Сочинения в 8 томах. Том 5. Большое дело; Серьезная жизнь

I

лестящая карьера рейхсканцлера Карла-Августа Шаттиха делится на три периода. Сначала он занимал скромное положение в промышленности. Потом настал день, когда он выступил на политическом поприще как представитель промышленников. И здесь он так быстро добрался до наивысшего поста, будто республика была создана специально для него, Шаттиха. В промышленные круги он вернулся после того, как его пребывание на посту рейхсканцлера стало невозможным, ибо он слишком щедро одаривал из средств казны вскормившую его индустрию и однажды сразу отвалил ей куш в семьсот миллионов марок.

На этом третьем этапе мы и застаем Карла-Августа Шаттиха. Теперь он, наоборот, играет роль политика в промышленности. Он сделался политическим советником одного крупного концерна и оказался весьма полезен концерну, да и сам в накладе не остался. Шаттих был членом всевозможных наблюдательных советов, и его ежегодный доход не падал ниже четырехсот тысяч марок. Сферой его деятельности были связи — не какие-либо конкретные области знания, не созидание ценностей, одним словом — не то, что называется трудом, а связи в чистом виде. Деятельность его протекала в залах совещаний, за столами конференций, среди расставленных в боевом порядке кресел. Он обрабатывал людей, поскольку они это допускали. Они же допускали это, как им казалось, из хитрости. Ведь у них тоже были свои связи, в том числе и с ним самим. Один всегда являлся связью для другого.

Рейхсканцлер в отставке Шаттих по-прежнему играл руководящую роль, и этого никто не оспаривал. «Союз рационализации Германии», столь своевременно им созданный, объединял всех, кто, отнюдь не одобряя нового государственного порядка, стремился по крайней мере на нем нажиться. Рейхсканцлер в отставке Шаттих, основавший этот важный и влиятельный орган, поддерживал его существование главным образом тем, что оставлял неразрешенными все вопросы. Он постиг, что люди особенно охотно и терпеливо ждут несбыточного, тешат себя пустой надеждой, лишенным смысла словом. Эта присущая всем людям склонность соответствовала его собственной натуре. На все нападки он откровенно отвечал: «Я решил не ставить свое детище под угрозу конкретными высказываниями». Да он бы и не сумел высказаться о чем-либо конкретно.

В минуты душевных сомнений его выручала своеобразная дерзость. Под предлогом какой-то особой надпартийной политики он часто преисполнялся яростной решимости не иметь никакого мнения. Шаттих был совершенно лыс и в одной из своих немногих газетных статей уверял, что полную законченность облику современного человека придает отсутствие волос на голове в сочетании с отсутствием бороды — чертой, уже вошедшей в обиход. Мнение это не встретило отклика. Но он и тут нашел выход: стал придавать своему жесткому и вместе с тем обрюзгшему лицу, — чтобы оно хоть чем-нибудь отличалось от ординарных немецких лиц его времени, — авторитетное выражение, достойное государственного мужа. Старания бывшего канцлера при любых обстоятельствах держаться на высоте привели к тому, что лицо его несколько обточилось, сузилось несоразмерно с фигурой. Но кто бы, кроме его жены, заметил это? Разве лишь знаменитый художник, писавший его портрет еще до того, как пресловутый дар в семьсот миллионов марок прервал карьеру Шаттиха. Изобразив на бедре этого достойного деятеля сжатый кулак, художник подчеркнул рыхлость и бледность рейхсканцлера, его дряблую шею и расплывчатую линию рта.

В первый период его карьеры, когда доктор Карл-Август Шаттих занимал скромные посты в промышленности, у него был только один повод к гордости — его жена. Она происходила из старинного рода богачей и в 1911 году принесла ему в приданое сто тысяч марок. Но больше она уже ничего не могла ему дать; богатство, традиционное в ее роду, не устояло под натиском новой эпохи. Семья потеряла почти все. Нора Шаттих, бывшая на первых порах «дающей», перешла на положение жены, которую содержит муж. Это несравненное превосходство Шаттиха, эта вечная экономическая зависимость терзали ее тем более, что она считала себя во всех отношениях выше. Муж со всей своей политикой был у нее как на ладони, и она прекрасно понимала, что от него останется за вычетом присущей ему изворотливости. Чем больше она его презирала, тем сильнее удивлялась его ни с чем не сообразной удаче, думая, что когда-нибудь этой удаче придет конец, — ведь только в сказке счастье никогда не изменяет. И Нора Шаттих с большим интересом ждала поворота в судьбе мужа.

Он чувствовал превосходство жены и не думал его отрицать. Он знал, что в свое время оказался ее избранником только потому, что Нора любила одного высокопоставленного офицера, и с этим романом надо было как-то покончить. Одного воспоминания об этом было достаточно, чтобы он постоянно чувствовал себя в подчинении у жены. Этого удачливого человека смущало и эстетическое воспитание Норы, ее умение держаться в обществе, ее женственность, чувство собственного достоинства. Это была светская дама старого общества, не признающая никакой деятельности, даже такой, которая, казалось бы, сама собой напрашивалась в ее положении. Детей у них не было. Но больше всего подавляла Шаттиха монументальность ее фигуры, широкий и грубый костяк, — особенность всех членов ее семьи; белая кожа и упругая плоть, облекавшие остов этой красивой особы, с течением времени перестали соблазнять Шаттиха; он обманывал ее с другими. Однако уважение к ее монументальным размерам засело в крови у этого низенького пузатого толстяка. Как бы высоко он ни взлетал, по отношению к ней он всегда оставался тем же маленьким человечком: физически, по языку и происхождению. В ее присутствии он никогда не забывал, что отец его был всего-навсего унтер-офицером и писцом при магистрате. В обществе ему еще удавалось, правда с переменным успехом, скрывать свое прошлое. Это было особенно трудно, когда Шаттих впадал в хорошее настроение: он становился тогда вульгарным. А повеселиться он любил.

Шаттих считал, что веселиться могут все: и бедный и богатый. В жизни каждый попадает на то место, где он лучше всего себя чувствует, каждый получает то, что ему причитается. И если сам он, Шаттих, не довольствуется годовым доходом меньше чем в полмиллиона, то его старый друг Бирк мирится с ничтожнейшей частью этой суммы и даже рад ей. Ибо главный инженер Бирк в конечном счете сам определил свою судьбу, произведя на свет многочисленное потомство. И раз он вкупе со своей дражайшей супругой наплодил семь человек детей, из которых шестеро остались в живых, значит такая судьба ему под стать. Время от времени Шаттих пересчитывал их и убеждался, что все налицо.

За главным инженером Бирком в обыденной жизни водилось много странностей. Он почти всегда работал, как большинство людей в наше время, у него были дети, как у нас с вами, он, как всё в природе, боялся смерти. В семь утра он отправлялся на службу, ничем не отличаясь в этом отношении от своих рабочих, и лицо его неизменно выражало прямоту и мужество. Вот, например, сейчас, когда мы встретились с ним впервые, он поднялся на железнодорожный мост высотой в сорок два метра — свое еще не завершенное творение. А ведь Бирку шел шестой десяток, и он занимал видное место в том самом концерне, одним из заправил которого являлся Шаттих. Если смотреть в корень, в его служебном положении было много общего с семейным. Разве ни с того ни с сего произведешь на свет семерых детей? Нет. Но Бирк действовал сообразно своей особой мудрости. Наш долг — трудиться, рожать детей и умирать. Одно нисколько не печальнее, чем другое; немного самоотверженности, немного иронии — и все это становится вполне терпимым. Самоотверженность и ирония привели к тому, что он все преувеличивал: слишком много работал и наплодил слишком много детей. Что же касается смерти…

Он уже не увертывался от нее с прежней решимостью, его жена вечно на это жаловалась. Он был неосторожен, того и гляди станет жертвой несчастного случая, а ведь он бы ничего после себя не оставил — кроме скромной страховой премии. Бирк был склонен иронически переносить неудачи; и как раз поэтому шел под уклон в такую пору, когда налицо были блестящие возможности подъема, использованные тем же Шаттихом. А в 1928 году он еще потерял жену. Перед смертью она как будто хотела выразить ему благодарность. Так по крайней мере он ее понял. Ему, мол, не в чем себя упрекнуть. Он сказал во мрак уже окутывавшей ее ночи: «Легко могло случиться, что я пустил бы на ветер наше состояние. Чувствую, что по своей натуре мог бы еще многое натворить».

Бирк с молодых лет был известным инженером. Он строил мосты и дороги в Малой Азии и в России, сначала под руководством других, а затем и самостоятельно. Его имя облетело весь мир, — а ведь таких имен, считая все области человеческой деятельности, было всего лишь несколько сот. Уже в 1900 году, в год Парижской международной выставки, Бирк пользовался такой известностью, что его избрали членом Высшего международного комитета.

Однако, несмотря на его многочисленные самостоятельные работы, нажитые им средства не превосходили капитала среднего буржуа. И все же они помогли бы детям встать на ноги. Но инфляция 1920–1923 годов целиком поглотила и это состояние. В то время Шаттих не переставал удивляться своему другу молодости. Тогда они еще не жили, как впоследствии, в одном и том же районе и даже в одном доме, но встречались в Берлине или в других местах, и при каждой встрече Шаттих допытывался, сколько же денег Бирк снова успел потерять. Сам Шаттих в то время стал много зарабатывать, и разорение друга — судьба, противоположная его собственной, — вызывало у него сочувствие. Он похлопывал Бирка по плечу, смеялся и, как обычно принято в таких случаях, соболезновал. Однако тайное чувство удовлетворения говорило ему, что все в порядке и что в мире существует внутренняя справедливость. Именно поэтому он избегал что-либо советовать Бирку в его финансовых делах или в лучшем случае давал ему неверные советы; это было своего рода испытанием. Будь у Бирка хоть какое-нибудь право оставаться в рядах имущих, он пренебрег бы советами Шаттиха.

Летом 1922 года Бирк истратил отцовское наследство. Он всегда отделял его от собственных средств; без этого наследства ему было бы трудно закончить образование и выполнить первые работы. Когда Бирк потерял все, что приобрел самостоятельно, у него остались, как в молодые годы, только шестьдесят тысяч марок — его доля в наследстве отца. Ценность этих денег упала так низко, что их хватило только на шестинедельную поездку с семьей в горы. И в один прекрасный день инженер Бирк выбыл из рядов капиталистов и проснулся пролетарием.

Переход в другой класс общества в пятьдесят лет от роду дался ему нелегко. Его предки, поколение за поколением, принадлежали к богатым людям. Каждый его предшественник начинал свою деятельность со свежими силами, был постоянно огражден от нужды и в известной мере застрахован от неудач. Отныне Рейнгольд Бирк и его наследники лишились этой защиты. Кончились деньги, кончилось и независимое положение. Миновала пора, когда он, словно какой-нибудь тенор, ездил за границу на гастроли, которые прекрасно оплачивались. Бирку пришлось с помощью своего друга Шаттиха устроиться на службу и еще благодарить за это рейхсканцлера.

Все эти потери повлекли за собой еще одну: потерю имени. К этому времени знаменитости растворились в безыменной армии трудящихся. Не то чтобы их замалчивали, отнюдь нет: их называли и показывали, но вместе с тысячами других. Даже печатный орган концерна, в котором устроился Бирк, помещал два раза в месяц около семидесяти фотографий заслуженных техников всевозможных рангов, демонстрируя их им же самим и всем их современникам.

Но как ни тяжелы были условия новой жизни, они против ожидания принесли с собой стареющему человеку обновление всех сил: он стал подвижнее, беззаботнее и завязал связи с молодежью, не знавшей иной жизни, кроме нынешней. Жизнь с самого начала научила молодое поколение не бояться необеспеченной будущности и ежеминутно грозящей безработицы. Конечно, страх этот не был преодолен до конца, они все еще боялись; но, глядя на своего зятя Эмануэля Раппа, Бирк убеждался, что молодой человек преодолевает свой страх перед жизнью, опьяняясь вечными переменами. Он уже перепробовал с дюжину самых разнообразных профессий, не считая случайных работ и военной службы. А это немало, если принять во внимание, что он ничему не учился и даже в служащие концерна попал случайно, без специальной подготовки. Ему это удалось благодаря женитьбе на Марго Бирк — дочери главного инженера. Почему он женился на Марго? Возможно, что ее сестра Инга оказалась бы ему больше под стать. Она была непосредственнее и, по-видимому, куда больше отвечала духу времени, чем мечтательница Марго. Но то, что Марго предавалась мечтам, беспокоило только отца, мать этого не замечала. Госпожа Элла Бирк всю жизнь думала, что вся разница между детьми в более крепком или более хрупком здоровье, в больших или меньших видах на счастье, которые каждый из них носил в себе. Почему все должны быть бойки и деловиты? Ей казалось, что у Марго самый нормальный характер и что она во всяком случае имеет право на большее, чем быть женой вот такого Эмануэля. Но тщетно протестовала она против этого брака. Что поделаешь, Бирк совсем влюбился в молодого человека. Мать упрекала его в том, что он предпочитает Эмануэля собственным детям. И этому не трудно было поверить.

Но чего добивалась госпожа Бирк, попрекая дочь мужем? Конечно, он ничему не учился, был человеком мятущимся, без выдержки, без определенного направления в жизни. Эмануэль Рапп ничего не прибавил семейству Бирк, но и семья фон Боттин, из которой происходила госпожа Бирк, в свою очередь ровно ничего из себя не представляла. Это были захудалые помещики, не сумевшие подняться даже при тех сдвигах, которые произошли в жизни общества в новейшие времена. Госпожа Бирк всегда была только пассивной спутницей своего мужа, она не могла быть ему полезной. Нора Шаттих, та по крайней мере прежде чем утратила превосходство над мужем, содействовала его продвижению; она была как дома в сферах, куда он только еще стремился проникнуть. У Эллы Бирк за всю ее жизнь был лишь один козырь в отношении мужа: ее дворянское происхождение. К счастью, это не имело для него никакого значения, ведь они любили друг друга.

Она хорошо знала, что именно ей нравилось в этом человеке — отце ее семерых детей, — который часто не замечал ее, мало разговаривал, весь уходя в свои проекты, в напряженные поиски решений. И все-таки он жил в кругу семьи, и чувства, передававшиеся от одного члена семьи другому, вселяли жизнь и в него и в нее. Он любил маленьких детей, поэтому она считала его добрым; но в одном отношении он казался ей совсем недобрым: заставил ее наплодить кучу ребят. Она ни за что на свете не хотела бы лишиться хоть одного из них, но ведь бессовестный Бирк, вероятно, желал связать ее материнством, так сказать целиком завладеть ею. И это ему удалось. Она и думать не могла ни о чем, кроме служения семье, в особенности после того, как было потеряно состояние. В часы усталости и раздражения она обрушивалась на мужа с упреками, винила его даже в смерти ребенка. Он испортил ей всю жизнь. И она подолгу сидела молча, с видом аристократки, пока малыши не заставляли ее откликнуться на их зов.

Обстоятельства требовали от этой уже немолодой женщины самостоятельности, а ведь Элла Бирк сама нуждалась в руководстве. Муж не направлял ее, как, бывало, отец, когда они жили в своем имении Клейн-Боттин. Безденежье сравняло всех, в том числе и супругов Бирк. Элла пыталась поставить в пример мужу своего старшего брата. Но какой это имело смысл, раз этот брат не мог выплатить даже ее маленькую долю из доходов семейного поместья? Приходилось заботиться обо всем самой. Эта талантливая хозяйка, чтобы поддерживать светский стиль жизни, вынуждена была прибегать чуть ли не к приемам точной механики. При этом ей даже удавалось сохранить изящество.

В минуты злобы она говорила Бирку: «Что будет со всеми нами, если с тобой что-нибудь случится?» В глубине души он признавал, что ему нечего возразить, поэтому он предоставлял ей свои доходы в надежде, что она сумеет отложить кое-что на черный день и поместить в дело, а какое именно, он не допытывался. После ее смерти выяснилось, что у нее был пай в кинотеатре, и она даже задолжала этому предприятию.

До чего могли докатиться в те времена супруги, молодость которых уже кончалась… Такая женщина, как Элла Бирк, взбунтовавшись из страха перед завтрашним днем, дошла до того, что пригрозила изменой своему Рейнгольду; в ответ он порекомендовал ей молодого негра из кафе «Централь», на которого был большой спрос. Но не успев выговорить эти слова, он понял, как они бестактны и жестоки. «Для чего тебе нужна была такая куча детей?» — спросила она как-то. Он ответил: «Для того, чтобы у меня был предлог так ужасающе много работать». Он хотел сказать, что во всем виноват его эгоистический мозг со своими вечными запросами. Но Элла не поняла мысли мужа.

Однако, несмотря на раздражительность, недоразумения и вспышки вражды, они жили дружно. Их связывали воспоминания о беззаботной молодости, и никакие взаимные упреки не могли их разъединить. Бывая вместе, они пререкались, а расставшись, искали друг друга на каждом углу. Вероятно, они любили друг друга в детях, но еще больше сближало их прошлое. Знакомая только тебе одному вибрация голоса, напоминающая о былом, глубокий взгляд, устремленный на твое стареющее лицо, — и все воскресает снова. Один прислушивается к речи другого, улавливая никому здесь не известные провинциальные обороты. Но в 1928 году все это кончилось.

Бирк любил маленьких детей; ему казалось, что веселый смех ребенка вобрал в себя все мыслимое на земле счастье. Впрочем, он сам замечал, что стал очень скромен в своих притязаниях на счастье. А Элла негодовала, когда до нее доходили слухи, что он оказывал помощь чужим детям или их родителям, в то время как его собственные дети не обеспечены. Пусть бы себе кормил из окна птиц — неужели нельзя этим довольствоваться? Но по существу она боялась раздумий, которые чувствовались в таких поступках. Прежде он был крепче, трезвей, понятнее для окружающих.

Так думал и он сам. Но теперь, задним числом, ему представлялось, что в его жизни преуспевающего инженера все было как-то слишком точно рассчитано, вымеряно. Не потеряй он в столь необычных обстоятельствах все благоприобретенное, он был бы, наверное, очень богат: в те времена инженеры забирались на большие высоты, но там, думал Бирк, они уж вряд ли оставались инженерами. И привилегия, которую давал им высший пост, состояла лишь в том, что они мешали другим получать за свой труд должное вознаграждение. Бирк всегда утверждал, что в жизни приходится выбирать между трудом, связями и преступлением, или, правильнее говоря, выбор не так уж свободен: можно лишь отстранить от себя две из этих возможностей и держаться в определенных рамках. Сам он в меру своих сил посвятил себя только труду. Он и теперь придерживался того же мнения, хотя видел, что труд ни к чему не ведет. Да это и каждому ясно.

Каждый понимает, что люди вынуждены работать, не надеясь на особенно большое вознаграждение. Из этого только не желают делать выводов, думал главный инженер Бирк. Было бы так просто стремиться к самой работе и удовлетворению насущнейших потребностей, которые у всех нас почти одинаковы. Но попробуй заикнуться об этом молодежи! Она не хочет довольствоваться жизнью, с самого начала взятой на откуп крупными компаниями; до могилы оставаться только частицей некоей силы, никогда не быть настоящей силой — такая перспектива либо вызывает в них протест, либо парализует их. В глубине души Бирк был рад, что его зять Рапп принадлежал к протестующим.

Он полюбил юношу и раньше ни за что не поверил бы, что можно так полюбить чужого человека, так прочно включить его в круг своих близких. При вновь сложившихся обстоятельствах его собственная судьба стала очень близка к судьбе молодежи. Порою он сам видел себя в роли возмущенного юноши, уставшего от несправедливости и отрицающего направленный против него закон. Но, разумеется, человек, которому уже минуло пятьдесят семь, охотно уступил бы подобную роль тридцатилетнему. И вот Бирк даже замыслил нечто такое, чем надеялся окончательно толкнуть зятя на бунт. Все уже было обдумано, и Бирк, чтобы осуществить свой замысел, ждал случая. Он преследовал главным образом воспитательные цели, сознавая, что предпринимает рискованный опыт. Он принадлежал к людям, которые под конец жизни становятся смелее. А для того, чтобы привести в исполнение задуманное Бирком, смелость была нужна.

Он рассчитывал, что конец задуманного им дела будет счастливый и жизнь станет радостней. Он надеялся доказать молодежи, что от навязанных нам жизнью внешних обстоятельств зависит все что угодно, но только не свобода нашего духа. Бирк требовал от себя и от своих близких трех вещей: «Научись нести ответственность! Научись быть стойким! Научись радоваться!»

II

Мост огромной дугой охватил пространство между старым городом и промышленными зданиями, образовавшими новый город. Он вздымался над рекой, каналом и сетью железнодорожных путей на высоту сорока двух метров. Перед тем, кто в рабочие часы взбирался на это еще не законченное сооружение, открывался обширный вид; главный инженер Бирк подолгу простаивал на своем мосту в ненастные дни; там же застаем мы его и в погожее воскресное утро 1929 года. Это был первый ясный день запоздалой весны. Взгляд Бирка манили воздушные просторы; контуры всех зданий, старых и новых, как бы расплывались в пространстве, становились легче. От этого и на душе было легко.

Главный инженер Бирк слишком долго всматривался в весеннюю даль. Он не видел, как рабочие, бывшие поблизости, ринулись в сторону, спасаясь от сорвавшегося бруса, который поднимали вверх. Это была невероятная тяжесть; такой брус, даже слегка задев человека, надолго выводил его из строя. Бирка он задел. Инженер потерял сознание, криков ужаса он уже не слышал.

Люди, поднявшие его, видя его бледность и закрытые глаза, подумали, что он скончался. Но когда Бирка с трудом перенесли вниз, он открыл глаза и потребовал, чтоб его отвезли не домой, а к сыну, в больницу. Больница находилась на левом берегу реки, в промышленном городке. Да впрочем, это было и ближе; рабочие понесли его на руках, не дожидаясь скорой помощи. Ни для кого другого они этого не стали бы делать.

Молодой врач, когда они остались одни, исследовал отца. Он так волновался, что даже старшую сестру отослал. Он нашел у отца только ушибы.

— Да, собственно говоря, ничего и не случилось, — сказал Бирк. На вопросительный взгляд сына он ответил: — Я потерял сознание просто от испуга и даже не за себя, нет, когда на меня полетел брус, я подумал о твоей матери: ее уже нет; но как бы она испугалась, если бы была жива! Помнишь, в тот раз, когда меня неожиданно пришлось оперировать, она крикнула: «Все рушится!» Об этом-то я и вспомнил, когда на меня летел брус. И сразу потерял сознание — ее сознание, если можно так выразиться.

— Не пройдет и недели, как ты поправишься, — уверял его сын. — А пока полежи у меня.

— Очень мило с твоей стороны, Рольф. Мне это даже на руку — немного отдохнуть.

— Понятно, — сказал Рольф. Он и сам уже забыл, что такое отдых.

Бирк добавил:

— Этот несчастный случай по крайней мере даст мне возможность собраться с мыслями. А то кое-какие планы повиснут в воздухе. Ведь в жизни существуют не только те планы, которые расчерчиваешь и рассчитываешь.

Он помолчал, затем попросил сына позвонить по телефону — конечно, в управление концерна, а потом детям. Марго и Ингу можно застать в конторах концерна, старшую дочь Эллу — дома, а двух младших — вероятно, на курсах. Рольф уже собирался идти звонить, как вдруг отец изъявил странное желание:

— Не уверяй их, что все это пустяки. Понимаешь…

Молодой врач, разумеется, ничего не понял.

— Неудобно как-то, знаешь… — По-видимому, Бирк только что об этом подумал. — Тридцать лет, так сказать, все ожидали катастрофы, и вдруг это дурацкое положение — всего-навсего ушибы. Намекни по крайней мере, что возможны непредвиденные осложнения!

У сына мелькнула мысль, не ждет ли Бирк от такого преувеличения материальных выгод; он еще мало знал отца с этой стороны, но вообще-то он был достаточно умудрен опытом: так ли еще меняются люди в наше время!

Была суббота, дети могли прийти с минуты на минуту. Ожидая их, Бирк погрузился в размышления. Он задумался об Элле, старшей дочери, носившей имя матери. Элла была недовольна отцом. Она и ее муж считали, что отец не выполнил своего родительского долга. Он допустил, чтобы обещанное дочери приданое пошло прахом: когда они поженились, свирепствовала инфляция. Муж не простил ему этого, а значит, не простила и Элла. Бирк надеялся, что дочь сожалеет об их размолвке; сам он думал о ней с болью, если только находилось время для таких мыслей.

И сейчас, несмотря на другие заботы, он все спрашивал себя, придет ли Элла? В том, что придут Инга и Марго, его средние дочери, он не сомневался. А раньше всех, конечно, явится Эмануэль, молодой муж Марго. У Бирка было много детей, и они любили его, но при данных обстоятельствах его особенно беспокоила Элла, гораздо больше, чем она того заслуживала. И он понял, как тяжело было бы внезапно расстаться с ними навсегда.

В его жизни уже была однажды такая внезапная разлука: с «малюткой». Девочка долгое время оставалась младшей в семье, и ее привыкли звать «малютка». Была такая минута, когда нищета казалась неизбежной, и родители отдали ребенка в учение в цветочный магазин. «Малютка» разносила венки. В тот день, когда ей суждено было умереть, ноша оказалась ей не по силам: она недостаточно проворно перешла улицу, и на нее наехал грузовик. Венок пострадал, и чтобы не тратиться на новый, его возложили на гроб.

Бирк явно бредил. Прошлое принимало слишком отчетливые очертания; умерший ребенок очутился в кругу шести живых, из которых впоследствии умер для него еще один. С особенным упорством Бирк сосредоточился на своем плане — на том, что он придумал для блага оставшихся. Он был уверен, что его дети больше всего нуждаются в наглядном уроке: пусть раз навсегда научатся правильно смотреть на жизнь. Урок, который он собрался им преподать, мог иметь и плохие последствия, поэтому он все мешкал, пока был вполне здоров, но в теперешнем его состоянии дело вовсе не казалось ему таким опасным.

Первой, как и следовало ожидать, пришла Инга. Она была самая легкая на подъем, самая стремительная. Еще в дверях она крикнула:

— Папочка, ну что это ты натворил!

Именно об этом он и мечтал.

— Инга, деточка, — сказал он тихо: как видно, обессилел или не сразу очнулся от дум. — Давно бы уже пора. Скучно становилось, не правда ли…

— Так пусть уж лучше со мной! — с готовностью воскликнула она.

— Инга, ты и так уже перенесла немало… Твоя последняя любовь…

— Да, папа. Мальчик был ужасный святоша. Представь себе, он прогнал меня из страха, что попадет из-за меня в ад. Но зато как великолепно он свистел!

Инга говорила удивительно красиво, у нее был сильный, звучный голос. Ее добропорядочный отец отлично знал, что она все в жизни принимает легко; и если говорил обратное, то лишь иронически. Он страдал ее страданиями дольше, чем она сама. Но говорить с ней об ее приключениях в открытую ему было неловко, и он поневоле впадал в иронический тон. Вместе с тем Бирку было совершенно ясно, что девушка, если она работает, вправе быть самой собой. А для Инги это значило быть смелой и решительной.

Марго с мужем пришли вместе. Эмануэль Рапп, — человек своего времени, которого не могло удивить ничто в жизни, — казалось, был потрясен этим несчастным случаем, как никогда. Бирк вообще склонялся к скептицизму. Но, во-первых, зачем бедному парню из кожи лезть вон, прикидываясь огорченным, говорить дрожащим голосом и умышленно вести себя так, будто он не владеет собой? К тому же тесть вспомнил, что Эмануэль опасается в случае его, Бирка, смерти угодить под сокращение. «Одной симпатии, даже самой искренней, недостаточно, чтобы люди могли привязаться друг к другу. У нас, бедняков, сюда примешивается еще и личный интерес». Такие мысли осаждали Бирка, и от этого он казался еще более немощным, изнуренным.

Но все же он улыбнулся Марго и взял ее за руку. Ее пытливые черные глаза были серьезны. Таким же взглядом впилась бы в Бирка ее мать в момент катастрофы, которой она давно ждала.

— Мне жаль, что я вас тревожу, — сказал, как бы извиняясь, больной. — На случай если мне действительно пришел конец, хотелось бы сказать вам…

В это время вошел Рольф. Он растерялся от удивления, увидев, что трое детей собрались вокруг отца, а тот обращается к ним с последним напутствием. Из-за простого ушиба! Однако он верил в ум отца и был знаком с его своеобразными воспитательными приемами. «Эта комедия разыгрывается с какой-то целью», — решил он, ловя быстрый взгляд отца, как бы напоминавший ему о просьбе ни во что не вмешиваться.

— Я хочу сказать, что вам придется рассчитывать главным образом на самих себя. Вижу, вы и бровью не повели. Должно быть, сами давно сообразили. Моя поддержка, дорогой Эм, все равно не спасла бы тебя от потери места, если бы ты сам не был что называется парень не промах и не умел правильно браться за дело.

— Да, слава богу! Я уже раз двадцать брался за всевозможные профессии и всегда правильно.

— Вот видишь. Да и девочек тебе не трудно будет поддержать в пути; впрочем, они обе и сами достаточно самостоятельны.

— Будь покоен! — сказала Инга. И он ей поверил.

Марго молчала. Но он видел, как ее пытливые глаза подернулись влагой, и сам вдруг почувствовал, что значило бы покинуть на произвол судьбы эту бедную чудесную молодежь. Они казались ему несказанно прекрасными: одна — превосходно сложенная блондинка, другая — смуглая брюнетка, удивлявшая его непостижимой гармонией тела и духа. И юноша…

Он услыхал всхлипывания Марго и испугался. Она всхлипнула как раз в то мгновение, когда Бирк перевел взгляд с нее на Эмануэля. Пожалуй, у нее были свои, особенно важные причины опасаться смерти отца. Вот молодой человек, которому она принадлежит: блестящие волосы, свежее лицо, спортивная выправка, в меру развитая мускулатура. Собранный, крепкий, на лице выражение ясности и готовности. «Мы такими никогда не были», — подумалось Бирку.

Но такие люди очень неустойчивы в этом неустойчивом мире. Недоучился: ни война, ни мир не предоставили ему этой возможности. Да и от природы у него не было влечения к какой-нибудь определенной профессии. Всякий мог заменить его, и он — всякого. Таковы эти люди. А как он относится к Марго, которая сейчас так горько всхлипывает? Может быть, они оба взаимозаменимы? Вот чего боялся отец, глядя на тех, с которыми ему пришлось бы расстаться.

Только у Рольфа все было вполне благополучно. Он единственный в семье обходился без отцовской помощи. По своей профессии он менее зависел от кризисов — как в делах, так и в духовной жизни. Он шел той же прямой дорогой, что и отец. Отцу это было знакомо. Он сам прошел тот же путь, который теперь казался ему скучным. Три искателя приключений были ему ближе по духу. Возможно, они потерпят крах, а пожалуй, наоборот, будут очень счастливы. Бирка, уже не ждавшего для себя ни того, ни другого, приятно волновали эти неведомые, неопределившиеся судьбы. Он с жадным любопытством всматривался в детей: как они будут держать себя, когда услышат то, что он собирается им открыть.

— Вот что, — сказал он. — Я сделал изобретение. Если мне нельзя будет самому его реализовать, придется вам. Это взрывчатое вещество. Самое сильное из всех, которые были до сих пор открыты. Взрывчатое вещество наивысшей бризантности, теперь как раз такое и требуется, наш концерн купит его у вас. И это оградит вас от нищеты.

Он говорил все глуше: как видно, устал от разговоров и хотел поспать.

— Замечательно! — негромко сказал Эмануэль. — Ну и неожиданность! А что значит «бризантность»?

— Удивляюсь тебе, папочка. И ты говоришь нам об этом только теперь! А все делал исподтишка? — воскликнула Инга.

— Мне бы очень хотелось, чтобы папа сам реализовал свое изобретение, — заявила Марго.

Двое других тотчас же подхватили:

— Ну конечно же. Папа скоро будет здоров. Рольф, папочка скоро поправится?

Рольф, на которого отец снова метнул быстрый взгляд, пожал плечами:

— В таких случаях трудно предугадать. — И он почувствовал себя актером.

— Слава богу! Папа что-то изобрел! — с глубоким вздохом произнесла Инга. — Хотелось бы мне хоть месяц побыть на положении дамы.

— Месяц? — Эмануэль удостоверился, что веки тестя плотно сомкнуты. — Всю жизнь, дитя мое! Конец всем мучениям. Это самое нужное изобретение.

— Почему же именно это? — усомнился благоразумный Рольф.

— Как это почему? Взрывчатое вещество наивысшей… Одним словом, сильнейшее взрывчатое вещество! Дайте мне его, и я сделаю вас миллионерами. Веришь, Марго?

— Решительно всему, — подтвердила тихая Марго, и в голосе ее прозвучала страстная нотка. — Я готова поверить всему, только бы ты радовался жизни, Эм.

— А разве кто-нибудь из нас радуется жизни? — спросил Эмануэль.

Инга ответила:

— Надо взять от жизни все, что возможно. Иначе так и останешься ни с чем…

— А спорт? — предположил Рольф. — Ведь вы на всех теннисных площадках бываете.

Марго окончательно вышла из себя.

— Что же — ради удовольствия я играю до одури в теннис и рискую каждое воскресенье стать жертвой автомобильной катастрофы! Надо же хоть иногда подышать полной грудью: контора так душит!

— И оставляет нам слишком много неизрасходованных сил, — добавил Эмануэль. — Кого же увлекает работа?

— Если она ни к чему не приводит, — вставила Инга.

— Разве что к увольнению, — закончила Марго.

Все помолчали.

— А там, не успеешь оглянуться — как состаришься, — заметил кто-то. Остальные молча согласились.

Опять помолчали. Потом раздался голос:

— А кто распоряжается нами? Это тайна. Может быть, некто, кого нам никогда не удастся лицезреть.

И все трое прошептали:

— Карл Великий.

— Вздор! — воскликнул Эмануэль и тряхнул головой. — Станут нами заниматься заправилы концерна! Для этого есть начальники рангом пониже.

— Шаттих! — в один голос вырвалось у Марго и Инги. А Рольф сказал, что даже бывший рейхсканцлер вряд ли будет интересоваться их скромным существованием, хотя он и не такая невидимка, как высокая особа, именуемая Карлом Великим.

— Вы еще слишком ничтожны для них, — откровенно пояснил доктор.

— Мы молоды, — смело заявила Инга.

А Марго добавила:

— Нам нечего бояться безработицы.

— И все-таки мы боимся, — сказал Эмануэль, сам озадаченный своей откровенностью. — Только наш добрый отец до сих пор не дает нам раствориться в общей массе. Не будь его, мы, как и все прочие, уже через неделю после увольнения стали бы голодать.

Все взгляды устремились на бледное, окаменевшее лицо Бирка; в комнате наступила тишина.

— Нет, — вскрикнул Эмануэль громче, чем полагалось бы у постели уснувшего больного. — Мы молоды и хотим не просто жить, но жить без боязни, не продавая себя. Мы даже мечтаем о влиянии и власти, пока не поздно, пока эта чудовищная машина не раздавит нас окончательно. Теперь в наших руках изобретение, оно перевернет всю жизнь.

— Взрывчатое вещество?

— Взрывчатое вещество наивысшей… Ну, вы знаете. И с чего это папа опасается, что в будущем нам остается рассчитывать лишь на самих себя?..

— Он просто недооценивает шансы, которые получит тот, в чьих руках будет находиться такое изобретение. Папа — ценнейший из людей, каких я когда-либо знал, но он слишком неуверен в себе, — страстно прошептал Эмануэль.

— Старое воспитание, — вставила Инга.

— Неважно: он сделал изобретение, а уж реализовать его — мое дело.

— Но ведь для этого надо, чтобы сначала… Ведь он отдаст нам это изобретение лишь в том случае…

Марго произнесла эти слова чуть слышно, но все ее поняли. Инга быстро сказала:

— Папочка выздоровеет. И тогда он предоставит Эму реализовать свое изобретение. Ясно, что это может сделать только Эм!

Марго промолчала, ей это было не так уж ясно. А почему же это ясно Инге? Марго окинула обоих быстрым взглядом, но они, казалось, не обращали друг на друга внимания. Инга вопросительно повернулась к Рольфу, Эмануэль присматривался к Бирку: спит ли он.

— Пойдем, — сказала Марго. — Как бы не разбудить папу. Попозже я снова приду, — объяснила она брату. — Но не лучше ли мне остаться и тихонько сидеть возле него?

Она и виду не подавала, что следит за Ингой и Эмануэлем, хотя все ее мысли были сосредоточены на поведении мужа и сестры.

— Это самое лучшее, — решил Эмануэль. — Оставайся, а я тем временем куплю кое-что для машины, ведь завтра воскресенье.

— И мне в ту сторону, — заявила Инга и, уже одеваясь, добавила: — Завтра мы не поедем далеко. Ведь папочка…

Ее слова звучали просто, даже сердечно. Марго корила себя за то, что потеряла доверие к сестре. Но это было так.

Уже на пороге Эмануэль снова вспомнил о взрывчатом веществе…

— Где оно? Надо показать его людям?

Инга возразила:

— Все знают папу, тебе поверят на слово. Просто скажешь, что это взрывчатое вещество…

— Наивысшей… — подхватил Эмануэль, — наивысшей…

— Бризантности, — подсказал Бирк, открывая глаза.

— Как, ты не спишь? — спросили они, пораженные. — Давно? — допытывались они. Ведь не все, что здесь говорилось, было предназначено для ушей старика.

— Неужто заснул? — ответил Бирк вопросом на вопрос. — Последнее, что я слышал, было: «А что значит бризантность?» И давно я сплю?

— Да, папа. Но что же такое бризантность? — Инга с детства привычным движением приникла головой к щеке отца.

— Это взрывная сила, детка. Что же еще может крыться во взрывчатом веществе? Но ни слова Эмануэлю. Достань эту штуку из моего пальто!

— Дорогой отец, тебе лучше, после того как ты вздремнул? — спросил зять с самой обворожительной интонацией, какую мог придать своему голосу. И вдруг Бирку пришло в голову, что молодой человек с таким голосом способен на все. Особенно, если у него в руках очутится столь сильное средство, — как то, что Инга достает из кармана его пальто. Слишком поздно, она уже достала. Слишком поздно возникли у Бирка сомнения.

— Но тут ничего нет, — сказала Инга.

— Как же так? Куда же оно девалось?

— А какое оно на вид?

— Или на ощупь? — спросил подоспевший Эмануэль.

— Круглый сверток — как бомба, — сказал Бирк, чтобы впечатление было посильней.

Марго лучше всех знала отца. Она шепнула ему на ухо:

— Не надо, не отдавай ему этого взрывчатого вещества.

Он взглянул на нее. Догадалась она, что ли?

— Он обязательно ввяжется в какую-нибудь скверную историю.

— Эм? — спросил Бирк.

— Почему ты называешь его Эм? Ведь так называет его только Инга, — сказала она.

Он понял, что Марго ревнует, и погладил ее руку.

— Не беспокойся, дорогая, — прошептал Бирк и прибавил громко: — Нет его там? Может быть, и не было. Не помню. У меня жар.

Эмануэль вскрикнул.

— Не потерял же ты свое изобретение?

— Надеюсь, что нет, — слабым голосом ответил Бирк. — Но как бы там ни было, у меня есть формула, она припрятана в надежном месте. Вот поправлюсь….

В комнату вернулся Рольф. Он сообщил:

— Там какой-то рабочий ждет.

— Очень любезно со стороны рабочих. Они хотят выразить мне сочувствие. Можно ему войти?

— Пожалуйста, прими его, если хочешь, но пусть по крайней мере уйдут Инга и Эмануэль.

— Уходим, — сказала Инга. Подняв руку больного, она с нежностью поцеловала ее.

Эмануэль тем временем снова обшаривал карманы. Он совершенно растерялся: то отходил от пальто, то снова порывисто и с отчаянием бросался к нему; пытался что-то произнести, но лишь судорожно глотал слюну. Он был бледнее, чем лежавший в кровати Бирк.

III

Вошедший испуганно смотрел на главного инженера. Он даже не заметил Марго, которая отошла в сторону.

— Да, — промолвил он тоном глубокого убеждения. — Так вот оно и бывает.

— Это еще обошлось хорошо, точь-в-точь как с вами тогда, — сказал Бирк.

— Ну, то другое дело. Я-то ведь нализался и полетел бы с лесов, не придержи вы меня, господин главный инженер.

— И с тех пор, Лариц, вы всегда являетесь на работу в трезвом виде. Что это вы мне принесли?

Рабочий взвешивал в своих сильных руках какой-то сверток.

— Я это подобрал, — сказал он, — на том самом месте, где вы упали, господин главный инженер, и подумал — не ваше ли это?

— Видишь, Марго. Вот и сверток. Если не боишься, возьми его и отдай мужу.

Она взяла сверток, тоже взвесила его на руке, как это делал рабочий, и нерешительно положила в сторонке.

— А вы застрахованы? — спросил Лариц, снова охваченный ужасом. — Дирекция вам уплатит за время болезни? Как подумаю, что сталось бы с моими, если бы со мной что-нибудь приключилось! Дети-то ведь не работают еще.

— Мои уже работают, — сказал Бирк, но рабочий пропустил его слова мимо ушей.

Это был еще молодой человек, хорошо одетый, круглолицый, быстрый в движениях. Но здесь, у постели пострадавшего, он то и дело впадал в какое-то оцепенение.

— Раньше я и думать не думал о несчастных случаях… но с тех самых пор… как вы спасли меня… Нехорошо, когда у рабочего такие мысли.

— Моя жена всегда об этом думала, — сказал Бирк.

— А моя… — При этом воспоминании Лариц вздрогнул.

Постучали в дверь. И тут же в комнату вошел кругленький и юркий господин в визитке; котелок он держал в руках. На голове у него не было ни единого волоса. При виде рабочего на его властном лице появилось такое жесткое выражение, что тот поспешно освободил место у постели больного.

— Дружище! — воскликнул посетитель. И вдруг у него отвисла губа, на шее легли дряблые складки, всем своим обликом он изобразил самое сердечное сочувствие и скорбь. Бесцветные глаза даже приняли глуповатое выражение. Он протянул больному обе руки, но при этом отлично видел, что рабочий сторонкой крадется к выходу.

— Оставайтесь, — приказал он, снова переходя на жесткий тон.

— Позволь представить тебе господина Ларица, — вмешался Бирк. — Господин Лариц, вы, конечно, знаете господина главного директора Шаттиха?

Этот столь обычный для Бирка акт вежливости вывел из равновесия обоих других. Рабочий попытался отвесить поклон, но это у него не получилось. Глаза бывшего рейхсканцлера рыскали по комнате. У окна он заметил женскую фигуру, наполовину прикрытую занавесом. Когда директор направился к ней, женщина поднялась, причем оказалась выше его. И это заставило его воскликнуть:

— Восхитительно! Твоя дочь еще похорошела, дружище!

