон с длинным волочащимся шлейфом. Прелестная шляпка, изготовленная в Париже Полем Пуаре, кокетливо прикрывала один глаз, придавая Эдвине вид одновременно лукавый и загадочный. У платья был глубокий вырез, но накидка защищала грудь от нескромных взглядов. На фоне небесно-голубого платья волосы казались черными и блестящими, точно вороново крыло. Она и не догадывалась, какое впечатление произвела на Джорджа: будто сама Кейт вышла из морской пучины, чтобы благословить сына.

Сэм тоже был ослеплен. Но вот среди собравшихся пронесся шепоток, и появилась Хелен. Роскошное платье и волшебная фата превращали ее в неземное видение, напомнив Сэму, что дочь его выросла, и пришел час расставания. В уголке глаза блеснула предательская слеза; но в следующее мгновение Сэм крепко взял дочь за руку, и вот тут уже гости не смогли сдержать слез умиления и восхищения.

Грянула музыка, подружки невесты и девочки-цветочницы пошли вперед по проходу между скамьями, а за ними, размеренным шагом, чуть впереди невесты и Сэма, шла Эдвина с букетом белых орхидей в руках. Подружки невесты казались ей маленькими девочками, тем более что во главе процессии Фанни и Алексис смущенно хихикали. А впереди она видела сияющее лицо Джорджа, в ожидании невесты и своей новой жизни. Вот бы видели его сейчас родители! Она сделала шаг в сторону, пропуская Хелен вперед: ее появление было сродни чуду. Толпа ахнула, люди толкались, чтобы лучше видеть. Сэм, устремив долгий взгляд на свою единственную дочь, грустно улыбнулся и вложил нежную ручку Хелен в белой перчатке в руку ее молодого жениха.

Эдвина слышала восторженные возгласы, когда Хелен и Джордж заняли свои места под балдахином, согласно традиции веры невесты. Она смотрела и беззвучно плакала: за новобрачных от радости и по Чарлзу, слезами горя и тоски, – вспоминая любовь, которую потеряла много лет назад.

Праздник получился чудесным, свадебная церемония прошла так, как и было положено. Джордж разбил на счастье бокал. Горовицы не были ортодоксальными иудеями, однако Хелен захотела, чтобы свадьба прошла по канонам ее веры. Больше ее не тревожил тот факт, что они с Джорджем принадлежат к разным религиям.

Принимать поздравления пришлось долгие часы. Эдвина стояла рядом с Сэмом, сначала душевно опустошенная от переживаний, но вскоре уже смеялась его шуткам, когда он пожимал руки и знакомил Эдвину со своими немногочисленными друзьями. Его присутствие и согревало ее, и придавало сил. Эдвина тоже знакомила его со своими друзьями, которые приехали из Сан-Франциско. Приехал и Бен с женой, которая ждала ребенка. Потом Хелен танцевала с отцом, а Джордж – с Эдвиной. А когда невесту передали наконец жениху, Эдвина перетанцевала со всеми, даже с теми, кого не знала и не предполагала когда-нибудь снова увидеть. Время летело незаметно. В полночь новобрачные отбыли на «дюзенберге», который Сэм отдал Джорджу в качестве свадебного подарка. Утром у них поезд до Нью-Йорка, а оттуда они поедут в Канаду. Поговаривали было о поездке в Европу, но Джорджу претила сама мысль, чтобы ступить на корабль, и Хелен не настаивала. Когда-нибудь они все равно туда поедут, не стоило торопить события. Главное, она с Джорджем! У них был такой счастливый вид, когда они уезжали, что Эдвина вздохнула.

– По-моему, все прошло великолепно, – с улыбкой сказала она Сэму.

– Ваш брат отличный парень, – заметил он.

– Благодарю вас, сэр, – церемонно ответила Эдвина, ослепительная в своем голубом платье. – А у вас прекрасная дочь.

Он пригласил ее на последний танец, и обернувшись, она была изумлена, заметив неподалеку Малкольма Стоуна. Надо полагать, пришел с кем-нибудь, ведь приглашение получить он не мог.

Гости почти разошлись, пора было ехать и им. Попрощавшись с Сэмом, они поехали в отель, и уже там, готовясь ко сну, она спросила у Алексис, видела ли она Малкольма Стоуна.

Сестра не сразу, но все-таки кивнула. Да, она его видела, даже танцевала с ним, но не хотела признаваться в этом Эдвине. Может, сестра их даже не видела? Она сама была удивлена, а Малкольм со смехом объяснил, что проник на свадьбу обманом: сказал, что случайно оставил приглашение дома.

– Да, я его видела, – уклончиво ответила она, снимая жемчужное ожерелье, которое ей одолжила Эдвина.

– Ты говорила с ним? – встревожилась Эдвина.

– Так, поздоровались, и все, – солгала Алексис.

– Удивительно, как он вообще попал на свадьбу.

Алексис не ответила и утаила от сестры, что они договорились вместе пообедать, чтобы якобы обсудить ее следующий фильм. Малкольм сказал, что уже прошел пробы на роль, что было удивительно: съемки еще не начинались, контракт она еще не подписывала.

– Красивая была свадьба, правда? – решила переменить тему Эдвина. Какой смысл говорить о Стоуне? Дело прошлое. – Хелен выглядела потрясающе.

Эдвина очень устала: ей было и радостно, и печально, – поэтому мгновенно уснула. Зато Алексис думала вовсе не о свадьбе: ее мысли занимал Малкольм Стоун и завтрашнее свидание.

Глава 31

На следующий день Алексис и Стоун встретились в отеле «Амбассадор». Она очень волновалась. Дождавшись, когда Эдвина уедет домой к Джорджу – он просил кое-что там сделать, – Алексис сказала Фанни, что ей нужно встретиться с подругой. Фанни читала книгу, Тедди плавал в бассейне, и Алексис попросила швейцара вызвать ей такси и уехала, никому не сказав куда.

– Если сестра узнает, убьет, – сообщила Алексис Малкольму, совершенно очаровательная в костюмчике цвета сливок и шляпке с вуалью, прикрывающей глаза, глядя на спутника доверчиво, как ребенок.

– Значит, мы постараемся, чтобы не узнала! – Он казался ей таким элегантным, таким привлекательным, но когда взял ее за руку, она оробела. С ним Алексис могла быть маленькой девочкой, которая была уверена, что о ней позаботятся. Именно это ей в нем и нравилось. – Хорошо хоть твой милый братец уехал. – Он рассмеялся. – Куда он отправился на медовый месяц?

– В Канаду.

– Не в Европу? – Удивился Малкольм. – Вот странно.

Алексис не стала ничего объяснять.

– И долго их не будет?

– Полтора месяца, – ответила она простодушно, а он уже покрывал поцелуями ее ладони.

– Бедная девочка… и как ты без него? Теперь он обзавелся женушкой, а ты осталась одна-одинешенька в этом жестоком мире. – Конечно, у нее есть Эдвина, но он так вкрадчиво, так нежно это сказал, что ей вдруг показалось, что ее все бросили. – Бедная крошка, придется Малкольму о тебе позаботиться, да?

Алексис кивнула, позабыв и о Розарита-Бич, и о том, что обещала сестре и брату.

Он спросил, будет ли она сниматься еще, и Алексис призналась, что Эдвина и Джордж просили ее пока ничего не подписывать до возвращения брата.

– Значит, следующие два месяца ты свободна? – почему-то оживился Стоун.

– Да, но мы вернемся в Сан-Франциско: брату и сестре нужно в школу.

Она вдруг показалась ему совсем девочкой, даже под вуалью. Личико и фигурка ангела, и при нужном воспитании она могла бы стать роковой красоткой. А пока она выглядела очаровательным ребенком и очень стеснялась под его натиском.

– Мне пора, – сказала она наконец, но он не отпускал, покрывая поцелуями ее руки и касаясь волос. Он много выпил за обедом и, похоже, не собирался вот так с ней расставаться. Он захотел, чтобы она выпила вместе с ним, и она подчинилась в надежде, что потом он отвезет ее в отель. Но вино показалось ей удивительно вкусным, гораздо вкуснее, чем шампанское, которое она пила накануне.

День клонился к вечеру, а они так и сидели за столом, пили вино, смеялись и целовались, и Алексис совершенно забыла, что ей давно пора возвращаться. Она смеялась и в машине всю дорогу до его отеля. Ей все казалось ужасно забавным. Особенно смешно было думать, что ее ждет Эдвина… только где? Она ничегошеньки не помнила!

В номере у Малкольма она выпила еще, а потом он начал ее целовать… и целовал до тех пор, пока у нее не перехватило дыхание. Внезапно она поняла, что хочет от него чего-то еще… но чего? Она помнила, что они куда-то вместе ездили… потом ей показалось, что они уже женаты, но в следующую минуту ее сознание затуманилось. Когда он на руках нес ее к машине – вместе с чемоданом, – она уже спала. Он думал всю ночь и, кажется, нашел решение всех своих проблем. Оставив на столе деньги за номер, машину, которую позаимствовал у приятеля, он бросил на вокзале, с запиской на лобовом стекле.

Они успели на вокзал как раз перед отходом поезда. Алексис, едва придя в себя, удивленно озиралась вокруг.

– Куда мы едем? – Перед глазами у нее все кружилось. Она не понимала, где находится.

– К Джорджу в Нью-Йорк, – сообщил он, и она пьяненько засмеялась:

– Правда? Зачем?

– Не волнуйся, любимая!

У него сложился просто отличный план. Алексис – вот ключ к звездному будущему! Он ее здорово скомпрометировал, и у Джорджа не будет выхода, особенно теперь, когда он женат на дочке Горовица. Не захочет же он, чтобы приключения его беспутной сестрицы были преданы огласке!

Поезд тронулся. Алексис сопела, привалившись к его плечу. Стоун смотрел на нее и улыбался. Ему повезло в любом случае: она прехорошенькая. Просто красавица.

Глава 32

– Как это ты не знаешь, куда она пошла? – допрашивала Эдвина Фанни, которая едва не плакала, а тем временем поезд уносил Алексис в Нью-Йорк.

– Не знаю… она сказала, что к подруге… вроде вместе снимались… Не помню!

– Может, видела кого-нибудь?

Фанни опять покачала головой. Ей стало очень страшно. Вдруг с Алексис случилось что-то ужасное?

– Она нарядилась и была такая шикарная!

По спине Эдвины пробежал холодок. Она вдруг вспомнила про Стоуна. Похоже, вчера Алексис ей солгала. Она это сразу заподозрила, но не хотела на нее давить.

Швейцар сообщил, что Алексис уехала на такси, но куда – не знает. Пробило девять, но сестра так и не вернулась, и тогда Эдвина решилась позвонить Сэму. Извинившись за беспокойство, она рассказала ему о случившемся и спросила, где можно найти Малкольма и узнать, не с ним ли ее сестра.

Через два часа Сэм перезвони и сообщил, что выяснил, где может обитать Стоун.

– Вам туда ехать нельзя: это не самый спокойный район. Давайте я поеду туда утром или прямо сейчас.

Эдвина заявила, что справится сама. Они еще некоторое время спорили, но, в конце концов, она согласилась, чтобы они поехали вместе. К тому времени, как они прибыли в отель, где снимал номер Стоун, была уже полночь и там никого не оказалось.

Эдвина твердо решила звонить в полицию: ее не пугал возможный скандал. В час ночи Сэм неохотно оставил ее с полицейскими. Эдвина уверила его, что справится. Она рассказала то, что знала: то есть почти ничего, – к утру начала подозревать худшее. Сестра исчезла, да так, что и у полиции не было ни одной зацепки. Никто ничего не видел. Не было никого похожего по описанию на сестру ни в больницах, ни где бы то ни было. Если не Малкольм Стоун, тогда кто? И почему? Что случилось на сей раз?

В полдень позвонил Сэм Горовиц, и к этому времени она не находила себе места. Ее догадка оказалась верной. Сэму удалось узнать, что Стоун заплатил за номер и исчез, а еще оставил машину с запиской на вокзале. Вероятно, он уже покинул город, но была ли с ним Алексис, никто не знал. Но как это выяснить?

– Надо сказать полиции, что он ее похитил, – предложил Сэм, но эта мысль показалась Эдвине сомнительной.

А если он ее не похищал? Если Алексис уехала с ним по собственной воле – а скорее всего, так оно и было, – то эта история попадет во все газеты и репутация сестры погибнет навсегда. Как же ей сейчас недоставало Джорджа!

– Я могу вам еще чем-нибудь помочь? – спросил Сэм, но она ответила, что попытается справиться сама и сообщит ему, если узнает что-то определенное.

Эдвина не хотела злоупотреблять его временем: он и так сделал немало. А еще ей было стыдно признаться, что она не может справиться с собственной сестрой. Еще неизвестно, как эта история отразится на Хелен, Джордже и самом Сэме…

Сейчас она никак не может ни остановить Малкольма и Алексис, ни догнать, если они уже сбежали из города. Остается только вернуться в Сан-Франциско и ждать, что Алексис позвонит. Днем она сообщила о своем решении Сэму, а наутро отбыла в Сан-Франциско с Тедди и Фанни. Дорога домой получилась долгой и невеселой. Эдвину терзали тревожные мысли о младшей сестре, а Фанни чувствовала себя виноватой, потому что не расспросила сестру как следует.

Эдвина пыталась ее утешить, но безуспешно.

– А если она не вернется? – заплакала Фанни, а Эдвина грустно вздохнула. Конечно, она вернется… но бог весть когда… и в каком состоянии. И мысль, что сестра с Малкольмом Стоуном, уже не казалась ей такой страшной: гораздо хуже пребывать в полной неизвестности.

Прошло три дня, прежде чем она дала о себе знать. К этому времени Эдвина уже была едва жива от горя. Звонок раздался около десяти вечера.

– Господи, ты хоть понимаешь, что мы тут с ума сходим? Где ты?