Затем посыпался град горестных восклицаний по поводу несчастья, свалившегося на его старого друга, — А я сижу себе в кабинете в полной безопасности! Просто стыд! — говорил он, подгоняемый своими же словами, которые требовали нарастания эффекта. К собственному удивлению, он втянул в разговор и рабочего.

— Если вы сорветесь с лесов или с вами случится еще что-нибудь, у вас есть социальное страхование. Это я устроил для вас… — И в напыщенном тоне добавил — Социальное страхование вам дал рейхсканцлер Шаттих. Во всяком случае, мы разработали и развили его вширь и вглубь.

Всем своим видом он требовал ответа. И Лариц был вынужден дать его:

— Случись беда — от страхования толку мало. А уж о вдовах и говорить не стоит.

— А моя вдова и вовсе ничего не получит! — заявил главный директор. — Ни гроша.

Рабочий умолк. Шаттих использовал свое преимущество:

— Видите ли, милейший, денег у них, конечно, будет в обрез. Моя жена носит только шелковые чулки… Ваша, разумеется, тоже. Ну, а когда они овдовеют, им придется кое-чем поступиться. — Шаттих придал своему лицу выражение, какое бывает у всякого добропорядочного бюргера, размышляющего о горестях своей жизни. Лариц, который пытался что-то возразить, застыл от удивления. А Шаттих вдруг снова придал своему лицу прежнее властное выражение. — В интересах вашей будущей вдовы вам, господин Лариц, не следовало бы выступать на собраниях коммунистов.

Больше он ничего не сказал, но было ясно, что это разоблачение. Рабочий сразу понял, что всевидящий главный директор знает его, следит за ним и здесь все время играл с ним в прятки.

— Привет вашей жене, — произнес главный директор и протянул рабочему руку.

Лариц покосился на Бирка: правильно ли он делает, пожимая ее. И все же он, видимо, чувствовал себя польщенным. И вышел из комнаты свободным, быстрым шагом. С Бирком они только обменялись кивками.

— Вот как ты популярен, — заметил Шаттих, когда они остались одни. — Тебя даже рабочие навещают.

— Он придет и к тебе, когда ты будешь на смертном одре, а если воздержится, то уж немного позже непременно придет.

Шаттих сделал гримасу.

— Ты никогда не проявлял особой деликатности в своих шутках.

— В мыслях я — лучше… — откровенно признался Бирк. — И думаю, что в глазах этого рабочего ты более популярен, чем я.

— А все уменье обращаться с людьми! Их надо поражать разоблачением. Тогда им становится ясно, что я сильнее их. Тут-то меня и выручает знание кадров. Знание кадров — одно из моих немногих положительных качеств, — вставил он с поистине поразительным смирением во взгляде. По мнению Шаттиха, не мешало время от времени обезоруживать «старого друга», слишком много о нем знавшего. — В годы инфляции я служил в промышленности — и там не плошал. Я ставил в известность провинциальные власти о каждом конкуренте, который пытался обходить меры правительства и промышленности по охране реальных ценностей. Я одному тебе говорю об этом, потому что ты меня знаешь. Когда я сам стал рейхсканцлером, мне уже было известно, как это делается.

— А почему же я этого не знаю? — спросил Бирк, который всегда удивлялся тому, что другие знают больше него.

Шаттих снисходительно заметил:

— Да, ты не Эдисон, что и говорить.

— В самом деле? — спросил Бирк. — Ну, вы еще увидите — на собственной шкуре почувствуете, — загадочно бросил он, что-то отыскивая глазами в глубине комнаты.

В то же мгновенье его дочь отошла от окна и стала впереди стола, заслонив его собою. Шаттих подошел к ней.

— А вы как, фрейлейн?

Но тут он узнал ее.

— Ах, это вы, замужняя! А я все никак не мог разглядеть вас. Очень рад.

Он взял Марго за руку и потянул к себе, стараясь отвести ее от стола, но добился только того, что она вместе с ним обошла стол и заслонила его с другой стороны. Шаттих, будто не интересуясь ничем посторонним, продолжал говорить, обращаясь то к Бирку, то к его дочери.

— В молодости я часто впадал в угнетенное состояние, — сказал он первое, что пришло ему в голову, — и жизнь была для меня сплошным мученьем. Однажды я даже провалился из-за этого на экзамене. Помнишь, старина? Но возраст, сударыня, и, разумеется, успех дают человеку ощущение твердой почвы под ногами.

Он пытался теперь удержать Марго на месте и обшарить взглядом все позади нее. Но и это не вышло. Шаттих продолжал говорить, словно ничего не замечая:

— Вот, например, мой Союз по рационализации Германии, старина. Он снова поставит меня во главе правительства — это уже вернее верного. Для чего же он тогда и создан! — заявил он с ошеломляющей откровенностью, все еще пытаясь добраться до стола.

Но Марго нельзя было ошеломить, потому что она вообще не слушала этого пожилого господина.

— Сударыня! — совсем неожиданно отчеканил тот. — Я всегда добивался, чего хотел.

И внезапным быстрым движением схватил сверток.

— Яйцо? — спросил он, взвешивая его в руке. — Шоколадное яйцо. И наверное с начинкой. Увесистое! А чем оно начинено?

— Это игрушка для моего ребенка. — Марго произнесла эти слова торопливо, одним дыханием; она умоляла. Именно поэтому Шаттих не сразу вернул сверток. Он слегка подбросил его и подхватил вместо Марго, которая от страха не могла поднять руки.

Шаттиху был непонятен этот испуг, эта бледность; повернувшись к Бирку, он посмотрел на него с тупым удивлением. Но и здесь его встретил холодный отпор. Во взгляде «старины», следившего за его руками, мелькнуло что-то неприязненное, чуть ли не зловещее. И бывший канцлер с содроганием подумал, что даже те люди, которых меньше всего страшишься, могут оказаться опасными. Поэтому он сразу перестал играть свертком. Марго свободно взяла его из рук Шаттиха и спрятала.

— Тебе-то хорошо, старина, — вдруг ни с того ни с сего заявил Шаттих. И тут же объяснил: — У тебя не может быть такой уймы врагов, как у меня. Кто только не мечтает о моем падении! — сказал он интимно. — Даже священник церкви святого Стефана, которому я запретил будить меня своим трезвоном в шесть утра. Чтобы удержаться на посту, нужны успехи и успехи. Концерну надо все время подкидывать новые дела, а не то тебя рассчитают без предупреждения, как какую-нибудь мелкую сошку. Надо уметь вовремя учуять новое изобретение, если оно сулит доход. Вот какие требования к нам предъявляют. — И помолчав: — Но это уж не твоя забота. — Шаттих взялся за шляпу. — Теперь тебе надо думать об одном: как поскорее выздороветь. А ведь я бы и сам не отказался полежать вот так.

— Когда есть деньги, это очень просто устроить, — возразил Бирк.

Шаттих недоверчиво покачал головой.

— Не хочешь же ты сказать, что думаешь о деньгах именно сейчас, лежа в постели. Да ты, счастливчик, никогда в жизни о них не думал.

— Я подумал о деньгах, которые потерял по твоей милости.

Бирк сказал это без малейшего смущения. Должно быть, у него был жар. Шаттих удивленно вздернул брови.

— По моей милости? Не расстраивайся, дружище. Порадуйся лучше, что в нынешние шаткие времена у тебя нет денег. Ведь у нас они тоже временно, так сказать — до востребования. И все мы живем в вечном страхе! Эта алчность масс! Москва! Экономический кризис!

На лице Шаттиха промелькнуло выражение грусти и горечи. Очевидно, главный директор боялся умереть с голоду ничуть не меньше, чем его подчиненные, которых в любой момент можно уволить в бессрочный отпуск. Да, и ему не удалось уйти от духа времени.

Но, к счастью, страх этот скоро прошел, да и служащие быстро отделывались от подобных мыслей. «Все они поверхностны», — думал Бирк, уткнувшись в подушку. Шаттих уже ушел.

— Тебе надо отдохнуть, папа, — сказала Марго. — Побудь один.

— Возьми же сверток для мужа.

— А не лучше ли подождать, пока ты выздоровеешь? Натворит он глупостей с твоим изобретением.

— Не сможет. Никто не дознается, что оно собой представляет. Тайна моего изобретения хранится у нотариуса, документ будет выдан вам лишь в том случае, если мне самому уже не придется его получить.

— Эмануэль сделает все… все возможное, чтобы превратить твое изобретение в деньги! — сказала она не помня себя. — Папа, он любит Ингу.

Лицо ее побелело, на нем появилось выражение отчаяния. Это бледное личико сразу осунулось, стало совсем крохотным. Отец кивнул.

— Передай ему. Тебе это поможет, детка.

Марго не поняла слов отца, но по привычке поверила. Сунув сверток в карман, она поцеловала Бирка, уже закрывшего глаза. Он снова открыл их и прошептал:

— Не падай духом, Марго, если будет еще хуже.

Она шла к выходу. И, к счастью, вдруг подумала о своем вздернутом носе. Каждый раз, когда сестра Инга одерживала над ней верх, Марго, искала утешения в своем смелом профиле. Было бы просто нелепо складывать руки и впадать в уныние, обладая лицом, которое в любую минуту может принять вызывающе дерзкое выражение. Марго, легко поддававшаяся грусти, и на этот раз, вспомнив о своем носе, сразу воспрянула духом.

Она размышляла: «Что ж! Если он получит под это изобретение деньги, посмотрим еще — на кого он их истратит; а если его постигнет неудача, я его не покину».

Когда она вышла из дверей больницы, — как вы думаете, кто стоял и ждал ее на улице?

— Сударыня, — сразу приступил к делу Шаттих, — меня смущает одно: ваш ребенок. Иначе я бы предложил вам: перенесите-ка вашу работу из конторы дирекции на мою квартиру.

— В качестве секретарши?

— Да. Но вы всегда будете рваться домой, где плачет ребенок.

— У меня нет ребенка, — сказала она с величайшей простотой. — Я солгала, вы ведь хотели кое-что отнять у меня.

— Превосходно! — сказал он.

— Чем же это превосходно? Вы же сами считаете меня пронырой, — иначе не взяли бы в секретарши.

Шаттих рассмеялся — совсем иначе, чем смеялся у постели ее отца.

— Понимаю! Он берет меня в секретарши, думаете вы, чтобы легче совратить. Уж такое у вас, девушек, мнение о начальстве. — Всем своим тоном он лишь подтверждал это мнение.

Марго ответила:

— Ну, уж как бы там ни было, а я не допущу, чтобы вы остались ко мне равнодушны.

— Ого! Вот видите!

— А уж мое дело будет осадить вас.

— Теперь-то я вас понял! — сказал он, выставив вперед указательный палец.

А Марго просто решила не поддаваться ни ревности, ни другим порывам. При всем своем страхе за Эмануэля она не прочь была развлечься, да и кто знает, как еще обернется это развлечение?

— Вы плутовка, — закончил Шаттих. — А о моей скромной особе что говорить! Я только рад, что мы с вами одного поля ягоды.

И он уселся в свою великолепную машину «ланчия».

IV

Как обычно по субботам, они пошли в кино; Инга, да и Марго считали, что отцу будет ни тепло, ни холодно, если они ради него откажутся от удовольствий. Впрочем, они ждали самого худшего. По их представлению, все пожилые люди связаны с жизнью слишком непрочными узами и в лучшем случае принадлежат ей наполовину.

Дети Бирка уснули в слезах: от страха. А в воскресенье, когда они встали, в доме царило благодаря отсутствию Бирка какое-то особенное настроение, как бывало на каникулах. Вся квартира оказалась в распоряжении пятерых молодых людей: двух средних дочерей, зятя и младших детей — Сузанны и Эрнста. Прежде всех встала шестнадцатилетняя Сузанна. Она приоткрыла дверь в комнату молодой четы.

— Марго, вставай! Твой пилот захватит тебя сегодня с собой!

Эмануэль пожурил девочку:

— Что тебе здесь надо? Любопытная сорока!

Она показала ему язык; однако старшая сестра поднялась. Ей очень хотелось посидеть за рулем самолета. Маленькая Сузанна служила в Компании воздушных сообщений. У Марго завелись знакомства среди летчиков, и она воспользовалась этим, чтобы научиться водить самолет. Эмануэль не возражал.

— Ты можешь разбиться, конечно, — заметил он как-то.

— Но ведь опасности… — начала она.

— …грозят нам со всех сторон, — закончил Эмануэль.

Они почти обо всем были одного мнения — она, ее братья и сестры, ее друзья. Несмотря на протесты Бирка, все они считали, что семнадцатилетний Эрнст может спокойно оставаться в механиках. Незачем ему идти в инженеры, а потом учиться еще и еще, как желал отец: какой от этого толк? Пусть научится ремонтировать автомобили и самолеты, а за работой дело не станет. Чего стоит одна уж Компания воздушных сообщений! Начнешь с ремонтной мастерской, а там, гляди, при удаче и фабрику откроешь. А тот, кто много и долго учится, непременно попадет в кабалу, как папа, и пребудет в ней до конца дней своих. Эрнст как ни старался, никогда не мог отмыть дочиста свои пальцы. Он вечно что-нибудь мастерил, прерывая работу лишь для того, чтобы поесть или отправиться на стадион. А когда не держал в руках инструмента, буравил глазами воздух.

Эрнст горячо любил своих старших сестер. О своих чувствах к Сузанне он не задумывался, она была его сверстница и такое же, как и он, юное рабочее животное. На Ингу и Марго Эрнст взирал из-под своих сросшихся черных бровей, как на некую недоступную красоту. Они были для него олицетворением всяческой романтики. Марго он видел в своих мечтах пилотом, первой классной кадровой летчицей Компании воздушных сообщений. А Инга, будь на то его, Эрнста, воля, должна выйти за первейшего человека, знаменитость своего времени — боксера Брюстунга.

Эрнст включил электричество и поставил вскипятить воду для кофе. В ожидании, пока все приведут себя в порядок, он вышел на кухонный балкон, рассчитывая увидеть внизу в парке боксера. Влюбленный Брюстунг пользовался услугами юноши, чтобы узнать, где можно будет в воскресенье встретиться с Ингой. Сама она давала ему не всегда верные сведения. До сих пор он ухаживал за ней без какого-либо видимого успеха.

В тихом парке Монбижу юный Эрнст не обнаружил ни души. Зато на террасе четвертого этажа стояла молодая горничная госпожи Шаттих. Она прислонилась к древку черно-бело-красного флага^{3}, который всегда развевался здесь по воле Шаттиха: пусть себе любуется гуляющая в парке публика. Фасад, выходящий на Сенной рынок, Шаттих предоставил увенчать флагом своему жильцу Бирку, снимавшему квартиру на самом верху, и поэтому на крыше с молчаливого согласия Шаттиха утвердились черно-красно-золотые^{4} цвета: этим как бы устанавливалось равновесие, и с бывшего рейхсканцлера снималась всякая ответственность.

Господа на четвертом этаже проспят по крайней мере еще два часа. Иначе Мариетта не дерзнула бы так открыто флиртовать с Эрнстом. Ведь она заняла позицию прямо против спальни своей хозяйки. В третьем этаже помещались парадные комнаты, а во втором — контора. В задней части дома был расположен высокий, в два света, конференц-зал, всеми окнами выходивший в сад. Крыша этого зала и была террасой с тем самым флагом, к древку которого прислонилась горничная. К залу примыкала особая лестница, кончавшаяся со стороны террасы.

Этой стезей хаживал и Шаттих, и, разумеется, не всегда с ведома своей супруги Норы. Сюда-то и пыталась Мариетта завлечь приглянувшегося ей мальчика. Она достала ключ, будто собираясь открыть небольшую дверь в стене, за которой кончалась лестница, а другой рукой показала, как легко к ней спуститься.

Он и сам это знал и даже проверил, но только в ее отсутствие. Пока она старалась приманить его игрой лица и жестами, он оставался серьезным, почти хмурым. Он мысленно видел себя вместе с нею в роскошных, сверкающих огнями залах главного директора, на огромных шелковых диванах. Эта перспектива не слишком опьяняла юного механика, но и не очень его пугала. Он деловито соображал, что сулит ему такая возможность. Тем не менее сердце у него забилось сильнее, и девушка это знала. Она посмеялась над ним. И даже скорчила озорную гримаску.

— А я все вижу, — произнес чей-то высокий голос, и вдруг она увидела боксера Брюстунга. Он стоял в аллее парка, скрестив руки на груди.

Горничная Мариетта и ему состроила рожицу, а затем скрылась в квартире Шаттиха, но на прощанье успела шепнуть Эрнсту, задрав голову вверх:

— После обеда в три.

Мариетта была уверена, что он ее понял.

Однако вниманием Эрнста уже целиком владел Брюстунг, ожидавший известий об Инге. Сегодня вечером боксеру предстояло выступить перед тысячной толпой в Спортпаласте, и все же он явился сюда ради Инги.

Для Эрнста чувства сестры и ее отношения с Брюстунгом были гораздо важнее того, что творилось в его собственном сердце. Другое дело, если бы что-нибудь угрожало его положению в Обществе воздушных сообщений.

Сложив ладони у рта, он крикнул Брюстунгу:

— Уже встала. Поедет ли? Еще неизвестно… Смотря по тому, как отец. Подожди, кажется она идет! А ты в хорошей форме? — спросил он.

Брюстунг вместо ответа показал ему какой-то сверток. Эрнст тотчас же смекнул в чем дело. Он вошел в комнату и, вернувшись оттуда с веревкой, бросил один конец Брюстунгу; тот привязал к нему сверток. Не успел Эрнст поднять его наверх, как явилась Инга.

— Ты что это делаешь? Ах, вот оно что! Не хочу.

Она смотрела вдаль мимо Брюстунга, но ясно видела то, что выглядывало сквозь разорванную бумагу. Серебристая парча сверкала в утренних лучах солнца. У Инги даже екнуло сердце; она взяла подарок и хотела уйти, но младший брат окликнул ее:

— Раз ты взяла это, значит он…

Она уже исчезла. Эрнст сильно перегнулся через перила балкона.

— Бруно, теперь, я думаю, клюнет.

— Почему? — глухо и робко спросил боксер.

— Твой подарок ее взволновал. Она мечтала как раз об этом платье — она сама говорила.

— Я следил за ней, когда она стояла у витрины, — сказал Брюстунг, — тут меня и осенило.

— Хороший ты парень, — ответил Эрнст. — Хотелось бы и мне быть боксером.

Он был в восторге, у него даже голос зазвенел.

— Как ты думаешь, любит она меня теперь?

Брюстунг тоже испытывал радостное возбуждение. Молодым людям казалось, что они совершенно одни; и даже если бы в парке было очень людно, они бы этого не заметили. Весь в росе, в лиственном уборе, в лучах утреннего солнца, парк этот принадлежал лишь самому себе да им. Позади — еще запертые дома, все спит, только они двое бодрствуют; да еще парк, подобно им едва пробудившийся от сна и полный утренней свежести.

Все еще чувствуя себя наедине друг с другом, они разговорились о том, как хороша Инга.

— Мне видно в окно, — сообщил Эрнст, — что она уже надела твое платье.

— Как бы мне хотелось на нее взглянуть! — страстно сказал боксер.

— Так беги сюда, — храбро ответил брат, — мы как раз собираемся завтракать.

Брюстунг устремился наверх. Эрнст еще постоял, свесившись через перила и сплевывая вниз. Его темные волосы рассыпались, обнажив странную белую прядь, которую он обычно прятал… Его взяло сомнение. Собственно, все, о чем они только что говорили, не было еще реально. Да и никогда слова не бывают так надежны, как машина в своем четком беге. Семнадцатилетний юноша ежедневно убеждался в этом и на себе и на других. Он плотнее сдвинул брови и шагнул в комнату.

В столовой Марго накрывала на стол. Помогая ей, сновала взад и вперед маленькая Сузанна. И еще был здесь Эмануэль, но он стоял к ним спиной. Все молчали.

— Она теперь у нас в комнате, — шепнула Сузанна. — Примеряет новое вечернее платье.

Марго вздрогнула и быстро оглянулась на Эмануэля, который не расслышал или сделал вид, что не расслышал. Тем не менее Марго увлекла девочку к дверям кухни.

— Откуда взялось вечернее платье? Вчера она блузку и то не могла купить, а блузка ей очень нужна.

— Да вот посмотри сама, — сказала Сузанна в подтверждение своих слов. И по доброте сердечной добавила: — Конечно, это не Эмануэль ей купил.

Марго откинула назад голову.

— Ну, об этом и речи быть не может! — сказала она, побледнев и сверкая глазами.

Молодой супруг вдруг сказал Эрнсту:

— Можешь взять мою машину.

— А вы разве никуда не едете?.. Из-за папы?

— Я — из-за папы, — подтвердила Марго. — У Эмануэля, наверное, другая причина.

Эмануэль вспыхнул:

— Может быть, прикажешь мне спрашивать разрешения, кого брать с собой, а кого — нет?

Марго, чувствуя, что к глазам подступают слезы, снова переменила место и устремила взгляд в сторону спальни; но как раз в эту минуту дверь распахнулась, вошла Инга. Сестры посмотрели друг на друга. Инга метнула быстрый взгляд в сторону Эмануэля. И снова сестры впились глазами одна в другую.

— Инга, поедем со мной? — предложил Эрнст без всякой задней мысли.

Но кроткая Марго грозно взглянула на него.

— Инга уже взрослая, заметь себе, мальчик. Она знает, с кем ей поехать. И знает, от кого принимать подарки.

В наружную дверь постучали. Эрнст отворил, вошел Брюстунг.

— А, милейший Бруно! — с оттенком покровительства воскликнул Эмануэль. А ведь боксер был уже почти знаменитостью, в газетах печатали его портреты.

— Пригласить его к завтраку? — спросил Эмануэль.

Эрнст помрачнел. Разве можно так обращаться с боксером Брюстунгом?

А тот пожимал всем руки, и каждый при его рукопожатии на мгновенье задумывался.

— Благодарю вас, — сказала Инга, не подавая руки.

— За что? — спросила Марго.

— За подарок. — Она не стала вдаваться в подробности.

Марго и Эмануэль, оба хмурые, долго после этого молчали.

— Вы его будете носить? — спросил Брюстунг.

— Думаю, что да, — ответила Инга. — Но подожду, ведь папа так болен.

— На бал в Спортпаласте — наденете? Через неделю.

— Кто знает, что еще будет через неделю, — произнесла она, глядя в сторону. — А вот вам надо выйти победителем еще сегодня вечером! Ты позвонила? — обратилась она к сестре.

— Папа еще спал, — сказала Марго. — После завтрака я к нему схожу.

— Я подвезу тебя, — примирительно сказал Эмануэль. Но именно от этой нотки у нее болезненно задрожали губы.

Эрнст кончил есть и сидел, уставившись в пространство. Они думали, что он по обыкновению буравит глазами воздух. А Эрнст сегодня утром окончательно убедился, как ненадежны люди и вещи, все, что не выверено техникой.

Маленькая Сузанна заявила, что собирается стать кинозвездой. Она сказала это просто так, к слову, и совершенно спокойно. Никто, впрочем, не удивился, так умно и ясно рассуждала девушка.

— Ведь большой участок, который кинокомпания решила купить для своих студий, принадлежит папиному концерну, — пояснила она. Ей казалось, что этим все сказано.

— Папа у нас замечательный, — возразила Инга. — Но, знаешь, добиваться заключения сделок для того, чтобы ты стала кинозвездой… Этому он еще не научился.

— Ничего, научится, может быть, — заявила шестнадцатилетняя. — В наше время всему научишься.

— А ты-то сможешь? — спросил Эмануэль. — Я хочу сказать — стать кинозвездой?

— Господи! Ну, разве не глупый вопрос?

И маленькая Сузи вдруг так высокомерно взглянула на него, будто она уже вовсе не маленькая Сузи. Несмотря на воскресенье, она была в будничном платье и даже не подрисовала лицо; тем ярче выразились на нем гордость и презрение. Ну как еще ответить на такой смешной вопрос?

Он понял это и даже сам поддержал ее.

— Ну что ж! А я разве не перебрал десятка два профессий? Был и актером. То, что умею делать я, умеет каждый. И сам я могу заменить любого. Вот тебя и вытесняют новые люди, и внезапно оказывается, что ты уже переросток.

Но кто-то с ним не согласился: Марго. Оттого, конечно, что для разлада с мужем у нее были и другие причины. Эмануэль избегал смотреть на нее.

— Разве боксером может стать всякий? — спросила она чемпиона.

Брюстунг обдумывал ответ, ему хотелось угодить всем. Как всегда, он обратился к Инге.

— Это совсем другое, — пояснил он. — Во-первых, бокс — это не на всю жизнь.

Ему почудилось, что она скривила губы. Он быстро поправился:

— Мировое-то первенство я завоюю. Но прежде чем лишиться его, займусь другим делом.

Эмануэль согласился с ним, Марго тоже — не без колебаний, правда. Но не все ли равно было Брюстунгу? Он заметил только, что Инга повела плечами. Своими прекрасными плечами, как бы желая этим сказать, что при любой профессии он — герой не ее романа. В это мгновение Брюстунг вдруг почувствовал себя смертельно одиноким, слова его будто увязали в густом тумане, наполнившем его душу, такая взяла его тоска.

Он сказал, что если сегодня вечером они будут в Спортпаласте, он, вероятно, выйдет победителем. И, глядя на Ингу, добавил, что ему отчаянно не везет и что как раз в таких случаях он одерживает победы в борьбе.

Брюстунг вскочил. От волнения он стал говорить странные вещи.

— Удача — это еще не всегда удача. Я долго тренировался и могу надеяться на успех. И все-таки он может от меня ускользнуть. А когда страшишься поражения, не быть тебе победителем. Сейчас я на самом верху, но сегодня же могу сорваться. В боксе самое опасное — неуверенность.

— Неуверенность опасна во всяком деле, — вмешался семнадцатилетний Эрнст, и все взгляды обратились теперь на него, на странную прядь белых волос, выбившуюся наружу. Они почти не удивились тому, что именно он высказал эту мысль, настолько подтверждалась она их собственным опытом.

А Эрнст уже снова уставился в одну точку. Он вдруг сообразил, отчего у Брюстунга, здорового широкоплечего мужчины со спокойным выражением лица, тренированным телом и всё возрастающей известностью, такие влажные руки.

Инга отозвала в сторону старшую сестру:

— Наконец-то я нашла жирную пудру, которая хорошо держится.

Вот оно! Прочность и надежность. Быть вечно юными, вечно прекрасными — к этому стремились и Марго и Инга. Одна мечтала об этом ради Эмануэля, другая — ради многих других. Но прежде всего это необходимо для жизни. И они стали усердно пробовать новую пудру.

Эмануэль ответил на вопрос Брюстунга:

— Право, не знаю, удастся ли мне посмотреть тебя сегодня вечером. Работы уйма, даже по воскресеньям. Я взялся за одно дело; девяносто шансов из ста, что оно принесет мне богатство. Но меня тревожат последние десять процентов! Самое трудное — сдвинуться с места. Мне всю ночь мерещилось, что я состязаюсь в беге.

— Разве это имеет отношение к спорту?

— В какой-то мере — да, — ответил Эмануэль, исполненный решимости не проговориться.

Инга подняла глаза:

— Не давай только нокаутировать себя в первом же раунде, милый Эм, — произнесла она быстро, как затверженное. И снова занялась своим лицом.

Марго толкнула ее локтем: даже эти слова показались ей лишними. Ей и прежде не хотелось, чтобы отец отдал свою большую тайну в неискусные руки. Теперь оставалось одно: молчать и действовать.

Она встала.

— Иду к папе.

— А как же твой пилот? — воскликнула маленькая Сузанна. — Он тебя ждет, наверное.

— Да мне и самой очень хотелось бы. Но как же… А как ты думаешь, не сможет он задержаться на полчасика? Ах, нет, это невозможно. Но к папе надо непременно, по телефону никто не скажет правды, а уж Рольф и подавно.

— Телефон! — доложил Эрнст. — Просят Марго!

Кто? Говоривший не назвал себя; это был Шаттих. Да, не кто иной, как сам главный директор пожелал говорить с Марго. За всеми пережитыми волнениями она еще не успела рассказать о своей встрече с ним. Все стояли молча, в полном недоумении, пока Марго не вышла из кабинета Бирка.

— Вчера он пожелал, чтоб я перешла работать к нему на квартиру. А теперь он настаивает, чтобы я пришла сейчас же.

— Вас это удивляет? — неопределенно спросила Инга.

— Чему тут удивляться, — сказала маленькая Сузи тоже с непроницаемым видом.

На Эмануэля все старались не смотреть; он растерянно спросил:

— В воскресенье утром? — как будто только это и поразило его. Потом вдруг расправил плечи и угрожающим тоном заявил: — Вместо тебя пойду, разумеется, я. Господин Шаттих, видно, не знает, с кем имеет дело.

— Что это, Эм! — отозвалась Сузи. — Уж не собираешься ли ты отрастить себе бороду? Это было бы как раз под стать твоим взглядам.

— Разве у меня такой вид, — спросила Марго, — будто мне на роду написано стать жертвой Шаттиха? — И подумала о своем вздернутом носе. Она оглянулась. Все шестеро молодых людей от души смеялись над тщетными надеждами стареющего мужчины. Да и самому Эмануэлю все это казалось теперь только потешным.

— Делай как знаешь, — решил он. — Я весь день занят. — И он взялся за шляпу.

Марго тоже надела шляпу. Но она уже не смеялась.

— Я собиралась летать, побывать у папы. А придется сидеть внизу, во втором этаже, и стенографировать. Ни на что нет времени. Никогда не занимаешься тем, чем хотелось бы.

— Так вот и уходит жизнь, — закончила ее шестнадцатилетняя сестра-насмешница.

— Смейся, — отозвалась Марго. — Вот когда тебе станет двадцать, это не покажется тебе смешным.

Эмануэль отвел Марго в сторону.

— Я пойду с тобой. Нет, совсем по другой причине. И вообще ты ни при чем. Все это вздор. У меня важное и срочное дело. Какое — ты, верно, и сама догадываешься.

Марго кивнула.

— Предлог подходящий, — добавил Эмануэль. — Да и не все ли равно какой. Любой хорош.

Он говорил небрежно, даже слишком небрежно; в его жестах было что-то лихорадочное. Марго пристально посмотрела на мужа. Она готова была на все, только бы вдохнуть в него силу.

— Не волнуйся. Если я смогу помочь тебе в этом деле, тем лучше. Хотя бы в качестве буксира.

— А начни он за тобой волочиться, тут уж он и вовсе окажется в моих руках, — с облегчением признался Эмануэль.

— Конечно, — подтвердила Марго.

Из комнаты оба вышли дружной согласной четой. Об Инге, причине их размолвок, они и думать забыли. Зато Эрнст предложил ей прокатиться на машине. Он может взять с собой еще Брюстунга и Сузанну. Прекрасный весенний день, жизнерадостная молодежь, свобода! Но Инга отказалась.

— Что ж, веселитесь! — ответила она и вернулась к своей косметике. Она нервничала, хотя и была, как обычно, очень мила. Заметив, в каком она состоянии, брат и сестра вышли. Инга с Брюстунгом остались одни.

Он смотрел, как она «делала» свое лицо, и думал, что Инга слишком прекрасна; во всяком случае слишком прекрасна для конторы концерна. Да и для него самого, пожалуй. Черты и формы этого белого, полного овального лица были так своеобразно хороши, что прохожие, взглянув на нее, невольно останавливались. Брюстунг замечал, что у мужчин при виде Инги, ее походки, всего ее облика появлялось на лице выражение боли. Может быть, он лишь один из них и его удел — навеки остаться в их толпе?

— Почему вы так долго занимались этим? — спросил он, указывая на туалетные принадлежности, которые она отодвинула от себя. Он любил ее — и его вдруг осенила догадка. И он сам же ответил на свой вопрос: — Не потому ли, что вам грустно?

Она испугалась и бросила на него недоверчивый взгляд. Но тут же — он ясно это видел — ей стало безразлично, догадался он, какая у нее печаль, или нет. Она была с ним любезна и кротка, и это не предвещало Брюстунгу ничего доброго. Она даже сама спросила у него — раз уж он оказался таким чутким — о том, что ее мучило.

— А бывает с вами так… когда чувствуешь, что вот-вот сделаешь то, чего делать не хочешь, не хочешь…

Брюстунг взглянул на нее и понял, что ее гнетет. Он был спокойный мужчина, а она, как бы он ее ни любил, — в конце концов всего-навсего слабый пол. Вечно захваченная, вечно побуждаемая одним и тем же. Он сказал сурово, хотя и полным любви голосом:

— Да, бывает. Но если, скажем, я сегодня вечером потеряю над собой контроль и сделаю то, чего делать не следует, то буду дисквалифицирован.

Она склонилась головой на свои прекрасные руки, на каждую из них падало по золотистому локону. В глазах ее светилась какая-то неотвязная мысль.

— Если действовать всегда по правилам спорта… — начала она.

— Именно по этим правилам и надо действовать, — ответил он решительно.

Но она отнюдь не была в этом уверена.

— Вам хорошо… У вас все проще. Вы еще много раз будете бороться. — Она говорила медленно, с частыми паузами. — А у меня теперь единственная возможность выиграть и выйти из состязания победительницей, — сказала она с иронией и отчаянием. — А не то вся жизнь будет сплошной гонкой… как бы это сказать… бегом по раскаленной дороге… по дороге, которая сожжет меня. — В последних словах звучало уже одно отчаяние.

Последовала долгая пауза.

— А остановка возможна только у него? — спросил Брюстунг.

— Да, только у него, — подтвердила она страстно.

Он наклонился к ней.

— И никогда — у меня? — произнес он с отчаянной мольбой.

Она вскочила и отшатнулась. Так неожидан был перелом в тоне этого спокойного человека.

— Я люблю тебя! — вскрикнул он, склонив голову и тяжко дыша. — Я люблю тебя, не отдавайся ему! Тебе будет плохо, и оба мы потеряем все. И это будет непоправимо ни для меня, ни для тебя, — говорил он задыхаясь. — Все кончено. Сегодня я не пойду на ринг.

Но она осталась благоразумной.

— Что вы, Брюстунг! А мировой рекорд? Из-за женщины вы готовы поступиться успехом! Я сама деловая женщина, я служу и никогда не откажусь от этого ради мужчины. Так нельзя, надо рассуждать по-деловому. А не то явятся другие… — В дверь постучали Сузанна и Эрнст. — …и нас вытеснят.

V

Марго и Эмануэль спустились на три этажа ниже и вошли вместе. Шаттих был неприятно удивлен. Но досаду свою он облек в форму общих сентенций.

— Равноправие женщин завоевано с большим трудом, — сказал он сморщившись. — В двадцатом веке женщина сама за себя отвечает, — добавил он, неприязненно оглядывая сопровождавшего Марго супруга.

— Господин Шаттих, — обратился к нему Эмануэль.

Тот удивился еще сильнее. Разве он для этого нахального мальчишки — не господин главный директор? Не рейхсканцлер? Да у него есть, наконец, и докторский титул. Он раздраженно, рывком, запахнул на животе свой шелковый цветастый халат.

— Господин Шаттих, я пришел вместе с женой чисто случайно. У меня к вам дело.

— Господин Рапп, так, кажется ваша фамилия? Вы служащий нашего концерна? По делу, говорите вы?

Извините, вы не имеете права вести деловые переговоры.

— Только потому, что его фамилия Рапп? — спросила Марго.

— Нет, сударыня, — сурово ответил Шаттих, — потому, что он наш служащий. Концерн не вступает в деловые отношения со служащими, это было бы нарушением порядка и дисциплины. Да и что он мог бы нам предложить?

— И вас это не интересует? — спросила Марго. — Вчера вы проявили больше любопытства.

— Вчера?

— Да, в больнице.

Вид у Шаттиха был преглупый. Но вдруг он все сообразил — все сразу.

— Бомба! Я хочу сказать — круглый сверток! Такой тяжелый! Ясно, что там был не шоколад! И вы так боялись его обронить, — видно, опасный предмет. Что это за сверток? — резко спросил он.

Вместо нее ответил Эмануэль:

— Изобретение. Большое дело.

— Может быть, ядовитый газ? Тогда проваливайте, молодой человек. Мой концерн не интересуется ядовитыми газами. Он уважает договоры и не поставляет военного снаряжения.

— Нет, это не ядовитый газ.

— Значит, попросту шарлатанство? — спросил Шаттих.

Эмануэль вспылил, как с удовлетворением отметила про себя Марго.

— Если я вам кое-что и принес, господин Шаттих…

— Будьте любезны именовать меня полным титулом!

— Ваше превосходительство, — Эмануэль расшаркался, — ваше превосходительство, вероятно, уже догадались, что изобретатель не я, а некое близкое мне лицо.

— Тогда подождем, пока ваш тесть самолично обратится ко мне.

— Как угодно вашему превосходительству, — сказал молодой человек, берясь за шляпу.

— Начнем работать? — спросила Марго, бросив на шефа многозначительный взгляд. По выражению лица своей секретарши он сразу понял, что сделал чудовищный промах. Ведь ему, как директору, полагалось доводить до сведения концерна все существенные новости. Упустить человека, который принес ему изобретение главного инженера Бирка? Да, но действительно ли Бирка?

— Господин Рапп! — окликнул Шаттих, и Эмануэль, мешкавший сколько было возможно в дверях, тотчас вернулся.

— Вам неизвестно разве, господин Рапп, что изобретение вашего тестя так или иначе принадлежит концерну?

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Эмануэль.

Марго тоже быстро обернулась к Шаттиху.

— Он использовал для работы нашу аппаратуру.

— То есть как это? — переспросила Марго.

— Ясное дело. К его услугам были наши лаборатории со всем их оборудованием.

— Ничуть не бывало. Отец работает над своими изобретениями дома. Разве не так, Марго? Его кабинет завален всевозможными приборами.

Шаттих удовлетворенно кивнул.

— Он наш служащий и может пользоваться нашими лабораториями. Этого достаточно.

— Да в ваших лабораториях и нет технических средств, нужных для изобретения взрывчатых веществ, — выпалил Эмануэль.

Шаттих сердито кивнул.

— Взрывчатое вещество — вот как!

Дети беспомощно взглянули друг на друга. Они выдали свою тайну. Проболтались.

Шаттих повеселел, но все так же строго продолжал:

— Значит, старина Бирк изобрел взрывчатое вещество! С сожалением отмечаю, что, когда я вчера был у него, он утаил от меня эту новость.

— Вы возводите обвинение на тяжелобольного человека! — возмутилась Марго.

— Опять не то. Я его ни в чем не виню. Но я имел право на большее доверие лично ко мне. А впрочем, пусть делает со своей тайной все, что ему угодно. Продать ее он не может.

Эмануэль вдруг переменил тон на мальчишески наивный.

— Господин Шаттих! Конечно, я поступил неразумно, придя к вам вот так, запросто, — вы оказались в более выгодном положении. Я просто хотел узнать, сколько же концерн предложит добровольно.

— Не ваше дело. — Лицо бывшего канцлера стало напряженным, как бывало во время важных исторических переговоров. Он уперся кулаком в круглое бедро. — По условиям найма изобретатель обязан предоставить свое изобретение фирме, у которой он служит. Мы регистрируем изобретение, на наше имя выписывается патент, и мы же реализуем его.

— А изобретателю — шиш?

— Он может рассчитывать на премию, иной раз — на повышение по службе. В данном случае, поскольку Бирк мой старый друг, я, конечно, замолвлю за него словечко.

— Чувствительно вам благодарен, ваше превосходительство. И в свою очередь разрешу себе вам ответить!

Эмануэль начал спокойно, но под конец расшумелся. То, что он услышал, казалось ему неправдоподобным, чудовищно подлым. Впрочем, опыт подсказывал ему, что чем подлее, тем правдоподобнее. И кричал он не столько от негодования, сколько от ужаса. Марго делала ему знаки, умоляла замолчать. Она готовилась броситься между ними, если бы он кинулся на Шаттиха. От Эмануэля можно было ожидать всего, ей была хорошо знакома эта бледность, эти взбухшие на висках жилы.

К счастью, у Эмануэля мелькнула мысль, которая удержала его от физического воздействия на шефа.

— Все это обязательно только для ваших служащих? Так я понял вас, Шаттих? — спросил он язвительно.

— Именно так, наглый мальчишка! — пролаял главный директор и поднялся. Он был намного ниже ростом своего противника, но, вскинув голову, взглянул на него снизу вверх жестким взглядом победителя.

— Тогда открою вам секрет, — бросил Эмануэль, глядя на него сверху вниз. — У моего тестя есть договор с вашим конкурентом, с фирмой «И. Г. Хемикалиен». Всю работу он провел у них, а эта фирма, не вам чета, купит изобретение и заплатит по стоимости. Вот и поломайте себе голову, как одолеть конкурента!

Шаттих зловеще расхохотался. Марго даже поразило, что такого эффекта можно достигнуть обыкновенным тенором! Причиной этого эффекта были, очевидно, те могущественные силы, которые стояли за Шаттихом, — а они были действительно зловещи. Марго почудилось, будто хохочет сам сатана.

И вдруг это кипение чувств у всех троих сразу оборвалось: постучали в дверь. Шаттих невольно повернулся к двери, находившейся в глубине комнаты; именно оттуда шел стук. В первое мгновение никто не двинулся с места: ведь они только что вошли в раж, да еще как! Судя по тому, как хозяин дернул плечом, Марго заключила, что должна отворить, и направилась к двери.

В комнату, блистая утренним туалетом, вошла высокая дама зрелых лет; у нее были светлые, с рыжим отливом, волосы. Нора Шаттих пришла по внутренней лестнице и чуть запыхалась. Она окинула взглядом собравшихся.

— Я была в приемной, на третьем этаже, — сказала она, — и услышала, как у вас тут весело. А я и сама не прочь посмеяться. Супруги Рапп? Наши соседи? Очень мило! Мы ведь почти не видимся.

— Теперь вы будете видеть меня чаще, сударыня, — сказала Марго. — Ваш муж, желает, чтобы я работала здесь.

— Вот как? Ты желаешь этого?.. — спросила дама.

— Ничего я не желаю, — неуверенно сказал Шаттих; на время он был укрощен, на это и надеялась Марго.

— Чего мне желать? — Шаттих беспомощно опустил свои коротенькие ручки. — Я очень перегружен — вот и все. Придется опять кого-нибудь тут посадить.

— Опять? — переспросила жена. По ее лицу можно было прочесть, как много неприятных эпизодов здесь разыгралось. И вот теперь все начинается сначала.

Она задержалась взглядом на Эмануэле.