Голос сестры дрожал. Ей было стыдно звонить домой, но даже Малкольм считал, что это следует сделать. Это была худшая неделя в жизни Алексис. Сначала ее рвало в поезде – она даже думала, что умирает, – а потом Малкольм сообщил, что она проспала первую брачную ночь, что перед тем, как сесть в поезд, они якобы поженились. В подкрепление своих слов он всю вторую ночь занимался с ней любовью. Это было ужасно: она ожидала совсем другого, – а теперь вообще не понимала, зачем все сотворила. Она его не узнавала – в Лос-Анджелесе Малкольм казался ей и вежливым, и привлекательным, а сейчас, при свете дня, был похож на потасканного старика.

– Со мной все в порядке, – пролепетала Алексис, но даже по телефону ее слова звучали неубедительно. – Я с Малкольмом.

– Я так и думала. Но зачем? Ради бога, что случилось, Алексис? – Эдвина спрашивала себя, где допустила ошибку. – Почему ты мне лгала?

– Я не лгала. То есть не совсем. На свадьбе мы действительно почти не говорили, просто потанцевали один раз, а потом я согласилась с ним пообедать.

– А где вы? – Если так, то это был самый долгий обед в истории, и теперь Эдвина не питала иллюзий относительно того, что произошло.

– Я в Нью-Йорке, – нервно ответила Алексис.

Эдвина ахнула: может, дать знать Джорджу? Но нельзя же беспокоить человека в его медовый месяц! Да и что теперь изменишь? Больше всего ей хотелось замять это дело. Она собиралась сказать Сэму, что беглянка нашлась, а Джорджу не скажет ничего. Может даже, попросит молчать Фанни и Тедди. Чем меньше людей будут знать, тем лучше для Алексис.

Такие мысли вертелись у нее в голове, но ум лихорадочно работал.

– Где именно в Нью-Йорке? В каком отеле?

– «Иллинойс», – ответила Алексис и продиктовала адрес где-то в Вест-Сайде. Да уж, не «Ритц-Карлтон» и не «Плаза», но это и понятно: Малкольм Стоун – птица не того полета. – И еще, Эдвина… – Ее голос осекся. Она понимала, что разобьет сестре сердце, но должна признаться: – Он теперь мой муж.

– Что-о? – Эдвина едва не выронила трубку. – Стоун?

– Да, мы поженились, прежде чем сесть в поезд. – Алексис не стала говорить, что была пьяна и ничегошеньки не помнит. Достаточно и того, что уже наговорила.

– Ты собираешься вернуться? – Эдвина намеревалась добиться, чтобы этот брак расторгли. Но сначала нужно, чтобы она вернулась домой.

– Не знаю… – Казалось, Алексис сейчас расплачется. – Малкольм говорит, что хочет попытаться найти работу в театре в Нью-Йорке.

– О-о, не говори глупости. Послушай… – Эдвина на минуту закрыла глаза, быстро прикидывая варианты. – Сиди в своем отеле. Я приеду и заберу тебя.

– А ты скажешь Джорджу?

Эдвина чувствовала, что ей стыдно, и поделом!

– Нет, не скажу. Никому не скажу. Но и ты будешь молчать, и Малкольм тоже. Чем меньше народу будет знать, тем лучше. Я привезу тебя домой, и мы покончим с этим безумием. Мы потребуем аннулировать этот брак, и дело с концом. – Оставалось лишь молить Бога, чтобы – как ранее выразился Джордж – она «не принесла в подоле» в память о Малкольме Стоуне. – Через пять дней я буду у тебя.

Повесив трубку, Алексис вдруг пожалела, что позвонила Эдвине. Малкольм опять сделался ласковым, а когда занялся с ней любовью, ей даже понравилось. Теперь она не хотела возвращаться в Калифорнию, но отель, в котором они жили, больше походил на ночлежку, и это было ужасно.

На следующий день Алексис позвонила в Сан-Франциско, чтобы попытаться убедить старшую сестру не приезжать, но Фанни сказала, что Эдвина уже отправилась в Нью-Йорк.

– Лекси, зачем ты это сделала? – разрыдалась в трубку бедная Фанни.

Алексис почувствовала, как рука Малкольма гладит ее по бедру, и, затрепетав, выдавила:

– Мы будем вместе сниматься в кино, я и мой муж Малкольм.

Фанни даже вскрикнула от ужаса – Эдвина не говорила, что сестра вышла замуж.

– Что? Ты теперь замужем?

Алексис только теперь сообразила, что Эдвина им ничего не сказала! И ей вроде бы полагалось молчать.

– Ну, вроде того.

Алексис пожалела, что позвонила. Повесив трубку, она так и сказала Малкольму. Он и без того злился. Похоже, в Нью-Йорке работы для него не предвиделось ни в одном театре.

– Не бери в голову, детка! Иди к папочке! Он повалил Алексис на кровать и сорвал с нее блузку. В Чикаго он купил для нее кое-что из дешевой одежды, но она отнеслась к этому как к веселому приключению, как будто это была новая роль.

Они занялись любовью, а потом он ушел, оставив ее в одиночестве, и вернулся поздно вечером – в стельку пьяный, но с двумя билетами. Пока его не было, Алексис сходила с ума, но он пришел и сказал, что теперь дела наладятся. Они отправятся в Лондон, он там будет играть в театре, а потом вернутся в Калифорнию, и к тому времени будет поздно что-то предпринимать: по его расчетам, Алексис будет беременна, и Эдвина останется с носом. А если и нет, они побоятся скандала – а он был бы грандиозный! Так что всю оставшуюся жизнь он сможет безбедно жить за счет Джорджа Уинфилда.

Глава 33

Перед отъездом из Сан-Франциско Эдвина позвонила Сэму, чтобы успокоить. Все в порядке, сказала она, произошло недоразумение. Обидевшись за что-то на Эдвину, Алексис села в поезд и одна уехала в Сан-Франциско, домой. Там они ее и обнаружили, исполненную раскаяния за причиненное беспокойство. Она цела и невредима. В общем, много шума из ничего.

– А Малкольм Стоун? – подозрительно спросил Сэм: отчего-то он не поверил Эдвине.

– Бесследно исчез, – убедительно солгала Эдвина, поблагодарила за его помощь и на следующее утро уехала в Нью-Йорк за Алексис, оставив Фанни и Тедди на попечение экономки.

Она строго-настрого велела им молчать: на тот случай, если позвонит Джордж, – и обещала вернуться как можно скорее. Но главное – ни при каких обстоятельствах не проговориться Джорджу!

Она села в поезд до Нью-Йорка, вся во власти тяжелых дум и печальных воспоминаний. В прошлый раз, когда поезд уносил ее в Нью-Йорк, рядом были родители, братья и сестры, Чарлз. В Нью-Йорке им предстояло сесть на «Мавританию»… Путешествие на восток было долгим, всю дорогу в голове крутились одни и те же мысли, поэтому в отель «Иллинойс» она отправилась прямо с вокзала и прибыла туда взвинченная до предела, ожидая найти несчастную Алексис и предполагая пригрозить законом Малкольму Стоуну, но вместо сестры ее ожидало письмо, написанное детским почерком. Алексис сообщала, что Малкольму предложили место в одном из театров Лондона, а она, как послушная жена, поехала с ним. Кое-что Эдвина прочла и между строк: видимо, сестра совсем потеряла голову, раз согласилась сесть на корабль – она-то могла представить, чего ей это стоило! Интересно, понимает ли этот Малкольм Стоун, с кем связался? И сказала ли ему Алексис о том, что она одна из тех, кто одиннадцать лет назад выжил после крушения «Титаника»?

Из отеля «Иллинойс» Эдвина вышла в слезах. Что ей теперь делать? Плыть вдогонку за Алексис? Но стоит ли вообще преследовать беглецов? Может, сестра и в самом деле хотела выйти за него замуж? И они действительно поженились? А что, если она уже забеременела? Что тут поделаешь? Брак не расторгнуть, если Алексис носит его ребенка.

На заднем сиденье такси она проплакала всю дорогу до отеля «Ритц-Карлтон». Зарегистрировавшись, она пошла в номер, который слишком живо напомнил ей тех, с кем она останавливалась здесь в тот последний раз. Вдруг ей до боли захотелось, чтобы рядом кто-то был, чтобы помог. Но кто? Родителей и Филиппа нет в живых. Джордж женился. Сэма она едва знала. Не признаваться же Бену, что потерпела поражение! Итак, обратиться не к кому. Лежа в постели без сна, она понимала, что решение придется принимать самой. Выбора не было. После пережитого она не сможет подняться на борт корабля. Но как оставить Алексис с этим человеком, даже не попытавшись вернуть домой? В конце концов, сестра ведь звонила, чтобы сообщить, где находится. Наверняка это значит, что бедняжка ждет от нее помощи.

Эдвина размышляла всю ночь и все утро. Удалось выяснить, на каком корабле отплыли беглецы, и можно было бы туда телеграфировать, но если Алексис потеряла голову, то все равно не вернется. Нужно было что-то делать, причем срочно, или махнуть рукой. Перед ней вдруг встало лицо матери, и Эдвине стало ясно, как поступила бы она. В тот же день она купила билет на корабль «Париж». Алексис отбыла тремя днями ранее на «Бремене».

Глава 34

Алексис, бледная и притихшая, сидела безвылазно в их каюте второго класса, и Малкольм из кожи вон лез, чтобы ее приободрить: расписывал, как им будет весело, предполагая, что девушка никогда не путешествовала морем. Он заказал шампанское, покрывал ее поцелуями. В мечтах ему уже рисовалась роскошная жизнь, когда они будут плавать только первым классом на самых лучших кораблях.

– Только представь! – запуская руку ей под платье, умасливал он Алексис, но та даже не улыбнулась.

Пока корабль отходил от пристани, она не сказала ни слова, а когда они вернулись к себе в каюту, он увидел, что она дрожит с головы до пят.

– Ты, часом, не страдаешь морской болезнью? – спросил Стоун, пребывая в самом радужном расположении духа.

Надо же, как ему повезло: юная красавица жена, сестра режиссера одной из самых значительных киностудий, и неважно даже, что ему пришлось выложить за проезд свои последние деньги. Судно было жуткое, но немцы были не дураки выпить и повеселиться. Может, получится перекинуться с кем-нибудь в картишки да похвастаться красавицей женой? Но Алексис не вставала с постели, а к обеду и вовсе начала задыхаться. Они не вышли еще в открытое море, а она уже хватала ртом воздух, глядя вокруг безумными глазами. Малкольм бросился за стюардом, требуя привести врача. У Алексис был такой вид, будто она умирает.

– Моя жена… ей дурно… нам нужен врач, и побыстрее!

– Конечно, но, может, для начала я принесу ей чашку бульона и печенье? Первое дело при морской болезни, сэр! Она впервые в море?

Ответом ему был протяжный стон, будто от непереносимой боли. Обернувшись, Малкольм увидел, что Алексис лишилась чувств.

– Врача, быстро!

Уж не умерла ли она? Ему стало страшно. Господи, она совсем как мертвая! Джордж Уинфилд его убьет. Можно забыть и про Голливуд, и про «дюзенберг» и прочие роскошества, которые он уже считал своими, решившись на эту авантюру.

Доктор явился через пару минут и в лоб спросил у Малкольма, не беременна ли его супруга. Тот даже не думал об этом: слишком мало времени прошло, а до него Алексис была девственницей. Ничего вразумительного он сказать не смог, и тогда доктор выставил его из каюты. Стоун бродил по коридорам, курил и ломал голову, что могло случиться: сначала Алексис трясло как в лихорадке, а потом она и вовсе упала в обморок…

Прошло немало времени, прежде чем доктор выглянул из каюты: лицо у него было хмурое. – и жестом велел ему следовать за ним. Когда они шли по коридору, Стоун спросил:

– Она в порядке?

– Да. Она будет спать долго, я сделал ей укол. – Врач втолкнул Малкольма в пустую сейчас столовую, сел и воззрился на него. – Вам обязательно нужно было плыть в Европу?

Малкольм не понимал, почему доктор говорит с ним таким тоном.

– Да… я ведь актер: приглашен в лондонский театр.

Это была ложь, как и все в его жизни: он понятия не имел, найдет ли он работу в Лондоне.

Под пристальным взглядом доктора увядающий красавец блондин занервничал и принялся шарить по карманам в поисках сигарет.

– Она что, вам ничего не рассказала?

Доктор почти не сомневался, что никакие они не муж и жена: слишком она молода и напугана. К тому же на ней очень дорогие туфли, и это как-то не вязалось с грязной каютой второго класса на этом корыте. Если бы малышка хотела сбежать из дома с этим хлыщом, то по крайней мере подготовилась бы к путешествию.

– А что она должна была мне рассказать? – Малкольм был в замешательстве.

– То, что рассказала мне: о своем прошлом путешествии в Европу.

– Ничего я не знаю! – бросил Стоун раздраженно.

– Вы не знаете, что она одна из немногих, кому повезло выжить при крушении «Титаника»?

Малкольм вытаращил глаза: в это невозможно поверить.

– Если так, она была тогда совсем младенцем!

– Ей было шесть, она потеряла родителей, и вместе с ними погиб жених ее старшей сестры. – Мальком согласно кивал. Это многое объясняло насчет Эдвины.

Стоун никогда не задумывался, почему Алексис опекают не родители, а Джордж и бдительная старшая сестрица. Да и какая разница? Ему было все равно, а малышка не очень-то любила о себе рассказывать.

Доктор продолжал:

– В ту ночь она убежала от своих, и совершенно посторонние люди посадили ее в последнюю шлюпку. Встретиться с братьями и сестрами она смогла только на корабле, который их спас.

Доктор нахмурился, пытаясь вспомнить название судна, но так и не смог. Сурово глядя на собеседника, он заключил:

– Я бы предложил держать вашу жену на успокоительных до конца плавания. Боюсь, иначе она не вынесет, она кажется… такой хрупкой. А еще лучше – поместить в лазарет, если вы не против.