— А вы, господин Рапп? Пришли, вероятно, чтобы представить свою молодую жену? — спросила она светски любезным тоном.

Эмануэля этот вопрос застиг врасплох.

— Что вы хотите сказать, сударыня? Я пришел по весьма важному делу.

— Как! Еще более важному? — тем же светским тоном повторила она.

— Да, вот спросите господина Шаттиха. — И он взволнованно продолжал — Это называется экономической борьбой, мадам. Кое-кому уже удалось проникнуть на арену, другие только еще рвутся на нее. А те пытаются над ними смеяться.

— Да, я действительно посмеялся, — подтвердил Шаттих.

— Да, он смеялся, — подтвердила Марго. И вспомнила, как ее мороз подирал по коже.

— Я слышала, — повторила Нора Шаттих. — Зато господин Рапп раскричался.

— Я кричал потому, что меня хотят ограбить, — пояснил Эмануэль.

— Кто прав, тот не теряет самообладания, — заявила Нора.

— Он пытался меня уверить, что мой старый друг Бирк стакнулся с нашими конкурентами.

В голосе Шаттиха слышалось сострадание, и он действительно достиг того, что Эмануэлю стало стыдно перед дамой за свои жалкие домыслы. Поэтому он снова начал привирать.

— Я даже веду переговоры с «И. Г. Хемикалиен». Там все отнеслись к изобретению моего тестя с величайшим вниманием. Не сегодня-завтра мы заключим договор. Сюда, господин Шаттих, я пришел лишь на всякий случай. Теперь мне ясна ваша точка зрения. — Поклон в сторону дамы. — Разрешите удалиться, сударыня.

— Так нельзя, — сказала Нора. — Теперь вы не можете уйти. Ведь мы с вами живем в одном и том же доме, и что еще важнее — в одном и том же мире. Поэтому я считаю неправильным, чтобы дела влияли на человеческие отношения. Общество, в устойчивости которого мы одинаково заинтересованы, требует, чтобы каждый из нас сохранял по крайней мере свое лицо.

Она придала этим словам интонацию легкой салонной болтовни. Супруги Рапп слушали с удивлением, но Шаттих, по-видимому, давно привык к подобным речам, лицо его выражало одобрение, правда наигранное, — результат длительной тренировки. А дама продолжала болтать.

— Ваше положение, господин Рапп, перед лицом «проникших на арену», как вы их назвали, не останется навеки неизменным. Да из них многие и сами были прежде в вашем положении. Я еще не старая женщина, но прекрасно помню, как мой отец, человек влиятельный, выпроваживал молодых людей, а теперь те в свою очередь выпроваживают других. — Недвусмысленный взгляд в сторону Шаттиха. — Говоря «молодые», я имею ввиду не только ваш возраст, господин Рапп. Бывает, что и в более зрелые годы людям удается что-нибудь предпринять лишь тогда, когда кто-нибудь сжалится над ними и поможет.

Ее лицо в своей вежливой жестокости было страшно. Молодые люди не решались взглянуть на ее мужа. Правда, Шаттих как будто и бровью не повел, но что скрывалось за этой каменной внешностью? Дети содрогнулись перед открывшейся им вдруг борьбой пожилых супругов, борьбой без пощады и перемирий, навеки безнадежной.

Но если другим и стало не по себе, госпожа Шаттих ничуть не смутилась. Все тем же легким светским тоном, высоко подняв голову, она предложила молодому человеку подождать ее.

— Мы простимся внизу. Перекинусь только словечком с вашей прелестной женой.

Пока Нора Шаттих, склонясь к Марго, беседовала с ней, главный директор отомстил не искушенному в коварстве Эмануэлю, который сразу и не сообразил в чем дело. Собираясь уйти, Эмануэль хотел ограничиться лишь холодным кивком в сторону высокопоставленного начальства. Но на губах Шаттиха, мимо которого ему пришлось пройти, появилась приветливая улыбка. Хозяин явно ободрял гостя, он даже и руку было протянул. Казалось, обмен рукопожатиями и любезностями напрашивается сам собой.

Юный Эмануэль растаял. Он был одинаково скор на войну и на мир и только что испытал жалость к Шаттиху. Его лицо, официально холодное, оживилось, рука разомкнулась: ясно было, что он протягивает ее Шаттиху, а тело, повинуясь внезапному порыву к примирению, устремилось к нему же. Эмануэль не может затормозить это движение хотя бы на секунду: мускулы реагируют на внешние импульсы не столь быстро, как сознание. А остановиться надо бы. Ибо перед Эмануэлем вдруг предстал мгновенно преобразившийся Шаттих. Приветливая улыбка каким-то непостижимым образом превратилась в издевательски насмешливую, а рука поднялась только затем, чтобы взять со стола линейку. Это была очень гибкая линейка. Когда главный директор взмахивал ею, она щелкала подобно классическому хлысту. Правда, мысль о хлысте не пришла в голову Эмануэлю, ведь жизнь его началась в эпоху автомобиля. Но у Шаттиха игра его рук вызвала такую ассоциацию. И когда Эмануэль проходил мимо него, он победно хихикнул. А молодому человеку ничего не оставалось, как поднять повыше голову и прошагать с независимым видом и устремленным в пространство взором. Так он и вышел из комнаты.

Нора Шаттих беседовала с Марго Рапп обворожительно-дружеским тоном. Она говорила о солидарности женщин. Марго должна смирять порывы своего мужа, а она, Нора, будет удерживать своего от необузданных вспышек мании величия. О Шаттихе она говорила с оттенком пренебрежения.

— Ну, что еще нужно этому старику? Он свое взял. Я верю в молодежь. Если явится молодой человек, который захочет свергнуть его… Да, да, свергнуть. Можете мне поверить, дитя, старики по существу безоружны, им не помогут ни капиталы, ни законы. Старость есть старость.

Так, к удивлению Марго, рассуждала эта дама, — с какой-то томной грацией и покровительственной нежностью. Впрочем, как ни удивлялась Марго, она принимала все это как должное.

— Он, конечно, будет изображать из себя всемогущее божество, — добавила Нора Шаттих. — Только вы не теряйтесь. Пусть Эмануэль будет спокоен, но тверд, его час придет. А вы, детка, не разрешайте моему мужу ничего такого… Я предостерегаю вас не из ревности, — надменно сказала она. — Я только считаю, что давно прошли времена, когда этот баловень судьбы мог претендовать на успех.

На секунду вся ее томная грация улетучилась, и Марго увидела перед собой подлинный лик ненависти в его неприкрашенном виде. Но дама быстро взяла себя в руки.

— В будущем мы сблизимся еще больше, милая Марго. Мы ведь живем в одном доме. И кроме того, принадлежим к одному полу. — И, обняв молодую женщину, она добавила: — Ты, разумеется, должна мне рассказывать обо всем, что здесь происходит… Я хочу вам помочь, — закончила она вполголоса, так как Шаттих стал, наконец, прислушиваться.

Он подбирал материалы для секретарши. Слишком поздно сообразил он, что жена настраивает против него Марго, но предпочел не перечить этой опасной даме и дать ей выговориться.

Нора поцеловала Марго в губы. Прошелестев платьем, она прошла мимо Шаттиха и на ходу обронила:

— Не слишком утомляйся, бедняга!

Марго решила, что цель этого разговора — заставить ее следить за мужем в интересах ненавидящей его жены. Что ж? Пусть так, если это может оказаться полезным для Эмануэля! Марго была готова ради мужа на что угодно.

Она еще не очнулась от своих дум, а Нора Шаттих и Эмануэль, терпеливо ее дожидавшийся, уже поднимались на четвертый этаж.

Выйдя из лифта, они увидели на площадке горничную Мариетту. Та приветствовала Эмануэля быстрым взглядом черных глаз, — взглядом, выражавшим не столько удивление, сколько одобрение…

— Чай подан, сударыня, — доложила она, открывая дверь в просторную светлую комнату. И когда Нора уже вошла, Мариетта шепнула юноше: — Спальня — налево. — И высунула кончик языка.

Потом она стала разливать и подавать господам чай. Нора продолжала:

— А знаете, ваша деловая встреча с господином Шаттихом знаменательна. Вам это не кажется, господин Рапп? Сшиблись два поколения… два разных общественных слоя… разные социальные эпохи.

Она подала ему яичницу с ветчиной. В ее движениях была та же заученная грация, что и в речах. Ему оставалось лишь безмолвно изумляться.

— Вы еще не завтракали или позавтракаете еще раз в моем обществе. Вы сидите на месте моего мужа. А он сейчас, вероятно, приказывает лакею подать наверх завтрак на двоих.

Она вскинула на Эмануэля свои смелые голубые глаза. Но стоит ли искать смысл в ее словах? Ведь все это одна болтовня.

— Я рада случаю поболтать с вами, — решительно заявила она. — Вы даже не представляете, до чего мне интересно следить за распрей двух мужчин. Я ведь все чувствую так, как во все времена чувствовали истинные женщины — до тех пор, пока не были изобретены товарищеские отношения. Когда вы деретесь, нам всегда кажется, что это из-за нас.

Лицо ее приняло выражение, обычное для важной светской дамы, так что последнюю фразу невозможно было отнести на свой счет. Тем не менее Эмануэль расчувствовался. И прежде чем он успел подумать над своими словами, у него вырвалось:

— Я уже давно ваш поклонник, сударыня.

Едва он выговорил эти слова, как заметил, что горничная за спиной хозяйки всячески силится совладать с приступом смеха: корчится, зажимает рот кулаком и, давясь, бросается к дверям.

Эмануэлю стало не по себе: и оттого, что над ним смеялись и вообще от ненормальности всей обстановки. Но он заставил себя рассуждать спокойно. Эта болтливая дама отличалась фарфоровыми красками, — только благодаря им она и была так бесспорно хороша. Лицо, шея, руки блистали всеми оттенками белого, розового, голубого; так бывают раскрашены самые дорогие, хрупкие вазы. Но скулы этой громоздкой женщины слишком выпячивались; фигура была сколочена грубо, а нос по форме напоминал нос скелета. Это впечатление Нора Шаттих старалась побороть блеском своей кожи, золотистых волос и чудесными переливами своего сверкающего платья.

— Очень рада слышать, молодой человек, — сказала она спокойно и чопорно, как если бы произнесла «господин директор». — Я и сама знаю, что на диво хороша. Достаточно ли светла эта комната?

И он понял, что она нарочно показывает себя в этой особенно светлой столовой, на что вообще решаются только молоденькие женщины.

— А мне уже тридцать пять, — сказала она в ответ на его взгляд.

Он мысленно поправил: сорок. Вокруг искусно подведенных глаз и на шее появились уже приметы зрелого возраста.

— Кто меня понимает, — сказала она, — может рассчитывать на мое расположение, а если понадобится — и на помощь.

— Ну, господина Шаттиха я одолею.

— Глядя на вас — верю. — Она остановила долгий взгляд сначала на его плечах, затем на дышавшем энергией лице.

Он позволил ей любоваться собой. Но постепенно им овладела тревога. Заметив, как трудно ему найти подходящие слова, она совершенно спокойно сказала:

— В борьбе за свое изобретение вам надо опираться на права работников умственного труда. Здесь творение вашего ума, там — лишь грубая сила власти, стремящаяся им завладеть! Я выражаюсь совсем как в романах, не правда ли? — спросила она с очаровательной улыбкой.

Эмануэль слушал не без смущения: «творение вашего ума». Опровергать, однако, не стал. И даже спросил:

— Вы, значит, думаете, — мне следует обратиться к печати?

— Да; и я позабочусь о том, чтобы ваше сообщение попало в крупную берлинскую газету, — подхватила Нора.

При этих словах кровь ударила ему в голову.

— Разве я вам нравлюсь? — брякнул он, не подумав.

Она пропустила эти слова мимо ушей, как ни в чем не бывало продолжая чистить фрукты. Но тон ее стал предостерегающим.

— С фирмой «И. Г. Хемикалиен» будьте осторожны, она нисколько не лучше, — я хочу сказать, что она тоже настроена далеко не прогрессивно, и с новичком могут приключиться странные неожиданности.

Но тут она прикусила слегка напомаженную губу. Эмануэль так и не узнал, какие неожиданности могут приключиться с новичком, а его разбирало любопытство. На лице его даже появилась складка, придававшая юноше Деловой вид.

— Давайте лучше мы с вами учредим собственную компанию или акционерное общество, — сказала она вдруг звонким голосом. — Только вы не должны тогда работать ни для кого другого.

Нельзя было не понять позы и взгляда этой женщины — как ни двусмысленны они были; он вскочил, физически задетый ее словами, и устремился к ней, но вдруг, круто повернувшись, отошел к окну. Когда он снова обернулся, она сидела в той же позе, изящно опершись щекой на руку; пальцы в сверкающих перстнях свешивались вниз, взгляд, хотя и удивленный, был совершенно спокоен.

Эмануэль пришел в ярость от своей оплошности. Эта женщина молола всякий вздор — она это называла поболтать, — а сама оставалась ко всему безучастной. Она бросала ему вызов — и в ту же минуту играла в святую невинность. Она показалась ему отвратительно лицемерной и как женщина и во всем остальном. И Эмануэль счел за благо держаться «остального»; как ни был он взбешен, он искал наименее опасного пути.

— Вы говорите — бороться! Нет, борьба — это нечто иное. Если один обладает всем, а у другого — ничего нет, какая же тут борьба? Стоило нам растеряться оттого, что страна лишилась твердой валюты, — и уже банки и промышленность прибрали к рукам все, что имело денежную ценность. Точно взломщик, похитивший ваши жемчуга темной ночью, когда вы заснули.

Нора Шаттих играла длинной нитью жемчуга, и это навело его на сравнение.

— Теперь им не хватает одного: участия в политической власти, которая пока еще за нами. По ней-то они и тоскуют. Вот почему они нанимают вооруженные разбойничьи шайки и умышленно истощают государственные финансы: потом они выступят в роли спасителей. И это им удастся. Горстка богачей еще раз захватит всю власть, как прежде — горстка князей. Но это ненадолго. Могу дать письменное ручательство, — ненадолго! Так или иначе, а кое-чему мы все-таки научились!

— Ну, вот, все ясно, — сказала Нора Шаттих. — Вы большевик. Да кроме того, еще глупый мальчишка, потому что богачи — те, кого вы считаете богачами, — давно уже вывелись. Мы все работаем.

— Вы работаете? — спросил он, окидывая ее быстрым взглядом.

Взвинченный собственными громкими словами, он с откровенным вожделением рассматривал то, что она могла предложить — фарфоровые краски, крупное тело, блеск волос и платья, даже нос, напоминавший нос скелета. А ей показалось, что его пылающий взгляд устремлен только на ее жемчуга. Она сунула длинную нить в вырез платья. Он машинально наклонился, чтобы рассмотреть драгоценность. Там, внутри, был молочно-белый пейзаж и нежные возвышенности груди колыхались от учащенного дыхания.

Чтобы прийти в себя, злополучный Эмануэль стал позади Норы и попал из огня да в полымя. Ее обнаженная до низу спина была необыкновенно красива.

— Мой муж — это легко доказать — работает один за тридцать служащих вместе взятых. А жалованья получает только в двадцать раз больше.

Она говорила назидательным тоном, а Эмануэля за ее спиной бросало в жар и в холод. Он сбивчиво, скороговоркой бормотал что-то об участии в прибылях, об акциях, окладах, выдаваемых членам наблюдательных советов, — обо всем, что получал Шаттих сверх жалованья. Она авторитетно заявила, что все это сущие пустяки, и он оставил свои тщетные попытки.

— Чем, собственно, вы там занимаетесь? — спросила она недовольным тоном, но позы не переменила.

А Эмануэль в это время лихорадочно соображал, что произойдет, если он возьмет да и поцелует эту большую голую спину. Ведь ясно: для того ее и подставили.

«Я молод», — думал юноша, чтобы распалить себя, но толку от этого было мало: он трусил.

— И это все, что вы можете мне сказать? — прозвучал спереди голос дамы.

И он снова завел свою песню о самовластье концерна, о том, что у него нет ни малейшей надежды на самостоятельную жизнь, о духовной кабале.

— Рано или поздно она не минет никого, мы скованы по рукам и ногам, и это порождает чувство неполноценности. Даже уехать из этого города, появись у меня такое желание, я и то не мог бы!

— А вам хотелось бы? — спросила Нора Шаттих и первый раз обернулась к нему. — Вы эгоист, как все мужчины, любого поколения. Вы все время развлекаете меня перечислением собственных забот и даже хотите уехать. А я разве могу уехать? Я здесь пленница. — И устало добавила: — Золотая клетка все та же клетка. Вы хорошо разглядели меня?

— Я чересчур много на вас гляжу, — ответил он.

Лицо ее все еще выражало усталость, жажду чуткого, бережного обращения.

— Я страдаю от успехов этой посредственности, моего мужа, к которому я так же прикована, как вы к своему концерну. Как человеческая личность, я стою больше, чем он, и эта «прибавочная стоимость» никогда не будет реализована. Вы понимаете? Я — словно мертвый капитал, а время уходит. Я могла бы еще пожить в Берлине, а потом уж засесть здесь на привязи… Вы понимаете меня?

— Понимаю, — с готовностью откликнулся он.

— Волноваться по утрам — для меня яд. — И рука ее скользнула в потайное местечко, к сердцу. — Позвоните горничной!

Зачем она это сказала? Звонок был под стеклянной крышкой стола.

— Или сами помогите мне прилечь!

Эмануэль молча избрал последнее. Молодой человек повел сорокалетнюю красавицу налево, и когда он распахнул дверь, за ней и вправду оказалась спальня; впереди находилось еще небольшое помещение, где стоял диван. Но кто это поджидает их у зеленого шелкового занавеса, задернутого лишь наполовину? Горничная Мариетта.

Состроив невинную и почтительную физиономию, наблюдала она вступление в спальню своей госпожи под руку с молодым человеком.

Мариетта озабоченно взбила подушки и лишь чуть-чуть, да и то больше для вида, прикрыла госпоже ноги… Нора опустила веки, а ее поклонник удалился вместе с плутовкой за занавес.

— А что теперь? — спросил он.

— Будьте только осторожны, — шепнула Мариетта, — иногда она кричит.

Умная девушка исчезла, предоставив молодому человеку самому выпутываться из трудного положения. Он уже собирался улизнуть, но вдруг заметил, что дама смотрит на него из-под полуопущенных необычайно длинных и густых ресниц.

О, у нее были кое-какие прелести, ноги, например, так и оставшиеся непокрытыми. Заметив, чем он заинтересовался, она невинно спросила:

— Сколько лет дали бы вы моим ногам?

— Если бы я не знал, что им тридцать, то подумал бы: восемнадцать!

Ответ пришелся ей по душе, она улыбнулась улыбкой мученицы.

— Положите мне подушки повыше! Я хочу, чтобы вы оставались поближе ко мне. Так лучше для нас обоих. Кстати, с кем вы изменяете вашей жене?

Он покраснел, с раздражением чувствуя, что кровь прилила ему даже к ушам. Он стоял перед Норой Шаттих пень пнем, потому что не вовремя вспомнил об Инге.

Ее образ, казалось отодвинувшийся вдаль, вдруг завладел Эмануэлем с неожиданной силой. Юноша ощущал его почти физически: как будто Инга вошла в комнату, Эмануэль даже перестал слышать, что говорит Нора.

Она, кажется, повествовала об одном из директоров «И. Г. Хемикалиен» — даже о председателе, и это каким-то образом было связано с ее ногами. Впрочем, может быть, и с другой частью тела — с грудью, что ли в честь председателя она обнажила грудь, а он вдруг предпочел спину. Можно было подумать, что говорилось о жарком — так деловито излагала эта дама все подробности.

— Да ведь и вы тоже обозревали сколько могли мою спину. Я знала, чем вы были заняты.

Нора придала своему лицу выражение актрисы, разыгрывающей сцену тяжелой душевной борьбы, в которой она изнемогает. Между тем Эмануэль уже приходил в себя. От мысли об Инге, присутствие которой он только что физически ощущал, его возбуждение не только не улеглось, но еще больше усилилось. Вся эта путаница чувств возмущала его, и он подошел к даме. «Будь что будет», — подумал он и положил руку на ее ногу.

Она, словно не заметив этого, как ни в чем не бывало продолжала рассказывать, что каждую минуту готова обмануть Шаттиха. Да и что за важность — при их-то духовной разобщенности. Если муж — человек с «гнилой сердцевиной», он не имеет права на ее верность… Следовательно, жена получает обратно свою свободу.

Это словцо — «гнилая сердцевина» — подвернулось ей весьма кстати. Она еще несколько раз бросила мужу упрек в этом недостатке. По ее словам, Шаттих был всего-навсего изворотливый деляга и ничтожество, пока еще не изобличенное. Тем хуже для его жены. Уж во всяком случае не ради него отказывалась она от настоящего союза… Нога, на которой лежала рука Эмануэля, дрогнула.

Дело в том, что она взяла на себя моральные обязательства по отношению к человеку, с которым редко встречалась, который не дарил ее своим доверием; она часто даже забывала о нем. Но это был настоящий человек, — о его благородстве Нора не могла думать без слез. Он давно отрешился от всякой пошлой корысти, жил честно и мудро. У него была большая семья — и никаких капиталов, прибавила она для полной ясности. Эмануэль понял, что она говорит о его тесте Бирке. Значит, и на нем эта ненасытная женщина испытывала свои чары, одному богу известно сколько лет назад. Эмануэль снял руку с ее ноги.

«Иногда она кричит», — предупредила его горничная Мариетта. На сей раз Нора Шаттих решила сыграть на его нервах более изысканную симфонию. Ее действие было весьма ощутимо, Эмануэль совсем обессилел. Юноша 1929 года впервые познал, на что способны женщины с эротическими традициями. Он понял, что его сверстницы наивны и лишены исторического опыта в делах любви; вот так же и ему не хватает опыта в других делах. Нора Шаттих, думал он, это «дама восьмидесятых годов». А о них он был наслышан. Даты, правда, не сходились, но само понятие было к ней вполне применимо.

Уразумев это, он вооружился сознанием превосходства своей эпохи.

— Главный инженер Бирк не обладал вами, — сказал он внушительно. — И президент «И. Г. Хемикалиен» — тоже. И никто другой не обладал. Это верно. Но это единственное, в чем я вам верю.

— Всему верить — да это был бы сплошной ужас. От скуки деваться некуда было бы, — сказала она.

Ее лицо стало таким, каким оно, вероятно, бывало только в минуты одиночества, — оно выражало усиленную работу мысли.

— Пусть лучше никто не верит тому, что было в моих словах правдой и что ты, мой мальчик, пропустил мимо ушей, — сказала она.

Для него это было слишком мудрено. Пока он делал выводы, она поднялась.

— И все же я отдохнула, — услышал он и не понял, почему — все же. Но догадывался, что этими словами она хотела его уязвить. И в самом деле, она спросила: — Кто ваши друзья?

Теперь ему стало ясно, что Нора Шаттих ищет более пылких партнеров для своих эротических опытов. Часок, проведенный с Эмануэлем, был для нее всего лишь отдыхом. Как ни страдало от этого его самолюбие, он довольно хладнокровно ответил:

— Есть у меня три близких друга. Один из них боксер, этот наименее интересен. Другой слишком умен для меня, вы могли бы им заинтересоваться. А у третьего, как он сам говорит, все задатки убийцы.

— Приведите ко мне всех этих милых молодых людей. Завтра мой муж, если не ошибаюсь, уезжает в Берлин. Я собиралась на чай с танцами, но, может быть, отговорюсь головной болью.

VI

Дом Шаттихов был построен в добрые старые времена, в 1909 году, и ни один звук не проникал через стены и полы. Если бы Нора Шаттих и Эмануэль Рапп находились в здании новейшего типа, они услышали бы какие-то толчки, даже пребывая двумя этажами выше. Это рейхсканцлер в отставке Шаттих с размаху перепрыгнул через стоявшую поперек комнаты кушетку и тут же опрокинул тяжелый стол с папками и бумагами. Он стоял и ругался среди всего этого разгрома.

— Дамы приходят к главному директору с напрасной мечтой: начнутся шашни, и они обвинят меня перед заводским комитетом в злоупотреблении властью. Только все это ни к чему, фрейлейн… — Тут-то он и прыгнул через кушетку.

Все произошло совершенно неожиданно. Шаттих захватил Марго врасплох. При всей своей ловкости и гибкости она едва успела увернуться и спрятаться за груды папок. Стол опрокинулся, упавшие папки развязались, и Марго сунула между ними носок туфли. Стоило Шаттиху шагнуть к ней, и все дела Союза рационализации Германии разлетелись бы по комнате. Шаттиху пришлось сдаться, но в предательском мозгу политика явно зарождалась какая-то новая тактическая хитрость.

Марго ни на секунду не верила его словам. По чисто профессиональной привычке он всегда говорил обратное тому, что делал. В глупость человеческую он верил глубоко и незыблемо и нисколько не сомневался в том, что сумеет доказать Марго, будто вопреки очевидности не он ее преследует, а она его. Марго поняла, что ей в свою очередь надо как-то провести его.

— Вы ничего не слышите? — спросила она, притворяясь испуганной.

— Ничего не слышу, продувная вы бестия! — сказал он, глядя на нее злыми глазами. — Лакей отослан, а у жены в гостях мужчина. — Эти слова он выкрикнул фальцетом и очень злорадно. И ему в самом деле удалось испугать Марго, которая мучительно задумалась о том, что происходит в этом доме. Впрочем, она быстро оправилась от своего замешательства. Однако нападающая сторона использовала его для новой атаки. На этот раз Марго поджидала врага во всеоружии.

— Ну? — спросила она, когда он подошел к ней вплотную. Шаттих на мгновение растерялся, и Марго сказала: — Послушайте, господин Шаттих. Дело не в заводском комитете. Для пожилого мужчины вы еще довольно крепки физически: но у вас не хватит ума выманить изобретение у моего Эмануэля — нет, это исключено! А ведь вы, как ни буяните, в глубине души только этого и добиваетесь!

— Ну, так поговорим о деле! — Он тотчас же сдался, как сдавался всегда, утратив власть над обстоятельствами. Эта маленькая женщина оказалась сильнее, чем он предполагал. Придется обойти ее иным путем.

— Поставим-ка сперва стол на место!

Занялись столом, бумагами, и это дало ему возможность выиграть время. Но и Марго успела уже все обдумать. Неизвестно, в чьих интересах она работает, помогая Эмануэлю. Может быть, для Инги или для какой-нибудь другой случайно подвернувшейся женщины, достаточно безрассудной, чтобы с ним бежать. По своей неуравновешенности Эмануэль готов пойти за любой. Если жизнь поманит его какой-нибудь несбыточной надеждой, он погонится за ней. Любить? Нору Шаттих он не полюбит, насчет этого Марго спокойна, но Ингу он может полюбить. Да он уже любит ее. Стоит лишь Инге мигнуть. Надолго ли — это другой вопрос. Инга еще не знала серьезных привязанностей. Неужели это будет Эмануэль? Вот был бы ужас, всесокрушающий ужас!

Марго пришлось сразу продумать все, все — за какую-нибудь минуту, пока она подбирала с полу разлетевшиеся бумаги. Нет, она не верит, что Инга сумеет его удержать. На это способна только она, Марго. Ведь от этого зависит ее жизнь. От обладания Эмануэлем Раппом зависит жизнь молодой женщины с белой кожей, черными, но, к сожалению, порой молящими глазами, с задорно вздернутым носом. Мысленно окинув взглядом эту молодую женщину, точно некую постороннюю особу, Марго деловито сказала себе: «Эта сумеет положить конец всему».

— Господин Шаттих, — обратилась она к главному директору. — Не удивляйтесь. Я хочу сделать вам серьезное предложение.

— Это становится интересным, — сказал он, не меняя выражения лица.

— Вы продадите наше изобретение за границу. И за это станете участником в деле, — выпалила она.

Великий делец посмотрел на нее снизу вверх. Сколько снисходительной иронии! Нечто убийственное. Но Марго держалась храбро.

— Почему бы и нет, господин Шаттих? Живи и жить давай другим. Где это написано, что мы обязаны попросту дарить наше изобретение?

— Могу точно указать, сударыня. В законе о разглашении производственной тайны. — Он сказал «сударыня», здесь уже не было иронии, исчезло вожделение, он лишь решительно защищал занятую позицию.

— Разглашение производственной тайны — это государственная измена, — сурово заключил он. — Ваш случай можно подвести под параграф о разглашении военной государственной тайны. Это преступление рассматривается в своде законов наряду с убийством. Можете представить, какая вам угрожает кара.

— А разве это непременно откроется? Если вы будете участвовать в нашем деле?

Он оторопело взглянул на нее. Чисто по-женски — ни малейшего стыда в вопросах правосудия! Ни один из его друзей-дельцов не рискнул бы брякнуть такое без всяких околичностей. Он забыл свою строгость и, оглянувшись по сторонам, сказал с таинственным видом:

— Для меня такие вещи чересчур рискованны! Скажите своему супругу, чтобы он и не думал об этом деле. У нас есть отдел контроля. Я вам говорю об этом только потому, что, может быть, использую вас для работы в нем. Вы, кажется, подходите к этой роли.

— Вот и устройте меня поскорее в этот отдел; я возьму дело в свои руки, а концерн и знать ничего не будет.

— Ничего вы там не возьмете в свои руки. За вами будут наблюдать. Впрочем, вы уже и сейчас под наблюдением, как и все другие — даже я… Однако… Я слишком много сказал вам, — спохватился он. — И чего ради?

— Да, чего ради? А ради того, что вам хочется сделать со мной это дело, — сказала невинная искусительница.

Он засопел.

— Я другое дело сделаю с тобой. Уж будь уверена. Теперь ты посвящена и должна остаться у меня. А мужа — брось.

— Сначала надо еще выманить у него изобретение, — возразила Марго, стараясь ответить на его взгляд, как сила отвечает силе, и подтвердить нотку воровского сговора, прозвучавшую в тоне его слов.

— А! Ну, это само собой, об этом ты позаботишься, пока я буду в отлучке. Завтра вечером я уезжаю в Берлин… И как только вернусь, немедленно вступаю во владение: а) изобретением, б) невестой.

Он снова попытался неожиданно обнять ее своей короткой ручкой. Но его секретарша уже сидела за машинкой.

— Продиктуйте-ка мне письмо председателю «И. Г. Хемикалиен».

— Об этом у нас и речи не было.

— Но вы все время об этом думали.

— То есть не я, а вы об этом думали.

Он опять сказал «вы». Такая сила чувствовалась в этой женщине.

— Вы собирались довести до сведения господина председателя, что по старой дружбе хотите сообщить ему об изобретении некоего, лично вам неизвестного господина X. Пока вам не удалось установить, кто скрывается за посредником. А изобретение вы находите эпохальным…

— Где вы откопали такое словцо? — удивился Шаттих. Ему надо было как-то выиграть время.

— А не составить ли мне самой это письмо?

— Об этом не может быть и речи, — ответил Шаттих и, садясь, придал своему лицу официальное выражение. Он продиктовал маленькой деловой женщине приблизительно то же самое, что она придумала. Поднимая на него глаза, она каждый раз видела на его лице все ту же маску официальности. Но куда она не могла проникнуть взором, — так это в мысли, которыми исподтишка потешался этот мастер обрабатывать людей.

«Маленькая деловая женщина страшно удивится действию своего замечательного письма, даже если я отправлю его. А физиономия, которую состроит ее любезный муженек, радует меня заранее».

Когда письмо было готово, Шаттих вышел из комнаты. Он был уверен, что его секретарша тотчас же бросится к телефону. Так оно и случилось. Сначала она допросила горничную Мариетту и заставила ее поклясться, что Эмануэль уже ушел от Норы Шаттих. Затем позвонила домой, в больницу, в кафе «Централь» и к друзьям мужа — Эману и Мулле, — и все напрасно. Она вспомнила, что боксер Брюстунг поехал кататься с ее сестрой и братом. Вряд ли Эмануэль проводил воскресенье у старшей сестры Эллы. Так где же он? Значит, с Ингой? Конечно, с ней.

Как только Марго пришла к этому выводу, она тут же собралась уходить, хотя и не знала куда. Поэтому она еще расспросила внизу, у выхода, жену портного Ландзегена: и муж и жена оба работали при доме швейцарами. Рядом с выходной дверью была деревянная лесенка, ведшая вниз, в швейцарскую. Тучные супруги выплыли друг за другом из своего закутка. Седобородый Ландзеген был в шерстяной фуфайке, жена — в слишком узком для ее телес платье; на лице этой женщины ясно запечатлелось ее бурное прошлое.

— Господин Рапп пошел направо, я видела, — доложила фрау Ландзеген.

— И фрейлейн Инга тоже направо, — добавил портной.

— Осел!

— Не знаю, с чего это Мелани вечно огрызается. Свои супружеские обязанности я выполняю на совесть.

Этого пошляка забавляло, что у него под шерстяной фуфайкой колышется от смеха живот. Неплохое воскресное развлечение — занимать слишком чопорную дочь инженера двусмысленными рассказами из своей жизни.

— Она, знаете ли, в прошлом видала виды. Разве не так, Мелани? Вот мужу и приходится быть начеку. Того и гляди заведет себе милого, да еще какого! Желторотые пареньки — вот ее новая забава!

— У него мозги набекрень, — беззлобно, скорей даже весело сказала женщина.

— Так оба ушли направо? — переспросила овладевшая собой Марго.

— А что ж тут такого, дитятко, — фамильярно заметила швейцарша.

Ландзеген, напротив, угрожающе сказал:

— Дела! Дела!

— Ну чего дурака валяешь, — уже на улице донеслась до Марго ругань так называемой Мелани.

Очевидно, у этой пары пошляков успело сложиться свое твердое мнение об Эмануэле и Инге. Вот до чего дошло, пока Марго попусту тратила время, терзаясь сомнениями. Может быть, для иного вывода надо быть либо очень доброжелательным, либо глубоко равнодушным, думалось молодой женщине. Второе встречается чаще. И, разумеется, следует ожидать, что любой наблюдатель со стороны будет считать ее мужа любовником ее сестры.

И вдруг Марго показалось, что она бредет по чужому городу. Она не узнавала ни людей, ни улиц. Улицы стали шире и пустынней, а в людях она замечала черты полнейшей бесцельности. И в людях и в улицах. Да и сама Марго не знала уже куда и зачем ей идти, двигаться не имело смысла. Тогда она посмотрела на небо и сразу все поняла. Воскресенье, весна, не привыкший к безделью и потому неприветливый народ. Даже у четы Ландзеген прибавилось злости в этот весенний воскресный день! Они злобствовали от безделья. Все это случайности. Да и сама Марго, позвони она Эмануэлю раньше, разве терзалась бы теперь страхами?

Она ведь решила работать на Эмануэля при любых обстоятельствах. С глазу на глаз со столь опасным Шаттихом она чувствовала себя спокойной, смелой. А здесь, среди безобидных, принаряженных ради праздника людей, она потеряла голову из-за каких-то случайностей. Если так и дальше пойдет, то дело будет потеряно и для нее и для Эмануэля; и прежде всего они потеряют друг друга. Марго дала себе слово не удивляться никаким сюрпризам, а твердо идти своей дорогой.

Она спохватилась, что пошла не в том направлении — налево; наверное, для того, чтобы удрать от той пары. На Паркштрассе она повернула обратно, иначе забрела бы в самый красивый район города — эта дорога мало гармонировала с томившим ее волнением. Вот кино «Марморхауз», еще вчера вечером они сидели здесь вместе в самом обычном настроении, хотя уже началась эта небывалая с сотворения мира неделя, — если к ней вообще применимы человеческие мерки. Полицейский, направлявший с высоты своего цоколя уличное движение и по нескольку минут дожидавшийся какой-нибудь несчастной машины, показался ей еще более нелепым, чем всегда.

Вот Сенной рынок, фонтан и в сторонке общественная уборная. Марго собиралась, минуя свой дом и чету Ландзеген, пройти вправо, в парк Монбижу. Но заметила сквозь решетку, что в парке много народу. Вряд ли Инга и Эмануэль будут прогуливаться среди «законных» парочек. И Марго решила снова пройти мимо своего дома.

Она чуть было не свернула в ближайшую улицу, ведшую к мосту, — этой дорогой она в старые добрые времена ходила к отцу. Как часто он стоял здесь под навесом и командовал своим штабом! Дочь начальника всюду пропускали беспрепятственно, а он тотчас же прерывал работу и выслушивал ее. Ах! как все переменилось! Отец в больнице. Но ведь он еще жив, он может выслушать ее, когда она придет. Марго заспешила. Тротуар был узкий, кто-то шагал ей навстречу; она посторонилась и задела плечом стену церкви св. Стефана.

Марго мысленно устремилась к отцу, умоляла его помочь ей. Как бы устроить, чтобы он позвал Ингу к себе и удержал ее от рокового шага?.. Но как найти ее, если она бродит с Эмануэлем неведомо где. Да и в городе ли они еще? Может быть, сбежали уже? Эмануэль из породы людей, которым ничего не стоит сбежать, а Инга из тех, кто не умеет сопротивляться… Марго была в таком смятении, что не заметила, какого здания коснулось ее плечо, и остановилась перед неожиданно надвинувшимся на нее порталом, по ступеням которого поднимались люди.

Она подняла глаза. Какой будничный вид! Точно с таким же выражением лица эти люди выходили бы из здания полиции, расположенного против церкви, и уж конечно с большим оживлением переступали бы порог ресторана «Немецкий очаг», находящегося на углу. Эта мысль скользнула в ее сознании лишь мимоходом. Марго окинула взглядом церковь, но от церкви на нее пахнуло той же обыденщиной, что и от всех прочих явлений и каждодневных компромиссов жизни. Молодая женщина с белой кожей, черными, но, увы, порой молящими глазами и вздернутым носиком торопливо прошла мимо. Чувством, нараставшим в ней сейчас, была ненависть.

Она ненавидела сестру: никогда еще до сих пор не находила она в себе силы для такой ненависти. Ведь по всему своему духовному складу Марго не допускала, что сестра может быть врагом. Что бы ни случилось, как бы неправа ни была сестра, как бы ни оттесняла она Марго, ни покушалась на ее долю счастья — Инга всегда была к этому склонна, — она все же оставалась сестрой и не могла быть врагом. Поэтому чувство, зародившееся в душе Марго, было гораздо большим, чем ненависть, — это было новое мироощущение. В жизни не существует настоящей близости, не существует ничего прочного; Мы судим вкривь и вкось о сестре, потому что мы слабы и нам стыдно разобраться даже в себе самих… Иначе мы открыли бы, что бродим в страшном одиночестве по бесконечной голой улице с запертыми домами, — такой узкой, что солнце лишь чуть-чуть касается самых высоких окон на одной ее стороне.

Марго и в самом деле давно уже шла по такой улице. И шла верным путем: старые предместья, старый мост, больница. Но вот неподалеку от моста на ту же улицу свернула еще одна фигура. Инга. Она лениво брела впереди, не замечая сестру. И все в ней было ненавистно Марго — и красота, и ленивая поступь, и то, что она была здесь и что она вообще существует, и, главное, букетик фиалок за поясом. И все это с каждым мгновением становилось невыносимее. Если бы в сумочке у Марго было оружие!.. Тут Инга обернулась, они подходили к мосту.

Слишком грациозное колыхание бедер прекратилось, Инга замерла, она была поймана и не знала как быть.

— Так вот где вы встречаетесь, — сказала Марго и не получила ответа. Сестры стояли у моста совсем одни. Жители фабричного городка сидели по домам и обедали. Но по реке плыло много лодок с загорелыми юношами и девушками, пестрели свитеры, яркие шелковые флажки, а небо окрасило реку в густо-синий до черноты цвет. Домны среди нагромождения угля стояли, будто отвернув головы, не удостаивая взглядом ни людей, ни ландшафт.

— Как бы тебе не пришлось искать его в реке, — произнесла Марго, сама не зная, что она хочет этим сказать. Злоба душила ее, и слова ее только это и выражали: в них звучала злоба. Инга пожала плечами.

— Сумасшедшая, — сказала она и сразу почувствовала облегчение.

— Ах, сумасшедшая! А почему же ты отказалась поехать с Брюстунгом? А почему ты слоняешься здесь, где никто не может вас встретить? Толков уже сколько угодно. Ты ставишь себя в смешное положение.

И все-таки Марго, как ни душил ее гнев, продолжала размышлять. Она хорошо знала, что Инга не ставила в смешное положение ни себя, ни сестру, комической фигурой был, вероятно, мужчина, которого теребили со всех сторон. Но как раз с этим Марго ни за что не согласилась бы. Она снова пробормотала первое, что пришло на ум, лишь бы дать выход гневу. А к гневу прибавилась еще досада на себя. Поэтому она кричала все громче, все злее.

— Ты хотела добиться, чтобы он сбежал с тобой. Скажешь, это моя выдумка, — крикнула она, отвечая на безмолвный вопрос Инги. — Да он же сам сказал мне об этом.

Марго заплакала, в ее сорвавшемся голосе слышались слезы бессилия. Все, что она говорила, было сплошной ложью, даже на мужа она взвела поклеп. Как это случилось? Быть во всем правой и все же почему-то непрерывно врать и клеветать. Как ей теперь попрекнуть Ингу фиалками, уж конечно это подарок Эмануэля. Все, что произошло здесь, у моста, было ей теперь непонятно; хотелось одного — уйти; тело ее уже напряглось для поворота, как вдруг в последнее мгновение у нее вырвалось единственное бесспорно верное слово:

— Проститутка! Вот ты кто — проститутка!

Но это слово, как только Марго произнесла его, сковало ее по рукам и ногам. О том, чтобы уйти, теперь нечего было и думать; перед ней стояла Инга, ее сестра, превращенная этим словом в какое-то новое, необычайно интересное существо. Марго с любопытством ждала. И не было уже в ней ни гнева, ни досады.

Инга, будто она ничего и не слышала, сказала:

— Я шла к отцу.

Усталость и печаль — вот все, что почувствовала Марго в этом ответе. Да ничего другого и не было. Обидное слово не коснулось Инги.

— Я хотела поговорить с отцом… Если бы ты была другая!..

Марго опустила глаза. Она думала: «Я? Я опускаю глаза? Мне быть другой? Какой же это мне быть, чтобы она говорила не с отцом, а со мной? Непонятно». Она подняла веки и увидела, что Инга так же растерялась, как она сама.

— Я тоже собиралась к отцу, — сказала нерешительно Марго. Что же им, рядышком теперь идти? — Иди лучше ты.

— Но ты не другая, — сказала Инга решительно и в то же время бережно.