Только этого ему не хватало! В море с истеричкой! И как, скажите на милость, потом возвращаться в Штаты, когда придет время? Но, может, к тому времени это станет уже не его проблемой? А пока можно не беспокоиться: ему ничто не угрожает.

Предложение доктора ему понравилось: он даже сможет немного поиграть, если захочет.

– Ну что, позволите забрать вашу жену в лазарет, сэр?

– Разумеется, – улыбнулся Малкольм и, отсалютовав доктору, направился в бар, предоставив стюарду и матросам перенести Алексис из каюты в лазарет.

Все время в пути ей давали снотворное. Алексис смутно понимала, где находится, а если начинала кричать и кого-то звать, ей делали укол, говорили какие-то слова, но она их не понимала.

Глава 35

Плавание было тяжелым испытанием и для Эдвины, вот только рядом не оказалось доктора-немца, который помог бы ей. Она отправилась в путь первым классом, всего лишь с небольшим саквояжем, который всегда брала с собой. Наряды ей ни к чему: ведь только и нужно было, что добраться до Лондона и привезти домой Алексис. Она без конца перечитывала записку сестры, где та сообщала об их планах и утверждала, что счастлива с Малкольмом. Насчет счастья Эдвина сильно сомневалась, но в любом случае не могла допустить, чтобы сестра болталась бог знает где с этим престарелым мерзавцем.

В который уже раз она пожалела, что поддалась уговорам и позволила Алексис сниматься. Больше никакого кино! Они вернутся в Сан-Франциско, к спокойному, привычному образу жизни. Надо только избавиться от этого Стоуна! Если повезет, никто ни о чем не узнает. Чтобы защитить сестру, Эдвина была готова на любую ложь: не зря же она села на корабль, хотя у нее и подкашивались ноги.

Горничная проводила ее в каюту. Эдвина упала на стул и закрыла глаза, стараясь не вспоминать о том, другом плавании…

В дверь постучали.

– Возможно, мадам почувствует себя лучше, если поднимется на палубу? – услужливо спросил стюард, но Эдвина покачала головой и поблагодарила его.

– Боюсь, мне ничего не поможет.

Позже, когда они вышли из бухты Нью-Йорка и ей стало чуть лучше, она вдруг задумалась о том, как проводят свой медовый месяц Джордж и Хелен. Тедди и Фанни получили указание не говорить Джорджу, если позвонит. У них все хорошо, а Эдвина и Алексис отправились по магазинам. Она надеялась, что Джорджу будет не до частых звонков. Дети, конечно, знали, где Эдвина, только не догадывались, чего ей это стоит.

К ужину Эдвина не выходила, но и у себя в каюте, как огорченно заметил стюард, едва притронулась к блюдам. Бедняга никак не мог понять, что же так угнетает пассажирку. Он было предположил, что она страдает морской болезнью, но загадочная пассажирка свою каюту не покидала, держала опущенными шторы. Каждый раз, когда он приносил ей еду, она была бледной как смерть и очень печальной. Может, у нее горе? Или виной тому душевные раны?

– Мадам сегодня опять грустит? – с отеческой заботой спросил в очередной визит он.

Эдвина как раз писала письмо Алексис: если изложить на бумаге все, что думала и о ее безрассудном побеге, и о возмутительной связи с Малкольмом, будет легче, как ей казалось. Да и просто надо было чем-то занять мозг, чтобы не думать о том, что она опять в море.

Такая молодая, но слишком уж серьезная, думал стюард. На второй день плавания он решил, что она, возможно, писательница, и попытался выманить ее на палубу. Стоял прекрасный октябрьский день, светило яркое солнце, а она была такая бледная и несчастная. У него просто сердце разрывалось! Может, она направляется в Европу, спасаясь от несчастной любви? В конце концов, когда он принес ей обед и принялся убеждать выйти подышать свежим воздухом, она рассмеялась, оглядела каюту, в которой просидела затворницей, и согласилась выйти на палубу. Ее опять стало трясти, и набросив пальто, Эдвина медленно поднялась на прогулочную палубу.

Она медленно шла по палубе «Парижа», стараясь не думать и не сравнивать с тем, что было тогда. На балках висели спасательные шлюпки, но она старалась их не замечать. За шлюпками было видно море, и от его вида ей тоже становилось дурно. Куда спрятаться от воспоминаний? Прошло столько времени, а они были так свежи в ее памяти. Ей хотелось бежать от них – но куда? В который раз она напомнила себе, что это не «Титаник».

Возвращаясь в каюту, она услышала музыку: в чайном салоне устроили танцы, – и внезапно слезы выступили у нее на глазах. Она вспомнила, когда танцевала с Чарлзом, а родители с улыбкой наблюдали за ними, и ей захотелось бежать от этих воспоминаний. В спешке Эдвина уже не смотрела под ноги, и в следующую минуту, оступившись, буквально влетела в чьи-то крепкие объятия. Если бы не сильная рука в перчатке, она растянулась бы в полный рост.

– Простите… вы в порядке? – раздался приятный голос.

Эдвина подняла голову. Перед ней стоял высокий мужчина лет сорока, элегантный, в безупречного покроя пальто с роскошным бобровым воротником и шляпе.

– Я… да… извините. – Падая, она выбила из его рук две книги и газету.

– Вы уверены, что вам не нужна помощь?

Молодая женщина была так бледна, что он опасался, как бы не упала в обморок, если он ее отпустит. Похоже, бедняжка испытала сильное потрясение.

– Нет-нет, в порядке. – Она слабо улыбнулась, и у него отлегло от сердца. Он отпустил ее руку, она подняла глаза и заметила, какая теплая у него улыбка. – Простите, я такая неуклюжая: вот задумалась…

– Ничего страшного. Вы, наверное, собирались выпить чаю? – осведомился он вежливо, явно не желая ее покидать.

– Нет, я возвращалась в свою каюту. Всего доброго, и спасибо вам.

Она пошла к себе, а он огорченно смотрел ей вслед.

Зато по возвращении стюард поздравил ее: наконец-то осмелилась выйти и подышать свежим воздухом. Эдвина даже рассмеялась – его отеческая забота была так приятна.

– Вы оказались правы: на палубе действительно замечательно, – призналась она, принимая чашку горячего чая и тосты с корицей.

– Вы должны выходить почаще. Солнце и свежий воздух, приятные люди и хорошая музыка – вот лучшее лекарство от любых невзгод!

– Неужели я выгляжу так уныло? – Эдвина была озадачена. Скорее ей просто было страшно, хотя, если уж быть честной, – да, она грустила. Это путешествие воскресило в ней столько мучительных воспоминаний. – У меня все хорошо. Честное слово!

– Теперь вы выглядите гораздо лучше, – одобрительно заметил стюард, но она опять огорчила его, когда попросила принести обед ей в каюту.

Стюард, готовый на все ради этой загадочной пассажирки, воскликнул:

– Мадам, у нас великолепный обеденный салон! Разве не лучше обедать там?

Он так гордился кораблем, что всегда обижался, если пассажиры отказывались воздать должное его роскоши и удобствам.

– Боюсь, мне просто нечего надеть: я отправилась в путь налегке.

– Это неважно. Красивая женщина остается красивой даже в простом черном платье.

Он заметил даже это!

– Может быть, завтра…

Стюард тяжело вздохнул и ушел, чтобы принести ей обед. Даже филе-миньон со спаржей по-голландски и яблочное суфле не вызвали у нее аппетита. Блюда остались почти нетронутыми.

– Мадам почти ничего не ест, – скорбно заметил стюард, забирая поднос, однако вечером, когда он зашел, чтобы приготовить ей постель, пассажирки в каюте не оказалось.

Эдвина долго не решалась, но все-таки вышла прогуляться перед сном. Держась подальше от бортовых поручней, она медленно шла по прогулочной палубе, страшась поднять взгляд и увидеть море. Мало ли что там: может, спасательная шлюпка… или призрак… или айсберг… Она старалась не думать об этом, глядя себе под ноги, и в следующий момент наткнулась на пару дорогих кожаных черных мужских туфель. Она подняла взгляд – перед ней стоял тот же элегантный господин в пальто с бобровым воротником.

– Ох, нет! – рассмеялась Эдвина, пытаясь скрыть смущение.

Он опять что-то выронил из-за нее, но не рассердился, а весело сказал:

– Кажется, это входит у нас в привычку. Задумались?

– Да, и не видела, куда иду. Опять! Простите ради бога!

– Вот и я, – признался он. – Засмотрелся. Море так прекрасно, не правда ли?

Он устремил взгляд вдаль, а Эдвина – на него. Он так напомнил ей Чарлза, что защемило сердце. Словно почувствовав ее взгляд, он посмотрел на нее и тепло улыбнулся.

– Не желаете ли пройтись? – Он предложил ей руку, а она лихорадочно соображала, как бы повежливее отказаться, только ничего не приходило в голову.

– Я… немного устала… хотелось бы лечь пораньше.

– Тем более полезно пройтись. Свежий воздух – это чудесно! А уж морской… прочищает голову… и улучшает зрение. Пойдемте!

И Эдвина машинально опустила руку на сгиб его локтя.

Они медленно обошли палубу, не сказав друг другу ни слова. Эдвина вообще не имела привычки разговаривать с незнакомцами. Молчание затянулось, и ей уже стало неловко. И тогда, словно почувствовав это, ее спутник спросил:

– Вы из Нью-Йорка?

Он словно разговаривал сам с собой, поскольку Эдвина слишком волновалась, чтобы заговорить первой, однако его это нисколько не смущало. Их окутывал прохладный ночной воздух, высоко в небе светила луна.

– Нет, из Сан-Франциско.

– Вот как… Направляетесь в Англию, навестить друзей, или, может быть, в Париж?

– В Лондон. – Вырвать сестру из лап престарелого негодяя. – Всего на несколько дней.

– Такой долгий путь ради нескольких дней? Должно быть, вы очень любите путешествовать морем, – заметил он непринужденно, останавливаясь возле шезлонгов. – Не желаете присесть?

Эдвина почему-то согласилась, даже не задумываясь. С ним было так легко, так просто. Она села в соседний шезлонг, он набросил плед ей на ноги, а потом с улыбкой сказал, протягивая руку: – Позвольте представиться: Патрик Спаркс-Келли, из Лондона.

Она ответила на его пожатие и откинулась на спинку шезлонга.

– Эдвина Уинфилд.

– Мисс? – спросил он без обиняков, и она с улыбкой кивнула: какая кому разница, – но его бровь поползла вверх. – Вот как? Очень интригующе! Знаете, тут о вас уже вовсю судачат.

У него был такой озадаченный вид, что Эдвина рассмеялась. Какой он забавный!

– Что вы говорите? И каковы же слухи?

– Ну вот только сегодня за обедом соседки по столу сообщили, что на борту есть одна красивая молодая дама, которая почти не выходит из каюты, ни с кем не общается и вообще ведет себя загадочно.

– Но, возможно, это про какую-то другую даму, – с улыбкой возразила Эдвина, не сомневаясь, что он все это выдумал.

– Вы ведь гуляете по палубе в одиночестве? Да, гуляете. Я-то знаю, потому что видел вас собственными глазами. А еще, – добавил он весело, – эта самая молодая дама пару раз чуть не сбила меня с ног. Вы не обедаете в салоне-ресторане, ведь так? – Он испытующе посмотрел на нее, и она опять рассмеялась, качая головой.

– Нет, то есть пока, но…

– Вот, сами видите! Значит, я прав. Вы женщина-загадка, о которой все говорят. И, должен вас сразу же предупредить, что слухи ходят самые экзотические. Говорят, будто вы вдова и направляетесь в Европу, чтобы предаться скорби. Или что вы бросили мужа, или что вы какая-то знаменитость: никто пока не догадался, кто именно, но, несомненно, из тех, кого все знают и любят, например… – Он внимательно посмотрел на нее. – Например, Теда Бара?

Эдвина уже смеялась не переставая, а он улыбнулся.

– У вас бурное воображение, мистер Спаркс-Келли.

– Забавное имечко, не правда ли? Особенно для американского уха. Прошу вас, зовите меня Патриком. А что до тайны вашей личности, боюсь, вам придется открыть нам правду и признаться, что вы кинозвезда, иначе весь первый класс сойдет с ума, пытаясь разгадать ваше инкогнито. Должен признаться, я сам целый день ломаю голову, но зашел в тупик.

– Боюсь, что публика будет разочарована. Я самая обыкновенная женщина, а в Европу еду, чтобы встретиться с сестрой.

Как ни старалась она произнести это обыденным тоном, он все равно навострил уши.

– И собираетесь там задержаться всего на несколько дней? Как это несправедливо! Странно, однако, что вы не замужем. – Он произнес это с таким искренним удивлением, что ей стало забавно. – Ну, американки к таким вещам относятся легко. У них особый стиль жизни. Англичанки уже лет с двенадцати начинают паниковать, как бы не остаться в старых девах, а то родственники похоронят их заживо на заднем дворе, если не найдут себе мужа в первый же сезон.

Эдвина уже хохотала в полный голос. В своем статусе одинокой женщины она не видела ни добродетели, ни особых преимуществ. Так сложились обстоятельства, продиктованные чувством долга, вот и все.

– Не знала, что жить без мужа – это прогресс по-американски. Может, мы просто упрямее англичанок. Ваши соотечественницы лучше воспитаны, не любят спорить или доказывать свою правоту. Моя тетя была замужем за англичанином.

– В самом деле? Как его имя? – зачем-то спросил он.

– Лорд и леди Хикам. Лорд Руперт умер несколько лет назад, и она пережила его ненадолго. А детей у них не было.

Он задумался, а затем кивнул.

– Полагаю, что знаю его… знал. Вот мой отец наверняка знал его неплохо. Помню только, тяжелый был человек, если позволите заметить.