От этого Марго содрогнулась. Они с Ингой уже вышли из того возраста, когда, поссорившись, попросту вырывали друг у друга куклы из рук. И ей вдруг это стало до ужаса ясно. Теперь у них возникали сложные и противоречивые мысли, слова, лишь на мгновение казавшиеся полной правдой, чувство благодарности за детство, которое они прожили вместе, и глубокий упрек за него же. Но что толку, если все это сложное сплетение мыслей и чувств привело их к тому, что они все-таки рвут друг у друга куклу, пока у нее не отскочит голова или не вывалятся внутренности.

Когда Марго повернулась и ушла, ее охватили новые, еще худшие страхи: Эмануэль может погибнуть не только для нее, но и вообще. «Я должна его удержать», — храбро твердила она всю дорогу, возвращаясь домой по большому пустынному предместью. — Если на время Инга и получит его, это ведь еще не конец. «После этого он будет по-настоящему принадлежать мне».

Марго не говорила: я борюсь и страдаю, хотя эти или подобные этим слова смотрели на нее с афиш кино, мимо которого она проходила. Ей не казалось, будто она играет какую-то интересную, роль. Она вовсе не собиралась подолгу заниматься своими ранами, упражняться в стенаниях; надо было действовать, и действовать разумно. А теперь пора позаботиться об обеде. Если Эмануэль и встретился с Ингой, то ведь в конце концов вернутся же они домой.

Когда Марго опять задела плечом стену церкви св. Стефана, у нее вдруг мелькнула мысль, которую она тут же привела в исполнение: поднялась по ступенькам, не оживляемым теперь ничьими шагами. Непринужденно окинув ясным взором мистические своды, она села и стала молиться. Молилась она с глубокой и страстной сосредоточенностью. Если бог обитает в этих стенах, он услышит ее. Но Марго прекрасно знала, что ее молитва, даже никем, кроме нее, не услышанная, вдохнет в нее новые силы.

VII

Расставаясь с ужасным Шаттихом, Эмануэль решил во что бы то ни стало одержать над ним верх. Прежде всего он отправился к своему приятелю Эману. Это был типичный «человек со связями». Он-то сумеет добраться до председателя «И. Г. Хемикалиен»! Эмануэль задумал использовать в интересах своей скромной особы алчность обоих концернов-гигантов. Никогда ни один из них не уступит другому взрывчатое вещество наивысшей бризантности, которого ждет весь мир. Надо только получше в этом разобраться… Но Эмана он уже не застал.

Из квартиры приятеля Эмануэль позвонил его возлюбленной. Это была девушка из хорошей семьи, иначе тщеславный Эман держал бы свою связь в тайне. На вопросы Эмануэля молодая женщина отвечала весьма невразумительно, так как пребывала в лоне своей семьи. Пришлось отправиться к ней лично.

Господин Бауш, владелец фирмы «Электролюкс», проводил воскресенье на террасе своей виллы, выходящей в сад. При виде этой комфортабельной обстановки Эмануэль почувствовал свежий прилив энергии.

— Теперь все движется быстрее, — сказал он в ответ на какое-то замечание Бауша, с которым вступил в беседу. — Скажем, какое-нибудь изобретение… Если взяться за него умело, так в один час можно заработать больше, чем фирма «Электролюкс» дает в десять лет. Темпы нашей эпохи!

Сорокалетний здоровяк Бауш ничего не имел против пашей эпохи, но был предубежден против Эмана. Он не мог решиться открыто признать его другом дочери. Однако строгое вмешательство противоречило бы духу времени. Морально Бауш не чувствовал почвы под ногами. Он был любезен с молодой четой, но вредил Эману где только мог.

— Не очень-то полагайтесь на нашего друга! — ухмыляясь, сказал он Эмануэлю. — Это молодой человек новейшей формации. Кажется, он весь к твоим услугам, а он уже трем другим служит. Я это очень ценю в нем, — прибавил он скороговоркой, чтобы не испортить настроение дочери. — Кэтэ, наш друг может прийти с минуты на минуту. Поставь на стол перед его прибором розы, ты ведь знаешь, он очень это любит… На последней клумбе распустились как раз три новые розы. Не срежешь ли ты их, дорогая?

Дочь ушла, пожимая плечами; Бауш тотчас же зашептал:

— Положение нашего друга в концерне до сих пор для меня не ясно. Вы не обратили внимания? Он человек влиятельный и несколько раз, как бы это выразиться, даже оказывал мне поддержку. Но собственного капитала у него нет. Кстати, что он продает? Когда начинаешь наводить о нем справки, его как будто никто не знает.

Бауш многозначительно помолчал. Эмануэль сказал:

— В концерне он делает то же, что и я!

— Будем надеяться, что это именно так. Но при встрече с вами, например, я не испытываю такого впечатления, будто за моей спиной стоит сам дьявол.

Молодой гость решил, что Бауш — человек устарелых взглядов, вот почему его пугает такое современное явление, как Эман. Но госпожа Бауш, державшаяся где-то на заднем плане, вышла и заявила своему супругу, что будущий зять просто-напросто не питает к нему доверия.

— Мне он все объяснил: какие дела ему поручает концерн и все прочее. Я как женщина не во всем разбираюсь, но это ведь не имеет особого значения. Во всяком случае, ему нужно дождаться большого дела.

Эмануэль перебил ее:

— Какого? — Это слово он носил в себе со вчерашнего дня. И когда его произнесли вслух, невольно вздрогнул.

— Большого дела, — повторила госпожа Бауш, не вкладывая в свои слова особого смысла. — Тогда он получит повышение по службе и сможет посвататься к девушке из хорошего дома. — Последнее было сказано как будто мимоходом, но весьма многозначительно.

Фрейлейн Бауш уже вернулась, мужчины встретили ее почтительно. Она сказала:

— Этот красавец опять не придет. Ты хочешь знать, что он продает? Да я и сама этого не знаю. Я знаю только, что в баре «Централь» есть продавщица, выкрашенная под блондинку, по фамилии Зонненшейн…

— Ну, ну, дитя мое… — спокойно сказала мать.

— Ты права на все сто процентов, — поддержал ее отец.

Гость раскланялся:

— В эти часы в баре «Централь» еще никого нет. За это я ручаюсь.

Тем не менее Эмануэль тотчас же туда отправился. Расходы на все эти поездки начинали его беспокоить. Для того ли он обзавелся собственной машиной, чтобы Брюстунг с малышами развлекались на ней в свободное время, да еще в такой бесконечно утомительный для него, Эмануэля, день? А боксеру куда полезней помассироваться да соснуть. Ведь этим вечером решается его судьба.

В баре «Централь» Эмана и в помине не было. Но и фрейлейн Зонненшейн еще не пришла; поэтому отсутствие Эмана ничего не доказывало. Нерабочие часы Зонненшейн обычно проводила в соседнем баре «Эльба», на Паркштрассе. Эмануэль и туда бы заглянул, но его задержал Мулле.

Был уже час дня. Трудно сказать, обедал ли Мулле, но выпил он немало и теперь в кругу таких же, как он, забулдыг повествовал о том, каким образом он приобрел свой клочок земли.

— Мне всегда нравилось жить в деревне. Когда мне было четырнадцать, я состоял в банде взломщиков, нашей специальностью были витрины и автоматы, а доходы шли на поездки в горы и к морю. Помнишь, Эмануэль? — многозначительно спросил он и повис на нем, да так, что невозможно было отцепиться.

— Ну, и нагрузился ты, дружище, — сказал Эмануэль. О прошлом приятеля ему было известно лишь то, что оба они одно время получали одинаковое пособие. — Какие уж доходы от твоих автоматов! Скажем прямо, получать пособие по безработице было и то куда прибыльней. Да еще пособие на квартиру, да еще касса взаимопомощи — вместе это составляло сто шестьдесят марок. В ту пору на такую сумму можно было купить в рассрочку виллу.

— Что я и сделал! — Коренастый Мулле выпятил грудь и расправил плечи. — Купил небольшой участок, а задатку дал пятьдесят марок, вносить полагалось по тридцать ежемесячно. За три месяца я задолжал, столько же времени тянулся суд, затем я сделал еще взнос в пятьдесят марок. И к пособию по безработице прибавился доходец с земли. Разжился кирпичиком, выстроил домишко. Так вот и сделал дельце. Ваше здоровье!

Мулле в упоении откинул назад голову. Лицо у него было совершенно плоское.

— Спекулянт! — крикнул один из его собутыльников, обычно во всем с ним согласный. — Вредитель! Народ грабишь!

— А ну-ка понюхай мой кулак, — ответил Мулле и стал в боевую позицию.

Вокруг них уже раздавались подстрекающие возгласы: «Дай, дай ему!» Парень, обругавший Мулле, приготовился к драке, но потихоньку отступал. Он так и сыпал воинственными словами:

— Да таких, как ты, я шестерых одолею! — а сам с пренебрежительным видом все отходил. Мулле снова прилип к Эмануэлю, вцепившись ему сзади в плечо; другую руку он угрожающе простер в сторону противника, который успел тем временем добраться до двери. Зрители продолжали науськивать:

— Дай, дай ему!

— Я тебе все кости переломаю, — угрожал Мулле. — Самолично или всю свою банду созовешь?

— Паразит! — выкрикнул Мулле. И в дальнейшем придерживался уже одного этого эпитета.

— Тоже мне владелец виллы! Твою краденую лесную лачугу займет Ротфронт!

— Паразит!

— А ну подойди!

И так как Мулле действительно толкнул вперед Эмануэля, на котором он все еще висел, парень крикнул:

— А тоже корчит из себя героя!

— Паразит!

Это было последнее услышанное парнем слово: он уже захлопнул за собою дверь. Кельнер дожидался его во дворе со счетом. Оттого-то и кассирша не выражала беспокойства. Она любезно помогала Эмануэлю дозвониться в бар «Эльба». Телефон помещался на столике возле нее; в зале стоял оглушительный шум, да и в «Эльбе», по-видимому, было не тише. Поэтому долго не удавалось связаться.

— Не у вас ли господин Эман? — по очереди кричали в трубку Эмануэль и девушка.

Мулле с визгом защищался от обвинения в спекуляции.

— Если уж некуда будет податься, так знаете на что я пойду? Сказать вам?

— На убийство, — равнодушно бросил один из его единомышленников.

— Вот это правильно! — подтвердил Мулле, всем своим видом показывая, что разрешает восхищаться собой.

А девушка и Эмануэль продолжали поочередно кричать в телефонную трубку:

— Не у вас ли фрейлейн Зонненшейн? — Но и это трудно было узнать.

На Мулле посыпались возражения.

— Вот бы поглядеть, как ты укокошишь человека! Нет уж, Эрих! Ты такой же балда, как и все мы, так и будем до конца дней своих лямку тянуть.

— Концерн уволил меня за бузотерство! — негодовал Мулле.

— Ну, а теперь ты агент. Какая разница? Все тот же конвейер и тот же контроль.

Наконец Эмануэль удостоверился, что ни Эмана, ни его спутницы в баре «Эльба» нет. Он тотчас же предпринял новый шаг.

— Фрейлейн Мелите! Соедините меня с председателем «И. Г. Хемикалиен». Скажите, что вы секретарша доктора Мартини!

— Вот здорово! — ответила девушка. — А что мне перепадет, если дело выгорит?

— Я хочу только узнать, хорошо ли он спал, — заверил ее Эмануэль.

Мулле еще раз заявил своим собутыльникам, что лучше убить, чем остаться в дураках.

— Материнское наследство у меня все равно украли… Украл человек, который выбился в люди, стал теперь главным директором…

— Ну, хватит! — перебили его; песенка Мулле всем уже оскомину набила. Стоило ему напиться после обеда, как он заводил ее. По вечерам действие вина было слабее. Отнятое наследство и благородная родня занимали Мулле только в те часы, когда, кроме вина, его одолевали еще какие-нибудь заботы.

Кто-то крикнул:

— Завести граммофон! — Тотчас же из углов вынырнули какие-то девицы, зашаркали по полу парочки. Появилась и Зонненшейн. Эмануэль окликнул ее. На его плече лежала рука Мелите, в другой она держала телефонную трубку.

— Где Эман? — спросил Эмануэль.

— Когда мы выходили из дому, кто-то ему позвонил. Не знаю кто. Нет, не могу вам сказать. Он отвез меня к подруге и отправился по делам.

— У телефона личный секретарь председателя, — сообщила Мелите.

Эмануэль взял трубку.

— Как поживаете, господин доктор?

Голос показался Эмануэлю знакомым, но он никак не мог связать его с определенным лицом.

— Говорит доктор Мартини. Я только что прибыл из Лондона, — сказал Эмануэль с легким акцентом. — Мы могли бы сделать большое дело. Да, даже в воскресенье, — ответил он на заданный ему вопрос. — Воскресенье для меня не помеха…

— Да и музыка для вас, кажется, не помеха… Вы заключаете свои сделки только под музыку? Тогда мы позаботимся о подходящей инструментовке. — Голос вдруг изменился, он уже никого не напоминал. К изумлению Эмануэля, он произнес: — Мы уже осведомлены о вашем прибытии, господин доктор.

— Тем лучше, — сказал Эмануэль. По-видимому, его с кем-то спутали.

— Ваше изобретение нас заинтересовало.

И тут — изобретение. Впрочем, такие совпадения бывают.

— Мы пошлем к вам посредника для контакта. Разрешите узнать, где вы находитесь?

— В больнице по левую сторону реки, — не задумываясь, ответил Эмануэль.

— Отлично! — Говоривший, как видно, не нашел в этом адресе ничего странного.

— Жду вашего представителя через час, — скороговоркой произнес Эмануэль и положил трубку.

Закончив этот смелый разговор, Эмануэль почувствовал себя как бы слегка оглушенным. Он видел, как его приятель Мулле вырвал сигару изо рта незнакомого посетителя: снова разразился скандал. Фантазия Эмануэля опережала события. Ему уже грезилось, что он ведет переговоры с крупным дельцом и речь идет о сорока миллионах. Да, мысленно он так и отрезал: сорок. С этой цифрой он невольно сопоставил существование, речи и поступки своего приятеля Мулле — и все окружающее вдруг показалось ему невыносимым.

Эмануэль ушел из бара «Централь». Он, однако, понимал, что Мулле на его месте поступил бы точно так же, разыграл бы приблизительно такую же роль. Каждый человек может заменить другого. Каждый ищет в жизни свой путь к счастью. Для Мулле пока этот путь в убийстве, но оно не сулит особого успеха; к тому же это слишком низкопробное средство. Не то чтобы Эмануэль отвергал убийство принципиально, даже при благоприятных обстоятельствах. По своему душевному складу он не склонен был с самого начала обращаться к таким средствам, но, так сказать, по ходу действия все могло стать возможным; сорок миллионов, полученные ценой убийства, были так же хороши, как те сорок миллионов, которые Эмануэль жаждал добыть путем переговоров.

Погруженный в раздумье о жизни и счастье, Эмануэль все еще шагал по сумрачному переулку, где помещался бар. Выйдя на солнечную сторону Паркштрассе, он вдруг сообразил, как ему действовать. Вместо того чтобы беспомощно дожидаться представителя капитала, надо противопоставить ему равноценную силу. Эмануэль сделал изобретение: так он для краткости определил свою роль; а вести переговоры надлежит человеку, который сверх того является представителем капитала, как и противная сторона. И он снова вспомнил об Эмане.

Эман, разумеется, к денежным ценностям не имел ни малейшего отношения, но, глядя на него, каждый поверил бы, что он ворочает огромными суммами. А главное, он умел говорить о них с неподражаемой простотой и легкостью. Эмануэль решил вернуться домой и звонить во все концы, пока не отыщет где-нибудь Эмана. Он уже повернул в сторону Сенного рынка и вдруг увидел Ингу.

Она шла по другой стороне улицы в густой толпе; и лишь время от времени мелькал перед ним ее светлый профиль и золотой локон под маленькой шляпкой. Может быть, это была и не она, а просто его мечта, перескочившая от «большого дела» к ней. Ведь только мысль об Инге придавала прелесть всему делу, прелесть, которой оно само по себе не имело бы, хотя и являлось Для Эмануэля единственной и неповторимой возможностью утоления всех его страстей. И вдруг он понял все: какая сила влечет его, ради чего он бросился в эту пучину приключений, за кем гнался. За Ингой, за ее золотистой головкой в синей шляпе, за ее фигурой, возвышавшейся над толпой. Так как девушка шла в противоположном направлении, он тоже повернул.

Между ними было большое расстояние, которое все увеличивалось; пробиться сквозь воскресную толпу было почти невозможно. Группа рабочих, будто нарочно для этого нанятая, преграждала путь нетерпеливому Эмануэлю. Дойдя до Розенгассе, он решил обойти кругом ближайший квартал, чтобы у моста, переброшенного через канал, поравняться с Ингой. Только ее видел юноша, только о ней мог он думать.

Эмануэль быстро шел по тихим улочкам, то и дело пересекаемым другими такими же; дневной свет скупо проникал под выдававшиеся вперед крыши домов. Наконец он остановился, не зная, куда свернуть. Тотчас же замолкли и другие шаги, раздававшиеся где-то в отдалении, как эхо. Только тут Эмануэль осознал, что некоторое время за ним кто-то идет, шаг в шаг, не быстрее и не медленнее, но глуше, словно тайком. Он огляделся кругом — никого не было; напрасно вглядывался он в сумрачные углы.

Эмануэль двинулся дальше, и тотчас же снова послышались шаги, еще более осторожные. «За мной следят», — решил Эмануэль. Это показалось ему необычайным, такого с ним еще не случалось, он был взволнован. Ясно, что его значение теперь поднялось. Для кого? По крайней мере для некоторых. Прежде всего напрашивалось предположение, что сыщиков приставил к нему страшный Шаттих. А может быть, это уже дело рук председателя «И. Г. Хемикалиен»? Эмануэль пришел в восторг от собственной дальновидности, но ему никак не удавалось разглядеть шпиона и понять, куда тот исчезает, когда он оборачивается.

Вдруг Эмануэль отскочил: в дверях одного из домов шевельнулось что-то темное. Он протянул руку, схватил это «что-то». Оказалось, какая-то старуха; вряд ли ей была поручена слежка. Пока он размышлял, снова послышались шаги, на сей раз еще более громкие; теперь они раздавались спереди, оттуда, где Эмануэль еще не проходил. У него мороз пошел по коже.

Эмануэль остро почувствовал, что недооценивает силы, с которыми вступил в единоборство. Они рано взялись за оружие, и встретить их натиск будет трудно. Трудно будет найти надежных союзников, произвести разведку, действовать смело и уверенно. Поэтому юноша решительно повернул назад и пошел другой дорогой на Паркштрассе. Инги он все равно не встретит, да и не надо: она бы его отвлекла.

Дома он застал одну Марго; она сидела за стынущим обедом; никто не пришел. Двое младших где-то охраняли драгоценный сон боксера. Они предупредили об этом сестру по телефону. А Инга?

— Ты не видел ее? — спросила Марго.

— Нет, — ответил Эмануэль. Марго тоже умолчала о встрече с Ингой на мосту.

Он очень торопился. Что, Эман так и не позвонил? Как же так? Еще ни разу не случалось, чтобы друзья не условились встретиться в воскресенье. Эман часто приходил к обеду… Марго остановила мужа, который взялся уже за телефонную трубку.

— Минутку! Прежде всего надо тебе сказать самое главное. Шаттих продиктовал мне письмо к председателю «И. Г. Хемикалиен», вернее говоря — я сама продиктовала его себе; но подписано письмо Шаттихом, и я собственноручно опустила его в почтовый ящик. Он сообщает в нем, что изобретатель ему не известен, но изобретение сделает эпоху.

— Зря, не надо было! — Он произнес эти слова так резко, что Марго оробела. — Я уже взялся за это совсем с другого конца.

Как именно — он не счел нужным рассказывать. Еще раз позвонил Эману — и опять без результата. Когда он повесил трубку, Марго вдруг спросила:

— Тебе известно, что в концерне есть отдел контроля?

— Нет, — ответил он. — Все это сказки, — но тут же вспомнил, что за ним кто-то следил.

— Все служащие находятся под наблюдением.

Он пожал плечами: преувеличение.

— Откуда ты знаешь?

— Мне предложено там работать.

Первой его мыслью было: «Черт возьми, а ведь она может оказаться очень полезной для моего дела!» Но по какой-то полуосознанной причине он не хотел быть ей слишком обязанным.

Хуже всего было то, что она всегда его понимала. Ее сердце откликалось на каждый удар его сердца; его недовольство, его внутреннее сопротивление вызывало у нее муку, вызывало ужасные сомнения. «Он мой, и каждый час жизни — наше общее достояние!» — думала Марго, хотя и знала, что нельзя разрешать себе такие чувства. Но увы, она чувствовала именно так, хотя это и было отклонением от общепринятой нормы. Поэтому в душе она возвращалась все к одному и тому же вопросу; ведь дело шло о самом близком, самом кровном: где он слонялся до сих пор? Неужели с Ингой?

— Тебе даже в голову не пришло зайти к папе в больницу? — вслух спросила она.

— Конечно, зашел. — Он лгал только из желания противоречить.

— Зашел? И уверяешь, что не встретился с Ингой?

Она вся побелела, а во взгляде вспыхнула такая страсть, что он испугался. Испугался ее, испугался за нее. На один краткий миг, не больше, он ощутил пульс другой жизни, как свой собственный. Да, стена отчуждения, обычного человеческого отчуждения, стена враждебности на мгновенье отодвинулась, и взгляд его проник внутрь; но тут же эта разлучавшая их стена снова встала на место, и с нею вместе вернулась его слепота; Эмануэль с облегчением вздохнул…

Он хотел уйти, Марго еще раз его остановила. О нет, не для того, чтобы высказать все накипевшее, как ни кричали ее глаза и бледное лицо. Марго слишком ясно понимала, что минута — решающая. Один промах — и потеряно все. Марго была рассудительна. Рассудок у нее преобладал над всем — над душевным смятением, над порывом ненависти и даже над страхом смерти. «У меня с ним общее дело», — твердила она себе. Это был спасительный факт. Марго не позволила себе забыть о нем и поэтому окликнула Эмануэля, когда он был уже на пороге.

— Впрочем, видел ты Ингу или нет — это не так важно.

Она говорила убежденно; казалось, ничто не тревожило ее меньше, чем вопрос, видел ли он Ингу.

— Я другое хотела сказать. Не верь Эману.

— Вот как!

— Дело это слишком большое, слишком рискованное. Говорить о нем можно разве только с собственной женой.

— Друг, которого знаешь вдоль и поперек… у нас с Эманом общие взгляды и вкусы. Я его знаю, как только может знать мужчина мужчину.

— А я как женщина.

Эмануэль взглянул на нее, силясь прочесть на ее лице, что скрывалось за этими словами. Может быть, Эман позволил себе какие-нибудь вольности? Это вполне возможно. После воскресного обеда, например, это даже естественно. А Эман принадлежит к тому разряду мужчин, которые ни минуты не могут провести наедине с женщиной, чтоб не атаковать ее, словно он сам с собой заключил пари. А в общем — тут нет ничего серьезного, Эмануэль прощает ему. Для женщины, конечно, эта мерка решает все, к тому же Марго сверхчувствительна.

Он подыскивал слова, чтобы опровергнуть ее подозрение, не роняя своего супружеского достоинства. В это время позвонили. Вошел Эман — собственной персоной.

— Наконец-то! — воскликнул его друг.

Эман, по обыкновению, держал себя как желанный гость, которого здесь заждались, но еще где-то ждут не меньше.

Это был человек вежливый и элегантный, деловой и вместе с тем светский, но какой-то полинявший, сегодня это особенно бросилось в глаза Марго. Редкие волосы, заостренное лицо, бегающие глаза. Всюду, куда бы он ни приходил, он старался извлечь для себя хоть какую-нибудь пользу… Недоверчивая Марго определила его самым безошибочным образом. Все его обличье показалось ей сегодня до того подозрительным, что она пристально поглядела на мужа. «Что я говорила?» — означал этот взгляд. Но преданный друг ничего не заметил.

— Я ищу тебя целый день, — обратился он к вошедшему.

— Все дела, дела, — ответил, как всегда, Эман.

— А я хочу тебе кое-что поважней предложить.

— Всегда готов помочь тебе по дружбе, — ответил Эман со своей добродушно-наглой улыбкой, как бы говорившей, что ему известно все на свете.

— Дело большое, — заверил его Эмануэль.

— В большом деле я нуждаюсь. Мне бы только одно дельце… — вырвалось у Эмана.

Даже Эмануэль почувствовал, что его друг проговорился. Он предпочитал не смотреть на Марго и подумал о Бауше, владельце фирмы «Электролюкс», с неприязненным чувством вспомнив его слова: «Не ясно, какое положение занимает ваш друг в концерне» и «Что он продает?» А госпожа Бауш еще добавила: «Ему бы еще одно большое дело — тогда он получит повышение и сможет посвататься к девушке из хорошего дома». Подозрительные слова. Теперь, задним числом, они наводили на мысль, что его друг не бескорыстен, что за помощь Эмануэлю он ждет комиссионных. А комиссионные легко могут стать источником разочарований в друге.

Кому это было знать лучше, чем Эману. Он хорошо разбирался в людях, это читалось в его добродушнонаглом взгляде.

— Но я вовсе не собираюсь жениться на фрейлейн Бауш, — сказал он, как будто ни с того ни с сего, отвечая на мысли Марго.

— А я думала… — пробормотала Марго.

— Вот, сударыня, как легко заподозрить человека в личной заинтересованности… — Эман говорил мягко. — Я оказывал услуги господину Баушу, ведь у меня есть связи в городских учреждениях. И сейчас же пошли слухи: «У него виды на дочку». Будто это уж такая блестящая перспектива! Дела у старика, скажу вам по секрету, пошатнулись.

Эмануэль уже давно корил себя за излишнюю подозрительность. Если Эман от него отступится, он будет совсем безоружен. И юноша сразу раскрыл ему суть дела: взрывчатое вещество наивысшей бризантности! После такого откровенного признания простая порядочность заставит Эмана включиться в дело. Эмануэль поведал и о том, какую враждебную, угрожающую позицию занял Шаттих, и о том, как он сам обратился к председателю «И. Г. Хемикалиен» — шаг рискованный, это он признавал, но суливший широкие возможности. Эман выразил свое мнение не сразу.

Он слушал с видом человека, умудренного житейским опытом, и отзывался то покачиванием головы, то кивком. Даже Марго почудилось, что за этим внушительным молчанием кроется нечто таинственное и что уж во всяком случае Эман посвящен во многое.

Наконец он пробормотал: «Гм, гм!» — как бы намекая, что надо бы действовать энергичнее: пойти в больницу и дожидаться там представителя «И. Г. Хемикалиен» еще недостаточно.

— Да, конечно, — подтвердил Эмануэль. — Ты хочешь сказать, что машина еще не пущена: нужен какой-то последний толчок. И я такого же мнения. Послушай, Эман! У меня осталось всего каких-нибудь восемь минут. Я должен встретиться в больнице с представителем «И. Г. Хемикалиен». Превосходно. Я — доктор Мартини, изобретение я привез из Англии. Все в порядке. Но кое-чего не хватает: конкуренции! Если выяснится, что англичане заинтересовались делом и поехали за мной следом — вот тогда клюнет! А то, хотел бы я знать, почему это «И. Г. Хемикалиен» станет распинаться из-за меня?

Эман все выжидал с тем же циничным и снисходительным видом.

— Так вот, ты наклеишь себе усы, — заявил Эмануэль, решивший играть напропалую, — и выступишь в роли английского капиталиста. Ты попросту ворвешься, когда я буду вести переговоры. Тогда и цена мне будет другая — на сто пятьдесят процентов выше. Что скажешь? А? Как по-твоему? — взволнованно спрашивал он. — Ах, да, кстати, — ты ведь говоришь по-английски?

— Да, кстати, я говорю по-английски, — повторил Эман.

Выражение его лица изменилось, оно стало холодным, жестким.

— Заметьте, сударыня, — обратился Эман к Марго, — что это не я сказал. Подобные авантюры совершенно не в моем духе. Я слишком хорошо изучил свет, чтобы быть тем, за кого вы меня принимаете, сударыня, — закончил он укоризненно.

Это было его единственное суровое предостережение. Он тут же переменил тон на восторженно-мальчишеский.

— А впрочем, гениальная штука! — задорно воскликнул он. — И надо же было такое придумать! Вот что значит талант! Жаль, что я не тот человек. Очень сожалею, что не могу на это пойти.

— Я действительно хотел склонить тебя на мошенническую проделку, — признался Эмануэль. У него только сейчас раскрылись глаза на истину. — Но я и сам мошенничаю, — сказал он, пожимая плечами. — Что поделаешь, если при известных обстоятельствах единственный выход — мошенничество.

Эмануэль не долго раздумывал над этим, он только спросил:

— А что ты мне посоветуешь, если не желаешь изображать английского капиталиста?

— Вот об этом-то я и хочу потолковать с тобой.

Эман был сама честность, само прямодушие.

— Работай!.. А пристраивать чужие изобретения предоставь другим, более оборотливым людям.

Это было сказано главным образом для Марго, хотя он и не смотрел в ее сторону. Но он прекрасно понимал, кто под него подкапывается. Неизвестно, соответствовал ли душевный склад Эмана его профессии, но одним несомненно полезным для нее качеством он обладал — острым умом, проникающим в мысли противника.

Марго действительно сказала мужу:

— Вот видишь. Точно такой же совет дал тебе и папа. Труд, связи или преступление? Что для тебя более приемлемо? Он только хотел, чтобы ты и связи попытался использовать. Но с этим надо покончить — не вышло. Предоставь связи господину Эману. Впрочем, у него нет для этого времени, — настойчиво уверяла она мужа.

Эмануэль отлично понял, что Марго хотела только спровадить его друга, а его самого удержать от новых откровенностей. Поэтому он упрямо возразил:

— Машиной мы ведь тоже обзавелись благодаря связям Эмана. Иначе бы нам ее не видать — при таких-то средствах. Тогда ты была не прочь.

Он бегал по комнате, ероша волосы.

— Эман, разыграй англичанина! — крикнул он.

— Это не солидно. Прежде всего надо своими глазами увидеть эту вещь и пощупать ее, — заявил Эман без обиняков. Он решил, что критический момент наступил, он его достаточно подготовил.

— Хочешь увидеть бомбу? — спросил Эмануэль. Он остановился и машинально повернулся лицом к стенному шкафу. К шкафу подошла и Марго, как бы желая заслонить его собой. Теперь Эману все было ясно.

— Надо полагать, что ваше взрывчатое вещество где-то тут поблизости, — сказал он странным голосом — мягким, вкрадчивым, но и не без угрозы, которая, однако, дошла до сознания слушателей лишь позднее, как эхо.

— Взрывчатое вещество хранится в безопасном месте, — заявила Марго. — Не так уж мы легкомысленны, чтобы держать его здесь, и не так безответственно глупы, чтобы выпустить его из рук.

Ее тон становился все более жестким и решительным. Как же ей было иначе заставить бедного Эмануэля понять, что она вмешалась в разговор с целью оградить его, что он в опасности. И мужественной Марго это удалось.

Положение, созданное Эманом, заставило супругов безмолвно заключить союз против атакующего противника. Это разозлило Эмана. Временное согласие во вражеском лагере не только не послужило для него предостережением, оно сделало его неосторожным. Он сунул руки в карманы и принял еще более деловой вид.

— Делайте что хотите! Я знаю, что без моей помощи вам из клетки не выбраться: на каждом шагу будете нарываться на решетку. Я бы очень удивился, если бы оказалось, что отдел контроля еще не выслал по пятам Эмануэля сыщиков. Разве не так? — выразительно спросил он. Эмануэля эти слова действительно поколебали, и только Марго, ничего не знавшая о невидимом соглядатае, осталась тверда.

— Наше изобретение в безопасном месте, — повторила она, — проведена даже сигнализация для защиты от воров. — И она еще присочинила: — Дело это вообще может провалиться. Бомба разорвется, едва к ней прикоснутся неопытные руки. Понимаете? Мы решили, пусть лучше все взлетит на воздух, но обворовать себя мы не позволим.

Истинной во всем этом была только ее страсть, но именно она-то и произвела на Эмана впечатление, как ни склонен он был везде и всюду подозревать ложь. И он давал увлечь себя все дальше и дальше.

— А кто повезет эту штуку за границу? — спросил он, выкатив глаза.

— За границу? — переспросили удивленные супруги.

— Конечно, ваше изобретение либо прахом пойдет, так как здесь никто не даст вам настоящей цены, либо вы передадите его мне для реализации за границей. У меня есть связи.

— Это запрещено! — вскричала Марго.

— В наше-то время? Да кто же не знает, как это делается!.. — В голосе Эмана послышались презрительные нотки, но Марго держалась стойко.

— Разглашение секретов производства — то же, что государственная измена! Нет, выдавать военные тайны мы не собираемся. Удивляюсь вам, Эман.

— Я думал — вы понимаете, что мы имеем право бороться с бедностью любыми средствами. Это не крамола, а последовательная защита существующего строя. Какая же это «государственная измена»? Разбогатеть любой ценой — наивысшая верность этому строю, — яростно настаивал Эман.

— И шутник же вы! — саркастически заметила Марго.

Так как Эмануэль все еще пребывал в нерешительности, искуситель пустил в ход последний козырь. Голос его упал почти до шепота, и это подействовало неотразимо.

— С кем ты говорил, Рапп, сегодня днем, когда позвонил на квартиру президента «И. Г. Хемикалиен»?

— С его личным секретарем, — спокойно ответил юноша.

— А кто соединил тебя с ним? Ясно, Мелите, ведь личный секретарь слышал танцевальную музыку. Вот они, мои связи. А произошло это всего три четверти часа тому назад. И ты хочешь действовать против меня! Действуй вместе со мной, и успех обеспечен. Понял?

Он говорил с одним Эмануэлем, не обращая внимания на изумленную Марго и уже натягивая перчатку.

— Впрочем, у меня и так достаточно хлопот, — сказал он как бы вскользь. — Когда надо будет, приходи ко мне сам. До свидания. Сударыня, буду ли я иметь удовольствие сегодня вечером в Спортпаласте… Нет? Ну, значит, я увижу тебя и фрейлейн Ингу! Уж ее-то во всяком случае! — И он перевел наглый взгляд с мужа на жену. Но и тут сохранил добродушное выражение.

И ушел.

VIII

Эмануэль, однако, опередил его: он ринулся на лифте вниз и выскочил на улицу, прежде чем Эман спустился с шестого этажа. Юноша ждал, скрытый за колонной, у входа в парк Монбижу; он видел, как Эман подошел к стоянке такси, а когда машина тронулась, сам сел в другую.

Впервые в жизни преследовал он мужчину, и в сущности это ошеломило его не меньше, чем слежка, которой он сам подвергся в то утро. Но над всем возобладала жажда действия. Куда направляется Эман? Куда бы он ни направлялся, во всяком случае он увлек Эмануэля далеко в сторону от больницы, в западную часть города — к нарядным кварталам, где красовались виллы двух сотен крупнейших богачей. Эмануэль угадал истину раньше, чем машина Эмана подкатила к дворцу председателя «И. Г. Хемикалиен».

Мгновенно юноша понял все. Эман, докладывающий в эту минуту о свидании со своим другом, сам и говорил с ним, когда Эмануэль думал, что беседует с личным секретарем председателя. Да, Эман выдал себя за секретаря; первые слова он произнес своим обыкновенным голосом. И не кто другой, как тот же Эман, шел за ним по переулкам, прилегающим к Паркштрассе. Те, чью волю он вершит, приказали ему шпионить за своим приятелем, а теперь ждут, что он принесет им взрывчатое вещество. Ведь Эман откровенно домогался его.

Но тут же Эмануэля взяло сомнение. И вовсе не потому, что все это показалось ему страницей из приключенческого романа, — юноша не проводил четкой грани между приключением и обычной действительностью, — а просто потому, что он подходил к жизненным явлениям с той же меркой, что и Эман: оба стремились разбогатеть любой ценой. Казалось бы, именно поэтому следовало насторожиться, но симпатия заглушала подозрения. Оттого, что Эман прибегнул к таким необычным средствам, его дружба казалась Эмануэлю особенно надежной. Перед ним сейчас было два Эмана: один словно бы сошел с экрана, другой был обыкновенный, будничный.

Но прежде всего Эмануэлю, при его натянутых отношениях с Марго, хотелось, чтобы она оказалась неправа. Нет, Эман, разумеется, не таков, каким ей представляется. Она всячески усложняет реализацию взрывчатого вещества. Государственная измена — и где только подхватила она это словечко, кто ее надоумил? Значит, Марго на стороне Шаттиха?

Кровь бросилась ему в голову. От ревности он забыл об Инге, о Норе Шаттих, о собственных глупостях, даже о своей страсти. В смятении своем он видел одно: Марго с Шаттихом. Он чуть не остановил машину. Этот припадок произошел как раз возле Сенного рынка. С трудом овладев собою, Эмануэль поехал дальше, он и так опаздывал на свидание.

Торопливо шагая по коридорам больницы, он столкнулся со своим шурином Рольфом, выходившим из кабинета врача. Рольф не возражал против того, чтобы отца навещали.

— Побывай у него сам и приводи, если хочешь, его друзей и сослуживцев! Отец слишком много времени проводит в одиночестве. Ушибы не так уж опасны, нет никакой надобности оставлять его по целым дням наедине со своими думами.

— Да, это ужасно! — подхватил Эмануэль. — С утра до вечера думать!

— Есть и признаки депрессии, — добавил Рольф. — Отец все говорит об ответственности, которую он не в состоянии нести.

— Какая же у него ответственность? — спросил Эмануэль.

— Больной от нее не свободен, пока есть надежда на выздоровление.

— В надежде-то все и дело, а ответственность тут вовсе ни при чем, — решил юноша.

Эмануэль поспешил дальше; он прошел мимо палаты, где сидела Инга. Но он ее не видел, а она заметила его через полуоткрытую дверь. Она давно уже дожидалась сестры милосердия, которая должна была проводить ее к отцу. Инга пришла в больницу еще в час дня, когда отец обедал или по крайней мере получал обед. Затем ему полагалось спать, хотя он, может быть, просто лежал. В его самочувствии произошел какой-то сдвиг, появились симптомы, о которых медицинская сестра не хотела говорить дочери.

— Увидите сами!

В ожидании Инга сидела в пустой палате, а мимо то и дело сновали мужчины, чтобы взглянуть на нее.

Это были больные, тоскливо и жадно смотревшие на цветущую девушку. Они просовывали в полуоткрытую дверь бледные лица, потом бесшумно исчезали, скользя в войлочных туфлях. Инга не догадалась закрыть дверь; в голове ее беспорядочно мелькали мысли: «Если бы я вышла чемпионом на теннисном турнире, со мной не случилось бы ничего подобного. Я не умею добиваться своего и быстро сдаюсь. Но теперь… Эмануэль… это уже настоящая беда… Он еще не понимает. О чем он думает? Что будет с Марго и со всеми нами?»

Один из больных, выздоравливающий, расхрабрился и вошел в палату, прикидываясь, будто что-то ищет.

Но ему не попадалось ни одного предмета, который он мог бы взять в руки хотя бы для вида; поэтому он тихонько примостился за столиком и с вожделением, как потерянный смотрел на очаровательную девушку, которая его и не замечала. А она в страхе думала: «Как это Марго обозвала меня у моста?.. Да я и на самом деле такая… И ничего тут не поделаешь. Кто в состоянии мне помочь? Пойду к папе, он всегда со мной ласков, но что от этого изменится? Может быть, папа умрет, и тогда концерн всех нас уволит, он не потерпит скандала».

Вожделение еще не окрепшего пациента было далеко не так сильно, как страх перед жизнью, душивший Ингу. Больной почувствовал, что она совершенно недоступна, и тихонько удалился. Почти в то же время мимо двери быстро прошел Эмануэль. Инга как раз в это время думала: «Всех нас уволят», она нисколько не удивилась, увидев перед собой физическое воплощение своей судьбы. Где бы она ни находилась, эта судьба всегда была с ней.

Бежавшего по коридору Эмануэля остановила медицинская сестра, спросившая, не его ли ждут у главного инженера Бирка. Там уже сидит посетитель, довольно давно; услышав это, Эмануэль порывисто открыл дверь; господин, сидевший у кровати, обернулся и расправил плечи, как бы готовясь к обороне. Это был Шаттих.

Не кто иной, как Шаттих. Юноша не испугался и даже не удивился — на этот раз нет. И в первое мгновенье не подумал, что Шаттих всерьез ждет его. Присутствие Шаттиха — шутка или простая случайность… Но против этого говорила саркастическая усмешка главного директора; оправившись от первого испуга, он даже принял вызывающий вид. На его лице было написано: «Меня ты уж никак не ждал!»

Эмануэль с молниеносной быстротой нашел верный тон, который, с одной стороны, показал, что он не собирается это опровергать, а с другой — позволил ему остаться господином положения. Он ударил себя по ляжкам и воскликнул:

— Черт возьми!

Не сразу подладившись под этот тон, Шаттих вскочил на свои короткие ножки, очевидно собираясь разгневаться. Но, взглянув на Бирка, передумал и предпочел использовать свое несомненное превосходство.

— Если у вас, юноша, снова будет дело к господину председателю «И. Г. Хемикалиен», обращайтесь сразу ко мне. Мне гораздо легче найти с ним общий язык, чем вам.

Это подчеркнутое «гораздо», это грубое преувеличение своего могущества, своей неуязвимости поставили молодого человека в такое положение, что ему оставалось либо сразу капитулировать, либо наброситься на Шаттиха с кулаками. Тесть энергичными жестами старался отговорить его от последнего.

Он так надсаживался за спиной Шаттиха, будто никогда не получал опасных ушибов и уж во всяком случае — не вчера. Бирк безмолвно, но достаточно живо и выразительно дал понять Эмануэлю, что он осел и может убраться восвояси, а с Шаттихом он, Бирк, и сам управится.

Эмануэль не ждал, чтобы ему это повторили. Он распахнул дверь, которую только что затворил за собою, и очутился в коридоре, все так же ничему не удивляясь. Не вышло сегодня — значит надо подождать до следующего раза! Появление Шаттиха вместо ожидаемого неизвестного партнера было для него не загадкой, над которой надо ломать голову, а фактом, требующим новых решений. Каких именно — этого Эмануэль пока не знал. Он взглянул на часы: двадцать две минуты четвертого… Вдруг кто-то прошептал его имя.

Инга! Она чуть-чуть шире приоткрыла дверь, за которой стояла; Эмануэль скользнул в щель, дверь захлопнулась. Они впились глазами друг в друга, их лица вдруг стали необычайно прекрасны, они дышали величественной силой, словно в бою с налетевшим ураганом. Они оглядели, узнали, схватили друг друга в объятия. Взяли один другого без нежности: творили неотвратимое. Они не искали его. В комнате стояла кровать — кровать для безвестных больных, сменявших друг друга нескончаемой вереницей, кровать безликая и неприглядная, — они бросили на нее друг друга, они сорвали друг с друга платье, они вырвали бы один у другого все внутренности — только бы удержать неудержимое, только бы поверить в обладание.