И это слишком мягко сказано! Однако, судя по всему, он действительно знал дядю Руперта, если вспомнил сразу именно это.

– Да уж! Бедная тетя Лиз боялась собственной тени: супруг полностью подчинил ее себе. Мы ездили навестить их… давно. С тех пор я в Англии не бывала.

– То есть вы не были у нас…

– Одиннадцать лет.

– Действительно давно.

По ее лицу скользнула мрачная тень, но он сделал вид, что не заметил.

Эдвина встала. Как же она устала бежать от прошлого и сражаться с настоящим!

– Полагаю, мне пора. Было очень приятно с вами поговорить, мистер Спаркс-Келли.

– Патрик, – поправил он. – Вы разрешите проводить вас до каюты? Или, может, зайдем в бар и выпьем по бокалу вина? Там очень мило: вы ведь наверняка его еще не видели.

Меньше всего ей хотелось продолжать экскурсию по кораблю, сидеть в баре и знакомиться с другими пассажирами! Слишком все напоминало то, другое путешествие… Если бы не Алексис, ее нога никогда бы не ступила на палубу корабля.

– Думаю, не стоит. Но все равно благодарю за предложение.

Пожав протянутую руку, Эдвина направилась к себе, но, спустившись вниз, вдруг поняла, что и в каюте ей не будет лучше. Ей стало страшно – все повторяется! Стоит только лечь, и она окажется во власти воспоминаний и кошмаров! Ну нет. Она вернулась на палубу и остановилась у поручней, думая о том, как могла бы сложиться ее жизнь, и о том, как все закончилось. Эдвина так глубоко ушла в свои невеселые мысли, что не услышала звука шагов, зато мягкий голос прямо за спиной заставил ее вздрогнуть:

– Все не так плохо, мисс Уинфилд, как нам кажется… Простите. – Он коснулся ее руки, но она не обернулась. – Я не хотел бы показаться навязчивым, но у вас был такой грустный вид, когда вы уходили…

Она обернулась. Ее волосы взъерошил ветерок, глаза блестели – и в лунном свете он заметил, что по щекам ее текут слезы.

– Я, кажется, только и делаю, что всем объясняю, что у меня все хорошо. – Эдвина безуспешно попыталась улыбнуться, вытирая слезы.

– И вам хоть кто-нибудь поверил? – спросил он участливо.

Как он добр к ней! Ну вот зачем она встретила его! У него своя жизнь, у нее своя, и все, что ей нужно, это вернуть домой Алексис.

– Нет, – вынуждена была признать Эдвина. – Похоже, я никого не убедила.

– Боюсь, даже не стоит стараться. – И, помолчав, словно на что-то решаясь, он все-таки задал самый главный вопрос: – С вами действительно случилось что-то ужасное?

Ему больно было видеть страдание в глазах этой молодой красивой женщины.

– Это было давно. – Эдвина решила быть честной, но не вдаваясь в подробности. – Я не так уж часто плачу… Просто не люблю все эти пароходы…

– И для этого есть особая причина? Вы страдаете морской болезнью?

– Не то чтобы… с некоторых пор мне плохо в море… слишком много… – Эдвина хотела сказать «воспоминаний», но осеклась. И вдруг решилась. К черту осторожность! Она не знала этого человека, но сейчас – пусть на минуту – он стал ее другом. – Я была на «Титанике»… потеряла родителей и человека… за которого должна была выйти замуж.

На этот раз она даже не заплакала, а Патрик, ошеломленный, лишь тихо проговорил:

– Боже правый! Не знаю, что и сказать… Могу лишь признать, что вы очень отважная женщина, если решились снова взойти на корабль.

Эдвина кивнула.

– Да, это было непросто, но мне пришлось: я должна вернуть сестру.

– Она тоже была там? – Патрик своим ушам не верил: еще ни разу ему не встречались люди, которым посчастливилось выжить в той катастрофе.

– Мы думали, что потеряли ее. Она пропала, когда мы садились в шлюпки. Как оказалось, вернулась в каюту за куклой. Тогда ей было шесть. – Эдвина грустно улыбнулась. – Корабль пошел ко дну как раз в день ее рождения. Но потом мы нашли нашу девочку на корабле, который нас подобрал. Она была в шоке, и с тех пор… с ней всегда было очень трудно из-за того, что ей пришлось пережить.

– А другие родственники остались? – спросил он с живейшим интересом. Удивительная женщина! Прекрасная и загадочная.

– У меня три брата и две сестры, а больше никого. Моего жениха звали Чарлз Фитцджеральд. – Голос ее дрогнул: как нелегко было произнести это имя.

Она машинально взглянула на палец, где некогда сверкало подаренное Чарлзом кольцо. Она уже давно не носила его. Хотела было вернуть его леди Фитцджеральд, но та настояла, чтобы кольцо осталось у Эдвины.

Патрик смотрел на нее с выражением крайнего изумления.

– Мой бог! Я помню… мне говорили… про девушку-американку… из Сан-Франциско. Это было… Господи, это было лет десять назад. Я как раз только-только женился. Чарлз был моим троюродным братом, знаете ли…

Долгую минуту они стояли молча, вспоминая каждый о своем, а потом Эдвина улыбнулась. Как странно устроен мир! Подумать только: встретиться здесь, через столько лет после его гибели…

– Ужасно. Единственный сын… Любимец семьи! – На Патрика тоже нахлынули воспоминания: значит, об Эдвине он и слышал. – Родители оплакивают его до сих пор.

– И я тоже, – прошептала Эдвина.

– И вы так и не вышли замуж?

Эдвина грустно улыбнулась, качая головой.

– Мне было не до этого: все время уходило на воспитание братьев и сестер. Мне было двадцать, а самому младшему из них всего два года.

– И вы воспитывали их… одна? – Патрик был поражен. Вот это женщина!

– Ну да… я очень старалась и вроде бы справилась, хотя иногда они доводили меня до отчаяния. Просто руки опускались. Но мы смогли выжить… кроме Филиппа: он погиб на войне шесть лет назад.

– А что с остальными? Где они?

– Джордж – гордость нашей семьи. Когда Филиппа убили, он бросил университет и вернулся домой, а потом отправился в Голливуд и добился большого успеха.

– Он актер? – спросил Патрик, заинтригованный.

Но Эдвина покачала головой.

– Нет, сейчас у него собственная студия, и он знает свое дело: снял уже несколько потрясающих фильмов, – а недавно вот женился. – Она улыбнулась. – Про Алексис я вам рассказывала – с ней я должна встретиться в Лондоне. – Эдвина не стала уточнять зачем. – Фанни – наша домоседка, ей сейчас пятнадцать, а малышу Тедди уже тринадцать. – Она говорила о них с такой гордостью и любовью, что Патрик был глубоко тронут.

– И вы справились одна! Браво! Не представляю, как вам удалось.

– Я просто делала то, что надо, день за днем. Моего желания никто не спрашивал. Это был мой долг… и я очень их люблю. И потом, это была последняя просьба мамы… Она осталась на корабле, с отцом… Мужчин не пускали в спасательные шлюпки, и она предпочла гибель вместе с любимым человеком.

Патрик представил себе эту жуткую сцену: дети и женщины, в ужасе покидающие тонущий корабль, – и ему стало не по себе. И вот теперь она печально смотрит на море, вспоминая ночь, которая навсегда запечатлелась в ее памяти.

– Наверное, они сначала надеялись, что будет еще одна шлюпка: никто не догадывался, что шлюпок так мало и что положение опасное. Никто не сказал нам, что мы идем ко дну. На палубе играл оркестр. Ни сирен, ни тревожного колокола. Толпа просто глазела на происходящее, все думали, что у них в запасе куча времени и корабли-спасатели успеют подойти, а на воду спускались уже последние шлюпки…

Эдвина повернулась к Патрику, этому незнакомцу, который едва не стал ее кузеном, и произнесла слова, которые боялась сказать себе все эти одиннадцать лет:

– Я долго ненавидела ее… нет, не потому что она оставила на меня своих детей, а потому, что любила его больше, чем нас, потому, что пошла на смерть ради этой любви. И мне было страшно… И я чувствовала себя виноватой из-за того, что оставила Чарлза. – По щекам Эдвины градом текли слезы. – А я села в первую же шлюпку, с детьми… Мы уехали, оставив их умирать: маму, папу и Чарлза. – Эдвина говорила и говорила, и, что странно, с нее словно спадало бремя вины, которое она носила все эти годы.

Ее голова склонилась ему на плечо, и он обнял ее.

– Вы же не знали, что все они погибнут. Вы знали не больше того, что знали они… А они думали, что сядут в следующую шлюпку. Или останутся на пароходе – ведь он же не утонет?

Он словно читал ее мысли.

– У меня и в мыслях не было, что прощаюсь с ними навсегда.

Эдвина рыдала, а Патрик держал ее в объятиях, пытаясь успокоить.

– А что вы могли изменить? Не вините себя за то, что вы живы, а они нет.

– Но почему она осталась с ним?

– Возможно потому, что любила так сильно, что не представляла, как жить без него.

– Но это несправедливо! Почему я должна жить с этой болью? Одна, без него? Почему?

Эдвина не могла продолжать, да это было уже неважно. Они погибли, а ей пришлось жить и воспитывать пятерых детей.

– Жизнь часто бывает несправедлива. – Ему хотелось плакать вместе с ней, но разве это что-то изменит? Оставалось только радоваться, что она заговорила: похоже, впервые за эти годы, – доверив едва знакомому человеку то, что тяжким грузом лежало на душе, особенно свою обиду на мать, которая предпочла погибнуть вместе с отцом.

– Простите. – Она наконец подняла голову и взглянула ему в глаза. – Мне не следовало рассказывать вам все это.

Эдвина попыталась вытереть ладошками слезы, которые текли по щекам, и он протянул ей свой носовой платок, очень тонкой работы, с вышитым фамильным гербом, и она приняла его с благодарностью.

Надо было как-то ее отвлечь от грустных мыслей, и он с улыбкой сказал:

– Жаль, что мы не встретились двенадцать лет назад: я бы отбил вас у Чарлза, и ваша жизнь сложилась бы иначе, да и моя тоже. И я бы не женился на той, на ком не следовало. Кстати, моя жена – кузина Чарлза по линии его матери. Весьма «привлекательная особа», как говорила моя матушка. Боюсь, однако, что я слишком поздно понял, что она меня не любит.

– Вы все еще женаты? – зачем-то спросила Эдвина и высморкалась.

– Да, – не стал лгать Патрик. – У нас трое чудесных сыновей, а видимся мы с ней примерно раз в два месяца, когда встречаемся дома, между путешествиями. Боюсь, моя супруга… не очень жалует джентльменов: ей куда милее общество сердечных подруг, родственниц… или лошадей.

Эдвине показалось, что он хотел сказать больше, чем решился, но была слишком смущена, чтобы расспрашивать. Достаточно, что он признался, что женат, но они не любят друг друга. Возможно, «сердечные подруги» – это так, для красного слова. Нет, скорее это все-таки было сказано с каким-то смыслом. В таком случае оставалось только удивляться, как они умудрились родить троих сыновей, если встречались так редко…

– Вы могли бы развестись, – заметила Эдвина, но Патрик грустно покачал головой.

– Нет, это невозможно по ряду причин – например, из-за сыновей. К тому же мои родители, боюсь, этого бы не пережили. В нашей семье разводов не было. Дело осложняется еще и тем, что у меня бабка – француженка. Поэтому я вроде белой вороны: британец-католик. Боюсь, что мы с Флоренс связаны до конца своих дней. Не скажу за нее, но я обречен на одиночество – мрачная перспектива на ближайшие лет тридцать-сорок.

Патрик пытался шутить, однако Эдвина слышала боль в его словах.

– Но ведь так жить невозможно!

Невероятно! Случайные попутчики, они с Патриком поверяли друг другу самое сокровенное.

– У меня нет выбора, – пожал плечами Патрик, – как не было его и у вас. Дело ведь не только в долге, но и в любви. У меня замечательные мальчишки, вполне самостоятельные. Самый младший, Ричард, в прошлом году пошел в школу. Мне необязательно постоянно быть дома, так что я почти всегда в отъезде. Большую часть времени я живу в Нью-Йорке, а по делам езжу в Париж. На мне, конечно, забота об отцовских поместьях, но там хорошие управляющие. Бываю я также в Берлине, и в Риме… В общем, моя жизнь вполне удалась.

Но Эдвина хотела быть с ним честной сейчас, когда они стояли рядом, и его рука обнимала ее за плечи.

– Как все это печально… и пусто. – Она говорила без обиняков, и он отвечал ей тем же.

– Вы правы. Так и есть. Но это все, что мне осталось, Эдвина, и я стараюсь как могу. Как и вы, собственно. Это моя жизнь, нравится она мне или нет. Вы сами целую вечность оплакиваете человека, погибшего одиннадцать лет назад. Человека, которого вы любили, когда вам было двадцать. Подумайте… вспомните о нем. Вы действительно знали его? Кто он, каким был? Он точно мог сделать вас счастливой? Вы имели право жить полной жизнью, как и я, но мы этим правом не воспользовались. Вы ищете радость в окружении братьев и сестер, которых любите, а я – своих детей. На большее я не претендую, ведь я женат. Зато вы свободны. И, когда закончится история с вашей сестрой, вы просто обязаны найти мужчину, которого полюбите. Возможно, такого, который мог бы понравиться вашему Чарлзу. Выходите за него замуж, и пусть у вас будут свои дети. Мне уже поздно, но вы можете. Не хороните себя заживо! Не теряйте время!

– Глупости! – отмахнулась Эдвина. – Какие дети? Мне уже тридцать два! Полжизни прожито.

– Дело не в возрасте. Если бы судьба дала мне шанс, возможность любить, быть счастливым и иметь еще детей, я бы не сомневался ни секунды!