В своем блаженстве они страдали. Им хотелось, чтобы наслаждение было еще глубже, а там — пусть все пропадет, все сгинет. Сплетаясь теснее, теснее, они вбирали в себя друг друга, и все же их руки осязали только поверхность, кожу. Их пальцы искали еще чего-то, не зная чего. Они стонали, прильнув друг к другу открытыми ртами, кричали при каждом прикосновении и закрывали рукой глаза. Это была больница, кругом стонали от боли оперированные, и в этих стонах терялись крики страсти, никого не удивляя.

Их жажда была так сильна и неутолима, что у них не оставалось времени любоваться друг другом. Инга смутно видела грудь, ей не принадлежавшую, но по каким-то непостижимым причинам созданную для нее; для нее! Он осязал прижатые к нему, ни с чем на свете не сравнимые груди, и ему смутно чудилось, что тела их ширятся. Белая кожа под мышками у возлюбленной, изгиб плеча, чуть заметные выпуклости между грудью и плечом — все это росло вместе с наслаждением, расплывалось, окрашивалось в радужные тона звездного света и было уже не плотью, а сиянием, солнцем.

Тем временем Шаттих, сидевший возле Бирка, говорил:

— Как вдумаюсь в наше экономическое положение, голова кругом идет.

Шаттих, так легко вытеснивший с поля битвы Эмануэля, сам, однако, впал в какую-то тревогу. Вид старого друга расстроил его. Убеждаться на каждом шагу, что жизнь не щадит друга, стало для него приятной привычкой. Но умереть Бирк не смел. Когда его сверстник терял мужество, рейхсканцлеру и самому становилось не по себе, его начинали одолевать мысли о возможности собственного крушения.

После бегства Эмануэля Бирк лежал молча.

— Таким, дружище, я никогда еще тебя не видел, — сказал Шаттих. — Ты меня пугаешь. Этот несчастный случай доконал тебя. Плохо, если, кроме каждодневной битвы за жизнь, нас еще постигает неожиданный удар… Вот то, чего я всегда опасался.

Он ждал, не ответит ли Бирк, но, так и не дождавшись ответа, продолжал:

— Тебе еще хорошо. Ты избавлен от забот, которые постоянно гложут меня. При нашей разрухе я могу не сегодня-завтра очутиться за бортом. Ведь я всего-навсего организатор! А если нечего будет организовывать? Ты, дружище, на худой конец будешь присматривать за рабочими, скажем — за прокладкой труб. В этом еще некоторое время будет надобность.

Он почти забыл в ту минуту, что у него были вклады в разных заграничных банках. С неподдельной тревогой следил он за взглядом Бирка. На стене, против постели, висело распятие, и больной не отрывал от него взгляда. Шаттих вздохнул.

— Это еще не все. Не надо было мне пререкаться со священником церкви святого Стефана из-за колокольного звона… За него заступился бургомистр, ведь предстоят выборы. Поп как ни в чем не бывало продолжает звонить, а я, беззащитный, вынужден слушать этот трезвон, лежа в постели. Но это еще сущая безделица. На меня науськивают городские власти, они теперь против нас, мне ставят это на вид в концерне. Я под угрозой, старый друг. Да, под угрозой! — удрученно, даже трагически говорил великий человек.

Этот монолог становился невыносимым для него самого. А ведь он любил себя слушать!

— Как ты думаешь, старина? — умоляюще спросил он.

Бирк перевел, наконец, взгляд на рейхсканцлера. На лице инженера можно было прочесть и любопытство и стыд. Это было лицо мальчика, затевавшего какую-то шалость; и в то же время как оно постарело со вчерашнего дня!

— Не надо бы этого делать, — произнес он.

— Чего не надо делать?

— Я тоже вспомнил о церкви святого Стефана. По Другому поводу и во всяком случае против моей совести. Но я думаю об этом.

Шаттих не понял этих слов и, не придавая им значения, пропустил мимо ушей.

— Теперь слушай внимательно, старый друг! — потребовал он. — Так продолжаться не может. Ты не знаешь, что тебе делать с твоим изобретением, а мне оно нужно. Ты понимаешь? Я говорю прямо, без околичностей. Оно надолго меня обеспечит — может быть, до конца дней моих. А что делает твой зять с ценностями, которые у него в руках? Это же игра в бирюльки! Предоставь твое изобретение мне целиком! Я-то уж получу за него настоящую цену. Для себя я добуду пожизненную ренту, а тебе, моему старейшему, лучшему другу, обещаю приличную компенсацию.

— Ты ничего не получишь, — совершенно спокойно произнес Бирк.

У Шаттиха затрепетали веки, и это придало ему такой вид, будто он вот-вот лишится чувств.

— Не понимаю тебя, — вырвалось у него. — Допустим, что ты меня ненавидишь. Но здесь тебе хоть что-нибудь перепадет, а в другом месте ты и гроша ломаного не увидишь.

— Дело не в этом.

— Как? Дело не в заработке? В чем тогда, хотел бы я знать!

— В том, — сказал Бирк, — как поведет себя молодежь и пойдет ли ей впрок пережитое.

— И это все?

— Не менее поучительно, Шаттих, проследить, что станется с тобой. Не думаю, чтобы ты сдался так легко.

— Будь покоен. Я достаточно силен, чтобы заполучить твое изобретение в свои руки. Я уполномоченный концерна, меня не минуешь. Стоит тебе заартачиться, и я впервые волей-неволей позабуду о нашей старой дружбе. Ты почувствуешь на себе мой железный кулак, — угрожал этот человечек, пытаясь изобразить на своем лице железную твердость.

— Система, которой ты служишь, растопчет и тебя и меня.

Старый друг посмотрел на него не враждебно, а грустно. И тут Шаттих рухнул на стул, как бескостная туша. Его лицо сразу осунулось, вытянулось. На мгновение у него помутилось в глазах, и все окружающее заволокло блестящим туманом: он тоже был на последней грани ощутимого, как в одной из соседних палат — молодая пара, опьяненная страстью.

— Мне так страшно, — простонал главный директор и бывший рейхсканцлер. — Помоги мне! — молил он, и ему смутно представилось, что он опустился на колени, да, что он, обезумев от страха перед жизнью, упал на оба колена. Никто не мог бы с точностью подтвердить это: главный инженер Бирк снова устремил взгляд на противоположную стену. Немного погодя он вспомнил о Шаттихе и увидел, что его гость каким-то образом совершенно бесшумно исчез.

Инга и Эмануэль, наконец, оторвались друг от друга и встали. Не ожидали они, что это произойдет. Когда Эмануэль оделся, он бросил взгляд на часы: тридцать одна минута четвертого. Он припомнил, что до этого было двадцать две минуты четвертого. Значит, если вычесть несколько секунд на одевание, все волшебство продолжалось каких-нибудь восемь минут. «Да, любовью жизнь не наполнишь», — отметил про себя Эмануэль.

Девушкой в это время владели совсем иные чувства. На ее платье было меньше застежек, она уже оделась; следила за движениями друга и была вся ожидание. Вряд ли она знала, чего, собственно, ждет. Не могла же она рассчитывать, что Эмануэль откроет рот и скажет: «Я твой! И никогда не расстанусь с тобой. Мы уедем в Америку и там начнем новую жизнь». Это было бы не в современном духе. И все же ей втайне хотелось спросить: «Ты любишь меня безумно?» И самой ответить: «Навеки!» Но суровый голос правды, сопротивление фактов и дымка печали, которая в подобные часы ложится на все окружающее… Инга насупилась. На лбу у нее залегли морщинки, и от этого золотистые волосы выглядели совсем как парик. Заметив, что Эмануэль уловил в ее лице нечто странное, она поспешно надела шляпу. Но ему было не до того, чтобы всматриваться в ее черты. Как только он встал, ожили все его заботы. Он уже не верил, что Шаттих доверенное лицо не только своего концерна, но и общества «И. Г. Хемикалиен». Вранье это. Он, Эмануэль, поддался грубому обману. Это его взбудоражило; ему казалось, что надо сейчас же, сию же минуту ринуться к тестю, чтобы поймать Шаттиха.

— Мне тут надо поговорить с одним человеком. Я и так уже опоздал на десять минут, — бросил он, уходя. — Скоро приду за тобой, — прибавил он впопыхах, просунув голову в дверь.

Инга ждала. Прошло полчаса, она случайно заметила время. Она ждала бы еще и еще, если бы верила, что он вернется. Но это уже становилось маловероятным. И в самом деле Эмануэль, едва ступив за порог, передумал. Он предпочел открыть глаза председателю «И. Г. Хемикалиен» на Эмана и Шаттиха. И бросился по коридорам к выходу, забыв об Инге. В нем кипела такая жажда движения, что он готов был лететь, лишь бы поскорее встретиться с председателем.

Инга подрисовала лицо, на что ушло еще немного времени. Стрелка на ее ручных часах показывала уже двадцать пять минут пятого. Ждать дольше не имело смысла. Она удостоверилась, что никто не заметил, как она вышла из комнаты, и направилась, легко и плавно ступая длинными ногами, к палате номер шестьдесят восемь. Постучав, она услышала голос отца: «Войдите». И вдруг у нее вырвалось короткое рыдание. Но она тут же взяла себя в руки, вспомнив о только что подрумяненном лице. Ее неожиданно взволновал голос отца, этот издавна и неизменно родной и дружеский голос.

Увидев, кто вошел, Бирк приподнялся. Инга не узнала обычных его движений и вспомнила, что его самочувствие изменилось к худшему. Ведь сиделка предупредила ее: «Сами увидите». Поэтому она и сказала привычно-веселым тоном:

— Папочка, ты самый занятой человек во всей больнице. Я с обеда все дожидаюсь, чтоб меня допустили пред твои очи.

И покраснела. А вдруг он спросит, что она делала! Из всего этого долгого времени в ее памяти жили только те восемь минут. Но он подозвал ее, ни о чем не спрашивая. И девушка с детства привычным движением приникла головой к его щеке. Сейчас это было выгодно — отец не мог сразу заглянуть ей в лицо.

— Говорят, у тебя сегодня плохой день? — спросила дочь без искреннего участия, ибо так жаждала его сама. — Папочка, ну что это за глупости! — повторила она произнесенные вчера слова, но только вчера они звучали как-то иначе.

— Я просто прикидываюсь, — сказал отец. — Наконец-то я могу на досуге поразмыслить.

— Обо мне?

Она выпалила этот вопрос, уступая первому душевному движению, и машинально подняла голову, так что он мог на нее взглянуть. И отец сразу все понял, хотя ему и оставалось еще кое-что узнать. Ведь отец этот воспринимал себя и свое потворство как некое нарушение буржуазной порядочности и поэтому иронически спросил:

— Сегодня, кажется, у нас был бурный день?

Она презрительно махнула рукой, но не могла справиться со своим лицом. Он сделал вид, что ничего не заметил.

— Тебе ведь хочется кое-что рассказать мне? У вас, вероятно, было объяснение с Марго!

— С Марго? Да. Но от этого объяснения ничто не изменилось.

— И не могло измениться, — уточнил отец.

— Конечно, — шепотом подтвердила она. Губы ее слишком дрожали, голоса почти не было слышно.

— И теперь ты очень счастлива? — спросил он без всякой иронии. Он серьезно допытывался, что с ней. Она поняла, что это его единственный упрек, единственная обида: то, что совершилось, не прибавило ей счастья. Она причинила зло сестре, внесла величайший разлад в семью, быть может стала причиной ее распада. Все это отец принимал, со всем мирился, но при одном условии — что она будет счастлива! И она приняла бы эту любовь как должное. Но он видел ее лицо, оно уже не было красивым. И все-таки он простил ее?

Отец очень любил ее красоту, Инга это знала. Но не знала, что же еще он любит в ней. Теперь, когда она неосторожно подняла голову и он увидел ее бледность, искаженные черты, она по его растерянности поняла, что он даже «не находит ее красивой». Выглядеть так, как она сейчас выглядит, Инга считала чем-то почти неприличным, а не быть веселой и беспечной — подозрительным отклонением от нормы.

Отец поведал Инге нечто совершенно для нее неожиданное.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, девочка, — начал он, снова прижав ее голову к своей щеке; так она была с ним, но невидимая. — У тебя была тетка, моя сестра; она одна в семье была так же хороша, как ты. — Эти слова он произнес таким тоном, что Инга невольно закрыла глаза. Их отрадно было слышать, и в то же время они звучали как начало старой и не очень интересной сказки, которую можно послушать от нечего делать. Как во сне, Инга задала вопрос, хотя ответ приблизительно знала, а знать точнее не было надобности.

— И как она кончила?

— Катастрофой. Она ушла от нас в ужасном смятении. И она сама, надо тебе сказать, была виновницей этого смятения. Я долго не мог прийти в себя от укоров совести. Может быть, мне удалось бы уберечь ее от смерти. Если человек добровольно уходит из жизни, то лишь потому, что не было при нем настоящего друга, который удержал бы его.

— А я? — спросила Инга. Ей не терпелось вернуться к единственно важной для нее теме.

— Ты? Вот в том-то и разница. Ты никогда не умрешь от раскаяния. Ты действуешь смело, хотя бы другие, например, твой отец, не одобряли этих действий. Смелость пришла к вам уже после того, как умерла тетка. А ведь с тех пор и двадцати лет еще не исполнилось, — добавил он про себя.

«Старо и скучно, — думала Инга. — Да и неверно, будто я всегда действую смело. Разве так бывает? Мы разыгрываем роль, а старики верят. Или мы разыгрываем ее сами перед собой?»

— Но мне страшно, папа, — сказала она и взглянула на него широко открытыми глазами. Обычно эти глаза были узкими, продолговатыми, овал лица — безукоризненно чистым, а кожа — того изумительно мягкого тона, какой бывает только у блондинок. И вдруг эти запавшие щеки, эти серые тени…

— Ты должна уехать с Эмануэлем.

— Он и не помышляет об этом. Его удерживают здесь более важные дела.

— Дела эти исходят от меня. Я могу их так повернуть, что ему придется уехать.

— Надолго?

— Пока ты будешь счастлива.

— Я не счастлива.

— Тогда до тех пор, пока не убедишься, можешь ли ты быть с ним счастлива. Если нет, появится другой.

— Конечно. И этот другой будет таким же.

— Ведь и ты — такая, и такой оставайся.

Дочь испугалась — и опомнилась. Ей стал ясен смысл этого рискованного разговора, она поняла, почему отец так любит ее и предпочитает остальным детям. Потому что знает, кто она такая, хотя этого слова он не сказал. А Марго там, на мосту, произнесла его… Инга испугалась за отца.

Ему следовало бы поддержать чистую и храбрую Марго; он сам и даже Инга чувствовали это. «Пусть уж обстоятельства помогут Марго защитить свои права», — думал Бирк. Инга первая позвала его на помощь: это был зов крови. Он думал: «Не странно ли, ее кровь — это же и моя кровь. Я всегда был человеком долга. Как же много я глушил в себе, когда строил план своей жизни! Но у меня был хотя бы план жизни. У этого ребенка и того нет». И сердце его раскрылось.

Сердце вечного труженика и бескорыстного мыслителя широко распахнулось перед юным созданием, которое мучилось только муками неутоленных чувств и знало лишь одно: желать, терять и снова напрасно желать. Инга увидела в нем такую беззаветную любовь, что, как ни была полна собой, все-таки пожалела его. Она жалела Бирка за его чувство к ней, за то, что он стар, за то, что он ее отец. Она снисходительно поцеловала его в щеку. Равновесие было восстановлено, и они продолжали беседу.

— Какого ты мнения о нем? — спросил Бирк.

— Об Эме?

Она ответила только жестом — повернула руку, покоившуюся на бедре, ладонью вверх и тотчас же водворила ее в прежнее положение. А он в это время сделал точно такое же движение. Оба заметили это и улыбнулись, подтрунивая и над родственностью их натур и немного — над милым Эмом, о котором у них сложилось отраженное в этом жесте мнение.

Бирк счел нужным внести поправку и подчеркнуть:

— В этого юношу я верю твердо, потому я и завел его.

— Ты завел его?

— Как заводят мотор — и вообще, как будто этот юноша — мое изобретение. Но тебе этого не понять.

— Мне? Да мне всего час понадобился, чтобы его изобрести. И того нет: каких-нибудь десять минут. — Она отвела взгляд, она зашла слишком далеко.

— Ну, хорошо. Пусть он будет таким, как тебе по сердцу. Его изобрела ты. Теперь ты должна сделать еще кое-что: спасти его! Да, спасти! Десять минут любви — это еще не победа! — сказал он беспощадно. — Будь начеку! Он наделает глупостей, которые могут стоить ему жизни. Не оставляй его! Последи за ним!

У нее даже заняло дух. Поняв всю серьезность положения, она воскликнула:

— Я умру вместе с ним!

— Не об этом шла речь, — трезво сказал отец.

Но Инга почувствовала облегчение, после тех быстро промелькнувших минут у нее впервые вырвался счастливый вздох. «Я умру вместе с ним!» — тогда она не посмела крикнуть: «навеки», зато теперь она была вознаграждена.

— Совсем не то от тебя требуется, — настойчиво продолжал отец. — Ему расставят сети, да, настоящие сети, как наследнику, от которого хочет избавиться банда преступников. Ты, верно, читала о таких вещах. И уж в эту ловушку он угодит, можешь не сомневаться.

— Ты считаешь его глупым?

— Так мы его не назовем. Юношу, которого ты любишь и от которого даже я без ума. Скажем: бурная натура.

— Да, бурная.

— И, значит, непостоянная. Долго ли длится буря?

Он ясно видел, что она его не одобряет. Поэтому он заговорил просто и настойчиво.

— Если тебе покажется, дорогое дитя, что нашему мальчику грозит опасность, позови меня. Я приду немедля.

— Ведь ты лежишь тут и предаешься размышлениям, — сказала она чуть-чуть пренебрежительно.

Вместо ответа он одним прыжком соскочил с постели. Инга не верила своим глазам. Надев поверх пижамы кашемировый халат, он сделал несколько кругов по комнате. Шагал он довольно твердо, дочь не могла этого не признать.

— Да ты совсем молодец, папочка. Бороду долой — и, пожалуй, нам не уступишь.

— Уж он-то облысеет раньше меня, — отозвался Бирк и откинул свисавшую на глаза прядь волос. — Но для приключения тысяча девятьсот двадцать девятого — тысяча девятьсот тридцатого года мне нужен этот мальчик, понимаешь? Все, что он предпринял до сих пор, мне ясно как божий день. Я знаю его врагов, предвижу возможные осложнения. Словом, сижу рядом с ним в гоночной машине. Поняла? Нет!

— Это значит, что ты можешь внезапно появиться там, где понадобится твоя помощь? — сказала Инга с той же насмешливой ноткой, но уже с некоторым испугом.

— Мысленно, — поправил он. — Только мысленно, но и этого достаточно.

— Хотела бы я знать, какой будет прок от того, что ты мысленно будешь с нами, когда в него пальнут.

— Не забывай, что дух может, как говорится, витать в другом месте. Очевидно, в этот момент он расстанется с телом.

— Папочка! Нельзя этого делать!

Теперь он по-настоящему ее испугал. Человек в пижаме, в кашемировом халате, а говорит, как кудесник. Пришлось ее успокаивать.

— Никак нельзя! Это я и сам понимаю. Да и не в силах я. Ведь ты меня знаешь, я инженер, почти что машина; а в частной жизни к тому же еще и отец таких трезвых детей, как вы. Сама посуди, возможно ли, чтобы как раз перед вами я предстал в виде бесплотного духа?

Она уже собиралась рассмеяться. Но на беду он прибавил:

— Да еще тогда, когда стреляют в нашего славного мальчика. — И ей стало уже не до смеха.

— Стреляют, — пробормотал отец и задвигался проворнее. — Кому, впрочем, охота стрелять! Другие к этому вовсе не склонны. Скорее уж сам он… Ты согласна с тем, что он — бурный?

— Да.

— И непостоянный?

— Да, да.

— С него станет, что он прострелит кому-либо руку даже без злого умысла. Я говорю «руку» потому, что случайно коснулся твоей руки. — Но держал он ее за руку весьма крепко. — Так последи же за нашим мальчиком.

Он сказал это так интимно и таинственно, словно и мысли не допускал об участии в их союзе кого-либо третьего, и особенно — Эмануэля. Юноша мчится в гоночной машине, но руль управления здесь, и падение в пропасть можно предотвратить только отсюда. С этой минуты Инга уже иначе смотрела на Эмануэля, он стал теперь меньше, он нуждался в опеке, он уже не был средоточием всех ее страстей. Ей стало радостно — неизвестно почему. И вместе с тем пришло настроение, какое бывает перед разлукой, и это было совсем уж непостижимо.

Ведь ей ничего больше не нужно — только снова увидеть его, быть сейчас же, сию же минуту возле него! «Быть с ним мысленно? — подумала она презрительно. — Нет! Схватить его всем телом, схватить, вернуть его, его тело и те десять минут!»

Инга улетучилась. Отец не мог потом припомнить, как она ушла.

Что же касается Бирка… Он сам сказал: «Что касается меня…» — и бросился на постель в полном изнеможении. Напротив висело распятие, кусок коричневого дерева с серебряными инкрустациями, и на нем задержался его поначалу безразличный взгляд. Постепенно этот взгляд становился более глубоким. Бирк окреп, почувствовал прилив новых жизненных сил, точно так же, как несколько часов назад его дочь Марго в церкви святого Стефана. Дочь Марго заимствовала у него не меньше, чем дочь Инга.

Он думал обо всем, кроме своих профессиональных, будничных дел. Все это уже кануло в прошлое. Здесь лежал некто, отошедший от всего сделанного на своем веку; и осталось от него лишь то, что остается от человека, если лишить его привычных обязанностей, забот, опасений. Да, он решил дать полную волю детям — и такой, как Инга, и такой, как Марго, и даже такому, как юный гонщик. И все это он сделает отсюда, лежа в постели. Сделает так, словно все происходит по замыслу главного инженера Бирка.

Он расшевелил молодежь да еще в придачу нескольких стариков и укрепил каждого в том, к чему тот был по природе своей склонен. А уж теперь остановить кого-либо из них не в его власти. Да и нет у него охоты тормозить самого себя или ход действия, им же задуманного. Многое из того, что свершится, он мог заранее рассчитать, а иное не мог, но не от этого у него болела голова и сосало под ложечкой. Он взял на себя чрезвычайную ответственность: быть и тут, и там, и в кровати, и на арене всевозможных приключений. Он держал ответ за тех, кого привел в движение, и был обязан, если понадобится, оградить их от них самих; приходилось смотреть за ними в оба.

Это было очень трудно и сложно. Бирк не отрывал глаз от распятия: в эти редкостные минуты душевной окрыленности он не находил в своем поле зрения ничего другого. Ему казалось, что он отделяется от самого себя, хотя он продолжал лежать в той же позе; ему мерещилось, что он взлетает и потом опускается у какой-то определенной цели, где переживает вполне реальные события вместе с другими действующими лицами сочиненной им драмы. Они его не замечали, зато он видел их; и не успевали они что-либо заподозрить, как он уже снова лежал на своей кровати. Рискованная это была игра, но все же игра, значит нечто интересное и увлекательное. С ней забывались все печали, но стоила она неимоверных усилий. Бирк разрушал себя. Это было видно и медицинской сестре и вообще всем окружающим. Но колеса уже завертелись, и он даже не помышлял отступиться от своей затеи, хотя часто со стоном повторял: «Так нельзя».

IX

Эмануэль решил открыть глаза председателю «И. Г. Хемикалиен» на его почтенного коллегу Шаттиха. Он уже не верил Шаттиху, что тот выступает против него, в интересах «И. Г. Хемикалиен». Напротив, Шаттих не имел ничего общего с этим концерном, разве только вредил ему по долгу службы где только мог. У этих двух концернов никогда не было единых интересов — это понял бы и малый ребенок. Шаттих просто наврал. Ему удалось втереть очки Эмануэлю, но ненадолго.

Впрочем, оставалась еще одна возможность: не предал ли Шаттих свой собственный концерн обществу «И. Г. Хемикалиен»? За это во всяком случае ему пришлось бы расплатиться дорогой ценой. Но Эмануэль не сразу свыкся с мыслью, что такая важная особа может решиться на подобный шаг. Иначе он не обратился бы к председателю «И. Г. Хемикалиен», а изобличил бы Шаттиха, который вполне этого заслуживал. Он стал бы искать пути к высочайшим, невидимым вершинам собственного концерна. Он пробился бы к Карлу Великому… Но о таких вещах можно, разумеется, только мечтать.

Вместо того чтобы направиться к председателю, он неизвестно почему пошел домой. Марго собиралась уходить. Куда? Шаттих снова вызвал ее к себе.

— Это уж чересчур! — с раздражением сказал молодой супруг. — Что он о себе думает? При его и моем служебном положении! Он должен…

Но тут Эмануэль, так решительно охранявший свои права, вспомнил, откуда явился он сам, кем он стал теперь для Марго — и осекся.

Марго спокойно сказала, подняв на него большие нежные глаза:

— Не отнимай у меня моего Шаттиха! Ты ни за что не догадаешься, какую я затеяла игру с этим субъектом.

— Можно подумать, что ты намерена добраться до самого Карла Великого.

— Если бы только он мог нам помочь! — спокойно отозвалась Марго.

— И при условии, что он вообще существует, — внес поправку Эмануэль.

Это ее не поколебало.

— Да я его на дне морском сыщу. Шаттих, разумеется, тебя околпачил? — спросила она дружелюбно. — Впрочем, он, кажется, готов околпачить собственный концерн, так его взвинтило это изобретение.

— Ты тоже так думаешь? — Он очень удивился, однако добавил: — Это уже игра фантазии — чисто бабьей. Я не принимаю всерьез таких подозрений. Люди этого типа не гнушаются никакими средствами, но не пойдут туда, где заведомо могут попасться.

— Может быть, ты и прав, — сказала Марго. — Дай срок, я выясню, с кем он связался. Затем-то я к нему и иду. С председателем «И. Г. Хемикалиен» он еще не мог встретиться, тот в отъезде. Потому-то он с легким сердцем разрешил мне отправить письмо председателю.

— Ну и плут! А я как раз собирался поехать к председателю.

— Прежде чем ехать, всегда надо звонить. Вот ты, кажется, говорил по телефону с личным секретарем председателя: и подумай только — он тоже в отъезде.

— А с кем же я тогда говорил? — вызывающе спросил Эмануэль. Но тут же все понял. Он лишь досадовал на Марго за то, что она раскусила Эмана.

— Эман — мой друг, и нечего настраивать меня против него! — потребовал он ребячливо и даже топнул ногой.

Марго видела, что он близок к ярости — только потому, что готов заплакать. И она протянула ему руку. Эмануэль снова вспомнил о содеянном в больнице и, заглушая душевный порыв громкими возгласами недовольства, стремительно выбежал из комнаты.

Марго подумала: «Теперь он разыщет Эмана и накинется на него с кулаками. А потом опять помирится. Так мы и будем топтаться на месте?» И сошла вниз; но прежде чем направиться к Шаттиху, заглянула к его жене, Норе.

Эмануэль устремился в бар «Централь». И хотя до него было рукой подать, этого короткого пути оказалось достаточно, чтобы увидеть Эмана с головы до пят в совершенно новом освещении. Теперь Эмануэлю было ясно, что Эман — сотрудник отдела контроля. «Что же он, собственно, продает?» — допытывался его собственный тесть Бауш. Друзей и товарищей продает Эман!

Он, именно он говорил с Эмануэлем по телефону, выдав себя за личного секретаря председателя. «Только поэтому Шаттиху удалось меня околпачить». Что пронюхал Эман, о том сейчас же стало известно Шаттиху. Только ненасытная жадность главного директора, решившего овладеть бомбой, повинна в том, что за ней стал охотиться и этот пучеглазый сыщик. Ибо по дороге в бар Эмануэль мысленно увидел все, чего прежде не желал замечать в Эмане: выпуклые глаза, остренькое, беспокойное лицо, редкие волосы, даже чрезмерно яркий галстук. Вот такие субъекты и бывают сыщиками. Только Эман и мог выслеживать его в толпе сегодня, когда он искал Ингу. Это ясно как день, тут и доказательств не требуется.

Доказательство — разговор по телефону. Кто, кто же еще мог говорить с Эмануэлем вместо секретаря? А если он способен на одно, то мог сделать и другое. В ту минуту предательская роль Эмана была Эмануэлю так ясна, словно он никогда и не питал на этот счет никаких сомнений. Он раскусил своего приятеля лучше, да и много раньше Марго — в этом он был убежден. И не Марго же ринулась в бар «Централь», чтобы расправиться с Эманом.

Обостренное чутье Эмануэля говорило ему, что и сейчас кто-то за ним следит. Но возле кино была такая давка, что шпион вовремя скрылся, иначе Эмануэль поймал бы его. Он попробовал снова сделать крюк и пойти переулком, но на сей раз Эман не пожелал идти за ним, и сколько Эмануэль ни прислушивался, он уже не различал приглушенных шагов невидимки. Вскоре он понял почему. Сыщик вошел в бар раньше его. Он знал все! Эмануэль ускорил шаг.

В баре «Централь» все еще подвизался Мулле. Как раз в ту минуту, когда входил Эмануэль, посетители даже пытались выяснить, действительно ли Мулле безвыходно проторчал в баре весь день.

— Чем я был занят, куда отлучался, это, паразит, не твоего ума дело! — кричал он одному из своих собутыльников.

— Видно, накачивался в другом месте!

— Я был в шикарнейшем доме. У главного директора. Где он служит, не скажу, а звать его Шаттих. Впрочем, на кой черт мне сдался этот мерзавец? Я имел дело с одной дамой, ее муж как раз в это время спал.

— Мулле! — Эмануэль дернул его за руку. — Ты путаешь. Шаттих сегодня не спал. Мне это известно.

Эмануэлю не понравилось, что Мулле громко хвастает в своей компании успехом у дамы, с которой сам он, Эмануэль, сегодня завтракал — а потом изведал некоторые разочарования.

— Кто тут помянул Шаттиха? — спросил Мулле, однако без всякой запальчивости. — Мне ли не знать Шаттиха? Спекулянт, который прибрал к рукам весь мой капитал, мое наследство! — И тут он снова впал в исступление: — Обольстил мою мать, да и упрятал ее неведомо куда. И такие-то типы ходят нынче в рейхсканцлерах. Я его убью! — заключил он уже хладнокровно и деловито.

Эмануэль подумал, что спорить с Мулле не стоит.

— Это еще не дает тебе права болтать всякие глупости о даме, — ограничился он нравоучительным замечанием.

Этот тон пришелся не по вкусу Мулле.

— Вот еще! Разве я стану называть даму девкой! У меня на это глаз наметан.

Мулле стал невыразимо противен Эмануэлю. Грязные насмешечки, да и настоящая грязь, сползающая по лицу жирными каплями… Красиво же оно разрисовано к концу воскресного дня, — это плоское, как сковорода, лицо. Да и каплет с него, как со сковороды, ополоснутой жирными помоями.

Эмануэль отвел взгляд от Мулле и вдруг заметил в одной из отдаленных лож профиль… Право же! Это профиль Инги, такой знакомый, несмотря на непривычное розовое освещение. Если бы даже не была видна линия щеки, он узнал бы эти плечи. Ее собеседника не видно, но, разумеется, это Эман. Когда он шпионил на улице за Эмануэлем, он только хотел убедиться, что его приятель направляется не в бар. Да, это так. Здесь Эман встретился с Ингой. Ошеломленный Эмануэль старался рассмотреть соседа Инги сквозь волны табачного дыма.

Эти волны обволакивали зал со всеми его привычными деталями: Мелите, кельнерами, матерчатыми куклами для дам и Мулле с компанией. Даже фрейлейн Зонненшейн была на месте. Что же, она уступила Эмана Инге? С ума сойти можно! Инга, которая только час назад…

В отчаянии, чувствуя холодок под ложечкой, Эмануэль двинулся по проходу к Инге. Но он с трудом пробирался вперед: за него уцепился Мулле.

— Это уж мое дело, — горячился Мулле. — Кому не жаль своих костей, выходи. Только не называй ее девкой, не то будет тебе нокаут!

Эмануэль с трудом добрался до ложи.

Странно! В ложе сидел не Эман, а какой-то незнакомец, невысокого роста, широкоплечий. Увидев Эмануэля, Инга прервала разговор. Молчал и Эмануэль. Незнакомец тоже ждал. Но ждать пришлось недолго.

— Паразит! — сразу выпалил Мулле. Он знал по опыту, что это всегда сходит ему с рук. Но на этот раз было иначе. Мулле совершенно неожиданно очутился на полу. Он лежал с закрытыми глазами. Небольшая пауза — и Инга поднялась одновременно с незнакомцем, который, сбив Мулле с ног, успел спокойно усесться на свое место.

— Это мистер Вильямс, — объяснила она своему другу. — Тренер Брюстунга. Сегодня ему никак нельзя было отлучиться… он пришел только потому, что у нас такая неотложная надобность… из-за нашей поездки…

— Из-за нашей поездки? — в недоумении повторил Эмануэль.

Распростертый на полу Мулле привлек к себе внимание публики, вокруг него теснились любопытные, и разговаривать было трудно. Молодые люди обменялись взглядами и, без слов поняв друг друга, вышли на улицу, чтобы продолжить беседу. Из ложи им удалось выбраться лишь благодаря грозной осанке англичанина, лицо которого как нельзя более к ней подходило. Внутренней же решимостью Эмануэль нисколько ему не уступал. На улице Инга шепнула ему на ухо:

— Ты же понимаешь, что нам необходимо уехать. Я не могу теперь жить под одной крышей с Марго.

— Может быть и так, — сказал Эмануэль.

А про себя думал: «Мне-то какое дело! Что же — все потерять из-за ее чувств?» — и тому подобное. Она угадывала каждую его мысль. Настолько хорошо она знала его и ему подобных. Поэтому, не теряя времени на грустные размышления, она заговорила о вещах, которые интересовали его.

— Здесь тебе никогда не удастся довести до конца это дело. Разве тебе не ясно? Нам необходимо уехать. Ты можешь попасть в опасную переделку. Разве тебе не ясно? — повторила она; ведь ей самой все было неясно, кроме того, что она хочет уехать. — Оттого я и вспомнила о Брюстунге: из всех наших знакомых он самый сильный, он может тебя защитить. Вернее, вы вместе с ним будете охранять меня, — быстро поправилась Инга, но тут же увидела, что эти слова тоже задели его. Предложение Инги показалось ему обидным. Что-нибудь одно: если отвергаешь Брюстунга как любовника, то и деловые отношения отпадают. Нет, у женщины своя логика. Она пытается свести и использовать обоих: и любимого и отвергнутого.

— У тебя слишком много врагов, — воскликнула она с отчаянием, и на глазах ее показались слезы.

И оттого что Инга заплакала, Эмануэлю сразу стал ясен чисто женский ход ее мыслей. Он обратился к англичанину:

— Куда вы, собственно, едете, Вильямс?

На этот вопрос по-английски ответила Инга:

— Если сегодня вечером Брюстунг победит, они завтра уезжают в Берлин, он будет там выступать. А уж Вильямс все наладит.

Это было сказано для англичанина и повторено по-немецки. Ее любимый не был силен ни в английском, ни в боксе, в данную минуту это даже несколько принижало его. Чтобы утешить его и себя, Инга сказала:

— Надо переодеться, уже семь.

— Я куплю билеты. А то не достанем.

— Не покупай, билеты есть, — громко ответила Инга как бы мимоходом и быстро вошла в дом. Билеты, конечно, дал ей Брюстунг, да и платье от него. Инга уже скрылась в лифте, когда Эмануэлю подумалось, что она наденет платье, подаренное Брюстунгом… Те восемь минут в больнице вспоминались ему теперь, как вспоминаются хорошие времена. Да, теснимый заботами и делами, он недооценил Ингу. Вильямс откланялся.

Мимо все еще сновали люди, задевая удрученного юношу, который стоял у дверей своего дома. Кто-то даже хлопнул его по плечу. Он встрепенулся. Это был Мулле, опиравшийся на руку Эмана.

— Что с ним случилось? — спросил Эман.

— Ты же видишь, нализался, — ответил Эмануэль.

— Это само собой. Но в баре что-то произошло. Это дело я еще расследую, — произнес Эман особым, свойственным ему тоном, не то добродушно, не то угрожающе.

Но Эмануэль не обратил внимания на его слова. Он весь был во власти одного впечатления: как несправедливо он заподозрил Эмана. Не Эман сидел в ложе возле Инги, его вообще не было в баре, ни до происшествия с Мулле, ни после. Отсюда юноша сделал смелый вывод, что не Эман гнался за ним по улицам — и в этот раз и в прошлый.

Эмануэль был озадачен, сконфужен, но больше всего его разбирала досада на Марго. Все поклепы на его друга исходили от Марго, только под ее влиянием Эмануэль решил, что Эман заменил у телефона личного секретаря председателя. Эман — предатель, связующее звено между Шаттихом и химическим концерном; Эман — сотрудник незримого отдела контроля: все это выдумки Марго, кинофантазии ревнивой женщины. «До чего только не додумается женщина с разнузданным воображением. Марго даже вбила себе в голову, что доберется до мифической высочайшей особы, именуемой Карлом Великим». Эмануэль решил раз навсегда утвердиться в своем хорошем мнении об Эмане и не брать под сомнение порядочность своего друга. Он пожал руку Эману, и друг ответил на рукопожатие, он все понял.

Наконец они увидели по явственным признакам, что Мулле дурно. Не устраивать же публичного спектакля: они повели его в дом. К счастью, их выручила отзывчивая особа — жена швейцара. Она бросилась из своего закутка вверх по деревянной лесенке. Платье на ней было в обтяжку, а следы бурного прошлого, запечатлевшиеся на ее лице, не изгладились даже сейчас, в минуту смятения. Но Мулле она встретила, как встречает сына испуганная мать. С помощью его спутников она отнесла его вниз, прося только об одном — не разбудить Ландзегена.

Муж спал в каморке за кухней, куда они вошли; его живот мерно ходил вверх и вниз под шерстяной фуфайкой.

— Мужчина! Вечно дрыхнет, — сказала жена и прикрыла дверь.

— Уж я-то не дрыхну, — самодовольно сказал Мулле, пытаясь стряхнуть с себя всех и устоять на ногах. Это у него не вышло, но он сумел еще спросить: — Мелани, разве я дрыхнул у тебя когда-нибудь? Что я у тебя делал, Мелани?

Женщина закатила глаза; это означало, что на Мулле не следует обращать внимания. Эман насторожился; Эмануэля тоже удивила эта новая сторона жизни Мулле, так неожиданно открывшаяся. Тем временем у самого виновника происшествия наступил кризис, фрау Ландзеген поддерживала ему голову, пока он облегчался.

Затем она его уложила и прикрыла ему мокрым полотенцем лоб и глаза.

— Ну, теперь ублажила обоих, — произнесла Мелани. — Этот бедняга — добрый малый, может не все у него дома, но человек он порядочный. Видит бог, хочется быть заместо матери такому дитяти!

— Он уже сегодня был у вас? — спросил Эмануэль. — Ваш муж и тогда, может быть, спал?

— Этот только и делает что дрыхнет, — уклончиво сказала женщина. — Или же что-то сочиняет, а что — про то он вам не скажет.

Эмануэль все же пересмотрел в свете новых фактов сообщения, которыми Мулле потчевал в баре своих собутыльников. Не с Норой Шаттих он спутался. Да и как бы он попал к Норе! Оставалось только выяснить, при чем здесь сам Шаттих.

— А какие у него дела с Шаттихом? — спросил Эмануэль обуреваемую материнскими чувствами подругу бедного малого.

— Он хочет его убить, — сказала напрямик фрау Ландзеген. — Я всегда советую ему по крайней мере выждать, пока не дознается, куда Шаттих упрятал его мать. Если он ее действительно упрятал, как думается Эриху. Боже правый, сколько людей неизвестно куда подевалось во время войны! И у меня не обошлось без потерь, — сказала она вскользь. — А что может знать Эрих Мулле о своей матери? Сроду он ее не видал. И чтобы такой господин, как Шаттих, ее совратил? Не похоже! Шаттих — и совращать? Да никогда в жизни, — сказала она, бросая лукавые взгляды на Эмана и его приятеля. Казалось, она решала, на ком ей остановить выбор, и оба поспешили испариться. Мулле храпел, соревнуясь с портным Ландзегеном, который спал рядом. Они покинули разочарованную Мелани.

— И еще одно, — сказал Эман уже в дверях. — Кого это вы недосчитываетесь в вашем почтенном семействе?

— Моей сестры, — ответила Мелани. — Она служила уборщицей на Курфюрстендамме^{5}. И вдруг исчезла.

На улице Эман сказал вполголоса:

— О том, что мы слышали, конечно, распространяться не стоит.

— Почему? — спросил Эмануэль. — От Шаттиха можно всего ожидать.

Эман как-то странно, искоса, посмотрел на него. Эмануэлю почудилось, будто его оценивают и в эту минуту решают его участь. Но у Эмана всегда были такие повадки. Впрочем, он тут же объяснился:

— Разумеется, я и думать не хочу о глупой басне насчет пропавшей матери нашего друга Мулле. Пусть разыскивает ее сам. Она и ее деньги, деньги ее соблазнителя — все это его мечты. Шаттих — его отец? Это слишком хорошо, чтобы быть правдоподобным, — напыщенно сказал Эман. — Нет, я думаю о твоем изобретении, вот это реальный факт! — Последние слова были произнесены проникновенным тоном.

— Что и говорить, — подтвердил Эмануэль. — И как я ни ломаю себе голову, я все яснее вижу, что здесь мы этого дела не сделаем.

— Здесь?

— То есть в Германии.

— Но если не в Германии, это же государственная измена — так по крайней мере говорит Марго… — Эман прикинулся удивленным.

— Да, так говорит Марго.

— Я и сам сказал бы это, если бы только дело шло не о тебе и всей твоей будущности!

И тут Эмануэль понял то, в чем ему так хотелось убедить себя: Эману трудно было сладить со своей совестью и пойти на государственную измену. Но восторжествовала дружба! Незачем было это друг другу высказывать, они прошли рядом несколько шагов с чувством взаимной симпатии.

Друг искал, исподволь нащупывая правильный путь.

— Вряд ли нам обойтись без расширения радиуса наших действий, — сказал он тоном стратега. — Да, придется включить сюда и Берлин. Мои тамошние связи… — пауза, — могут пригодиться… Они сами указывают желательное направление.

— В сторону государственной измены? — спросил Эмануэль простодушно, для полной ясности.

Эман сначала пропустил его слова мимо ушей.

— Дорогой мой, все образуется. В Берлин мы поедем вместе. Я сведу тебя с одним иностранным агентом. У меня есть знакомства в кругах, пользующихся правом экстерриториальности.

Это были громкие слова, они ошарашивали слушателя и уже сами по себе отбивали охоту задавать вопросы. А этот тон превосходства, а легкость, с которой они слетали с уст говорившего…

— Сложнейшая задача, такой еще не было в моей практике. О, не само дело. Переговоры — на этом я собаку съел. Но ведь тебя-то нельзя ни на минуту терять из вида.

— Меня?

Эман сбоку бросил на него быстрый взгляд. В самом ли деле он такой уж простачок? И вернулся к теме государственной измены: мысли Эмана во время разговора шли зигзагами, да и сам он вычерчивал зигзаги по тротуару.

— Я уже как-то говорил тебе: верность родине выражается не в том, чтобы оставаться нищим. Это не есть служение родной стране. Она вменяет нам в обязанность обогащаться всеми дозволенными и недозволенными способами. Но разумеется — на собственный страх и риск.

— А! — воскликнул Эмануэль, радуясь, что снова схватил потерянную было нить. — Вот почему ты и намерен не терять меня из вида. Ты думаешь, что меня преследуют враги?

— А ты не думаешь?

— Как же! У меня даже были вполне определенные догадки на этот счет, — правда, они не подтвердились. Но врагам меня не запугать. К поездке в Берлин я уже готовлюсь: меры приняты. А враги мои пусть только попробуют подступиться. Они напорются, во-первых, на меня, а во-вторых, еще на пару знаменитых кулаков!

— Ты знал, что тебе нужно ехать в Берлин? Ты с кем-то сговорился?

От неожиданности Эман перестал следить за собой, — отсюда внезапно прорвавшиеся ноты злобного недоверия. Все это произошло внезапно. Эмануэль был предупрежден, но слишком поздно. Он уже оказался в руках у Эмана, был не в силах от него освободиться и предпочел всецело ему довериться. Он бы и Брюстунга назвал, сделай Эман малейшую попытку его расспросить. Но Эман не задал ему ни одного вопроса; при сложившихся обстоятельствах он уже боялся отпора со стороны Эмануэля. Да и к чему? Время терпит. Он внезапно попрощался; пусть юноша поразмыслит о том, далеко ли он уйдет, если его друг Эман когда-нибудь от него отступится.

И в самом деле, Эмануэль отправился домой очень озабоченный. Он даже прошел мимо подъезда. А когда добрался, наконец, до дома, то еще некоторое время ждал лифта, который, не спускаясь на первый этаж, сновал вверх и вниз.

А вызвано это было событиями, свидетельницей которых невольно стала Марго.

Она не сразу явилась к Шаттиху, а сначала поднялась на четвертый этаж — в апартаменты хозяйки. Вместо Мариетты ей открыла другая девушка; это было уже достаточно необычно, да и по лицу новой горничной не трудно было угадать, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Марго спросила госпожу Шаттих и в то же мгновение услышала, что та громко зовет Мариетту. Раздался нервный звонок, где-то хлопнула дверь. Все это происходило неподалеку от спальни.

— Займите ее разговором, — решительно сказала девушка, впустив Марго. — Тогда я успею предупредить Мариетту. Ей надо сматывать удочки.

Марго не видела причины не исполнить этой просьбы. Но в спальне никого не было. Постучав несколько раз, она вошла в затемненный будуар, однако и здесь не застала хозяйки. Тогда Марго поспешила в столовую, но снова опоздала. Нора Шаттих только что ушла отсюда, ее силуэт мелькнул в отдалении, по ту сторону концертного зала, двух гостиных и еще какой-то комнаты, по-видимому большой столовой.

Но эта столовая помещалась уже на другой линии, и Нора скрылась за углом. Пока Марго туда добежала, хозяйки уж и след простыл, только снова где-то хлопнула дверь. Марго вышла в переднюю и снова натолкнулась на девушку.

— Она уже упорхнула вниз? — спросила та.

— Куда это вниз?

— Двумя этажами ниже помещается большой зал. Там хоть на голове ходи, ни один черт не узнает, только ревнивая старуха и может докопаться. Пропала теперь наша Мици, — шептала девушка не то в отчаянии, не то радостно.

— Мариетта? А чем же она провинилась?

— Ах! — Девушка смотрела на Марго, что-то про себя соображая. — Все это еще больше запутывается. Взгляните сами!

Она отодвинула одну из планок в стене, Марго увидела ступени.

— Старуха успеет преспокойно запереть дверь. Ведь с той стороны нет выхода. Теперь она меня со свету сживет, дескать и я занимаюсь такими делами. Уж лучше сразу уложу свои тряпки! — И ушла.

Марго сказала ей вслед:

— Я еще загляну позже. — Но это было сказано только для виду. Марго осталась. Она решила ничего не упускать из того, что здесь происходит.

Потайная лестница была покрыта мягкой ковровой дорожкой и достаточно освещена падавшим сверху светом. Внизу, в зале, как скоро выяснилось, царил полумрак; окна были завешены. Высокие окна, великолепные, как в тех замках, при осмотре которых положено обуваться в большие войлочные туфли. Три люстры, да еще лампы на стенах, вдоль которых впритык друг к другу стояли огромные диваны. Зал был двусветный, и над столом, таким длинным, что, казалось, ему и конца нет, виднелся роскошный, золоченый плафон. И ничего больше — вплоть до верхних, разреженных слоев воздуха. Не приходилось сомневаться, что это — обиталище власти, один из центров концерна, где повелитель — главный директор. Недаром над креслом председателя висел портрет Короля-солнца, Людовика Четырнадцатого.

Этот зал, при его монументальных размерах, казался почти пустым. На другом его конце, у одного из диванов, стояли три человека. Из них двое, очевидно, были союзниками, а третья, женщина, — враждебной стороной. По высокому росту в ней сразу можно было признать Нору Шаттих. Прикованной к лестнице Марго она казалась актером, изображающим разгневанного полководца на отдаленной от зрителя сцене. Поэтому двое других оставались на заднем плане, впрочем они отнюдь и не были заинтересованы в том, чтобы выдвинуться на авансцену.

Нора Шаттих кричала, и стены, привыкшие к иной музыке, отражали этот крик невнятным и слабым отзвуком.

— В этом зале! — вопила она. — Подумать только, именно в этом зале! — Она кричала, что Мариетта будет арестована, во-первых, за осквернение зала заседаний, во-вторых, за совращение несовершеннолетнего. — Это уже два преступления! — отмечала она.

Марго силилась разглядеть этого несовершеннолетнего, но Мариетта его заслоняла; став между ним и Норой, она клялась, что ничего особенного не случилось. Просто захотелось молодому человеку осмотреть зал — вот и все.

— Как вы сюда проникли? — допытывался возмущенный полководец. — Ни одному твоему слову не верю. Ты уволена. Но прежде всего я хочу знать, как вы это сделали.

— Я показала ему, — нагло заявила Мариетта.

— Что она тебе показала?

Невидимый юноша ничего не ответил, но горничная пояснила:

— Что ему достаточно спуститься с пятого этажа на террасу, а уж я отворю ему дверь на лестницу.

— А выйти как? Ведь я не могла бы не заметить вашей возни надо мной.

— Я думала выпустить его внизу. Вам и невдомек, сударыня, что по нашей внутренней лестнице можно пройти не только в кабинет господина Шаттиха. Летом, сударыня, когда вы были в отъезде, он приказал подвести лестницу к выходным дверям.

— Все, что вы сказали, будет проверено. Отправляйтесь в свою комнату, — холодно приказал полководец.

— Вы сами видите, что барин может впускать к себе и выпускать кого душе угодно, — невозмутимо продолжала горничная. — Не нужны ему ни парадная лестница, ни лифт. Даже швейцар с женой и те не видят, когда Шаттих потихоньку смывается. Но они все равно болтают.

Дама, хоть и владела собой, все же села.

— Я отдам вас в руки властей! — сказала она дрогнувшим голосом.

Мици, она же Мариетта, заговорила теперь чуть ли не сочувственным тоном:

— Это уж дело ваше, сударыня. Тогда уж я волей-неволей, а выложу все. Мне ведь пришлось дать слово барину, что вы ничего не узнаете. Да и могла ли я говорить? Ведь барин велел мне находиться в зале заседаний при его ночных красотках, — конечно, всё чин чином, только чтобы прислуживать.

Все это слышно было Марго, которая, подавшись вперед, стояла на нижней ступеньке лестницы. Коварство и дерзость горничной, надменность и отчаяние хозяйки — ничто от нее не ускользнуло. Уже ничему больше не удивляясь, Марго мысленно охватила внутреннюю архитектуру дома, так неожиданно ей открывшуюся. Когда Нора Шаттих бессильно опустилась на диван, Мици-Мариетта отошла от своего юного сообщника, и Марго увидела, что это не кто иной, как ее младший брат Эрнст.

От этого все впечатления Марго сместились в область фантастического. Она была уверена, что это не сон, однако людям и вещам позволялось здесь жить более вольной и капризной жизнью, чем в повседневной действительности. Ее брат Эрнст, механик, воплощенная трезвость, попал в положение… как бы его назвать? Марго порылась в памяти, но обнаружила там лишь физиономии молодых людей, виденные на экране. Нора Шаттих вернулась к теме совращения несовершеннолетнего, к его — как она выражалась — невинности, в которую Марго совершенно не верила.

— Ты был еще невинен? — вопрошала Нора молодого человека, обращаясь к нему на «ты».

Ответа Марго не слышала, но надеялась, что он и не станет отвечать на такой дурацкий вопрос. Практичность, ранний житейский опыт Норы составляли разительный контраст с ее допотопными понятиями. «Такой здоровый парень!» — думала Марго и просто отвернулась от сцены, на которой разыгрывалось это действо. Она не заметила, как прокралась к ней Мариетта: та словно из-под земли выросла.

— Как вы думаете, что еще затеяла эта старуха? — спросила девушка. — Меня прямо мороз подирает по коже. Она сама зарится на его невинность.

И правда: Нора Шаттих разлеглась на диване в обольстительной позе; она не отпускала Эрнста, как он ни артачился. Ни Марго, ни Мариетта так и не узнали, сдался ли он, и не дослушали до конца назидательных, хотя и возбужденных речей пожилой дамы. Они побежали вверх по лестнице. Мариетта скрылась, сказав на прощание:

— Нет, уж лучше подамся в Берлин, там есть место у актрисы. Шаттих знает где.

Марго села, решив дождаться Норы. Как она и предвидела, Нора пришла одна. Мальчику она предоставила снова вскарабкаться туда, откуда он явился. Нора учащенно дышала, а увидев Марго, чуть не задохнулась. Она остановилась как вкопанная. Марго встала. Мысли ее были несколько иными, чем полагала бедная Нора. Она думала не столько о младшем брате, сколько о своем Эмануэле.

При виде Норы, совесть которой, по всем признакам, была нечиста, хотя в последнюю минуту эта дама, может быть, и воздержалась от грехопадения, в Марго вдруг созрела ясная мысль: Эмануэль никогда не будет стоять перед нею вот так, и все же он сегодня дошел до развязки в своих отношениях с Ингой. Она поняла это теперь по всему его поведению: раздраженность, прорывавшаяся в нем в последнее время, исчезла, произошла разрядка. В Марго он, вероятно, еще видел противника, поскольку дело касалось Инги; но во всем остальном был ровен, с ним можно было спокойно разговаривать, он даже не отказывался от помощи. Марго улыбнулась. Она изобразила на своем лице улыбку, чтобы найти в себе силы сказать: «Ну, что же! Пускай!» Ибо сказать это было тяжко.

Нора же истолковала эту улыбку как возможность оправдаться.

— Где вы были раньше? — спросила она.

— Внизу, — спокойно ответила Марго, движением головы указывая на лестницу.

— Есть человек, которого я ненавижу, — неожиданно выпалила Нора, ударив себя в грудь. — Чего вы улыбаетесь? Я могу быть страшной. Это поймут, когда я отомщу.

— С мальчишкой-то? Разве это месть? Господин Шаттих, пожалуй, даже и не поверит. Такая женщина, как вы! — льстиво сказала Марго, которой Нора нужна была как союзница.

— Такая женщина, как я! — повторила Нора, продолжая бить себя в грудь и показывая этим, что решение ее непоколебимо.

Марго начала:

— Сударыня, я секретарь вашего супруга, но от меня зависит стать для него чем-то большим. Говорю об этом откровенно, чтобы вы знали, чью сторону я держу. Мне понятна ваша ненависть, ваше желание отомстить.

— Не из-за вас, — порицающе-надменно воскликнула Нора.

— Знаю, сударыня, куда мне. Вы замечательная женщина, а что такое господин Шаттих? — Она увидела: клюет! — Вам он обязан своей карьерой, а платит черной неблагодарностью. Изменяет вам направо и налево. И помышляет о переменах в жизни, это в его-то годы!

Нора вбирала в себя каждое слово. Марго словно прорицала — настолько верным чутьем распознала она состояние Норы. Она решила предсказывать, как настоящая гадалка.

— Этому дому уготованы деньги, — сказала она все в том же пророческом стиле.

— Опять деньги? — ужаснулась страдалица. — Неужели он всегда будет их загребать? Когда же он, наконец, лопнет от денег?

— То, что он хочет загрести теперь, будет отобрано у моего мужа. Отобрано у нас, — с горечью повторила Марго.

— Ах, вот как!

Богатая женщина опомнилась. Даже отодвинулась от Марго. Ведь это бедные люди. Если деньги за изобретение достанутся Шаттиху, а не каким-то нищим, то это лишь естественно, этого требует хороший тон.

— Об этом деле я знаю, — холодно произнесла она. — Ваш муж рассказал мне. Между прочим, скажу вам по секрету: и вам не стоит полагаться на вашего мужа.

— Знаю, — твердо возразила Марго. — Но главное — дело. Видите ли, для нас добиться реализации изобретения — необходимость. Вы же как раз мечтаете сразить вашего мужа. Не думайте о деньгах, думайте только о том, как бы его сразить. Тогда он смирится, — и конец его нестерпимому превосходству. Он чуть ли не помешался на этом изобретении, видно нуждается в нем до зарезу. Я случайно знаю, каких огромных денег стоят ему поездки в Берлин. Я могу назвать вам одну актрису…

Как на грех, Мариетта не назвала ее имени. Но, к счастью, Норе оно и не понадобилось. Самое слово «актриса» неизвестно почему довело ее до белого каления, и Нора Шаттих вдруг почувствовала, что готова на все и полна решимости.

— Садитесь, — предложила она. И началось совещание двух союзниц.

— В его-то годы, — сказали вы. И правильно. Вы умная девочка. Я рискну отступить от своей обычной сдержанности. Надеюсь, мне никогда не придется в этом раскаиваться.

— Никогда.

— Он — в опасном для мужчины возрасте. На этот раз он сам себя погубит. Я это предчувствую.

— Я тоже, — поддержала ее Марго. Она всей душой готова была вступить в сговор со старухой, чтобы сразить старика. — Вам необходимо вмешаться, сударыня, он укатит в Берлин.

— Он то и дело ездит в Берлин. Но на этот раз неизвестно, вернется ли он. Вы будете его спутницей, деточка.

— Если вы непременно этого желаете.

Марго даже не покраснела. Поэтому Нора сочла необходимым высказаться до конца.

— Вы можете зайти так далеко, как найдете нужным.

— Благодарю. Но было бы еще лучше, если бы мне были ясны его планы.

— Вот и допытайтесь. Мне он ничего не сообщает.

Бедная Нора чувствовала себя беспомощной.

— Это при вашей-то энергии, — подзадорила ее Марго. — Разве у вас нет средств бороться с ним? Не можете ли вы разыграть комедию?

— Мы давно уже ничем не связаны, — призналась бедняжка. — Но я буду тверда, даю вам слово.

Она поднялась во весь свой внушительный рост. Марго снизу вверх разглядывала эту ширококостную фигуру, пастельные тона кожи, светлое лицо и крошечный нос. Все это могло быть красивым, но красоты не получалось. Могло производить впечатление силы, но как раз Марго прекрасно знала, как бессильно это существо.

— Я могу быть страшной, — снова принялась уверять ее эта монументальная дама. — Не знаете ли вы человека, который бы ненавидел его смертельной — да, да, смертельной ненавистью? Я приму любые условия, если только не будет огласки. Заплачу сколько просят, лишь бы никто не узнал.

— Даже сам убийца? — брякнула без всяких околичностей Марго.

Этого было достаточно. Нора снова всей своей тяжестью повалилась на стул.

— Что вы говорите? — пролепетала она.

Марго спокойно ответила:

— Я знаю такого.

— Человека, готового за деньги убить?

— Прикончить. Да. И этого человека интересуют не столько деньги, сколько рекорд. Недавно он в разговоре заявил: «Если бы прикончить обоих, я был бы самым молодым из тех, у кого на счету два убийства».

— Как это обоих? Значит, и меня тоже?

— Нет, что вы, сударыня! Его фамилия Мулле, его в любое время можно застать в баре при гостинице «Централь». Мне ничего не стоит привести его сюда. Хотите?

Нора Шаттих боялась отказом вызвать презрение своей младшей партнерши. Да и впервые после своего материального и личного краха она почуяла в своих руках власть. Шаттих был выдан на милость победителя. В эту минуту Нора не знала милости, и утоленная ненависть отозвалась в ее массивном теле неожиданной вспышкой сладострастного чувства. Она не была уверена в том, что не отступится от своего решения. Тем энергичнее она вскричала:

— Я хочу видеть Мулле!

X

Наконец, выполняя служебный долг, Марго отправилась к своему шефу.

— Долго вас приходится дожидаться, — сердито сказал Шаттих, — а ведь за воскресную работу я плачу вдвое больше.

— Не в этом дело, господин Шаттих. Но видите ли, ваше письмо к председателю «И. Г. Хемикалиен» оказалось какой-то ловушкой. Он в отъезде.

— Я этого не знал.

— На шестом-то десятке — так притворяться!

— На сцене нельзя не притворяться, — признался он, — а я всю жизнь исполняю роль. Моя жена не желает этого понимать. Она требует от меня буржуазной добропорядочности. Это все было да быльем поросло. Ее дед еще с грехом пополам мог позволить себе такую роскошь, а отец уже сломал себе на этом шею.

— Что мне до ваших семейных тайн?

— У меня есть деньги за границей. Это вас больше интересует? Девочка, я по уши влюбился в тебя и готов на любую глупость.

— Опять игра.

— Одну девчонку я уже держал у себя пленницей, пока она не уступила, — сообщил Шаттих, пытаясь пронизать Марго взглядом властелина, роль которого он исполнял.

Марго только рассмеялась.

— Но стол с бумагами вы уже не опрокидываете. По крайней мере — из-за меня. Зато ради нашего изобретения вы пошли бы даже на убийство.

— Скажу вам по секрету: это изобретение моего старого друга Бирка, а у него я всегда все отнимал. И его последнее достояние я тоже должен отнять.

Марго поняла, что сюда включается и она. Если он хочет овладеть ею, то главным образом как дочерью Бирка.

— Не из корысти. Это вопрос честолюбия. Понятно? Но тебя я сделаю участницей в деле. Уж на этот раз поверь мне. Я как раз созрел для того, чтобы отдаться тебе в плен. И ты вовремя возьмешь меня в свои руки. Поняла?

— Я несколько раз слышала — участие в деле. А в чем участвовать? Вы имеете в виду изобретение? Кто же покупатель?

— Это уж моя забота. Я сам, разумеется, создам компанию для реализации изобретения. Тебе нужны доказательства? В большом зале, под нами, будет заседание.

Марго уже готова была кой-чему поверить. Но упоминание о большом зале, который она как раз сегодня обозревала, снова все опрокинуло.

— Вот что, — решила она. — Если вам нечего от меня скрывать, возьмите меня в Берлин.

— Возьму ли я тебя в Берлин! Даже под хлороформом, если бы это понадобилось! Надеюсь, что ты сразу там и останешься.

— Я ведь замужем.

— А я женат. Ничего, все наладится. С женой я порвал. А тебе на что этот служащий, мелкая сошка?

— Вы могли бы помочь ему выдвинуться.

— Вот что тебе нужно? Ты готова остаться на втором плане, а могла бы быть первой. Я женюсь на тебе.

Шаттих говорил едва слышно, голос его срывался, он тяжело дышал. Если слова его и были лживы, вожделение его было искренне; при всей своей осторожности Марго уже не сомневалась в этом. Она хладнокровно соображала: что можно на этом выгадать?

— Когда госпожа Шаттих перестала бывать в вашем берлинском доме? — спросила она тоном врача, опрашивающего пациента.

— Постой-ка, милочка… С тех пор как я уже не глава правительства.

— А ведь может случиться, что вы станете им снова.

— Еще бы! Во-первых, наверху сидят все те же лица. Кроме того, в моем распоряжении Союз рационализации Германии.

— Тогда снова появится на сцене ваша жена?

— Как раз наоборот. Мне не подняться, если она не исчезнет с моего горизонта.

Марго старалась — и не без успеха — сохранить бесстрастное выражение лица, чтобы не выдать своих впечатлений. Отодвинув ногой стул и заложив руки за спину, Шаттих ходил перед ней взад и вперед. Через каждые три-четыре шага он поворачивал к ней голову. Ей приходилось быть начеку.

— Дело мое верное, меня им никак не обойти. О, я знаю, колеса будут вертеться и без меня; что делает один, сделает и другой. Всем нам грош цена. Но очень уж много людей у меня в руках. Я умею разбираться в людях, это у меня от природы, я на этом зубы съел.

Он приставил указательный палец к виску и многозначительно поглядел на Марго; она попыталась придать своему лицу сочувственное выражение. «Дело дрянь, — думала она удрученно. — «Умею разбираться в людях», — значит, и во мне он кое-что разглядит. Поймет, что я предала его жене и науськиваю на него Мулле».

Но тут Шаттих сказал:

— Тебя, милочка, я возьму голыми руками. Ты готова в лепешку расшибиться ради какого-то ничтожества, которому все равно никогда не видать успеха, — как же полезна ты будешь мне — здесь ведь успех обеспечен! — Он делал паузы, останавливался и вперял в нее взгляд.

А Марго думала: «Как же, дожидайся! У твоей жены не осталось денег, и в этом все дело». Вслух она сказала:

— Я вас понимаю. Такие люди, как Шаттих, с холодной улыбкой перешагнут через труп. В свое время женитьба продвинула вас вперед. Теперь она стала для вас тормозом.

— Мы понимаем друг друга, — подтвердил он. — Как легко нахожу я общий язык с нынешней молодежью — даже странно! Трезвостью взглядов я, как видно, опередил свою эпоху.

— В определенном возрасте все вы подгниваете, — вставила Марго. — Но бывают исключения, — добавила она, как показалось Шаттиху, с глубокой верой в то единственное исключение, которое она подразумевала.

— Я ненавижу романтику. — Шаттих поднялся на цыпочки. — А если ею еще кичатся, как культурной ценностью, — тут уж я свирепею. — Он тяжело опустился на пятки. — Довольно долго я верил в превосходство своей более культурной жены. Но сегодня я заявляю: Германия в опасности. Ей нужны мужчины.

— Вы один из них, — поддакнула ему Марго.

— Мои установки более современны, а жена пусть…

Глазом не моргнув, Марго дослушала конец фразы.

— Ты-то принимаешь меня, каков я есть, — сказал Шаттих — и в этом он не ошибся. — Жена меня презирает, — добавил он прищурившись. — Ну, она свое получит, узнает, где раки зимуют. — Вдруг он неизвестно почему перешел на игривый тон. — Золото мое, мы сейчас устроим с тобой одну штуку.

Не успела она отпрянуть, как он поцеловал ее в лицо, поэтому штука, которую им предстояло устроить, показалась Марго подозрительной. Но Шаттих ее успокоил.

— Пока мне больше ничего не нужно. Некогда. Экстренное совещание. Иду вниз, в зал. Сейчас соберется Союз рационализации. Мы сразу же отпустим средства на твое изобретение, и я подарю тебе новую сумочку.

Не лишенный чувства юмора, он был, пожалуй, даже симпатичен в своей откровенной наготе. Крадучись, он подошел к дверям.

— Пока еще не подслушивает сквозь замочную скважину.

— Кто? Госпожа Шаттих? — Марго оторопела.

— Ну, да. Ты не знала? Старуха имеет обыкновение подслушивать за дверью. А к совещаниям питает особый интерес. Если они происходят вне дома, она тут как тут, в натуральную величину. Ну, а с тех пор как я перенес их сюда, ей только и остается что подглядывать в щелку.

«И для этого они старятся», — подумала Марго. Впрочем, может быть, мысль ее была несколько иной — ей и самой не удалось в этом разобраться: она была слишком удивлена.

Юркий Шаттих проворно подскочил к сейфу, украшенному бюстом Бисмарка. Марго полагала, что здесь хранятся самые злободневные документы, составляющие государственную тайну. Откуда-то, словно по волшебству, в руках Шаттиха появился ключ; открыть сейф было не так-то просто. Шаттих продолжал болтать.

— Заглянуть в зал нельзя. Внутренняя лестница запирается и вверху и внизу.

«Но ключ у Мариетты», — подумала Марго.

— Подсматривать ей остается только здесь. Вот я и придумал кое-что. Я тоже изобретаю. О, я парень не промах.

Он достал из сейфа какой-то предмет и показал его Марго. Это был манекен.

— С лица это олух, а со спины — вылитый Шаттих.

И действительно, плешь государственного деятеля была скопирована очень удачно.

— Держи-ка, Марихен! — приказал он и начал разоблачаться. Ни ему, ни ей это не показалось странным. В один миг он снял с себя костюм и надел его на куклу.

— Водрузи-ка его на мое место за письменным столом! — приказал он.

Марго послушалась и даже попыталась придать Лже-Шаттиху обычную для бывшего рейхсканцлера позу.

— Сойдет и так, Марихен, — раздалось за ее спиной.

Обернувшись, Марго увидела, что он уже во фраке.

— Да ты же вовсе не Марихен, — пробормотал Шаттих.

Очевидно, он увлекся до самозабвения, и ему представилось, что в его секретных делишках ему помогает, как обычно, горничная Мариетта.

— Ну, садись сама. Ты ведь продувная бестия. Мы друг с другом столкуемся. Садись же, — повторил он, указывая на стул, стоявший против его кресла. Затем он накинул на нее какую-то сетку, сплетенную из тонких нитей. При выключенном верхнем свете они были едва различимы, но их было множество и все связывали ее с куклой, сидевшей напротив. Если бы Марго вздумала подняться, она спутала или оборвала бы нити, а куклу опрокинула бы.

— Напиши что-нибудь, — потребовал Шаттих… Одновременно и кукла стала двигать рукой, как бы намереваясь писать.

— Говори!

Марго подняла голову. Поддельный Шаттих, казалось, собирался заговорить с ней, как и она с ним.

Настоящий Шаттих был доволен:

— Налажено! Организационная жилка — великое дело! Ну, прощай. Будь мне верна! — Он собирался уйти.

Марго испуганно крикнула:

— Вы с ума сошли!

— Нет. Но здесь я свое сделал. Пора вниз, на совещание. Веди же себя хорошо, милочка! Как только почувствуешь, что старуха подглядывает, тотчас же начни писать, будто под диктовку! Снаружи впечатление такое, словно я сижу тут собственной персоной и развожу турусы на колесах.

— А долго ли мне так сидеть?

— Не дольше, чем до завтрашнего утра. Помни: ты участвуешь в деле. Держись! План Юнга^{6} ведь тоже требует выдержки.

Кто-то поскребся во внутреннюю дверь. Шаттих внезапно стал выше ростом. С ним произошла удивительная перемена, куда девался круглый, верткий человечек! Перед Марго стоял великий делец. Шутовская гримаса исчезла, лицо удлинилось, стало суровым, бледным. Эта фигура уже не располагала к шуткам о трупах, которыми усеян путь Шаттиха. Долг превыше всего! Таким он и удалился, заставив присмиреть обескураженную Марго.

Она осталась за письменным столом, напротив куклы. Дверь за Шаттихом захлопнулась, где-то стукнула и вторая. Марго вспомнила, что на той стороне большой двусветный зал, выходящий окнами в парк, над залом — апартаменты Норы. Пока не захлопнулась дверь, до Марго еще доносились голоса. Потом наступила удивительная тишина. Они остались вдвоем с куклой.

Марго подумала: «Ну, не дура ли я?» — и сделала попытку встать. Это был слишком резкий для куклы рывок, она закачалась и вытянула руку, как бы ища опоры. Марго не могла не рассмеяться. Эта фигура вызвала у нее жалость. Она приняла прежнюю позу, и кукла последовала ее примеру. Марго это понравилось: хитро придумано. Как только она обращала взгляд на своего визави, он тоже поднимал голову; а когда она наклонялась, как бы собираясь писать, манекен опирался на ручку кресла, а рукою описывал в воздухе небольшие круги, точно диктуя. Глядя сзади, в замочную скважину, можно было, вероятно, легко ошибиться. Да, зеркало у двери показывало ей точную копию прилежно работающего Шаттиха, вернее его спины. Картина была умышленно затемнена: горела только одна лампа. Сама Марго находилась вне поля зрения, и на ее месте с таким же успехом могла бы сидеть Мариетта или любая другая женщина. Видны были лишь бумага да пишущая рука. Это, вероятно, тоже был механизм, только менее одушевленный, чем кукла.

Когда Марго поняла секрет хитроумного сплетения нитей, манекен повел себя точно живой. Марго засмеялась, ей захотелось хлопнуть его по руке. И что же? Манекен отдернул руку. Тут Марго оробела. Она, снова попыталась подняться со стула; нити спутались, манекен вскочил и замахал руками. Марго не на шутку струсила: как бы еще он не вцепился ей в горло! Она крикнула.

Голос ее затерялся в запертой комнате, с таким же успехом могла бы вопить и кукла. Марго стало стыдно, она решила, что никогда больше не позволит себе терять голову. Для тренировки она уставилась в физиономию своего странного партнера. Никакой он не олух! Шаттих его недооценил. Спереди он не похож на главного директора, да и ни к чему было бы такое сходство! Тем лучше, решила Марго. В нем есть какая-то обычная для манекенов безликость, нарочитая искусственность: привлекательное лицо уводило бы зрителя от главного — от вещи, надетой на куклу. «Милый труп», — мысленно называла его Марго, и в самом деле: в нем было нечто от ангела, нечто от призрака. Чтобы заглушить страх, Марго не сводила глаз с манекена. И кого же она вдруг увидела в нем? Эмануэля.

На нее смотрел ее Эмануэль. Не тот, с которым она рассталась утром, — раздраженный, озабоченный, не тот, который пришел оттуда, где у него было свидание с другой. А такой, каким он был год назад. Неужели всего только год? Милый труп, почти ангел, почти призрак. Когда-то нежно любимый, совсем недавно весь мой: Марго почудилось, что все осталось по-прежнему. Ей вспомнилось прекрасное начало.

Курортный парк, чай, танцы, по радио как раз сообщали о резком падении курса на бирже; для Марго это была самая сладостная музыка на свете. Как раз в это мгновение он вышел из автомобиля, и Марго сразу полюбила его. С ним были его друзья — Мулле и Эман, как она узнала позже. Все величали друг друга «господин директор», «господин инженер», а на поверку, по меньшей мере двое из них, оказались попросту безработными. Машину получил Эман благодаря своим связям, и то лишь на один день… Марго встретила Эмануэля таким взглядом, будто свидание было заранее назначено, и он направился прямо к ее столику.

Остальные тоже подошли и занялись Ингой. Эмануэль не замечал никого, кроме Марго. Они танцевали. Танцевали без чувственного упоения, но зато с техническим блеском, словно на состязании. Это и впрямь было состязанием, где приз — счастье. Марго и сейчас чувствовала, что тогда, во время танца, она боролась за счастье всей своей жизни. Но вскоре их снова потянуло к коктейлям, флирту и увлекательным рассказам «директоров». Они танцевали еще и еще, но уже в том первом танце узнали друг друга, завладели друг другом — и все было решено.

Они вместе ушли с танцевальной площадки и скрылись за кустами. Здесь она подарила ему первый поцелуй. Он ждал, чтобы она сама прижалась к его груди, но затем стал проявлять настойчивость. Она уже знала, что покорится ему — и будет покоряться всю жизнь, — ему, только ему. В это время в парке появился отец, Марго позвали.

Как только юноше стало известно, кто ее отец, он мгновенно сунул монокль в карман и стал умолять девушку ради самого неба забыть его пышные титулы; он изо всех сил старался пленить главного инженера — даже больше, чем его дочь. Странно, Бирка, как и Марго, он очаровал сразу, и чары эти никогда уже не ослабевали. «Да разве я могу представить себе иное? — думала Марго, глядя на куклу, с которой ее связывали невидимые нити. — Например, что я не люблю его?» Только теперь, разглядывая это странное, бледное лицо, она заметила вставленную в правый глаз половину круглого стеклышка — имитацию монокля. Даже монокль он носит. Марго заплакала.

Эмануэль носил монокль либо в особо торжественных случаях, либо для пущей импозантности. Мелкому служащему, да и мужу секретарши монокль не к лицу. Но сегодня он, вероятно, опять нацепил его, ведь он проведет вечер со своей новой подругой и хочет быть шикарным. Из Спортпаласта они, очевидно, отправятся в бар, а куда он затем поведет Ингу? Ее сестру? У нее на глазах он завладел ее родной сестрой, но Марго знала, что все равно не может его не любить. Сердцу не прикажешь, а оно отдалось навсегда. Она оплакивала свое бессилие, а кукла повторяла все движения Марго, у нее даже вздрагивал затылок. Но этого Марго не видела.

Она знала, что в борьбе за Эмануэля ей не поможет даже отец. Бирк был на стороне зятя. Он, старик, любил его еще более всепрощающей и безнадежной любовью, чем она сама. Он особенно любил Ингу за то, что она понравилась Эмануэлю. Прежде молодые люди друг друга не замечали; каприз, толкнувший их друг к другу, был сильнее и грознее всего, что могла понять такая натура, как Марго. Она только смутно догадывалась — и смирялась; по крайней мере в этот одинокий ночной час она отказалась от всякого сопротивления и вся ушла в свои думы, глядя на полу-расплывшееся лицо манекена. Милый труп, полуангел, полупризрак.

И мечталось Марго, что не существует никакого изобретения. Это — главное. Никогда бы Ингу и Эмануэля не толкнуло друг к другу с такой неодолимой силой. Взрывчатое вещество взорвало прежде всего их самих. Они все ринулись за ним, снедаемые великим вожделением. Душевная буря становилась невыносимой, в памяти Марго снова всплыл сегодняшний день, ее борьба с Ингой, Эмануэлем, Эманом, Шаттихом и его женой — и все лишь оттого, что она и Эмануэль стремились к богатству. Предположим даже, они добыли бы это богатство. Но ведь Эмануэль разлюбил Марго?.. Разве они теперь могли бы радоваться, как в былые времена? Ей мечталось, что изобретения не существует. Она, пожалуй, предпочла бы безденежье, только бы жизнь стала радостнее.

Очнувшись от своих грез, Марго устыдилась их и решила выполнить свой долг — а уж там видно будет, принесет ли это счастье ей и другим. Сначала — разбогатеть. Нужна движущая сила. Нельзя ждать, пока состаришься, — тогда будет поздно. Брать, брать все, что дается в руки! Права Инга! Прав Эмануэль! Марго вовремя спохватилась, что ведь она, к счастью, не какая-нибудь мечтательница. Недаром у нее вздернутый нос. Не романтика привела ее сюда, в эту комнату, к этому нелепому манекену, с которым она позволила связать себя нитями, а хорошо продуманные цели. И манекен еще должен сослужить ей службу.

Марго решила действовать. До телефона можно было дотянуться; Шаттих забыл его переставить. Она сняла трубку. Кукла задвигалась, словно намереваясь помешать ей. Марго попросту показала ей язык. Вдруг она вспомнила, что не знает, как позвонить Норе… А сзади опять захлопали двери; загудели голоса, и снова все стихло. Общество, которое Шаттих принимал втайне от жены, сделалось более многочисленным и оживленным. Возможно, что, покончив с делами, участники совещания перешли к более вольному времяпрепровождению. Если Нора нежданно нагрянет, кто знает, что она там увидит! Не зная, как вызвать Нору, Марго решила позвонить домой.

Да, но ведь все ушли в Спортпаласт. Не снимая трубки, Марго держала руку на аппарате. В те несколько секунд, пока рука ее на нем покоилась, она мысленно увидела Спортпаласт, толпу на трибунах, ринг с боксерами. Один из них был Брюстунг; в толпе на одной из трибун она нашла всех, кем были заняты ее мысли. Прозорливость и трезвый разум, которыми она была одарена, вместе с кипевшей в ней страстью сделали картину полной и яркой; может быть, в ней, дочери Бирка, заговорили и те душевные силы, которые в конце концов открыл в себе ее отец. Но Марго их еще не осознала.

У нее так гудело и гремело в ушах, словно она была соединена со Спортпаластом по радио. Это были аплодисменты, кого-то вызывали, хотя имени победителя нельзя было разобрать. Брюстунг? Нет, какое-то другое имя. И затем радио возвестило о выходе на арену двух новых соперников: Хулио Альвареса и Бруно Брюстунга.

Вот раздались аплодисменты на седьмой трибуне. Начал Эрнст Бирк, он готов был костьми лечь, лишь бы поддержать своего великого друга, он хлопал изо всех сил, его лицо со сросшимися бровями даже побледнело. Эмануэль и Инга тоже хлопали, испытывая личное удовлетворение оттого, что возможный победитель — их близкий знакомый. Значительная часть публики тоже была за Брюстунга. Убедившись в этом, Эман стал аплодировать менее сдержанно. Он сидел по другую сторону от Эмануэля, и взгляд его рыскал повсюду. Только что возле Эрнста была маленькая Сузанна. Куда же она девалась? Как видно, Марго ошиблась.

Два юпитера заливали ринг слепящим светом, но зал был освещен тускло, и толпа зрителей расплывалась, как в дымном облаке, сама превращаясь в дым, который сгущался то в одном месте, то в другом; из этого очага, средоточия душевных волнений, внезапно выбивалось пламя.

На ринг поднялся гигант. В волнах белого света он вырос в нечто устрашающее, огромное. Главный секундант тотчас же снял с него плащ. Медленно поворачиваясь, гигант показал свои мускулы зрителям. Это был, по-видимому, мулат, однако европейцы самоотверженно им восторгались. По слухам, он весил сто двадцать кило. Лицом он напоминал животное. Пока — в состоянии покоя — оно еще казалось добродушным. При появлении противника гигант оскалил зубы. Это мало походило на приветствие, но все же означало уступку европейским правилам вежливости.

В отличие от массивного Альвареса Брюстунг не стал перелезать через канат, он перемахнул через него одним прыжком. Казалось, он и сам не ожидал того, что увидел, но выказал полное самообладание. Судя по взгляду, брошенному на гиганта, он отлично понял, что ему предстоит. Он не представлял себе Альвареса таким страшилищем. Теперь все зависело от выдержки.

И ему удалось ее продемонстрировать. С галерки ему крикнули: «Браво, белобрысый!» Зрителям, занимавшим места под крышей, были знакомы и Брюстунг и его светлая шевелюра. Они одобрительно говорили: «Это же бывший полицейский». Он один из них и будет драться для них. Любители бокса, сидевшие в партере, смотрели на дело проще. Им важен был вес иностранца и звание чемпиона, которое тот уже завоевал. Как, вероятно, и арбитры, стоявшие внизу у самого ринга, они сходились на том, что новичку этого звания не завоевать. Зато дам это нисколько не трогало.

Дамы, сидевшие на дорогих местах, явились кто с мужчинами, кто в одиночку и по интимнейшему побуждению. Как тонкие знатоки, они разглядывали четко обрисованные и совершенно нагие тела двух боксеров, этих великолепнейших экземпляров мужской породы. Они оценивали опытным глазом необычайную крепость затылка, совершенное строение мускулатуры рук и ног, железные своды грудной клетки, а также то, что было прикрыто до смешного крохотными трусиками. У Брюстунга они были белые, у Альвареса — черные, но это не имело для дам никакого значения. Главным удовольствием, которое они предвкушали, была только кровь. Какое из двух лоснящихся мужских тел обагрится сегодня кровью? Кому придется хуже? Кто потеряет больше крови? Может случиться, что оба одинаково, мечтали одни. Другим же хотелось видеть, как эти роковые потоки зальют именно бронзовое тело или именно белое.

Надев перчатки, противники вышли из своих углов. — Браво, Брюстунг! — снова крикнул Эрнст Бирк. На сей раз он не нашел поддержки. Инга с испуганным и сердитым видом разняла его руки, пытавшиеся аплодировать, Эрнст взглянул на нее с горьким упреком. А шурину Эмануэлю, который весь подался вперед, он сказал:

— Нельзя же быть таким малодушным!

— Чего ты хочешь? — возразил Эмануэль. — Твоему Бруно уже здорово попало.

Эрнст растерянно умолк. Он не мог не видеть, что Брюстунг зашатался. Поднялся зловещий гул.

Те, кто предпочитал новичку испытанного тяжеловеса, выражали свое мнение во всеуслышание. А между тем Бруно был захвачен врасплох лишь один раз, больше это не повторялось. Теперь уже ему удавалось вовремя откидывать голову, противник то и дело промазывал. Брюстунг, казалось, танцевал. Этот в сущности грузный мужчина стал вдруг грациозно легким и, можно сказать, коварным. Он словно играючи увлек за собой гиганта, тот погнался за ним и размахнулся для удара, но стукнулся головой о кулак своего более сообразительного соперника. Болельщики Брюстунга смеялись, подзадоривали. И даже беспристрастные зрители не могли не согласиться, что малоизвестный боксер ведет бой искуснее.

После первого раунда Бруно ушел в свой угол тем же легким шагом танцора, не подав и виду, каких усилий ему это стоило. Альварес, напротив, вернулся на свое место явно озадаченный. Он уселся, раскинул ноги, положил руки на канаты и велел вливать себе в рот воду, которую тут же, фыркая, выплевывал. Многие еще клялись, что мулат победит, но он уже вызывал у публики антипатию.

Тренер и секунданты без особых ухищрений массировали Брюстунгу затылок, плечи. Эрнст сказал Инге:

— Ведь слепому видно, что победа будет за ним.

Она досадливо повела плечами и отвела глаза. Зато Эман пристально наблюдал за боксером, которого освежали массажем, и его помощником. Это зрелище навело его на новые мысли, от волнения он даже засопел. Эмануэль удивленно взглянул на него.