И, прежде чем Эдвина успела ответить, он нагнулся к ней и завладел губами. Он целовал ее так, как никто с тех пор, как погиб Чарлз… да и с ним, кажется, не было такой страсти. Неужели Патрик прав и Чарлз – всего лишь давнее воспоминание, казавшееся теперь и вовсе детским? Неужели она так изменилась? Переросла его? Да и помнит ли она его по-настоящему? Теперь уже невозможно сказать, но в душе Эдвина не сомневалась, что любила его. Но не слишком ли долго он владел ее сердцем? Возможно, пришло время отпустить? И ей вдруг захотелось поцеловать Патрика в ответ, и все прочие мысли вылетели у нее из головы. Они обнимали друг друга так, словно терпели кораблекрушение, словно это были последние секунды.

Он очень не скоро отпустил ее, а потом заглянул в глаза и сказал то, о чем она имела право знать:

– Эдвина, как бы ни сложились наши отношения, я не смогу на вас жениться. Я хочу, чтобы вы это знали. И я не хочу портить вам жизнь. Позвольте мне просто любить вас, и я дам вам свободу… вам и себе. Я не стану удерживать вас, но не дам удержать и себя.

Эдвина была благодарна ему за честность. Чутье с самого начала подсказало ей, что с ним можно быть откровенной, поэтому она и позволила себе разговориться. Абсурд: они едва знакомы, а он уже стал ей так близок!

– Я не позволю вам, как после гибели Чарлза, годами лелеять воспоминания. Я хочу вас любить и указать путь… к счастью и полноценной жизни. Однажды вы сможете выйти замуж за другого и быть счастливой.

– Может, не стоит драматизировать? – улыбнулась Эдвина. – Вы не можете предвидеть всего. Что, если Флоренс умрет? Или бросит вас? Или решит куда-нибудь сбежать?

– Я не хочу строить свою жизнь на предположениях. И вам не советую. Помните: придет день, и я вас отпущу… как птичку, которая полетит далеко через океан… домой.

Он не успел закончить, как она почувствовала боль разлуки, хотя еще ничего не начиналось, и, прильнув к нему, прошептала:

– Не сейчас… умоляю…

– Нет… не сейчас, – прошептал он в ответ, а потом, как во сне, коснулся губами ее волос и добавил: – Я вас люблю…

Два странника, которых сблизили похожие судьбы и память о Чарлзе, полюбили друг друга и теперь парили между небом и землей.

Глава 36

Такое бывает только в романах и разве что в голливудских фильмах. Они случайно встретились, и Эдвина открыла для себя жизнь, которой никогда не знала… или просто забыла за пролетевшие годы? Они разговаривали, смеялись, часами гуляли по кораблю, и мало-помалу Эдвину перестал мучить страх, что они пойдут ко дну. Патрик был рядом с ней во время инструктажа и распределения по спасательным шлюпкам, хотя у него был совсем другой номер; корабельный эконом не возражал. Другие пассажиры наблюдали за ними – кто с теплой улыбкой, а кто и с завистью. Они же не выпячивали свои отношения и выбирали уединенные местечки, чтобы поболтать, поцеловаться или просто подержаться за руки. Оба истосковались по нежности, но Эдвина подозревала, что Патрик лукавил, когда говорил, что никого не любил с тех пор, как женился.

– А какая вы были в детстве? – спросил Патрик, желая знать о ней все, даже мельчайшие подробности.

– Не помню. Наверное, я была счастлива. Мы жили вполне обычно, пока они не погибли. Я ходила в школу, ссорилась с Филиппом из-за игрушек… еще любила помогать маме в саду. И даже… когда ее не стало, в саду подрезала розы, выпалывала сорняки… и все время с ней разговаривала, задавала волновавшие меня вопросы.

– И получали ответы? – спросил он с улыбкой, и Эдвина покачала головой.

– Нет, но потом мне всегда становилось легче.

– Значит, все было не зря. Кстати, я тоже люблю покопаться в саду, когда выпадает такая возможность, хотя многие считают, что это не мужское занятие.

Они говорили обо всем – о друзьях детства, о любимых занятиях, о книгах и фильмах. Ему нравилась серьезная классика, а ей – популярные авторы. Оба любили поэзию, закаты, прогулки при луне и танцы. Со слезами на глазах Эдвина поведала ему, как гордится Джорджем и его успехами, как нравится ей Хелен. Она даже рассказала, как подарила невестке свою свадебную фату, которую так и не надела для Чарлза, и здесь Патрик не выдержал:

– Как бы я хотел, чтобы вы надели ее для меня!

– Увы… – прошептала она, и слезинка скатилась по ее щеке.

А потом он пригласил ее потанцевать, но Эдвина посетовала, что у нее нет с собой ни одного приличествующего такому случаю платья. И тогда – о чудо! – Патрик подкупил корабельную горничную, и та раздобыла вечернее платье. Оно сидело на ней как влитое, на нем был лейбл «Шанель», и Эдвина весь вечер опасалась, что кто-нибудь из пассажирок первого класса признает в нем свое, но тревоги оказались напрасны – они чудесно провели время.

Корабль не затонул, но прибыл в порт назначения слишком быстро. Время пролетело как единый миг. Вот они уже в Шербуре, а затем и в Саутгемптоне.

– Что будет дальше? – печально спросила Эдвина.

Хоть они уже говорили об этом, и она не раз репетировала сцену прощания, но сейчас, к своему ужасу, поняла, что расстаться с Патриком выше ее сил.

Патрик терпеливо повторил еще раз:

– Вы отыщете Алексис, мы устроим пирушку в Лондоне, а затем вы отправитесь домой, начнете новую счастливую жизнь и встретите мужчину, за которого выйдете замуж.

Эдвина фыркнула.

– И как, вы полагаете, я его найду? Может, дать объявление в газеты Сан-Франциско? Так, мол, и так: старая дева ищет спутника жизни…

– Нет. Просто вы избавитесь от образа безутешной вдовы, станете бывать в обществе, и кавалеры повалят валом. Помяните мои слова!

– Чепуха! – И зачем ей кто-то другой, если нужен только Патрик?

Эдвина давно призналась Патрику, зачем едет в Англию. Его взбесило поведение Стоуна, и он сразу же предложил помощь. Для начала они собирались прочесать все дешевые отели Лондона, а начать с тех, где часто останавливались актеры. По его словам, все не так уж сложно. Утром Патрик должен был наведаться в свою контору, заняться делами, а потом вместе с Эдвиной отправиться на поиски. Но как бы ни жаждала Эдвина поскорее найти Алексис, ей была невыносима мысль о расставании. Оказаться без него после трех чудесных дней, когда они были почти неразлучны? По молчаливому уговору на ночь они расставались. Они целовались, держались за руки и обнимались, но дальше пойти он не захотел, ведь ему предстояло ее покинуть. И Эдвина была с ним отчасти согласна – но как же хотелось, чтобы было по-другому! Право же, это просто нелепо: семнадцатилетняя сестра отдалась первому встречному, а она должна вернуться в Штаты старой девой! При этой мысли Эдвине становилось смешно, и Патрик спросил, что ее так развеселило.

– Мне подумалось, как все в жизни несообразно: Алексис в бегах, в компании пройдохи, а я веду себя, как школьница. Не уверена, что этот сценарий мне по вкусу!

Они оба рассмеялись. Все могло бы быть иначе: чувства вспыхнули так быстро, и все закрутилось – но оба боялись опошлить то, что между ними было. Их связывало нечто редкое и драгоценное, и оба это понимали.

Они вместе отправились поездом в Лондон, в одном купе, и Патрик поведал, что его жена не знает о его прибытии в Англию. А возможно, и ее нет: супруга в любой момент могла сорваться на скачки в Шотландии.

Потом он поселил Эдвину в отеле «Кларидж» и обещал вернуться в пять. Еще до полудня она отправила телеграмму домой, чтобы не волновались, и просила немедленно телеграфировать, если Алексис объявится. Оставалось только надеяться, что у Фанни и Тедди все хорошо, ну а если нет, завтра она об этом узнает – от них придет телеграмма в «Кларидж».

Затем она отправилась в «Хэрродс» и обновила гардероб – никогда еще ей не приходилось покупать столько вещей сразу! Уложив волосы в ближайшей парикмахерской, Эдвина взяла такси и вернулась в отель, с новой прической и многочисленными свертками и шляпными коробками. В пять часов приехал Патрик, обомлел, увидев ее: элегантную и ослепительную. А как счастлива была его видеть она!

– Боже правый! Ясно, чем вы занимались весь день.

Но и сам он не терял времени зря: приобрел для нее редкое издание поэзии Элизабет Браунинг. И будь Эдвина лучше знакома с лондонскими магазинами, узнала бы коробочку, которую он извлек из кармана: из «Вартски», очень дорогого ювелирного дома. Она не сразу решилась ее открыть, а когда все-таки открыла, долго не могла вымолвить ни слова, молча любуясь подарком. Это был тонкий браслет, усыпанный бриллиантами: если верить легенде, этот браслет преподнес королеве Виктории принц Альберт. Подобные вещицы попадали в продажу очень редко, но особым клиентам ювелиры, случалось, и предлагали одну-две. Браслет можно было носить с любыми туалетами. И Эдвина, надевая его, уже знала, что он будет всегда при ней – в память о Патрике.

Он также прихватил с собой бутылку шампанского. Они выпили по бокалу и решили, что пора приступать к поискам Алексис. Патрик уже нанял машину с шофером, и они начали с отелей в районе Сохо, а ближе к вечеру заглянули еще в один, так на всякий случай. Эдвина опять достала фотографию Алексис – уже в который раз за последние часы. Патрик же, как и раньше, сунул в руку портье пятифунтовую банкноту.

– Видели эту девушку? – спросила Эдвина, показывая служащему за стойкой маленькое фото. – Она путешествует с привлекательным мужчиной по имени Малкольм Стоун лет сорока пяти-пятидесяти.

Портье переводил взгляд с Эдвины на Патрика, потом на банкноту в своей руке и, наконец, кивнул.

– Да, они были здесь. Что она натворила? Стащила у вас что-нибудь? Это же американцы, знаете ли. – Портье явно не заметил акцента Эдвины, обращаясь главным образом к Патрику – деньги-то дал он.

– Сейчас они здесь?

– Нет, вчера уехали. Остановились всего на пару дней. Если угодно, могу посмотреть, когда именно они приехали. Хорошенькая девчушка, волосы – чистое золото.

У Эдвины гулко забилось сердце: сестра где-то недалеко, – но в глубине души она едва ли не сожалела о том, что они нашли ее так быстро. Ведь это означало скорое расставание с Патриком и возвращение домой.

– Они поехали в Париж на пару-тройку дней, – по крайней мере, он так сказал. Номер сняли на две недели: предупредили, что еще вернутся. Да и куда им деваться: чемодан здесь оставили.

Патрик взглянул на Эдвину, и она едва заметно кивнула: нужно было заглянуть в этот чемодан. В руку портье перекочевала еще одна банкнота, и скоро чемодан был открыт. Внутри они обнаружили предметы мужского гардероба, а сверху лежал белый костюм, тот самый, в котором Алексис сбежала из Лос-Анджелеса, и шляпка, мятая и грязная.

– Да, это она! – Эдвина перебирала вещи сестры, и ее глаза блестели от слез. – Это ее вещи!

Эдвина взглянула на Патрика.

– Какие дальнейшие планы? – спросил он тихо, когда портье отошел.

– Не знаю. Он сказал, что номер они сняли на две недели. Может, подождать, когда вернутся?

– Почему бы нам не обсудить это за обедом?

Предложение показалось Эдвине разумным. Перед их уходом портье поинтересовался, надо ли сообщить беглой парочке, что их разыскивали, и она быстро ответила:

– Нет, ни в коем случае.

Еще одна банкнота должна обеспечить молчание предприимчивого служащего. Эдвина и Патрик вышли из отеля к ожидавшему автомобилю и поехали в «Кларидж» обедать.

Потом, уже в номере Эдвины, Патрик спросил, не хочет ли она последовать за беглецами в Париж. Но зачем? Ищи ветра в поле – они даже не знают, куда те поехали и зачем. А вот за чемоданом они точно вернутся.

– Думаю, нам лучше их подождать.

Так в их распоряжении оказалось почти две недели.

– Чем бы вам хотелось заняться? – спросил Патрик.

У нее было кое-что на уме, но время пока не пришло. Она скажет ему позже.

– Как-то не думала, – улыбнулась Эдвина.

Зато у Патрика была идея, которую он вынашивал давно. В Ирландии было одно место, куда он давно и страстно хотел вернуться. Это было самое романтическое место в мире, но он не бывал там с самого детства. Слушая за обедом его рассказ, она почувствовала, что и ей хочется туда поехать.

Они переглянулись, как заговорщики, и обменялись счастливыми улыбками. С Эдвиной он ощущал себя молодым и полным сил. И Эдвина в его обществе превращалась в юную девушку… Только на этот раз она понимала, что потеряла, и жизнь ее наполнилась новым смыслом.

Утром Эдвина позвонила Фанни и Тедди, чтобы не волновались, узнала, что и у них все хорошо, и с чистой совестью стала собираться в дорогу. Патрик заехал за ней. Они сели в поезд, а потом и на паром, чтобы переправиться через Ирландское море. Наняли машину и покатили к скалам Кашел, а ближе к вечеру уже стояли перед могучей скалой Святого Патрика. Это было величественное место, окруженное бескрайними лугами и зарослями вереска и утесника. Эдвина никогда не видела таких бескрайних лугов. Они гуляли, пока не зашло солнце, стало прохладно, и Патрик обнял ее.

– Как долго ты шла ко мне, – прошептал он, касаясь губами ее волос.

– Так было предназначено судьбой, правда?

– Канэшна, – согласился он, изображая мягкий акцент уроженца графства Типперэри, а затем продолжил: – Эдвина, я буду помнить этот день до глубокой старости.

Патрик поцеловал ее, и они медленно направились в отель, где сняли номер. Эдвина понимала, что должно произойти, потому что рождена для этого мужчины. Патрик тоже это понимал. У них так мало осталось времени, а так много нужно было сказать, так много еще узнать друг о друге. Ему предстояло многому ее научить.

Они любили друг друга до рассвета, и он выпил ее до дна. Это была ее первая брачная ночь, но не та, которую должен был ей подарить Чарлз. Ее жизнь сосредоточилась на этих коротких, сладостных, драгоценных днях, что она провела в Ирландии с Патриком.

Глава 37

Дни пролетали, как на крыльях ангела. Патрик и Эдвина бродили по холмам, катались на лодке по озеру, собирали букеты из диких цветов и фотографировали местные красоты. А ночи проходили в страстных объятиях и любви. Их короткий медовый месяц пролетел как единый миг, и пришло время возвращаться в Лондон, чего отчаянно не хотелось. Они и так задержались на два дня. Что до розыска сестры, Эдвина начинала осознавать нелепость своего положения и почти не сомневалась, что Алексис не хочет, чтобы ее нашли. Записка сестры ясно дала понять, что Малкольм ее муж и все у нее хорошо. И бывали минуты, когда Эдвина ей завидовала. Похоже, Алексис получила то, что хотела. Хоть Стоуна Эдвина и считала премерзким типом, но ведь могло быть и так, что Алексис в него по-настоящему влюбилась. И что сказать Джорджу, когда она вернется? Впрочем, сейчас ей не хотелось ни о чем думать: все ее мысли занимал Патрик. Как она мечтала о том, чтобы не расставаться с ним до конца дней, но оба знали, что этому не бывать: Патрик сразу предупредил ее об этом. Эдвине предстояло вернуться в Штаты и продолжать жить как прежде. Но на краткий миг мечта их все-таки сбылась, и они всегда будут бережно хранить в памяти эти драгоценные мгновения. Бриллиантовый браслет сверкал на запястье Эдвины как напоминание о чудесных днях вдвоем с любимым, о всепоглощающей любви.

Они вошли в отель, где остановилась парочка. Патрик спросил о Малкольме Стоуне. За конторкой был другой портье, и пришлось опять жертвовать пятифунтовой банкнотой, чтобы он не звонил в номер. Патрик взглянул на Эдвину.

– Пойдешь со мной, или я увижусь с ним первым?

– Лучше вместе. Алексис может испугаться.

Трудно было представить, чтобы Алексис чего-то пугалась: за последние недели она, должно быть, чего только не насмотрелась, – ведь со дня ее побега прошел без малого месяц. А еще через несколько недель вернется домой Джордж, и к тому времени туда нужно вернуть и Алексис, если она хочет избежать огласки. Поэтому Эдвина поспешила за Патриком вверх по лестнице к номеру, который указал им портье. Оба волновались – неизвестно, что им сейчас предстояло увидеть. Патрик взглянул на нее и улыбнулся, чтобы подбодрить, а затем постучал – громко и решительно.

Дверь почти сразу же открыли – на пороге стоял высокий импозантный мужчина, босой, с сигарой в углу рта и бутылкой виски в руке. За его спиной было видно хорошенькую девушку в атласной сорочке. Эдвина не сразу узнала в ней сестру. Светлые волосы были коротко острижены и завиты, лицо сильно напудрено и нарумянено, глаза грубо подведены, губы накрашены яркой помадой. Но Патрик видел, даже под этой нелепой маской, что сестра Эдвины настоящая красавица.

При их появлении девушка расплакалась, а Малкольм, изобразив шутовской поклон, пригласил их войти. Его позабавило, что сестра Алексис, старая дева, привела с собой кавалера.

– Ну и ну, семейный визит. И так скоро! – Он смотрел на Эдвину с ехидством, изрядно подогретым ирландским виски. – Никак не ожидал, мисс Уинфилд, что вы окажете нам любезность и навестите нас в Лондоне.

Патрик едва не повторил то, что несколько месяцев назад сделал в Розарите Джордж, но усилием воли справился с собой.

Эдвина мрачно взглянула на сестру, и Патрик увидел мгновенное преображение: привычная деликатность сменилась суровостью и властностью.

– Алексис, будь добра, собери свои вещи.

Эдвина окинула презрительным взглядом Стоуна, от которого несло перегаром и дешевыми сигарами, – и содрогнулась. Как низко нужно пасть, чтобы жить с таким человеком! Однако Алексис не двинулась с места.

– Вы, кажется, собрались забрать у меня жену? – усмехнулся мерзавец.

– Жену? Ей всего семнадцать. И, если не хотите, чтобы вам предъявили обвинение в похищении и надругательстве, вы позволите ей вернуться домой, мистер Стоун, – холодно возразила Эдвина.

– Мисс Уинфилд, здесь вам не Калифорния. Мы в Англии. И она моя жена. Вы не имеете права голоса.

Эдвина, глядя сквозь Стоуна, будто его и не было, обратилась к сестре:

– Алексис, ты меня слышишь?

– Я… Эдвина, это обязательно? Я его люблю.

Слова сестры ранили как нож, но Эдвина не подала и виду – Патрик почувствовал ее боль только потому, что уже успел хорошо ее изучить. Теперь он еще больше восхищался этой женщиной, которая с таким самообладанием сражалась за явно испорченную девчонку с этим отвратительным типом, с которым та имела глупость сбежать. Какое бы омерзение ни испытывала сейчас, Эдвина сохраняла вид сдержанного достоинства, разговаривая с взбалмошной сестрой.

– Значит, вот к такой жизни ты стремилась? – заговорила она спокойно, окинув взглядом неопрятный номер, не пропустив ничего: открытая дверь туалета, одежда на полу, пустые бутылки из-под виски, окурки… – потом мельком глянула на Стоуна. – Вот чего ты хотела? – Ее тон и взгляд могли пристыдить кого угодно, не только семнадцатилетнюю девушку. Даже Патрика смутил ее тон, да и Малкольма тоже, хотя виду он не подал. – Вот она, твоя мечта, Алексис? Ради этого ты отказалась от прошлой жизни – от кино… от дома… от любви, которой была окружена? Вот, значит, на что ты променяла все, что у тебя было?

Алексис отвернулась и захныкала. Эдвина с болью в сердце поняла, что именно произошло. Вовсе не случайно сбежала она в день свадьбы Джорджа. Алексис искала отца, которого потеряла когда-то… поэтому и попыталась убежать к Филиппу, когда тот уехал в Гарвард… ей нужен был взрослый мужчина, кто угодно – но не любовник или муж, а отец. Эдвина смотрела на сестру и едва сдерживала слезы, а та, всхлипывая, пробубнила:

– Прости…

Алексис ожидала совсем не этого. Она-то думала, что будет весело, все станут ей завидовать, когда она сбежит с Малкольмом, но очень быстро осознала горькую истину: он просто пользовался ею как хотел, – и это было обидно и унизительно. Даже в Париже было гадко. Он все время пил, и она точно знала, регулярно посещал дом полусвета. Но хоть ее тогда оставлял в покое. Она больше не верила в сказки о кино, театре, но все равно в душе ей хотелось, чтобы он ее любил. А уж когда он ласкал ее, называл деткой, она вообще была готова на все, чем он и пользовался.

– Одевайся, – спокойно сказала Эдвина. Патрик смотрел на нее восхищенным взглядом.

– Мисс Уинфилд, вы не можете забрать у меня жену.

Пошатываясь, Малкольм шагнул было к ней, но на его пути оказался Патрик. Эдвина жестом остановила его, кое-что вспомнив. Она не собиралась уходить, не узнав правды.

– Чем вы докажете, что женаты, сэр? – поинтересовалась она вежливо. – Вы же не думаете, будто я поверю вам на слово, не увидев брачного свидетельства? Кстати… – Она повернулась к Алексис, которая уже натянула атласное красное платье, вид которого заставил Эдвину поморщиться. Но хорошо хоть оделась! – Кстати, Алексис, как ты попала в Англию и Францию без паспорта? Или ты получила его в Нью-Йорке?

– Малкольм всем говорил, что я потеряла паспорт, а мне было так плохо, что никто не решался беспокоить.

– Плохо? На пароходе? – воскликнула Эдвина. Она-то знала, каких душевных мук может стоить плавание. Удивительно, как сестра вообще решилась сесть на корабль!

– Меня держали на снотворном почти все время, что я была на «Бремене», – невинно сообщила Алексис, надевая туфли.

– Снотворное? – Брови Эдвины поползли вверх и она в упор посмотрела на Малкольма. – И вы всерьез собираетесь вернуться в Штаты, мистер Стоун? Наркотик… похищение… изнасилование… семнадцатилетняя девочка… несовершеннолетняя. Какую интересную историю можно рассказать в суде!

– В самом деле? – Малкольм постепенно начинал что-то соображать. – А вы всерьез полагаете, что ваш братец и его голливудская штучка женушка захотят раззвонить об этом на весь мир? Что, по-вашему, тогда останется от ее репутации? Нет, мисс Уинфилд, он не пойдет в суд, как не пойдете ни вы, ни Алексис. Зато он даст мне работу – вот что он сделает ради своего зятя. А не захочет снимать, пусть просто отвалит денежек.

Он мерзко рассмеялся, а Эдвина в ужасе застыла. Взглянув на Алексис, она вдруг догадалась. Сестра плакала от стыда, слушая откровения человека, с которым сбежала из дому. Алексис давно подозревала, что он ее не любит, но боялась об этом говорить, но теперь, когда он высказал все Эдвине, молчать не было смысла.

– Алексис, вы женаты? – жестко спросила Эдвина, пристально взглянув на сестру. – Да или нет? Скажи мне правду. Я хочу знать. А после того, что сейчас услышала, ты просто обязана сказать, ради себя и ради Джорджа.

Алексис, к облегчению Эдвины и Патрика, уже горестно качала головой, продолжая тихо плакать, а Малкольм выругался, злясь на себя за то, что откладывал формальности. Он же не думал, что сестра погонится за Алексис на другой конец света, в Англию!

– Сначала он сказал, что мы поженились, но я была слишком пьяная, поэтому ничего не помнила. А потом признался, что нет. Потом мы решили, что поженимся в Париже, но он постоянно был пьян, – сквозь слезы призналась Алексис.

Зато Эдвина едва не рассмеялась, взглянув на Патрика.

– Вы не можете забрать ее, – пытался блефовать и дальше Стоун. – Фактически она мне все равно жена, и я не позволю ее забрать.

Новая мысль пришла ему в голову, и он уже слышал звон золотых монет, которые сыпались в его карман.

– Кроме того, – заявил он с надеждой, – она, может быть, уже беременна.

– Нет, не беременна, – поспешно возразила Алексис, к радости Эдвины, и подбежала к сестре, печально глядя на Малкольма. – Ты ведь никогда меня не любил, правда? Я никогда не была твоей деткой…

– Конечно, была! – Какое чертовски неудобное положение, да еще на глазах у всех! – Знаешь, мы все еще можем исправить. Ты не обязана с ними идти, если не хочешь.

Но Эдвина, настроенная весьма решительно, заявила, глядя то на сестру, то на Стоуна:

– Если понадобится, я увезу ее силой!

– Ничего у вас не выйдет. – Малкольм опять шагнул к Эдвине, но вдруг воззрился на Патрика так, будто только что заметил. – А это еще кто такой?

Эдвина хотела было ответить, но Патрик остановил ее и грозно взглянул на мерзавца:

– Я судья, из магистрата Лондона. Попробуете сказать еще хоть слово или попытаетесь и дальше удержать здесь эту девушку, и мы отправим вас в тюрьму, а потом и вышлем из страны.

Стоун съежился, как будто из него выпустили воздух, и молча смотрел, как Патрик открывает дверь, пропуская Эдвину с сестрой. Алексис просто взглянула на него через плечо, а в следующую минуту уже была внизу. Кошмар закончился. Эдвина благодарила Небеса за то, что сестра так и не успела выйти за Стоуна замуж. Теперь предстояло вернуть ее в Сан-Франциско так, чтобы никто ничего не узнал. А что до карьеры кинозвезды, с ней сестра могла распрощаться. Отныне, дала себе клятву Эдвина, Алексис будет сидеть дома и вместе с Фанни печь хлеб и овсяное печенье. Самым печальным в этой истории было то, что Алексис, которую Эдвина пестовала все эти годы, не задумываясь отказалась от ее любви в напрасных поисках того, кто заменил бы ей отца.

Тем же вечером она поплакалась об этом Патрику. Алексис в это время лежала в ее постели в номере отеля «Кларидж». А перед этим между сестрами произошла тяжелая сцена: слезы, бурные извинения. Алексис умоляла о прощении, но это было ни к чему – Эдвина обняла сестру, и обе как следует выплакались. Потом Алексис заснула, а Эдвина вышла в гостиную к Патрику.

– Как она? – спросил он встревоженно.

Некрасивая вышла история, но выпутаться из нее оказалось гораздо легче, чем он предполагал. С девушкой все было более или менее в порядке, а Малкольм Стоун сдал позиции на удивление легко.

– Заснула, слава богу, – со вздохом ответила Эдвина, принимая из его рук бокал шампанского. – Что за вечер!

– Дрянной человек. Как думаешь – он еще будет вам досаждать?

Эдвина и сама задумывалась об этом, но пока было рано предпринимать меры: разве что сказать Джорджу, чтобы внес Стоуна в «черный список», – но ей очень не хотелось ставить в известность и брата.

– Не знаю. Надеюсь, что нет. Тоже мне, принц на белом коне! Слава богу, он оказался слишком ленив, чтобы оформить брак. Разумеется, мы могли бы добиться расторжения, но это было бы значительно сложнее. И не сомневаюсь, что в этом случае все попало бы в газеты.

– А сейчас?