— Не миновать ему нокаута, — быстро сказал Эман.

Во втором раунде предположение Эмана как будто стало подтверждаться. Брюстунг, отбросив осторожность, стал нападать. Для начала он нанес противнику недозволенный удар. Брюстунгу повезло — судья ошибся. Он носился вокруг боксеров без пиджака, стараясь ничего не упустить. Ему показалось, что удар был нанесен в затылок; во всяком случае, он сделал Брюстунгу специальное предупреждение насчет ударов в затылок. Этого было достаточно, чтобы наверху, под крышей, поднялась буря.

— Не мошенничать! — кричали оттуда. Шум становился все более оглушительным. — Штипе мошенник!

Судья Штипе был закален, он не смущался настроениями толпы, но, с другой стороны, знал, в чем суть авторитета. Суть заключалась в том, чтобы не поддаваться зрителям, но в следующий раз поступить диаметрально противоположным образом. Он давно уже понял, что удар Брюстунга пришелся не по затылку, а по уху. Тем спокойнее встретил он негодующие возгласы публики; но еще через мгновение снова прервал борьбу, так как Альварес задержал противника. Публика освистала мулата. Кто не свистал, тот все же молчаливо соглашался с судьей. Своим независимым поведением Штипе показал, что не он подчиняется толпе, а она ему.

Оба противника были в замешательстве. Брюстунг не понимал, почему свистят, а Альварес впал в бешенство. Ему посчастливилось оглушить Брюстунга сильным ударом. Прижав сплоховавшего юношу к канату, он стал наносить ему удар за ударом. Это продолжалось целую вечность! В таком положении мало было толку оттого, что Бруно откидывал голову. Удары сыпались на него до тех пор, пока, наконец, не был дан сигнал к окончанию раунда.

— Еще два удара, и он не устоял бы на ногах! — утверждал Эман. — Я был прав, не миновать ему нокаута.

Эмануэль спросил:

— А не попал ли ты пальцем в небо? — и с горечью заметил: — Ведь это самые мощные кулаки, на которые я мог бы, если понадобится, положиться.

Ничего не спрашивая, Эман бросил беглый взгляд на своего друга. Теперь он безошибочно установил, чьим мощным кулакам предназначено защищать Эмануэля от сонма его врагов в Берлине. Эти слова, произнесенные Эмануэлем в семь часов, с тех пор неотступно преследовали Эмана. Теперь они утратили для него значение; ведь Брюстунг наверняка будет побит, и пути в Берлин ему уже заказаны. На всякий случай Эман не упускал из виду его секунданта. Это был по всем признакам англичанин.

Инга видела, как освежали и мыли окровавленного Брюстунга. Но она испытывала совсем не те чувства, которые обуревали других дам, всецело захваченных своими впечатлениями. Слишком большую ставку делала она на его победу. В предчувствии беды Инга обратилась к брату Эрнсту:

— Надеюсь, исход для него не будет слишком скверным?

— Для Бруно? Можешь не беспокоиться. Разве ты не видишь, что за него все горой стоят. Тот, конечно, сильнее. Но дело не в этом. Сила Бруно Брюстунга… — Эрнст простер руку над трибунами и не прибавил ни слова.

Борьба возобновилась. Брюстунг и на этот раз пошел в атаку. С болью он справился, пританцовывать ему было не так уж трудно, и не успели зрители опомниться, как он закатил гиганту кроше. Публика, видя, как зашатался Альварес, испустила радостный вопль. Но ликование это было непродолжительно. Мулат снова собрался с силами, и теперь зашатался Бруно. Любимец толпы упал. Он лежал. Лежал на боку, поджав ноги. Судья стал считать. При счете «три» Бруно мог бы уже подняться, но он отдыхал. Мулат оскалил зубы, но спокойно выдержал ярость этой чужеземной толпы.

— Восемь, — выкрикнул Штипе… И Бруно поднялся. Это вызвало крики «браво». Теперь толпа начисто забыла о беспристрастности. Это намотал себе на ус Штипе.

Брюстунг двигался еще неуверенно, но это была хитрость. Подпустив к себе Альвареса, он с необыкновенной ловкостью увернулся от удара и ткнул кулаком в глаз противнику — удар недозволенный. Но он пользовался случаем.

«Каждый пользуется случаем», — думали зрители, поняв, что произошло. Штипе тоже не возражал. У мулата было поранено веко, кровь заливала лицо, в глазах потемнело, и удары его часто попадали мимо. А ему доставалось жестоко — кроше, еще и еще… «Подбородок у него, видно, из стекла», — радостно повторяли знатоки. И гигант свалился. Может быть, от полученных ударов, но скорее всего под огнем всеобщей вражды.

Он рухнул на спину. Брюстунг, падая, все же думал о сохранении достоинства и старался показать, что это падение — случайность, сущий пустяк, с которым он легко справится. Альварес же, чудовищно широкий и длинный, лежал на спине какой-то безжизненной массой. Это был явный крах, от которого, казалось, ему уже невозможно оправиться. И все же он спокойно поднялся, как только Штипе произнес «восемь». Возможно, что аплодисменты только сейчас дошли до его сознания. Любимец публики Бруно, пока его противник лежал, невольно обвел трибуны благодарным взглядом — так восторженно его приветствовали. Не успел Альварес подняться, как Бруно встретил его атакой. Кровь ослепила гиганта, да и от оваций он потерял последнюю сообразительность. Ибо на каждый полученный им удар толпа отзывалась ликующим ревом. Правда, и Бруно получил свое. В этот вечер ему свернули нос. Ослепленный гигант бил куда попало, но и Бруно не мог положиться на зоркость своего глаза. Они истекали кровью и молотили кулаками, то и дело вцепляясь один в другого. Штипе, все время делавший замечания только Альваресу, наконец, развел их. Зазвенел гонг.

Оба с трудом добрались до своих мест и рухнули на табуретки. Под Альваресом в довершение всего табуретка сломалась, — и эта неудача окончательно уронила его в глазах публики. Его освистали. Но ему уже было все равно. Эта мокрая от пота и крови гора мяса уже без стыда поддалась беде и стала безвольным предметом ухода и забот.

— Конченый человек, — сказал Эмануэль.

— Почему? — спросила Инга. — Взгляни на Брюстунга!

— О, Брюстунг! Этот не упустит случая, у него есть смекалка, это человек нашего времени.

— Да он еле дышит, — сказала она.

От восторженности Эмануэля ей стало не по себе. Успех захватил его с какой-то неодолимой силой. В начале состязания он не так уж страстно желал победы своему доброму знакомому. Какая ему от этого прибыль, ведь успех Бруно увлечет и Ингу. Но постепенно это становилось ему безразлично. Третий раунд наполнил его, как и многих ему подобных, радостным волнением. Ах, те восемь минут в кровати, с Ингой… в больнице… Те минуты канули в вечность, померкли, отцвели… Высшее наслаждение — бокс. Для молодежи он важнее любви! В эту минуту его захватывает бокс и только бокс, в эту минуту, да, в эту минуту. Бокс увлекает его, как и всю молодежь его времени. В больнице они были одни, а ведь в многолюдной толпе чувства становятся острее. Взгляд юноши, тянувшийся к Брюстунгу, по пути коснулся Инги… но не жадно… Не так обнимают взглядом существо, навеки тебе дорогое. Нет, в глазах Эмануэля было скорее пренебрежение.

Инга это чувствует и презрительно поводит плечами. Можно подумать, что для нее существует только Брюстунг. В порыве гнева и не желая плестись за событиями, она признает, что действовала неправильно или не все предусмотрела. Не Эмануэля надо было ей избрать, а Брюстунга. Что ж, в один прекрасный день, может быть даже скоро, она обратится к Брюстунгу… Оба — Инга и Эмануэль — уже знают, что они ошиблись. Они еще будут друг для друга желанными, но затем придет другой.

И оттого, что все уже ясно, красивая пара, достигшая всего, о чем мечталось, чужда радости. Оба думают: «Вот мы хотим сбежать в Берлин. И сбежим. Только не идти на попятную. Вместе провернем наше большое дело, слишком много денег оно сулит, да и со спортивной точки зрения — это класс! Да, я решительно за то, чтобы удрать».

И снова они взглянули друг на друга. На их лицах уже нельзя было прочесть тех мыслей, которые на время разъединили их. Он положил руку ей на колено, она сжала ее.

Четвертый, пятый и шестой раунды состояли в том, что боксеры доводили друг друга до полного изнеможения. Публика вслух считала, сколько раз падал каждый, она уже стала на все смотреть юмористически, даже несправедливые овации прекратились. Дамы уже пресытились видом крови, хотя она-то их и привлекала. Много ли им в сущности было нужно? Теперь они скучали. Да и всем стало скучно. Неизвестно, до чего бы это дошло, если бы Брюстунг, движимый непреодолимой силой, попросту не улегся рядом с Альваресом, когда тот, в который раз, упал. «Браво!» — закричал один-единственный голос — голос Эрнста Бирка. Но эта картина умиротворила всех.

Штипе считал медленно, с расстановкой. После «восьми» он умолк. Судья, как и публика, отлично понимал, что по собственной воле боксеры не поднимутся. Только эта долгая пауза и подстегнула их. Тела их, словно по уговору, одновременно дернулись; оба, шатаясь, послушно встали на ноги. Слабые аплодисменты, состязание окончено. Арбитры совещаются, объявляют по радио свое решение. Ничья.

И то хорошо. Всякий, кто бросил взгляд на противников, когда они, прихрамывая, плелись к выходу, видел, что ни ловкость, ни исполинский рост не решают дела. Один умно пользуется любой благоприятной позицией, другой бешено бьет вслепую, один борется как европеец, сознательно и изящно, другой выступает как носитель девственной силы далеких материков. Под конец и то и другое теряет смысл; оба доведены до полного истощения — вот и весь итог.

Но иной вывод сделали те, кто жаждал во что бы то ни стало поднять на щит своего Бруно. Эрнст Бирк утверждал, что в борьбе с таким тяжеловесом ничья уже есть рекорд, и Бруно Брюстунг — самый доподлинный победитель. Разумеется, он будет выступать в Берлине. На прощание последовал новый взрыв аплодисментов в честь Бруно. Они так подняли его настроение, что, уходя, он не перелез через канат, как собирался, а взял его ловким прыжком.

Один Эман потихоньку следил не за героем дня, а лишь за его незаметным помощником. Молодой англичанин накинул на боксера, вверенного его заботам, плащ — великолепный пестрый плащ, которым залюбовались дамы. Эман поднялся и стал пробираться между рядов. Исход состязания был для него неожиданным, и теперь медлить было нельзя. Молодой англичанин последовал за Бруно, перепрыгнув через канат. Эман отдался на волю человеческого потока, который увлекал его именно туда, где он мог встретиться с англичанином. Он хотел на всякий случай сказать ему два слова — предостеречь насчет Берлина, — вот как далеко решил пойти Эман. А там сами обстоятельства подскажут, можно ли договориться и действовать сообща. Энергичный и находчивый Эман найдет правильный путь. Пронзительно зазвонили. Неужели кончился антракт и начнется новое состязание?

Трели звонка все еще отдаются в ушах у Марго, которая сидит в комнате Шаттиха, которая всех видит и слышит. Для них наступил антракт. Эман нырнул в толпу. Эрнст покупал пиво, Эмануэль и Инга, которым хотелось пить, поджидали его. Марго почувствовала, что им нечего сказать друг другу — разве обронить несколько замечаний о предстоящей борьбе? К чему же это? К чему было все, что они сделали? Так чувствовала Марго. Не любовь это была и не радость. Не внутренняя необходимость гнала их, а потребность куда-то мчаться, быть в вечном движении, неся с собой легчайший багаж — свою жизнь; увлекаться, но не стремиться к цели, где ждет тебя подлинная радость. «Мы не умеем радоваться», — подумала Марго. Это стало ее лейтмотивом.

Она вздрогнула. Раздался звонок, но не в Спортпаласте, а здесь, в комнате, — зазвонил телефон, на котором лежала ее рука. Долго ли он звонил? Рука еще ничуть не устала. Должно быть, звонок раздался только сейчас, а она-то испугалась. Может быть, он зазвонил в то мгновение, когда она положила руку на трубку, и все, что она видела и слышала, длилось только это мгновение… Марго сняла трубку.

XI

У телефона была ее младшая сестра Сузанна.

— Сузи, — ответила Марго, — ничего не понимаю, ты говоришь так сбивчиво… Только и слышу: «У нас был взломщик!»

— Взломщик, взломщик! — твердила Сузи. — Каких-нибудь десять минут назад у нас побывал настоящий взломщик.

— Сьюзи! — Для вящей выразительности Марго произнесла это имя на английский манер. — Приди же в себя! Да ведь ты в Спортпаласте! Или нет…

Марго запнулась. Ей помнилось, что только в самом начале среди зрителей мелькнула ее младшая сестра. И тут же ее образ рассеялся, испарился.

— Ты не была там, Сузи?

— Как же, была. Но сейчас же ушла. Ну, причину ты сама знаешь. Марго, а ты почему не пошла в Спортпаласт?

— Некогда было.

— Ты не хотела видеть ту пару.

— Какую это «пару»? — переспросила Марго, чувствуя, что краснеет, хотя в комнате никого нет. Значит, и сестренке все известно про Ингу и Эмануэля.

— Но как только я вошла в дом, на меня напал страх. Не знаю почему. Мне было страшно остаться одной в квартире хотя бы на секунду. И вот я открыла входную дверь.

— Какая неосторожность, Сузи!

— Да, и даже выбежала на балкон, чтобы слышно было в парке, если я позову на помощь. Но уже стемнело. Почему ты не пришла, Марго? — плача, спросила сестренка.

— Я была занята, — нетерпеливо повторила Марго. — Как же ты не подумала о сейфе! Там лежит одна ценная вещь.

— Да, мне это тоже пришло в голову. — Девочка была так взбудоражена, что Марго с трудом понимала ее. — Я бегом кинулась в комнату. И подумай только: в сейфе оказалась дыра.

— Да что ты!

— Небольшая дырка. Только не сердись, Марго! Крохотная дырочка. Рука не пройдет, даже моя. Взломщик сплоховал! Так-то, сказала я и стала его искать.

— Искать взломщика? А твой страх?

— До того ли мне было! Могло же сорваться большое дело! Да и чисто спортивный интерес…

— Вот теперь ты говоришь яснее — и даже с форсом. Я слышу чей-то голос. Кто это там у тебя?

— Я обыскала все комнаты. Черт возьми, он, верно, дал тягу! Да, конечно. Ведь наружную дверь я нарочно оставила открытой. А нашла ее…

— Запертой, наверно.

— До чего догадлива! Что ты делаешь у Шаттиха? Ты ведь тоже не одна. Мне все время слышны какие-то движения.

— За письменным столом сидит человек. Но он глух, — ответила Марго. — Теперь скажи, наконец, кто у тебя.

— Скажу, скажу… Все в свое время. — Девочка выдержала многозначительную паузу. — Мой крик, когда дверь оказалась закрытой, услышал Фриц Бергман. Он был в парке.

— Э, ты, значит, все-таки кричала!

— Уж и крикнуть нельзя! Такой маленькой девочке! Я снова побежала на балкон — и что же? Внизу бродит Фриц Бергман.

Это был летчик, учивший Марго управлять самолетом. Она испугалась, она даже положила трубку на стол. Если юный пилот, через минуту после того как убежал вор, очутился за домом и что-то высматривал в темноте… У Марго сначала возникли подозрения насчет Эмана. Уже при одном слове «взломщик», еще до того как Сузи сообщила ей подробности, в ее воображении возник образ Эмана — того самого Эмана, который сегодня, в пять часов, отбросив всякий стыд, кружил вокруг сейфа. Понадобилась вся решительность ее и Эмануэля, чтобы отвлечь его внимание от сейфа. С ее подозрением не вязалось лишь то, что Эман был в Спортпаласте, в этом Марго не сомневалась. Правда, порой она теряла его из вида. Во время бокса, казалось ей, она часами глядела только на Эмануэля и Ингу.

Но тут же она сообразила, что Эман не мог не следить за каждым шагом Эмануэля, как он это делал уже весь день. О нет, он не расстался с Эмануэлем, решила Марго. Впрочем, у него могут быть помощники. В отделе контроля служит, по всей видимости, целая свора предателей, почему бы и Фрицу Бергману не быть среди них. У этого юноши голубые, со стальным оттенком глаза, а лицо — и мягкое и мужественное. Никак не подумаешь, чтобы он способен был проникнуть к товарищу как последний шпион и взломщик; но поверить этому можно, и Марго поймала себя на мысли, что она поверила и в сущности готова заподозрить в том же кого угодно.

Все мы трепещем от страха перед завтрашним днем и идем на многое. Мы гонимся за богатством из страха, да, главным образом из страха и потому, что это единственная дозволенная цель. Вот мы иной раз и теряем голову. В такой погоне многое может случиться. Марго вспомнила, как она домогалась поддержки со стороны Норы Шаттих: натравила жену на мужа и зашла так далеко, что даже бросила слово «убийство». Прежде она не поверила бы, что способна на это. Кто знает, как было с Фрицем Бергманом. Она снова взяла трубку.

— Не смешно ли, — раздался голос сестренки. — Он не сразу откликнулся, будто он — не он.

«Очень просто», — подумала Марго.

— Я стала кричать громче, и тогда Фриц поднялся наверх. Вот он стоит возле меня и делает мне знаки, чтоб я замолчала.

— Я хочу поговорить с ним, — сказала Марго.

— Здравствуйте, госпожа Рапп! — произнес задорный голос. — К счастью, этот мерзавец со страху наложил в штаны и дал стрекача.

— Знаю уже. Нет ли у вас случайно при себе чего-нибудь такого… Надо увеличить дыру, чтобы в нее могла войти рука Сузи.

— Вы, наверное, беспокоитесь, госпожа Рапп, о ваших акциях. Все на месте. Выкрасть мне их, что ли? И не кутнуть ли нам, пока ваш муж занят?

— Плохо вы соображаете, Бергман, а то поняли бы, что я предпочла бы пойти с ним в Спортпаласт.

— А почему вы не там? — спросил он другим тоном. — Госпожа Марго, я вижу вас только во время полетов. А в воздухе лучше не заниматься посторонними вещами…

— Иначе?.. — невозмутимо спросила Марго.

Ни слова в ответ, пока не заговорила Сузанна.

— Ну, вот. Весь залился краской и удрал. Понимаешь? Он тебя обожает.

— Не говори чепухи.

— Теперь понятно, почему он слонялся в парке и не хотел подняться наверх.

— Что ж, может быть, ты и права. Кто способен на одно, не должен упускать и другого.

— Что это значит?

— Да это я так, — ответила Марго.

А значили эти слова то, что, как видно, можно влюбиться в нее и в то же время взломать ее сейф. Если сопоставить такое поведение с ее собственным опытом, удивляться нечему. Ну, хорошо. Летчик Бергман влюбился в нее, а ей какой от этого толк? Да, Марго тотчас задалась вопросом, как использовать этого человека. Прежде всего — самое неотложное!

— Слушай! — приказала она сестре. — Пусть Бергман сейчас же отправляется сюда. Мне нужна помощь.

— О боже! Неужели и там что-то случилось?

— Не кричи! Вспомни, что ты намерена сниматься в кинофильмах. Там ведь и не такое еще бывает. Беги за Бергманом, верни его.

— О, за ним ходить недалеко, он подслушивает у двери!

— Я прошу его спуститься к госпоже Норе Шаттих, этажом ниже, и сказать ей, чтобы она заглянула ко мне. Уже пора.

— Да где же ты? Я перебрала шесть номеров и нашла тебя совершенно случайно. Где ты? И что с тобой делают, Марго? Марго!

— Я сижу у Шаттиха — привязана к его письменному столу.

Слышно было, как Сузи глотнула воздух. Марго положила трубку и стала ждать.

Она пыталась угадать, что делает Шаттих в своем роскошном зале. Где-то в отдалении время от времени распахивалась все та же дверь. Тогда ей казалось, что из апартаментов Шаттиха доносятся совсем иные звуки, чем прежде: не то визг, не то смех. Но Марго все еще не имела оснований сказать: «Сударыня, вот теперь он в ваших руках». Шаттих основательно себя обезопасил. Да и где же Нора достанет ключ? Марго ничего не могла придумать. Она так много увидела в Спортпаласте, но проделки Шаттиха остались для нее скрытыми.

Задумавшись, Марго не заметила, как позади нее отворилась дверь. Вдруг, словно образ из ее видений, возникла перед ней горничная Мариетта. Когда Марго ее, наконец, увидела, девушка рассмеялась, но зажала рот рукой.

— Тут дело добром не кончится, — начала она. — Рано или поздно старуха накроет его, может быть даже сегодня. Она весь вечер мечется по комнатам и курит сигареты с опиумом. В конце концов ее стошнит, а может быть, она явится сюда… Вот ключ, — сказала она озадаченной Марго и положила его на письменный стол. — А как вам тут живется с Зиги? — Она с лукавой улыбкой подошла к манекену. — Я знавала одного Зиги. Он уже умер. А похож был.

Марго одолевало желание закатить пощечину этому чучелу. Но как только она подняла руку, так называемый Зиги повторил ее движение и вся его пятерня неожиданно прошлась по лицу Марихен. Та закричала и отпрянула, на ее щеке сразу проступили красные полосы.

— За эту подлость ты еще поплатишься. — Она подошла к передней двери и отперла ее. — Теперь старуха может войти, будьте готовы ко всему.

Марго и вида не подала, что все это ей на руку.

Она только поторопилась спросить уходившую девушку:

— Этот ключ — от зала? Как вы думаете, будут какие-нибудь результаты, если старуха туда нагрянет?

— Еще бы! — коротко бросила, уходя, Мариетта. На пороге она еще раз обернулась: — Хотите на прощанье оказать мне услугу? Тогда скажите старухе, что ключ принесла я. Лучше быть заодно с ней, чем с Шаттихом. Этот тип ненадежен.

А бывший рейхсканцлер вопреки этому презрительному отзыву был глубоко и не без основания убежден, что именно теперь он принял ряд плодотворных мер государственного масштаба. Прежде всего он уладил дело со священником церкви св. Стефана, а это сказалось на его отношениях со всеми политическими партиями. То, что Шаттих примирился с утренним звоном колоколов в соседней церкви, может быть и предопределит его возвращение на высокий пост.

Его Союз явился на совещание почти целиком. Союз рационализации Германии, разумеется, поднимался наверх по главной лестнице или на лифте. Из Берлина прибыли ближайшие деловые друзья. Шаттих взял на заметку всех местных членов Союза, не пожелавших к нему явиться. В числе гостей был бургомистр, уверявший, что это он привел священника. Господин Бауш — фирма «Электролюкс» — тактично промолчал, но на самом деле привести пастора удалось только стараниями его дочери. Теперь Бауш слушал в тесном кругу гостей, как государственный деятель разъясняет духовному пастырю сущность их Союза, опирающегося на реальную политику.

— Конечно, ваше преподобие, у нас могут быть разные взгляды, но всегда можно договориться, если в этом есть нужда. Лишь в те времена, когда такой нужды нет, не находишь общего языка. Сегодня, ваше преподобие, нас связывает не общность взглядов, а лишь нависшая над всеми нами угроза большевизма. Для вас преследование церкви то же самое, что для нас — отмена концессий, предоставленных нам Россией. И то и другое совершенно нестерпимо. Вы, надо полагать, так же не желаете мириться с этим, как и мы. Для меня существуют только две реальные силы: экономика и церковь. Мы с вами, ваше преподобие, на вид достаточно крепки, — заключил он не без юмора.

Особенно крепок на вид был священник. Тот как будто улыбнулся, но Шаттих, мастер разбираться в людях, понимал, что проступившие вокруг глаз морщинки не изменили выражения взгляда, который остался серьезным и острым. «Нелегкое дело», — думал политик. Его собеседник возразил:

— Если вы за войну с Россией…

Шаттих, протестуя, сделал широкое движение рукой, но пастор продолжал:

— Если вы за войну с Россией, господин рейхсканцлер, я должен вам сказать, что церковь ведет лишь духовную борьбу и неизбежно одерживает в ней победы.

— Помощь со стороны промышленных кругов еще никому не вредила.

— Я этого и не говорю. Вполне возможно, что мое церковное начальство признает общность некоторых внешних обстоятельств, вызывающих тревогу у нашей церкви и, как вы изволили сказать, у экономических кругов, и согласится воспользоваться этой общностью в своих чистых целях.

— В чистых целях, — благосклонно повторил политик, так как эти слова были произнесены с ударением. — Ведь вы, ваше преподобие, сообщите о нашей беседе кому следует.

— Я обязан доложить о ней более высоким инстанциям.

— Правильно. Было бы хорошо, если бы ваш папа издал указ. — Он тут же поправился: — Буллой против большевиков его святейшество произвел бы сенсацию. Ее ждут. Впечатление было бы такое же, как от звуковой кинокартины, снятой по последнему слову техники. Верующие вздохнули бы, наконец, полной грудью, поверьте мне.

— Вам-то как верующему это понятно, — подтвердил священник, сам впадая в юмористический тон. Но затем в раздумье заметил: — По моему личному мнению, папа не издаст буллы, на которую вы рассчитываете.

Шаттих засопел и вполголоса сказал:

— Хотите пари?

Они обменялись взглядами, пожали плечами.

Шаттих без всякого перехода заговорил о концентрации всех гражданских сил. Он слегка повысил голос.

Многие из присутствующих стали прислушиваться к его словам; он перешел на председательское место. Гости тоже разместились за столом. Шаттих говорил стоя, будто ему внимала вся подлежащая рационализации Германия. Честолюбие, выгода, до известной степени даже убеждения, — он умел сыграть сразу на всех струнах. В этом была его сила.

Друг Шаттиха, господин фон Лист из Берлина, исподлобья поглядывал на него через стол, думая примерно следующее: «В нем все же что-то есть. И не совсем зря я на него поставил… Этот пышный зал смешон… да ведь вкуса у них никогда не будет!..» Господин фон Лист имел в виду немцев, сам он родился в одной из стран, прежде входивших в состав Австро-Венгрии. «А это жалкое общество! Но он держится неплохо, как настоящий крупный делец. Портрет Короля-солнца над его головой вполне гармонирует с обстановкой. Бесцельно снова выдвигать его в рейхсканцлеры», — вертелось в голове у фон Листа. «Какая мне от этого выгода?» — думал он именно такими словами. «Мы его посадим на пост, где он окажет нам куда большие услуги. На что мне рейхсканцлер, делающий фашизм?» — думал господин фон Лист. «Фашизм я и без него сделаю, — думал финансовый магнат. — Но там, где делаются крупнейшие дела, Шаттих мне нужен».

«У Шаттиха уже, должно быть, в горле пересохло», — думали Бауш и другие; тем не менее все почтительно его слушали. Его удлинившееся, отвердевшее лицо, которое даже цветом своим производило более внушительное впечатление, пока он исполнял председательские обязанности, напоминало им о трупах, через которые он уже перешагнул или перешагнет в будущем. Поэтому они возлагали на него надежды.

Руководитель Союза потребовал концентрации гражданских сил, хотя конечные цели ее определил весьма расплывчато. Кто-то из слушателей попросил его высказаться конкретнее. Шаттих ответил: «Я твердо решил не подрывать с самого начала работу нашего Союза конкретными высказываниями». Его грозно насупленный лоб противоречил осторожным словам, и надо сказать, что это сочетание пришлось всем по вкусу. Доверие к Шаттиху еще более возросло.

«Он христианин, — думал господин фон Лист, — и уже поэтому будет мне полезен как подручный, кроме того он еще не сидел». С самим господином фон Листом такая неприятность приключилась во времена австрийской монархии. «Это, конечно, могло точно так же случиться и с ним. Но в счет идут только факты. Сидеть и не сидеть — это как день и ночь, будь мы хоть трижды одинаковые… коммерсанты. Я говорю: коммерсанты, я говорю: сидеть, — размышлял элегантный и решительный господин фон Лист, придавая равнодушное выражение своему аристократическому, холеному и все же покрытому пятнами лицу. — И при всем том в Берлине я царь и бог. Настанет пора, и я застрою весь Тиргартен^{7}. Они преподнесут его мне, бросят его мне вслед, испугавшись сумм, которые они у меня перебрали, потому что они — банкроты». Он, впрочем, хорошо знал, что это одни мечты. Тиргартен никто ему не преподнесет. Даже «они».

Так размечтался финансовый магнат, да и остальные тоже ушли в свои мысли. Их руководитель Шаттих говорил с пафосом, только уж очень тянул. Разглагольствуя о сосредоточении гражданских сил, он потерял способность сосредоточиваться на собственной мысли. Он непроизвольно ушел от обязательных логических построений, почувствовал себя свободным человеком и уже мчался в Берлин, то в самолете, то в автомобиле, со своей красивой секретаршей Марго Рапп. Тут он вспомнил, что Марго Рапп неподвижно сидит за его письменным столом, напротив манекена. Мелькнула мысль о жене — и даже под ложечкой засосало. Он знал со слов горничной, что Нора носится по комнатам и курит крепкие сигареты. Что у нее на уме? От страха он заговорил с искренним чувством. Аудитория снова стала прислушиваться.

Уж лучше бы его друг господин фон Лист не привозил сегодня артистов из кабаре и кино. Это была затея мецената Листа — скрасить вечер выступлениями актеров, которые бывали у него в доме. Они теперь сидят в соседней комнате, накачиваются горячительными напитками и ждут, пока в зале поднимется настроение. Без настроения не возможны ни рационализация Германии, ни восхождение Шаттиха на вершину власти. «Но как раз сегодня мне не нужны кинодивы», — думал про себя Шаттих, впадая в задушевный тон и обливаясь потом. Он не знал, как ему закончить речь.

А жена тем временем бегала по комнатам и ждала только сигнала секретарши, чтобы нанести сокрушительный удар. Берлинские гости дожидались своего часа за бокалами вина. Пленница Марго общалась с внешним миром по телефону и еще другим, особым, пока еще технически не изученным способом. В Спортпаласте, обливаясь кровью, дрались два соперника — чтобы дойти до полного истощения сил и закончить бой вничью. Инга и Эмануэль, несмотря ни на что, не чувствовали себя счастливыми. Эман, как всегда, был напорист и изворотлив. И только юный Эрнст весь отдался перипетиям борьбы. В квартире Раппов был совершен взлом, и никому не известно, кто и что за ним кроется. А юноша, без сомнения приложивший руки к этому делу, оказался влюбленным. Он любил Марго, предстояло объяснение… Да и многое еще предстояло.

От внимания Шаттиха, все еще говорившего, не ускользнуло, что позади него приотворилась тяжелая дверь, которую охранял лакей в обшитой серебряным галуном ливрее. Тот, кто открыл дверь снаружи, что-то шептал лакею — как видно, насчет заждавшихся актеров. Шаттих умолк.

В перерыве сразу же завязались сепаратные беседы, иные из которых дали неплохие деловые результаты. Все же перерыв был лишь переходом от официальной части к увеселительной. Беседуя между собой, гости часто оглядывались на священника, не уходит ли он. Номер, ожидавший в конце заседания Союз рационализации Германии, для священника не предназначался.

Шаттих и его друг фон Лист отыскали для себя спокойный уголок. Бывший рейхсканцлер поблагодарил влиятельного дельца за приезд. Тот ответил, что о кратковременном полете даже говорить не стоит. Иной раз на деловое свидание в самом Берлине приходится тратить куда больше времени.

— Завтра полетим вместе, — заявил Шаттих. — С какой стати я сижу здесь неделями, точно на привязи? В Берлине ли я, здесь ли — суть дела от этого не меняется. Тот же зал заседаний, те же несколько десятков людей, с которыми надо договориться. Рационализировать — значит преодолеть расстояние и сосредоточить все дела в одних руках. Из этого не следует, что я против верности отечеству и автономии отдельных земель.

— Дорогой друг, вы же не в парламенте и прикрывать тыл нет нужды. Если вас еще раз поставят во главе правительства…

— Если я заставлю их дать мне дорогу, — гордо поправил его Шаттих. — Неужели семьсот миллионов первого американского займа, которые я немедля передал промышленности, все еще служат препятствием для моего возвращения на пост канцлера? Ведь это было только началом! — Он поднялся на цыпочки и снова тяжело упал на пятки, что производило впечатление силы. Говоря, он постукивал по краю стола гигантским карандашом. Это был его традиционный карандаш. По слухам, у Бисмарка и Бюлова^{8} были такие же.

— Превосходно, — сказал фон Лист. — Вы именно тот человек, который призван спасти Германию, вы посланы ей судьбой. Он нужен мне, говорит Германия. — Ударение у него пришлось не на слово «нужен», а на слова «он» и «мне». Получилась интонация, которую, может быть, понял бы кто-нибудь другой. Шаттих ее не понял и принял лестные слова друга за чистую монету… — Превосходно! — повторил фон Лист. — Но для вас слишком мало. Если вы будете канцлером, не быть вам рейхспрезидентом, а вы должны им стать. В президенты пройдет только тот, кто завоюет наивысшую популярность, находясь вне республиканского правительства и даже действуя наперекор ему. Вы уяснили это себе, дорогой друг?

— Нет, дорогой друг!

— Да взгляните же вокруг себя: возьмем, например, председателя Рейхсбанка. Если он не сломает себе шею, то станет на ближайших выборах президентом. Надеюсь, что сломает. И вы займете его место. Вот что нам следует подготовить по деловой и политической линии. Осмелюсь даже сказать: скорее по деловой.

Шаттих впал в раздумье. Он не отводил глаз, которым силился придать выражение железной решимости, от царственного лика Короля-солнца.

— Никогда не зарабатываешь достаточно, — вдруг вырвалось у него.

— Превосходно. Теперь вы на верном пути. Наше дело с застройкой Тиргартена может принять более грандиозные масштабы, чем вы думаете.

Фон Лист заговорил шепотом: до сих пор дело касалось тайн Германии; не беда, если бы окружающие кое-что и подслушали. Но теперь на очереди были тайны Листа и Шаттиха. Они наклонились друг к другу, теперь их никто не должен был слышать.

Когда было постановлено превратить Тиргартенштрассе в торговую улицу, фон Лист добился от города — какими средствами, не было в точности известно даже его компаньону Шаттиху — разрешения застроить определенный участок улицы, напротив парка, одноэтажными домами. Дома полагалось строить такой высоты, чтобы чистый воздух из парка мог поступать в город, почти не утратив своих ценных качеств. Это должно было утешить разгневанную общественность, которая в конце концов и примирилась с совершившимся фактом. Когда же через два года вопреки всем посулам эти дома оказались надстроенными, общественность, которая не любит повторяться, молча проглотила пилюлю. Фон Лист все же позаботился, чтобы его имя в этом деле не фигурировало. О причастности Шаттиха к этой афере знали только немногие посвященные.

Шаттих спросил тоже шепотом:

— И за первым рядом домов нам разрешат строить второй? Не поверю, пока не увижу договор своими глазами.

— Мы заплатим. Чистоган — великое дело, а город считает, что семь бед — один ответ.

— А арендная плата все та же? Мы ведь уже по первому контракту платим так мало, что никто и не поверит: пятьдесят тысяч, это же пустяки, я могу достать их из жилетного кармана. А сколько мы собрали со съемщиков за прошлый год?

Фон Лист шепотом назвал сумму и добавил:

— Съемщики все как один вылетят в трубу, но раньше они на собственные средства оборудуют нам магазины и шикарные рестораны. Их преемников мы будем финансировать сами. Успех обыкновенно выпадает на долю второго, но человек, к счастью, так уж создан, что снова и снова находятся первые.

— И все-таки мне невдомек, как на это решился город… Да и не хочу я больше ничего знать.

Фон Лист был и сам того мнения, что государственному деятелю, который не сегодня-завтра может снова оказаться в роли представителя нации, незачем вникать в подробности данного дела. Поэтому он ограничился неопределенными замечаниями.

— Кто сказал «а», должен сказать «б», не то по нашей вине пойдут слухи насчет тех, кто был с нами в первый раз. Итак: мы застраиваем Тиргартен согласно прежнему контракту. А вы, дорогой друг, влиянием и старанием людей, которые видят в этом прямой интерес, будете выдвинуты на пост председателя Рейхсбанка.

— План строительства при вас? — спросил Шаттих. Он не хотел слышать о том, по каким ступеням будет совершаться его восхождение.

— Да, — шепотом ответил фон Лист, — но тут слишком много любопытных.

— Ах, господин священник уже собирается нас покинуть! — громко сказал Шаттих и отправился провожать попа. Вслед за ним потихоньку ускользнул его друг. Очутившись за порогом зала, они уже не торопились возвращаться и стали искать укромного уголка для беседы. Небольшие комнаты для работы и для заседаний были расположены полукругом, сходясь к кабинету шефа. Шаттиху пришло в голову повести своего друга в кабинет — не только потому, что это было спокойное и надежное убежище. Его тщеславие приятно щекотала мысль, что он заточил в своем кабинете девушку. Зовут ее Марго, и она там сидит. В разгар подготовки к важному наступлению великий человек помнил и об этом второстепенном завоевании.

По пути, в одной из комнат, с ними поздоровался юный комик, которого фон Лист захватил с собой.

— Он похитил меня на ковре-самолете, — сказал любимец публики, — сразу же после моего вечернего выступления. Честное слово, я еще не успел снять зеленый парик.

Впрочем, он слыл второразрядным актером и поэтому подвизался у Листа. Выдающиеся актеры у Листа не бывали. Товарищи комика, сидевшие у зеркал за гримом, все же ему завидовали: его гонорар за сегодняшний вечер приближался к голливудскому. Но когда оба господина прошли мимо, не удостоив его ответом, актер презрительно сказал:

— Разве они понимают, что значит быть на виду у публики?

Шаттих и его гость хотели отворить дверь в одну из комнат, но оттуда донесся взрыв хохота. Это смеялись приезжие нимфы, и оба по безмолвному уговору решили отложить встречу с ними. Соседняя комната казалась пустой, они вошли.

Фон Лист тотчас же достал план строительного участка, но Шаттих его остановил.

— Минуточку! У меня тоже есть дело, и не маленькое. Я сказал бы даже — большое. Мой старый друг Бирк… — И он стал пространно излагать свои веские соображения — почему он считает Бирка человеком безусловно надежным, а его изобретение — настоящим делом. — И в довершение всего мой старый друг Бирк из тех людей, что могут даром, ну совсем даром уступить другому любое большое дело.

— С его-то опытом? — недоверчиво спросил компаньон.

— Уж будьте уверены, я своего друга знаю, он страшный чудак.

Тут только они спохватились, что поблизости от них сидит нагая женщина. В глубине большого зеркала, у которого остановились хозяин и гость, они увидали отражение ее отражения в другом зеркале. Сама же особа сидела за баррикадой из стульев, на которую были накинуты ковры. Они подошли поближе и поздоровались.

— Не стесняйтесь, пожалуйста, — произнес голос, в котором звучало бездонное равнодушие.

— Если наше присутствие вас не беспокоит, — счел нужным бросить Шаттих.

Голая женщина, бедра которой все же его поразили, ответила:

— Да наплевать!

Обе стороны, считая вопрос решенным, занялись своими делами. Шаттих стал рассказывать фон Листу, какими средствами он намеревается отбить изобретение у зятя Бирка — нахального, но не очень-то смекалистого юнца. Инга — ибо это была она — накладывала на лицо румяна. Она сидела в чем мать родила за баррикадой из стульев, которую сама возвела, и от страха дрожала всем телом. Что, если Шаттих узнает ее! Поэтому она так намазалась, что даже родная сестра Марго наверняка бы ее не узнала.

В Спортпаласте Инга держала себя так или почти так, как виделось и слышалось Марго, положившей руку на трубку телефона. Разумеется, Марго ничего не знала о берлинских артистах эстрады и экрана, ненадолго заглянувших в Спортпаласт. Они явились как раз в тот момент, когда Брюстунг дрался с Альваресом. Кто первый заметил любимца берлинской публики? Кто был даже лично знаком с ним? Эман. Он и перезнакомил их всех. Исключительно из пристрастия к связям. Инге даже не пришлось его просить. Но узнав, по какой причине приехали актеры, Инга уверила эстрадную знаменитость, что всегда страстно мечтала о сцене, и наплела ему с три короба о своих талантах. Он тут же перешел с ней на «ты» и без всяких возражений согласился взять ее с собой к Шаттиху.

— Там будет мужская компания. Когда чинные провинциалы срываются с цепи, им море по колено. Вот тебе идея: разденься догола. При твоем-то сложении! Полная гарантия успеха!

— Идет! — бесшабашно ответила Инга, словно это был для нее пустяк. Она думала: «Уехать, уехать! Экран? Сузи считает, что тут может сыграть роль концерн, продажа участка. А меня, может быть, выручит мое сложение? Уехать и взять с собой моего Эма. Уж я устрою его», — думала она. В данную минуту ей казалось, что устроить себя и его — это еще самое легкое, а вот удержать его — сберечь то, что добыто правдой или неправдой, — куда труднее. Они оба уже поняли свою ошибку. Они еще будут желать друг друга, но затем придет следующий. Брюстунг? Или еще до него — актер, который уже теперь с ней на «ты» и явно ее желает?

Во время антракта Инга безуспешно разыскивала Эмануэля в шумной толпе. «Нам надо уехать, тебе понятно?» — думает она. Чтобы он это понял, Инга хочет возбудить в нем ревность. Да, ревность заставит его решиться. Она тайком уходит с актером из Спортпаласта. Ее мучает головная боль, она перебирает в уме доводы, которые могла бы привести в свое оправдание. «У него столько врагов, мой долг — его охранять. Если он не будет так уверен во мне, то станет сговорчивее. Кто знает, может быть Шаттих, когда я приду, будет пьян и начнет приставать ко мне с грязными предложениями. А я сбегу, расскажу об этом Эму, и он как следует всыплет Шаттиху. И тогда нам легче будет сделать большое дело! А у Шаттиха только слюнки потекут». Вот какими радостными и сбивчивыми мыслями оправдывала Инга свой сомнительный шаг.

Как печально, что Инга не была мыслителем. Сначала она приняла решение, а затем уже нашла для него основания. Поэтому она еще меньше, чем Марго, могла предвидеть, что будет. Но и Марго, продумывая свои поступки, тоже часто попадала впросак. А Инга… уже войдя в дом Шаттиха, Инга вдруг спохватилась, что ведь он, весьма вероятно, узнает ее. Она могла бы сказать себе, что этот важный сановник, главный директор, никогда еще не удостаивал ее взглядом и что его внимание привлекала к себе скорее Марго. Но красавица Инга, на которую устремлялось столько жадных глаз, не допускала, чтобы она могла быть для кого-нибудь мебелью, только служащей, а не женщиной.