– Если повезет, я смогу перевезти ее домой так, чтобы никто не узнал. Как думаешь, нельзя ли раздобыть для нее паспорт?

– Завтра я поговорю в посольстве.

Патрик хорошо знал американского посла и, возможно, удастся получить документ без лишних расспросов. Можно сказать – по примеру Стоуна, – что девушка потеряла паспорт, когда путешествовала с сестрой.

– У меня к тебе есть еще одна просьба. – Эдвина задумалась об этом, как только узнала, что Чарлз приходился Патрику троюродным братом. – Не мог бы ты позвонить леди Фитцджеральд? Сейчас она, наверное, совсем старенькая. Я бы хотела с ней увидеться, если она не против.

Немного помолчав, Патрик кивнул.

– Я должна с ней попрощаться, – тихо добавила Эдвина. Только теперь ей представилась такая возможность: попрощаться не столько с матерью Чарлза, сколько с ним самим. Патрик помог ей понять, что Чарлза больше нет в ее жизни.

– Хорошо, позвоню. – Он поцеловал Эдвину, прощаясь. – Увидимся завтра утром.

– Я тебя люблю, – шепнула она. Он улыбнулся и крепко обнял ее.

Обоим было грустно от сознания, что скоро все закончится.

– Я тоже тебя люблю.

Если Эдвина хочет вернуть сестру домой по-тихому, ей следует поторопиться. Вот только мысль о расставании с Патриком была невыносима.

Глава 38

На следующий день Патрик до смерти напугал Алексис своим появлением. Она открыла ему дверь и тут же опрометью бросилась к Эдвине.

– Судья пришел!

Увидев Патрика, та рассмеялась.

– Не бойся, глупышка! Никакой это не судья, а мой друг, Патрик Спаркс-Келли. – И добавила: – Он троюродный брат Чарлза.

– Но я думала… ты сказала… – растерянно пробормотала Алексис.

Теперь это была опять юная девушка. Косметика смыта, волосы гладко расчесаны – она сильно испортила их в Париже. Умытая, хорошенькая Алексис заулыбалась, когда Эдвина объяснила ей, что Патрик всего лишь назвался судьей, чтобы напугать Малкольма.

– На всякий случай, чтобы ваш приятель стал сговорчивее, – пояснил Патрик, после чего сообщил Эдвине, что паспорт готов и его можно получить в посольстве, в кабинете номер четыре, и что леди Фитцджеральд ожидает их к одиннадцати.

– Она удивилась, услышав обо мне? – Эдвина не хотела чрезмерно волновать почтенную даму.

– Она больше удивилась факту нашего с тобой знакомства.

– И какое объяснение ты ей представил? – Эдвина заметно волновалась. Им было что скрывать, особенно от Алексис.

– Я сказал, что мы познакомились во время путешествия на корабле. – Патрик улыбнулся. – Счастливое совпадение… для меня.

– Как ты полагаешь, она расстроится, когда увидит меня? – с тревогой спросила Эдвина, но он покачал головой.

– Нисколько. Думаю, она давным-давно смирилась с тем, что случилось. Гораздо раньше, чем ты.

И, встретившись в то утро с матерью Чарлза, Эдвина поняла, что Патрик сказал правду. Леди Фитцджеральд приняла ее очень сердечно, и они проговорили, казалось, целую вечность, пока Патрик и Алексис гуляли в ее великолепном саду.

– Я так надеялась, дорогая, что ты все-таки выйдешь замуж, – сказала леди, с сожалением глядя на Эдвину, такую красавицу. – Наверное, это из-за детей, которых тебе пришлось воспитывать. Как это страшно, когда гибнут близкие. Страшное несчастье… утонуло столько людей… какие жертвы, и все из-за преступной халатности пароходной компании, которая не позаботилась о том, чтобы всем хватило шлюпок, и из-за самонадеянности капитана, который не замедлил ход, когда узнал про айсберги… Да еще и радио на ближайшем корабле было отключено! Я очень долго горевала, но потом смирилась. Видно, такая судьба у моего сына, ничего не поделаешь. А ты, дорогая, ты должна благодарить Всевышнего за то, что жива, и радоваться каждому дню.

Эдвина улыбнулась, стараясь не расплакаться. Ей вспомнилась их первая встреча с Чарлзом и свадебная фата, которую его мать прислала уже после гибели сына, хоть Эдвине и не суждено было ее надеть.

– Я чувствовала, что должна ее отослать, – объяснила леди Фицджеральд. – Предполагала, что посылка тебя расстроит, но поступить иначе не могла: она твоя…

– Я подарила ее невесте моего брата. Она была чудо как хороша.

Эдвина обещала прислать фотографии, и почтенная леди улыбнулась. Разговор ее заметно утомил. Год назад она похоронила супруга, да и сама была уже довольно слаба, но визит Эдвины согрел ей сердце.

– Твоя младшая сестра очень хорошенькая. Совсем как ты в ее возрасте, хотя, разумеется, у нее волосы гораздо светлее.

– Надеюсь, я тогда была поумнее, чем она, – улыбнулась Эдвина, но сравнение с красавицей Алексис ей польстило.

– Ну, глупой ты никогда не была, как и трусихой. Надеюсь, будешь еще и счастливой, когда рядом окажется тот, кого полюбишь. Ведь все это время ты цеплялась за память о нем, правда? – Почтенная дама поняла это с первых минут разговора, и Эдвина кивнула со слезами на глазах. – Ты должна его отпустить, – прошептала она, легонько коснувшись ее щеки. Сейчас она так напоминала Чарлза, что Эдвина едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. – Мой сын счастлив, где бы ни находился теперь. Как и твои родители… Теперь очередь за тобой. Они бы все очень хотели видеть тебя счастливой.

– Я уже счастлива, – попыталась возразить Эдвина, сморкаясь в носовой платок с гербом Спаркс-Келли (интересно, заметила это леди Фицджеральд? Да нет, она, должно быть, слишком стара, чтобы подмечать такие подробности). – Все эти годы меня держали на плаву дети.

– Этого недостаточно, – укорила леди Фицджеральд, – и ты сама это понимаешь.

Эдвина чувствовала себя опустошенной: вряд ли они увидятся еще, – но была рада, что нанесла этот визит. Она понимала – леди Фицджеральд права: и ее родители, и Чарлз хотели бы, чтобы она снова обрела счастье. Нельзя больше прятаться от жизни. Патрик ей это доказал. А теперь настала пора попрощаться и с ним тоже. Похоже, такая у нее судьба: сплошь потери и мучительные расставания!

Было уже далеко за полдень, когда она поцеловала на прощание леди Фицджеральд, и Патрик повел их обедать в «Ритц». Им предстояло еще купить два билета на пароход «Олимпик» и забрать паспорт Алексис. Здесь им улыбнулась удача: «Олимпик» отправлялся в рейс уже следующим утром. У Эдвины все сжималось внутри при мысли, что до расставания с Патриком остались считанные часы.

Алексис догадалась, что им нужно побыть вдвоем, и, сославшись на крайнюю усталость, ушла в номер.

– Ты не боишься, что она опять сбежит? – с тревогой спросил Патрик, когда они с Эдвиной отправились ужинать в клуб при посольстве, но та лишь рассмеялась, уверяя, что этот урок не прошел для сестры даром.

Вечер пролетел незаметно, и вскоре они уже были в отеле. О той близости, что установилась между ними в Ирландии, нечего было и думать. Эдвина хотела бы оказаться в его объятиях, но оба понимали, что это невозможно.

– Как же это несправедливо: я ведь только-только тебя нашла… – Одиннадцать лет она не могла отпустить Чарлза, а теперь в единый миг теряла Патрика. – Ты поедешь завтра с нами в Саутгемптон?

Он печально покачал головой.

– Это будет слишком тяжело для нас обоих, да и Алексис…

– Думаю, она и так все поняла.

– Значит, вы отправитесь домой, каждая со своей тайной.

Он нежно поцеловал ее. То, что случилось между ними, было лишь прекрасным мгновением, и они оба это знали. В глубине души Эдвина понимала, что Патрик отпустил ее на свободу.

– Я когда-нибудь еще увижу тебя? – спросила она, когда они прощались у дверей «Клариджа».

– Может быть, если ты приедешь в Англию, или я – в Штаты. Никогда не был в Калифорнии!

Но она понимала, что этому не бывать. Настала минута, о которой он предупреждал ее с самого начала. Им придется отпустить друг друга, и отныне жизнь каждого потечет в своем направлении. На ее руке сверкал его подарок – он навсегда останется на ее запястье, как останется в ее сердце образ Патрика. А остальное канет в вечность – далекое воспоминание о недолгом счастье, которое он дарил ей, чтобы освободить от тяжких оков прошлого.

– Я люблю тебя, – прошептал он на прощание. – Люблю всей душой… и всегда буду любить… с улыбкой вспоминать каждое мгновение с тобой.

Поцеловав ее в последний раз, он быстро пошел к поджидавшему его автомобилю, ни разу не оглянувшись. А Эдвина, обливаясь слезами, долго смотрела ему вслед, потом медленно пошла в отель.

Господи, как же она его любила!

Глава 39

Наутро они отбыли в Саутгемптон – как в тот день много лет назад, только на этот раз их было всего двое, две сестры, две подруги. За всю дорогу они едва обменялись парой слов. Алексис подозревала, что сердце сестры разрывается от боли, а Эдвина молча смотрела в окно.

Они поднялись на борт «Олимпика» и разошлись по каютам: Эдвина выкупила две смежные. Обеим было не по себе, оттого что снова оказались на корабле. Но вдруг Эдвина заглянула к Алексис и предложила подняться на палубу, посмотреть на отплытие. Младшая сестра, немало удивленная, покидать каюту отказалась, и она отправилась одна.

Эдвина вышла на палубу, когда корабль плавно отошел от причала, и в ту минуту, когда они уже выходили из гавани, увидела его. Она словно предвидела, что он все-таки появится. Патрик стоял на пирсе и махал рукой. Она послала ему воздушный поцелуй, а потом приложила ладонь к груди, к сердцу. Он повторил ее жест. Она смотрела на него, а корабль отходил от английского берега все дальше. Эдвина знала, что будет помнить Патрика всю жизнь.

Прошло немало времени, когда она вернулась в каюту. Алексис в своей крепко спала. Они обе очень устали.

Эдвина не могла спать: теперь все ее мысли занимал Патрик. Она вспоминала долгие прогулки по палубе, бесконечные разговоры, шлюпочный инструктаж, ночные танцы в позаимствованном у кого-то платье… Эдвина улыбалась, вспоминая, слушая крики чаек. Птицы напомнили ей слова Патрика, что он отпустит ее на свободу, что бы между ними ни произошло, и она полетит домой. И у него, и у нее своя жизнь, свой мир, и их пути никогда больше не пересекутся. Однако в свои тридцать два она узнала наконец, что такое настоящая любовь – не девический восторг и воздушные замки, а истинная, до боли в сердце, до беспамятства…

– Ты влюбилась, правда? – спросила Алексис на следующий день.

Эдвина долго смотрела в открытое море и ничего не отвечала.

– Он троюродный брат Чарлза.

Она не стала отвечать, и сестра поняла, что некоторые вопросы лучше оставить без ответа.

– А что, если Джордж узнает… ну, про Малкольма? – Страх Алексис был неподдельным, и Эдвина задумалась.

– Может, и нет, если ты будешь осторожна и дети не проговорятся.

– А если все-таки?..

– А что он, по-твоему, может сделать? – спросила Эдвина, впервые обращаясь к сестре как к взрослой женщине. – Да ничего! По-настоящему важно лишь то, как к этому относишься ты, переживаешь ли… Если сможешь все забыть, значит, ты победила. Ты получила жестокий урок – ну и оставь его в прошлом. Важно то, что ты из него вынесла. Остальное – просто песок…

Алексис улыбнулась, повеселев, и Эдвина ободряюще пожала ее руку.

– Спасибо, что вытащила меня.

По правде говоря, эта история пошла на пользу обеим. Эдвина тоже получила несколько хороших уроков, за что была благодарна судьбе.

– Да пожалуйста! – Эдвина откинулась на спинку шезлонга и закрыла было глаза… но тут же открыла и поправилась: – Нет, я не так выразилась. Пожалуйста, больше не надо. Вот.

– Обещаю, – рассмеялась Алексис.

Они почти все время проводили в каюте. Читали, играли в карты, спали, болтали и заново узнавали друг друга, теперь как две взрослые женщины. Алексис уверяла, что серьезно настроена сниматься в кино, а Эдвина посоветовала сестре подождать. Для карьеры нужно иметь голову на плечах. Алексис согласилась: опыт с Малкольмом Стоуном ее напугал. Мало ли какие мужчины ей еще попадутся! Отныне, сказала Алексис, она желает лишь одного: чтобы Эдвина всегда была рядом.

– Теперь ты и сама справишься.

Но Алексис сомневалась. Как повезло Фанни: мечтает лишь о том, чтобы когда-нибудь иметь свой дом, семью. Для нее нет ничего интереснее в жизни, чем приготовить что-то вкусное, украсить комнату…

– Честолюбивые планы – удел немногих, – заметила Эдвина. – И прочим, кто за пределами этого магического круга, их не понять.

Как ни спокойно проходило плавание, все же они очень радовались, когда пароход наконец вошел в порт Нью-Йорка. Тяжелые воспоминания слишком живучи, и тот кошмар, который они пережили, будет преследовать их всю жизнь. Сходя на берег, Эдвина думала о Патрике. Как она тосковала по нему! Он послал ей на пароход цветы с надписью на карточке: «Я тебя люблю. П.». Цветы дожидались ее и в отеле, но на этот раз с другими словами: «Je t’aime. Adieu» – «Люблю. Прощай». Некоторое время она смотрела на карточку, машинально поглаживая браслет на запястье, потом сунула ее в бумажник.

В Нью-Йорке они задержались всего на день. Позвонив домой, в Сан-Франциско, узнали, что Джордж уже дважды звонил, но оба раза умница Фанни придумывала правдоподобные отговорки, почему Алексис и Эдвина не могут подойти. То же было сказано и Сэму Горовицу. Фанни и Тедди очень волновались – все ли в порядке с Алексис? Сестра поговорила с ними, успокоила, что все хорошо и скоро они будут дома.

Родной дом встретил их неизменными ароматами, объятиями, поцелуями, слезами. Алексис клялась, что никогда больше не покинет родных, даже ради Голливуда.

– Однажды я припомню тебе эти слова, – подразнила Эдвина сестру, и как раз в этот момент зазвонил телефон.

Это был Джордж: они тоже наконец-то вернулись после головокружительного медового месяца. Потом Эдвина поговорила и с Хелен, и та сообщила шепотом, что, возможно, беременна.

К собственному изумлению, Эдвина вдруг поняла, что страшно ей завидует. Хелен, десятью годами младше, вернулась из свадебного путешествия, с мужем, который ее обожает, и ребенком, а она опять одна, с пусть и взрослыми детьми.

Потом трубку опять взял Джордж и самым серьезным образом спросил:

– Кстати, как твое горло?

– Прекрасно. А почему ты спрашиваешь? – Сообразив, что чуть не выдала Фанни, поспешила его успокоить: – О-о, теперь все хорошо. Я здорово простудилась, даже опасалась, как бы не грипп или воспаление легких, но все обошлось, слава богу.

– Рад слышать. А то мне, знаешь, приснился очень странный сон, будто ты куда-то отправилась на корабле… Ну, я рад, что все хорошо. Когда вас ждать в гости?

Эдвина ужаснулась при одной лишь мысли о том, что снова придется куда-то ехать. Она только что вернулась домой с другого конца света. Но, разумеется, Джордж об этом знать не должен.

– Может, лучше вам приехать на День благодарения? – предложила Эдвина, но у Джорджа была идея получше.

– Сэм говорит, что в этот день надо принимать гостей по очереди. В этом году собираемся у него, а у вас будем праздновать в следующем.

Джордж обещал Хелен, что поговорит с Эдвиной, но если сестра расстроится из-за того, что не сможет отпраздновать День благодарения дома, им все-таки придется ехать в Сан-Франциско.

Эдвина размышляла, казалось, целую вечность, но наконец решилась:

– Ладно. Может, это будет даже весело – для разнообразия. Жаль, только бедняжка Фанни не приготовит свое коронное блюдо – индейку.

– Она сможет сделать это здесь, – успокоил ее Джордж и с улыбкой погладил жену по животу, пока еще плоскому. – Хелен ей с удовольствием поможет, правда, дорогая?

Было слышно, как страдальчески застонала Хелен: все знали, что она терпеть не может готовить.

– Наверное, поэтому звонил Сэм, – предположила Эдвина. У нее даже не было времени ему перезвонить.

– Возможно. Значит, скоро увидимся!

Эдвина сообщила детям, что на День благодарения они едут в Лос-Анджелес. Отныне у них будет новая традиция – отмечать праздник с Хелен, Джорджем и Сэмом. Все обрадовались, особенно Алексис.

После ее злосчастных приключений сестры очень сблизились, и Фанни с Тедди не возражали. Эти двое вообще были словно близнецы. Они, конечно, справлялись, но все же были очень рады, что старшие сестры снова дома. Странно, думала Эдвина, отходя ко сну в тот вечер, как внезапно все они повзрослели! Уже засыпая, она думала о Патрике. Все смешалось, точно во сне: пароходы, поезда, красоты Ирландии, происшествие со Стоуном и Алексис, бриллиантовый браслет, шампанское, стихи, визит к леди Фицджеральд. Ей было о чем подумать.

Хелен и Джордж были счастливы, когда Уинфилды приехали отмечать День благодарения. К этому времени подозрения Хелен подтвердились: она действительно ждала ребенка, – и будущий дед просто сиял от счастья. Фанни, как и собиралась, приготовила индейку по особому рецепту и предложила Хелен, если надо, приехать помочь с малышом, тем более что учебный год уже закончится.

– А мне чем заняться летом, пока ты будешь менять пеленки? – жалобно спросил Тедди, однако Джордж быстро нашелся:

– Думаю, следующим летом ты мог бы поработать на студии. Нам нужны помощники.

Праздник удался. Угощение было выше всяческих похвал благодаря Фанни. Девушка научилась прекрасно готовить, и Сэм рассыпался в комплиментах ее кулинарному искусству, что тронуло Эдвину. Он был очень приветлив, словно теперь и они стали частью его семьи. Ей это было очень важно, о чем она ему и сказала, когда Сэм пригласил прогуляться по саду, пока молодежь обсуждала сюжет для нового фильма Джорджа.

– Вы посвятили им свою жизнь, отказавшись от собственной, зато можете теперь ими гордиться. – Он устремил на нее взгляд своих мудрых глаз и с улыбкой спросил: – Что вы будете делать, Эдвина, когда они повзрослеют?

– То же, что и вы, наверное, сейчас, когда Хелен вышла замуж.

В глазах Эдвины они с Сэмом были людьми одного поколения, несмотря на разницу в возрасте. Они медленно брели по саду, вечерний воздух становился прохладным, но Эдвине было так хорошо рядом с ним, словно они давние друзья, которые могли говорить обо всем на свете. Ей вообще очень нравились Горовицы.

– Скажите, а почему вы, такая молодая, поставили на себе крест? – вдруг спросил Сэм. – Когда у вас будут свои дети? Когда придет ваше время? Я вот уже дед, мое время ушло, но вы-то…

Он говорил таким серьезным тоном, что Эдвина едва не засмеялась.

– Почему все вокруг мне твердят одно и то же? Я вырастила пятерых детей как своих собственных. Не кажется ли вам, что с меня хватит?

– Возможно, но это не одно и то же, по крайней мере мне так кажется.

– А мне – нет, – отрезала Эдвина. – Я любила этих пятерых детей так, будто сама их родила… Мне даже порой кажется, что я люблю их сильнее, чем когда-то мама, судя по тому, что она предпочла погибнуть вместе с отцом. – И поскольку сейчас они с Сэмом так разоткровенничались, она решилась наконец задать вопрос, который так и вертелся на языке: – Вот вы говорили, что были женаты и счастливы, но жена жестоко вас обидела. Я думала, она погибла.

– Так и есть. – Сэм взглянул на собеседницу, и его взгляд лучился добротой. – Она погибла в железнодорожной катастрофе, когда бежала от меня с другим мужчиной. Хелен было всего девять месяцев от роду, так что она даже не догадывается, какова правда.

Ошеломленная, Эдвина молчала, не зная, что сказать. Наконец, проговорила:

– Наверное, это было для вас страшным ударом.

Подумать только, он так и не рассказал дочери! Какое благородство! И это лишь одно из его достоинств. Эдвина уважала Сэма, восхищалась им и очень дорожила его дружбой.

– Это было ужасно. Я очень долго ненавидел ее, – отозвался Сэм. – Я копил эту ненависть до тех пор, пока она не начала меня пожирать изнутри, но в один прекрасный день решил, что мне слишком трудно с нею жить, и приказал себе забыть. Она оставила мне Хелен, и этого, наверное, достаточно для счастья. Сейчас я понимаю, что это действительно так.

Печально, что такой умный, добрый, благородный мужчина больше не женился, подумала Эдвина. Конечно, у него всегда были женщины, короткие романы, но ни к чему они не обязывали. Сэмюел Горовиц жил ради своего дела и ради дочери.

А затем и Сэм поразил Эдвину вопросом:

– Кстати, как там Европа?

– Откуда сведения?

– Я звонил пару раз: хотел узнать, как у вас дела, и поблагодарить за заботу о Хелен в день свадьбы. Фанни, ссылаясь на жуткую простуду, так убедительно выгораживала вас, что я не поверил. Решив, что дело нечисто, навел кое-какие справки и выяснил, что Малкольм Стоун исчез из города в сопровождении юной дамы. И тогда я понял, какой «ларингит» скосил вас обеих. Я даже чуть не бросился вдогонку за вами, но потом решил – будь я вам нужен, вы бы сами попросили об этом. По крайней мере, надеюсь, что так: хочется думать, что мы с вами друзья. – Он внимательно посмотрел на Эдвину. – Если угодно, я даже расстроился, что вы мне не позвонили.

Она смотрела на его чеканный профиль, копну седых волос, отливавших серебром, в который раз отмечая, как он привлекателен.

– Так вы все-таки сели на корабль, совсем одна? Вы мужественная женщина. И где вы ее нашли?

– В Лондоне.

– С этим мерзавцем Стоуном?

Эдвина нерешительно кивнула.

– Только Джордж не знает, и я обещала ей, что никому не скажу.

Она с тревогой взглянула на Сэма, но он лишь сочувственно покачал головой. Поразительно: выходит, он все знал, но никому не сказал. Этот мужчина не переставал ее удивлять: такой такт и забота.

– Не мое дело рассказывать своему зятю и партнеру о приключениях его сестры. Я уважаю ваше желание справиться самостоятельно. Кстати, где сейчас этот Стоун?

– Наверное, остался в Лондоне. Вряд ли он захочет вернуться в Голливуд: слишком боится Джорджа.

– Сообразительный тип. Думаю, ваш брат убил бы его, если бы узнал. Наученный горьким опытом, я поэтому и заподозрил, что Алексис сбежала с ним. Но теперь ваша сестра вроде бы остепенилась?

– Да, и она хочет вернуться в Голливуд весной, когда ей исполнится восемнадцать. Если, конечно, Джордж ее возьмет, а она сама не передумает.

Эдвина, однако, нисколько не сомневалась, что сестра не передумает: Алексис спала и видела себя если не кинозвездой, то все равно актрисой.

– А какие планы у вас?

– Я даже не думала об этом. Просто буду рядом с ними, дома…

Эдвина и правда чувствовала себя вполне счастливой. Одиннадцать лет посвятила она заботе о младших братьях и сестрах, что же еще? Кроме того, она их очень любила. Но ведь Сэм имел в виду что-то другое, но, похоже, не решался выразиться яснее.

Они остановились, и он снова взглянул на нее. Лунный свет озарял ее лицо, и оно казалось перламутровым, глаза сияли.

– Подумайте о себе, Эдвина! Ваши братья и сестры уже выросли, а вы даже не заметили! Знаете, когда я понял, что Хелен покидает меня? В день, когда она вышла за Джорджа. Я сам вручил ее ему. Я создал для нее целую империю, а моя дочь взяла и ушла к другому. Но знаете, что еще я понял в тот день, когда вы хлопотали вокруг нее, поправляли фату, которую надели бы сами, если бы ваш жених уцелел в той катастрофе? Я понял, что строил свою империю и для себя тоже, только теперь мне не с кем ее разделить. Столько лет, столько усилий, и вдруг я оказался один. Разумеется, у меня появятся внуки, да и Хелен будет жить неподалеку, но это совсем другое. Некому взять меня за руку, некому обо мне позаботиться… и нет никого рядом со мной, кому мог бы отдать теплоту и заботу я. В тот день я наблюдал за вами, – помолчав, мягко продолжил Сэм, и внезапно рука Эдвины оказалась в его большой ладони.

Его лицо склонилось над ней, и она поняла, что именно ей сразу понравилось в нем: мягкость и сила, доброта и мудрость. Таким был ее отец. С ним можно было смеяться и болтать о чем угодно, в него можно было влюбиться. Эта мысль поразила Эдвину, а Сэм улыбнулся.

– Знаете, чего хочу я? Хочу быть с вами, держать вашу руку, обнимать, когда вы плачете или смеетесь. Просто хочу жить для вас и хочу, чтобы вы были рядом. Ведь мы имеем на это право, не так ли? Вы и я. – Он смотрел на нее с улыбкой, но была эта улыбка печальной. – Но у нас этого никогда не было.

Эдвина долго молчала, не зная, что ответить. Сэм не Патрик и не Чарлз и уже далеко не молод… так ведь и ее молодость прошла. Ее чувства к нему тоже можно назвать любовью, другой – но любовью. Ведь о таком мужчине она всегда мечтала, сама того не сознавая: мужчине, которого она могла бы уважать и любить, с которым могла бы прожить до последнего дня. И вдруг, в одно мгновение, Эдвина поняла: рядом с ним она смогла бы пройти через любые испытания – в горе и в радости, в болезни или здравии, пока… как и было с ее матерью. Она ушла вместе с мужем, потому что их связывало чувство, сильнее страсти, больше, чем любовь…

Она вдруг ясно увидела, что и у них может быть такое чувство; только оно, выстраданное, и есть любовь, которую нужно лелеять и беречь, ради которой стоит жить и даже… умереть. Любовь ее родителей не была фонтаном эмоций, но она чувствовала, что под внешней мягкостью и нежностью скрывалась твердая прочная скала, на которой строилась их жизнь.

– Не знаю, что и сказать… – смущенно улыбнулась Эдвина. – Как неожиданно…

Сэм всегда был для нее отцом Хелен. Но ведь именно к нему обратилась она за помощью, когда исчезла Алексис. Она всегда знала, что может положиться на него, если будет нужно. Он стал ее другом, и это ей нравилось. Правда же заключалась в том, что ей нравилось в нем все.

– Но что скажет Хелен? И Джордж, и все остальные?..

– Думаю, что мне чертовски повезло! – Сэм крепко пожал ей руку. – Эдвина… Ничего не говорите, если я слишком тороплюсь. Я просто хочу знать – возможно ли? Или вы считаете, что я сошел с ума?

Он смотрел на нее такими глазами, что она рассмеялась.

– Сэм, я думаю, мы оба немного сошли с ума, но мне это нравится.

Она коснулась его плеча, и он почувствовал себя самым счастливым человеком на свете.