Поэтому ожидание встречи с Шаттихом повергало ее в трепет, и она пила водку, которую подливал ей актер. А он в это время показывал ей фотографии женщин, которые записали ему в книжечку номера своих телефонов. Эту жатву он собрал только на одном балу, который устроил в каком-то берлинском доме. Инга, наконец, нашла в себе мужество послушаться его настойчивых советов и раздеться в гардеробной. Наложив на лицо густой слой краски и крема, она стала ждать. Головная боль и впечатления каждой минуты целиком поглощали ее внимание. Она забыла, что в конце концов предстанет перед людьми со своим настоящим лицом, но совершенно нагая.

Когда Шаттих и его гость на нее наткнулись, она сначала испугалась; но в минуты подлинной опасности Инга обычно становилась хладнокровной и бесшабашной. Так было и теперь. Полусогнув руку, обнаженная Инга подняла ее, чтобы показать весь свой стан. Бедро, очутившееся на свету, отвлекло внимание Шаттиха от ее лица. Судя по голосу и интонациям, эта женщина была в своей стихии, чувствовала себя просто и непринужденно и с полнейшим равнодушием слушала разговор о делах, который ни с какой стороны не мог интересовать такое существо, как она. Инга и сама считала, что удачно сыграла свою роль. Зато она недостаточно вникла в страшные тайны, которые ей открылись.

Присутствие Инги не вызвало у Шаттиха никаких подозрений. Скорее впал в сомнение фон Лист: мало ли кого мог привезти с собой его знаменитый друг. Он уже открыл было рот, чтобы сказать: «Попрошу вас, барышня, на минуту испариться». Но дама была голая и умом наверняка не блистала. И он позволил Шаттиху выкладывать свои тайны.

Великий человек с большим увлечением говорил об остроумных планах атаки на старого друга Бирка. Эта тема, как видно, стала его особой страстишкой. «В общем, он какой-то дурачок», — повторял Шаттих. Другой его приятель между тем соображал, что такая операция может вылиться в настоящее большое дело, но при условии, что возьмется за него он, Лист. Господин фон Лист уже мысленно видел всю картину: его друга Шаттиха постигает поражение, и в конечном счете игру выигрывает он один. Пока что господин фон Лист поддакивал своему компаньону, а коварный план интриги, от которого тот, по-видимому, был в восторге, одобрял тем решительнее, чем глупее его находил.

— Все это немножко смахивает на фильм, но отнюдь не бездарный, дорогой друг.

— Очень важно, чтобы в этой комедии участвовали только вполне надежные люди. Поэтому я позвал сюда некоего Бауша, Вильмара Бауша. Его фирма «Электролюкс» существует только благодаря мне, это мой негр. По внешнему виду это почтенный коммерсант, воплощенная честность и, last but not least ^[1], он знает английский язык.

— Пожалуй, вы убедили меня, дорогой друг. Может быть, вы найдете какую-нибудь роль и для нашего выдающегося актера эстрады.

— Вас я, конечно, привлеку к этому делу, мой друг. Повторяю — большое, очень большое дело. Мы будем эксплуатировать это изобретение собственными силами. Какой смысл уступать его концерну — английскому или немецкому? Только собственное предприятие может избавить нас от вечного страха за свое существование. Я состою членом сорока двух наблюдательных советов, но в каждом из них меня могут забаллотировать. Вы, Лист, стоите на ногах тверже. Все, что вы покупаете, уже заранее перепродано с прибылью в пятьсот процентов. Вы, может быть, иной раз даже и не доставляете товар на место.

— Ваше доброе мнение — большая честь для меня. Хотелось бы чем-нибудь вам услужить. Для вашего начинания нужен дом — где-нибудь в сторонке, уединенный дом, о котором, впрочем, можно судачить — сделайте одолжение. Ваш берлинский для этой цели не подходит. Если когда-нибудь пойдут слухи, они не должны вас коснуться. Ваше доброе имя — достояние всей нации.

— Я знал, что вы мне друг, — взволнованно ответил Шаттих.

— Пожалуй, я предложу вам мой собственный дом. Со мной уже всякое бывало, и судачить обо мне вряд ли стоит.

— Принимаю, — сказал Шаттих. — Осмеливаюсь принять, потому что мы знаем друг друга и верим, что все будет сделано в благопристойной форме.

Умиленный Шаттих схватил друга за руку и потащил за собою через всю комнату. Теперь они стояли в двух шагах от голой Инги, но даже не взглянули на прелестную длинную спину, на бедра, более узкие, чем плечи; оба дельца смотрели как бы сквозь ее. А Инга думала: «Теперь надо сбежать и все это передать Эму».

Но сбежать было не так-то легко. Лихорадочно обдумывая план бегства, она снимала с лица густой слой грима.

— В самой благопристойной форме, — еще раз подчеркнул Шаттих.

И вдруг кто-то рванул дверь. На пороге появилась, точно из-под земли выросла, могучая дама.

Роскошное вечернее платье, длинная нить жемчуга, длинные руки и ноги и где только можно драгоценности. Подбородок сверкал белизной, и от этого казалось, что голова вскинута еще выше. С этой величественной высоты на Шаттиха, стоявшего рядом с голой Ингой, упал гневный взгляд голубых глаз.

Шаттих, собравшийся было еще раз подтвердить свою благопристойность, при виде жены только разинул рот. Не сразу постиг он весь ужас свалившейся на него катастрофы. Нора выждала, пока несчастный не пришел в себя, и наконец — что произвело впечатление даже на фон Листа — сказала из какого-то холодного далека:

— Я помешала, тут происходят деловые переговоры.

— Вот именно, дорогая, — пролепетал несчастный Шаттих, — мы тут как раз судили-рядили с Листом об одном деле.

— Что может быть естественнее, чем держать при этом руку на плече неодетой особы!

Шаттих отдернул руку, точно обжегся. Нора уже не замечала его. И обращаясь к фон Листу, который пытался поцеловать ее пальцы, произнесла все с тем же отсутствующим видом:

— У вас, господин фон Лист, всегда была сомнительная репутация. И если я рассталась с Берлином, то одной из причин было знакомство моего мужа с вами, милый Эгон.

— О вашем отсутствии очень сожалеют, — позволил себе ввернуть Лист. В его тоне слышалось, с каким удовольствием вспоминает он о флирте с Норой Шаттих и по сию пору.

Она ответила почти весело:

— Недолго будут сожалеть. Как только я разведусь с Шаттихом, перееду в Берлин.

— Развод из-за превратно истолкованной ситуации? Сударыня, ведь мы же современные люди.

— Я, слава богу, довоенного чекана. У меня есть устои.

— Это в цвете-то лет! — с сожалением дополнил бывший друг.

— Возможна, конечно, и такая точка зрения, — продолжала Нора, — что два господина во фраках и голая женщина — это только начало большого дела.

— Так оно и есть, — позволил себе сказать Шаттих. — Ведь у нас идет заседание моего Союза рационализации Германии.

— Оно похоже на оргию, — ответила Нора, глядя поверх него. Как бы в подтверждение ее слов за стеной взвизгнули статистки из кино. Нора хранила молчание, чтобы усилить эффект.

— Мне придется просить вас быть моим свидетелем на суде, — произнесла она, выдержав достаточно долгую паузу.

— И не подумаю, — деловым тоном возразил фон Лист. Он, наконец, понял, что означает наигранное равнодушие Норы. Она явилась сюда с заранее обдуманным деловым намерением сорвать с Шаттиха крупный куш. — Я буду все отрицать, — заявил фон Лист. — И при этом не солгу. Никто из нас не знает, кто эта девица.

— Как же! — сказала Нора. — Шаттих знаком с фрейлейн Ингой Бирк.

В то же мгновение Инга вскочила со стула, наскоро накинула на себя что попало под руку и бросилась бежать. Она чуть не сбила с ног господина фон Листа и отбросила его к стене. Нора Шаттих вовремя успела отскочить. Она повернулась, показав свою целиком обнаженную спину.

— Нора, — шепнул ей Лист, — если смотреть на вас сзади, вы еще можете потягаться с самой юной кокоткой.

Ну их, все эти запутанные дела, в которые его собираются вовлечь. Он сделал попытку сказать ей комплимент. Но это ничуть не смягчило Нору, напротив — она только сейчас вошла в раж. Она декламировала:

— Этот человек, — выспренний указующий жест в сторону Шаттиха, — как видно, потерял всякое представление об устоях общества. Он опускается на дно. И это — бывший рейхсканцлер!

— Я готов признать на худой конец организационный промах, — начал было Шаттих, но она не позволила ему продолжать.

— Общественность увидит во всей красе одного из своих высших представителей. Уж об этом я позабочусь. Он будет изобличен в печати. Довольно, я больше не позволю попирать мое женское достоинство в собственном своем доме!

— Организационный промах, я готов признать.

— Он хочет, чтобы его Союз, занимающийся рационализацией в обществе голых балерин, помогал ему обделывать его делишки. — Теперь она ораторствовала еще громче.

У нее была выгодная позиция, что и говорить. Мужчины переглянулись. Любой вид насильственного устранения этой женщины казался сейчас обоим наименьшим злом. Но увы! Они ничего не могли предпринять. «Голые балерины» вместе с знаменитыми артистами сгрудились у широко открытых дверей. Они критически прислушивались к бурной, но совершенно холодной декламации Норы. Эстрадная знаменитость лучше всех поняла, что напыщенные речи этой дамы — комедия, и что роль свою она играет неважно. Кроме того, он был всецело на стороне господина, который заплатил ему за вечер гонорар, приближающийся к голливудским. Он дал Норе произнести еще несколько фраз, которые, впрочем, никакого впечатления не произвели. Затем вступил в разговор сам.

— Никто вам не поверит, сударыня.

Нора не решалась продолжать. Лица собравшихся и впрямь выражали недоверие. Она поняла, что разыгрывает представление одна и у всех этих зрителей, преимущественно голых, не имеет ни малейшего успеха. Знаменитость еще раз подтвердила:

— Если вы так сыграете на вечере, вам не поверят, вас освищут.

— И поделом, — согласились статисты.

Что было делать Норе? Она повернулась, она ушла. Походка у нее была величественная, в этом ей нельзя было отказать. А обнаженная безукоризненная спина, которую все провожали взглядом, помогла ей сносно закончить номер.

XII

В кабинете Нору ждали, трое собравшихся были даже в некотором беспокойстве. Младшая повторяла в четвертый раз:

— Ничего не понимаю, Марго: позволь же себя высвободить!

— Нет, ты не понимаешь, Сузи.

— И я не понимаю, госпожа Рапп.

— И вы тоже, Бергман. Я хочу действовать наверняка. Пока я привязана к Зиги, это своего рода алиби.

— Это будет доказательством, что вы здесь ничего не стащили? — спросил летчик Бергман.

— Его зовут Зиги? — поинтересовалась Сузи, разглядывая манекен. Старшая сестра замахала руками, рассчитывая, что Зиги даст Сузи пощечину. Но по заказу это не получалось. Зиги промахнулся.

— Дела! — сказала Сузи. — Но мальчик — прелесть, я бы с ним тоже не рассталась.

— Мне не придется доказывать, что я ничего не стащила, — продолжала Марго, — но мне нужны доказательства, что я не путаюсь с Шаттихом. Это злой человек, ему ничего не стоит сказать, что я вешаюсь ему на шею.

— Ведь старуха уже видела тебя!

— Она была так взбудоражена, что вообще ничего не видела. Пронеслась мимо как вихрь и даже не захотела слушать, что ключ от задней двери лежит тут же, на столе. Сначала она стала рвать дверь, ничего не соображая. Тогда я велела тебе отнести ей ключ, но она с ним не справилась, очень уж бурные у нее были движения, и ты открыла ей дверь сама. Вот тут и началось, она ворвалась в комнату и взялась за Шаттиха.

— Не хотел бы я оказаться в его шкуре, — сказал Бергман. — Быть ему битым.

— Битым он не будет, Бергман. Как бы не вышло хуже.

— Она будет стрелять? — Сузи уже искала глазами дверь. — Пусть лучше Фриц снимет с тебя нитки, Марго.

— Останься! Ведь храбрилась же ты, когда обнаружила взлом.

— Но Фриц оказался тут же, и не было стрельбы.

— Кто знает! — сказала Марго. — В минуту опасности взломщику, конечно, пришлось бы выстрелить.

— Нет! — отозвался Бергман. — Нет, госпожа Рапп. Он не стрелял бы.

— Покажите-ка, нет ли у вас при себе револьвера, — потребовала Марго и вдруг вскинула глаза на Бергмана.

— Откуда у меня?.. Зачем мне?..

— Вы смутились. Это оттого, что у вас чистая совесть, — спокойно заключила Марго.

Сестренка ничего не поняла. Она все еще уговаривала Марго освободиться от Зиги:

— Старуха ведь хорошенько рассмотрела тебя и Зиги в замочную скважину, дорогая.

— Госпожа Нора Шаттих подглядывает в замочные скважины?

— В эту — во всяком случае. Не правда ли, Фриц? Когда мы вдвоем вошли к ней, она носилась по своим шикарным апартаментам и дымила как паровоз. Разоделась, словно на бал. Бог ты мой, до чего же долго она соображала, кто мы такие и что нам от нее нужно! Она, как видно, решила, что мы ее разыгрываем, а затем пошла с нами, но скорчила такую физиономию, словно у нее живот болит. Когда мы дошли до дверей, она оказала: «А ну, погляди в скважину!»

Маленькая Сузи отворила и захлопнула дверь, изображая нервную походку Норы: она разыграла весь эпизод. Ее более опытная сестра думала: «Может, это и есть ее виды на будущее? Или все это пройдет, развеется? Многое, кажется, в нашей жизни проходит прежде, чем становится для нас своим, прочно завоеванным». У Марго защемило сердце, хотя ясной мысли об Эмануэле у нее в это время не было.

— Ну, я и посмотрела, — продолжала Сузи, — и вижу, что ты сидишь, пишешь, а Шаттих тебе диктует. Могла ли я знать, что это Зиги? Да он хоть кого обманул бы. Вот я и сказала старухе: «Сударыня, не знаю, что это померещилось моей сестре, все как будто в порядке. Вот, взгляните сами!» Но эта мерзавка играет своими жемчугами и не желает подойти к двери. И вдруг как зашипит: «Марш в ту комнату!» А только мы вышли — она стала подглядывать, в этом я уверена.

Нора Шаттих у замочной скважины! Вековая гордость целого класса сломлена, попрана. Марго почувствовала это. Она была одарена большой чуткостью и понимала, что должна была выстрадать Нора. Потому она и решила, что потасовка и револьвер — еще не самое худшее.

А летчик Бергман тем временем думал свое. Подойдя к Марго, он сказал ей негромко, но твердо:

— У меня есть что-то на душе, госпожа Рапп.

Она промолчала и вопросительно на него взглянула. Он обернулся к Сузи.

— Выйди на минуточку в ту комнату, детка, я за тобой приду.

Сузи вышла. Его мало трогала рожица, которую она состроила. Он размышлял, как приступить к разговору, и подумал: отчего не сказать?

— Я совсем не оттого смутился, и вам надо это знать, госпожа Рапп, — выпалил он. Ее темные глаза спрашивали: а дальше? Пришлось ему пробиваться дальше. — Видите ли, мне всегда хотелось заглянуть к вам вечерком, когда я знал, что ваш муж развлекается где-нибудь с фрейлейн Ингой. — Он, вероятно, рассчитывал, что тут она захочет внести поправку, но она молчала, надо было продвигаться еще дальше. — С одним вы должны согласиться, — неуверенно продолжал он, — я никогда ничего не позволял себе по отношению к вам. Не знаю почему. Обычно я иначе веду себя с женщинами. Я взял вас к себе на самолет, учил вас, — все бескорыстно, но на уме у меня было другое, говорю напрямик. У вас, однако, ничего другого на уме не было, — тут же дополнил он. — Настолько-то я вас знаю, госпожа Рапп. Даже и намека не было. Такой, как я, для вас — пустое место. Разве не правда? В счет не идет.

Он говорил так настойчиво, что ей уже нельзя было отмалчиваться.

— С сегодняшнего дня — идет, — сказала Марго. — Как это смешно, Бергман, вам дали поручение, и вы взялись его выполнить. Наверху, в моей квартире. Для того оно вам и понадобилось, чтобы, наконец, расхрабриться — подняться ко мне наверх.

— Верно. Такое поручение, надо сказать, меня не затруднило бы. Ведь когда за тобой стоят высокие инстанции, значит и опасности нет. А раз дело верное, почему не заработать? Но на этот раз, госпожа Рапп… Но на этот раз, госпожа Рапп…

Марго, которой стало его жалко, пришла ему на помощь.

— Вы рассчитывали, что я буду дома и накрою вас?

— И тогда я уж не отвечал бы за возможные последствия.

Он старался придать себе вид человека опасного.

Марго покраснела, но ответила:

— Похоже на детективный роман. Все это вы сочинили, но никогда не сделаете.

Он опустил голову, но не отвел глаз.

— Такие женщины, как вы, всегда проходят мимо самых невероятных вещей и даже не замечают их, — восторженно и печально сказал летчик Бергман.

— А не лучше ли вышло, Бергман, что меня не было, когда вы вздумали совершить насилие? Вам нельзя было бы теперь так разговаривать со мной.

Он оживленно подхватил, глядя на нее невинными глазами:

— И нельзя было бы предложить вам свою энергичную помощь, госпожа Рапп. Вы думаете, я ничего не почуял? Запахло деньгами! Вы будете богатой женщиной. На вашем пути еще встанут большие трудности, но вы их победите.

Она чувствовала, что он выбирает слова поизысканнее из уважения к ней и потому, что намерен сказать ей что-то особенное и важное. Наконец он сказал:

— Видите ли, госпожа Рапп, я раньше брался за всякую работу, какую мне ни предлагали. — Его смятение нарастало, изменилась и речь. — Ну, вот, а теперь и я и моя машина — ваши, пропадай моя голова. Только позвоните, и уж я не посмотрю на свою службу. Сделаю все, что прикажете. Теперь командуете вы. Если я вам понадоблюсь, вспомните об этом.

Он отдавался до конца, она это видела. Он был весь во власти порыва. Ведь смирение и отчаянная покорность были теперь его единственным оружием. Но Марго это показалось неприятным. Она обрадовалась, услышав, что кто-то барабанит по двери. Нора Шаттих толкала ее, не находя ручки: у нее все расплывалось перед глазами. Бергман удалился прежде, чем она вошла.

Нора опиралась рукой о стену. Внизу она потеряла последние силы, стараясь ретироваться с достоинством. Не успела она собраться с мыслями, как увидела за столом молодую особу — все ту же молодую особу, а напротив — лживую куклу. Это зрелище ударило по нервам Норы, как все самое ненавистное: надвигающаяся старость, интриги Шаттиха и торжество жизни над ней самой. У нее чуть не вырвалось рыдание, но гордость помогла ей сдержаться. Она даже не повысила голоса, она говорила, обдумывая каждое слово, стараясь хорошо целиться и бить без промаха. Тон ее был покровительственный, чуть ли не мягкий.

— Вы пай-девочка. Вы сидите смирно, чтобы господин Шаттих убедился в вашей верности, а он тем временем переменил фронт и столковался с вашей сестрой Ингой.

Марго пожала плечами. «А мне какое дело?» — так истолковала Нора этот безмолвный ответ. Он искренне возмутил ее.

— До чего же вы безнравственны, милая крошка. Ведь он собирался на вас жениться.

— Но вы же, сударыня, решительно пожелали, чтобы я поехала с ним в Берлин. И еще не того от меня требовали, — благодарю покорно.

— Да разве это может вас смутить? Ведь вы — вы и ваше поколение — ко всему подходите с деловой меркой. Я же только испытывала вас, хитрая куколка.

— Вас зато куколкой не назовешь — не те размеры. — Марго рассердилась, и это была ошибка. В голосе Норы появился оттенок нежности, от которой веяло ледяным холодом. Марго почувствовала себя скованной.

— Я разрешила вам все, что казалось необходимым, чтобы выведать замыслы Шаттиха. И что же? Что он намерен делать в Берлине?

— Обратитесь к нему сами, сударыня. Может быть, вместо меня он захватит с собой вас.

— О, я-то буду сопровождать его когда пожелаю. Он у меня в руках. Как и вы, к вашему сведению. — Нора, казалось, выросла, и речь ее стала более плавной. — Вы, конечно, знаете, что должно произойти в Берлине: договорились со своим будущим супругом. Ведь дела свои вы вершите сообща. Я никогда не вмешивалась в его дела. Знаю: вы мне ничего не откроете. Но зато я открою вам…

Нора продолжала говорить; но Марго упустила нить. Она подумала, что по сути дела так ничего и не узнала и едва ли услышит от Шаттиха что-либо, кроме пустых посулов. Он, видите ли, примет ее в долю, если она передаст ему взрывчатое вещество! Он женится на ней!.. У Марго была продумана и рассчитана каждая мелочь, а узнала все Инга, которая бездумно сидела нагишом и беспечно гримировалась. Так уж оно вышло. Зато Марго совершенно неожиданно предложил помощь человек, о котором она дотоле совсем и не думала. А ведь то, что обещал летчик Бергман, было надежно, как железобетон… И тут до Марго дошло, что Нора Шаттих ей угрожает.

Дама в роскошном вечернем платье пообещалась упрятать Марго в тюрьму за прелюбодеяние. Но это еще не все. Она не успокоится, пока не доведет до конца беспощадную борьбу за удовлетворение всех своих претензий к Шаттиху.

— Суды переоценивают таких людей, как он. Мне присудят гораздо больше, чем осилит его карман, вернее — чем он сам считает для себя посильным. Ведь в сущности он трус, только я одна его знаю, и уж я приму меры, чтобы довести его до банкротства. И тогда, моя радость, вы окажетесь в блестящем положении!

Эти откровенные слова были ее первым победным кличем.

Марго сказала:

— Какая же вы подлая!

Нора ударила себя в грудь.

— Слава богу! — крикнула она и, понизив голос, прошипела: — Кто заставлял меня подглядывать в замочную скважину?

Виноватой оказалась Марго. Это обвинение тоже удивило ее, хотя Нора была права. Ну, а те вечера, когда против Зиги сидела Мариетта? Ведь и тогда Нора припадала к замочной скважине. Но об этом и речи не было. А вот для ненависти к Марго Нора находила все новые причины. Наконец она заговорила о самом страшном. И снова — с той ледяной нежностью, которая сковывала Марго.

— Вы подсказали мне неплохую мысль — убрать его с дороги, вы даже как будто назвали человека, который мог бы его убить. Если я пойду на это, деточка, то имейте в виду: при данных обстоятельствах и с медицинской и с юридической точки зрения в ответе буду не я. Не говоря уже о том, что защитой мне служит мое общественное положение.

«Да ее бы следовало немедленно посадить», — подумала Марго, содрогаясь от ужаса. Чего ради завела она речь о Мулле с этой опасной женщиной? Должно быть, от избытка рвения к большому делу, но без малейшего злого умысла, — наскоро подумала она в свое оправдание. Но та уже заявила:

— Подстрекательницей будете считаться вы одна.

Для усиления эффекта Нора наклонилась через стол к Марго. Это было уже лишнее. Марго вдруг почуяла какую-то угрозу — будто уходят ее силы, слабеет сознание. «Она меня гипнотизирует», — решила Марго и сделала несколько движений, как бы силясь освободиться. От этого ее друг Зиги отчаянно заметался. Нора очутилась в его объятиях и, потеряв самообладание, закричала. Зиги разодрал на ней платье, поцарапал ее. «Тише, тише, да сидите же смирно», — умоляла Нора, но Марго уже стало невтерпеж, она рвала нити, они душили ее, а Зиги еще сильнее сжимал в объятиях Нору. «Что это — конец?» — подумала она и закатила глаза.

Но железная хватка манекена в последнюю минуту ослабела. Марго, наконец, сорвала с себя путы, и это усмирило Зиги; он выпустил свою жертву и свалился на пол. Обе женщины учащенно дышали. В дверях, остолбенев от увиденного, стояли Фриц Бергман и Сузи. Марго, шатаясь, бросилась к ним. Нора простонала: «Опять они!» — и без сил упала в кресло.

Она закрыла глаза в надежде на какую-то перемену к лучшему за то время, пока она не будет ничего видеть. В самом деле, когда Нора разомкнула веки, картина уже отчасти изменилась: никто не пялил на нее глаз со стороны входа. Она была одна в комнате, если не считать валявшуюся на полу куклу, жалкое орудие шаттиховских интриг.

Как только оскорбленная женщина о них вспомнила, мысли ее прояснились. Она оценила положение, определила свои обязательства перед самой собой. Ее хотят вышвырнуть, как изношенную шляпу. Единственное, что от нее требовалось — это послужить ступенькой для господина Шаттиха, помочь ему подняться со дна, из мусорной ямы. Ее происхождение, ее деньги — орудие в руках бездарного проходимца! В ее роду богатство было вековой традицией. А люди шаттиховского пошиба выдыхаются при первом же скандале — как та кукла, которую он сделал своим заместителем. «Да и в роли рейхсканцлера она могла бы его заменить!»

От этих метафор и гипербол, придуманных ею, от этой поношенной шляпы и манекена-рейхсканцлера Нора даже воспрянула духом, ее настроение поднялось. Привычным жестом она коснулась ожерелья, чтобы поиграть им, но убедилась, что оно порвано. Не Эгоном ли фон Листом в ту минуту, когда она толкнула его и он отлетел к стене? Куда девался Шаттих? Ей нужно сказать ему несколько слов, но жемчуг — прежде всего. Потеряны жемчужины, а Нора умела сосредоточиться на первоочередном. Вдруг она увидела между пальцев сраженного Зиги клочок серебряной отделки, вырванный этим субъектом из ее платья.

Нора поняла, что он же рассыпал по ковру жемчуг. И тотчас решила, что заставит Шаттиха ползать по полу и искать жемчужины. Но куда же он девался? Ей нужно сказать ему несколько слов, она ни минуты не может больше хранить их про себя. Пусть узнает, какие у нее возможности, пусть узнает, что он у нее в руках. Она прикажет, и он будет ползать по полу. О, теперь положение изменилось по сравнению с тем временем, когда она потеряла свое личное состояние. Изменилось с сегодняшнего вечера. Достаточно было таким, как он обесценить ее исконный фамильный капитал и взрастить на почве этого грабежа новые кровавые капиталы, в том числе и шаттиховский, чтобы люди его пошиба высоко вознеслись, а ее тип устарел.

— Я устарела, вот как? — произнесла она вслух. Ей хотелось услышать, как звучат эти слова. Ведь новое общество только молча дало ей это почувствовать, когда она была женой рейхсканцлера. — И поделом! — сказала она громко. «Я позволила себе как-то вечером напомнить одной важной даме о той поре, когда она самолично носила судки с обедом своему дорогому супругу, а он возьми да окажись членом правительства. Они ненавидели меня недаром. Я умела вести беседу на литературные темы. Боже мой, уже из этого было видно, какая бездна нас разделяет. А ведь к тому же я владела дипломатическим языком кайзеровской эпохи. В семье у нас были послы. Разве могли простить мне мое происхождение и воспитание эти невежды, эти выскочки, нажившиеся на революции? Даже если бы я из осторожности одевалась, как их жены?» В самоупоении Нора взмывала все выше. «А посол, который собирался на мне жениться! Получился бы европейский скандал, и в последнюю минуту я испугалась. Впрочем, послу пришлось бы уйти в отставку, я ведь принадлежала к бывшим врагам его родины. К чему тогда была бы вся эта затея? Я стала жертвой политики». Тут в ее памяти ожили обиды еще большей давности. «В юности, когда мой флирт с офицером-аристократом кончился ничем, одержали верх классовые предрассудки. К счастью, Шаттих здесь, и он мне за все заплатит. Он украл у меня молодость».

Тут Нора дошла до самого жгучего из всех обвинений и уже с ним не расставалась. Если она состарилась, то по вине мужа. С этой минуты ненависть клокотала в ее душе с неистовой силой. Его пошлость пропорциональна ее неудачам, его деньги — ее годам; в нем не было ничего, что не вызывало бы в ее груди бури ненависти. Она вскочила и принялась ходить по комнате, заложив руки за спину. В довершение всего она вспомнила о принце — только его и не хватало в эту минуту полной душевной сумятицы.

Как-то во время больших маневров ее представили принцу. Ведь ее отец знал самого императора! Ей, жене рейхсканцлера, хотелось пленить принца, напомнить ему о себе, хотелось возродить славу, которая наконец-то исходила бы не от выскочки Шаттиха. Она не могла пригласить принца к себе, но у нее была возможность встретиться с ним в доме ее друзей. Встреча состоялась. Хозяйка дома повела Нору Шаттих к сыну венценосца сквозь толпу гостей. Он услышал ее фамилию. Пока несчастная делала церемонный книксен, принц громко спросил окружающих: «Жена спекулянта?» Когда она выпрямилась, он уже повернулся к ней спиной. Добрые люди просветили ее. Принц недавно продал свое поместье. Шаттих примазался к этому делу в роли посредника и положил в карман на полмиллиона больше, чем полагалось. В то время он, разумеется, еще не возглавлял правительства.

Нора металась по комнате как затравленная. Она зажгла все лампы. Любое освещение будет недостаточно ослепительным, когда в этого постылого человека ударит молния ее взгляда. Только она подумала о своих сверкающих глазах, как заметила при ярком свете две поблескивающие на полу жемчужины. Нора подобрала их и пошла дальше уже менее стремительным шагом; она притворялась сама перед собой, будто вовсе не ищет, но как только находила жемчужину, с отсутствующим видом поднимала ее с ковра. Напоследок ее обманула своим блеском простая булавка. В это мгновение вошел Шаттих. Нора едва успела подняться.

Прошло некоторое время, прежде чем Шаттих решил разузнать, что замышляет его грозная супруга. Он не прочь был оставить ее на произвол судьбы и улететь на рассвете со своим другом фон Листом, даже не повидавшись с Норой. Листу пришлось напомнить ему, на что способна женщина в ее годы. Еще кинется следом за ним, а при делах, которые они затевают в Берлине, это нежелательно. Но Шаттих упорно стоял на том, что прежде им надо еще кутнуть на пышном празднестве в честь Союза рационализации Германии. Ночка будет из ряду вон! Но фон Лист чуть ли не силой проводил его к Норе. Он наставлял его:

— Держитесь твердо! Новые помехи были бы весьма некстати. Меня очень удивило бы, если бы ваша жена не заинтересовалась изобретением и не вступила в союз с нашими противниками. В случае развода она козырнет и этим.

— Вымогатели у меня всегда оставались с носом, — уверял Шаттих. — Через полчасика, не позже, я вернусь, а пока что взбодрите наших голеньких балерин.

— Так или иначе — в шесть утра на аэродроме, — напомнил фон Лист, настроенный довольно скептически.

Они дошли до двери, и Лист внезапно попрощался. Шаттих резким движением распахнул дверь. Нора только что поднялась с пола и неожиданно для самой себя сказала:

— Будь любезен, помоги мне собрать жемчуг.

— Как раз теперь я могу заняться более выгодным делом, — насмешливо ответил он.

— Для тебя? — спросила она. — Сомневаюсь. По-видимому, твоя песенка спета. Можешь спокойно ползать по полу — как тебе и пристало. Прося моей руки, ты бросился на колени. В то время всякая мелюзга позволяла себе такие вещи.

Удар кулаком по столу — и перед оробевшей женщиной уже стоит, вытянувшись во весь рост, государственный муж. Вот-вот он взмахнет красным портфелем и пригрозит рейхстагу роспуском!

«Голова у него огурцом, — подумала Нора, чтобы придать себе храбрости. — У него всегда была такая голова. И у всей этой братии». Перед ней промелькнула целая галерея людей, стоявших во главе политики и экономики, — у всех был одинаковый череп. И у него такой же — голый, кверху суженный и теперь, при ярком освещении, поражающий своим бесполезно высоким сводом.

— К делу! — приказал он. — Твои остроумные определения никого не интересуют.

— А судебные определения?

— С судами я договорюсь после. Не строй себе иллюзий, на деле, которое ты задумала, не очень-то наживешься. Для бракоразводного процесса ты выбрала год, когда я, по твоим расчетам, процветаю. Ты ошиблась. Если потребуют обстоятельства, окажется, что я нищ и гол, я сумею это доказать. Моя разведенная жена останется ни с чем. — Он старался дать ей почувствовать, что у нее есть основания для страха, она же на сей раз смолчала и только сверкнула на него глазами. — Другое дело — полюбовное соглашение, — сказал он успокоительно. — Тогда ты могла бы по крайней мере сохранить свой жизненный уровень.

Это было одно из выражений, усвоенных им с опозданием, что угадывалось по особой интонации. Может быть, от других это и укрылось бы, но его жена была чутка к таким вещам.

— Да и вообще я не вижу причин для развода. Тебя раздосадовал мой маленький праздник — ну да, тебя это не должно было коснуться. Если ты о нем узнала, значит допущен организационный промах. Это я признаю.

Тут Нора пнула ногой куклу Зиги, которая тотчас же приняла новую позу. До сих пор она лежала на боку, с поджатыми ногами; теперь она откинулась на спину, блаженно распростерлась во весь рост и склонила голову набок. Ее светски-любезное лицо, лицо призрака, было обращено к Шаттиху; последний мог продолжать, Зиги слушал его.

Нора села за письменный стол… Свои еще красивые руки она вытянула по подлокотникам кресла, голову откинула назад. Взгляд ее то устремлялся в потолок, то опускался на Шаттиха, который тогда физически ощущал его на себе. Шаттих никак не мог найти повода сесть. Его поза становилась все более неприглядной, он стоял, точно подсудимый. Был тут и свидетель обвинения — Зиги. «Чего ради я защищаюсь?» — думал Шаттих. А сам из кожи вон лез.

— Разумеется, мне вменяется в вину не только этот маленький праздник, но и Союз рационализации Германии, в честь которого я его даю. Ты относишься неодобрительно ко всему, что я делаю для своей карьеры. Отсюда я могу лишь заключить, что ты не рада моим успехам, а это я считаю каким-то извращением. Я знаю, мне полагается быть более благородным. И даже дела выбирать благородные, как будто специально для меня можно изобрести дела без обмана. Чего ты хочешь? Обман — это закон жизни, — давай будем хоть раз до конца искренни!

Изречение показалось ему метким. Надо будет пустить его в оборот на заседании наблюдательного совета. А даму, слушавшую его с тупо-надменным видом, он презирал. Шаттих с удовлетворением отметил оттенок неуверенности в ее позе. Она не сводила глаз с потолка.

— Иначе никогда и не бывало! — воскликнул он. — А чем занималась в свое время твоя почтенная родня? Надувательством, а то не пошла бы в гору. Но только тогда спекуляция считалась добропорядочным занятием. Ну, а мы себя не обольщаем на этот счет. Вы устраивались сразу на доброе столетие. А нам-то что остается? — Тут он ощутил тяжесть упавшего на него взгляда. Не надо бы пускаться в такие откровенности. Он вдруг вышел из терпения. — Германия в опасности, — произнес он резко. — Теперь нужны мужчины. Сплочение всех конструктивных сил — вот чего ты не хочешь понять. Ты ставишь мне в вину, что я не хожу на современные пьесы.

— Да и на старые не ходишь, — неожиданно сказала Нора.

Так как она все время молчала, казалось странным, что она отозвалась именно на эти слова. И Шаттих насторожился. Что она имеет в виду? Ах, он знал это по многолетнему опыту: двадцать лет жизни с ним, и все отдано ему в жертву — молодость, класс, к которому она принадлежала. Она хотела сказать: «Ты все соки из меня высосал, и тебе это пошло впрок, а я теперь завишу от тебя и качусь под гору».

— Да, да, законы жизни! — подтвердил он вслух ее мысли, постепенно ставшие его собственными. — Где люди, там и дела, но выгодное дело удается сделать лишь одному.

— Бывает, и одному не удается!

Не успел он кончить, как уже услышал ее ответ, хотя в действительности она и рта не раскрывала. Этим пожилым супругам слова были не нужны. То, что муж поддался искушению и заговорил, поставило его даже в невыгодное положение… Он слышал: «Бывает, и одному не удается. Долго ли ты протянешь? Почки у тебя не в порядке. Это известно только твоему врачу и мне».

Нанеся ему безмолвно этот удар, Нора встала. Она почувствовала, что лицо у нее пошло пятнами — от лихорадочно сдерживаемого волнения, от борьбы, которая несла ей то обиды, то частичные победы, и от неестественной позы в кресле — с отведенными назад руками и откинутой головой. Бюст выпятился, и это придало ей царственно-величавый вид. Но лицо было в пятнах.

Она подрисовала его перед зеркалом, повернувшись к Шаттиху оголенной спиной — своей красой и гордостью. В эту минуту она торжествовала над ним, над его обвисшим брюшком и ярко освещенным огурцевидным черепом. Ее взгляд неожиданно настиг мужа в зеркале: она увидела, что он вытирает пот. Для этого он воровато опустился в кресло и теперь лежал в нем, наполовину спрятавшись за письменный стол. В эту минуту Нора предпочла бы знать его не так досконально: она бы еще могла его пожалеть.

И вот она опять подошла к мужу, — не жалость вела ее, а недоверие; он, разумеется, быстро преодолеет минутную слабость и со свежими силами ринется в атаку. И действительно, Шаттих снова почувствовал железную необходимость наступать и наступать. Если дать ей передышку, она, чего доброго, швырнет в него большим пресс-папье поддельного мрамора. Да, ему было страшно. Но опасался он в сущности не пресс-папье, а того, что она слишком много знает о нем, предугадывает каждое его душевное движение. Нет, это нестерпимо! Вскочив, он угостил таким пинком свидетеля Зиги, что тот полетел через всю комнату. С этих пор манекен сидел прямо, прислонившись к стене, но голова его была повернута задом наперед, так что он не мог видеть происходящего.

Шаттих стоял перед женой в той же величественной позе, как после удара кулаком по столу.

— Мы попусту тратим время, и переговоры наши грозят затянуться. Крайне сожалею, дорогая, но для дружеского соглашения осталось ровным счетом шестнадцать и две трети минуты.

И даже на это она не ответила вслух. Она рассматривала его ногти. Он уперся пятерней в стол, и его лакированные ногти оказались на виду. При его-то обличье наводить красоту! Этот деловой человек не мог позволить себе такую трату времени чаще, чем раз в неделю: наросли заусеницы, лак облупился. Ей показалось это ужасным.

— Бросил бы лучше совсем, — в отчаянии простонала она.

— Что? Да ты помешалась! Дело идет о твоем будущем!

— Что ты мне оставил от этого будущего!

— Не кричи, ради бога. Твой голос никогда не был приятным.

— Как и твой, — дополнила она, — а еще оратор! Нет, твоя песенка спета, друг мой. Кто на тебя ставит? Эгон фон Лист? И ты ему веришь?

— Извольте, заговорила! Три четверти оставшегося времени уже истекло. Подпиши-ка вот это!

Он сунул ей бумагу. И, заложив руки за спину, стал шагать взад и вперед мимо письменного стола. Теперь более выигрышная роль как будто окончательно перешла к нему.

— Ты подтвердишь мне в двух строках, что капитал, принесенный тобою в приданое, оценен в четверть его первоначальной стоимости и что никаких претензий ты ко мне не имеешь. Точка. При этом условии я согласен на развод. Даже готов признать себя виновной стороной. — Он бросил на нее взгляд. Это был взгляд человека, признающего только силу и защищающего определенный порядок вещей. Ей стало холодно — а он уже говорил: — Не желаешь? Значит — война. Уверяю тебя, сила на моей стороне.

Она сказала — ей самой было удивительно и тошно слушать, как это выговорилось:

— Половина!

— Четверть!

— Значит — процесс. Я потребую все, но назову тройную цифру и подорву твой кредит.

— Существуют и дома для душевнобольных, — сказал он, внезапно остановившись перед нею.

Не отрывая друг от друга глаз, оба слушали, как тикают часы. «Время не ждет, время не ждет, так не тяни же, умри! Остаток века — он будет мой, хотя бы пришлось его выскрести из твоей могилы». Оба стояли бледные, оцепеневшие.

Муж первый опустил глаза и увидел на ковре одну из пропавших жемчужин. Он подобрал ее и положил перед женой.

— И все-таки я галантен.

Она молча выбежала из комнаты.

XIII

Нора заперлась в гардеробной и позвонила в бар «Централь». Долго она слышала только звуки джаза и нестройный шум человеческих голосов. В ушах все еще звенело и звенело: «Умри! Время не ждет! Время не ждет! Умри!.. Остаток века — он мой! Умри!» Наконец послышался голос Мулле. Он нес какую-то околесицу, да и сам не мог понять, чего от него хотят, даже не спросил, кто говорит. Он выразил намерение позвать к телефону хозяйку бара.

— И не думайте! — предостерегла его Нора с какой-то грозной выразительностью. — Приходите сюда, да так, чтобы ни одна живая душа об этом не проведала. Иначе вы погибли.

— Ч-что? — спросил он, начиная понемногу соображать. — Что вы там мелете? Паразитка!

Но ничто не могло ее оттолкнуть.

— Сейчас же идите в дом главного директора Шаттиха. Дверь будет отперта, в лифте вас будут ждать.

— Что я за это получу?

— Тысячу марок, — ответила Нора.

— Дайте-ка сюда Мари^{9}.

Нора подумала, что это относится к ее горничной.

— Сейчас ее здесь нет.

— Значит, и дела не будет, — гаркнул Мулле и положил трубку.

Нора решила, что он позвонит сам, но на этот раз будет говорить с ее мужем. Она еще раз соединилась с баром, и тот же голос потребовал:

— Тысячу на стол.

— Хорошо, приходите!

Нора еще ни разу в жизни не пробиралась украдкой по лестнице. Она сделала это осторожно и хладнокровно. Вот, наконец, и лифт. Входная дверь, как она и предвидела, оказалась незапертой; ведь в этот вечер людям полагалось входить и выходить незаметно. «Сегодня и я впущу тайного гостя», — подумала Нора; она удостоверилась, что портного Ландзегена и его жены не видно, хотя у них еще горит свет в задней комнате. Только длинная тень женщины падает на стену. Нора снова скрылась в лифте.

Вдруг ее бросило в жар и в холод; во втором этаже кто-то пытался вызвать лифт. Наконец человек пошел по лестнице, а Нора поднялась на четвертый этаж. Внизу тихо хлопнула входная дверь. Пробило час… Она опять спустилась, и когда открыла дверь лифта, в него проскользнул какой-то субъект. По-видимому, это и был тот самый. Нора нажала кнопку.

Человек бесшумно шел за ней по вестибюлю и комнатам, потом вдруг раздался ужасный грохот. Она оглянулась: несмотря на яркий свет, он споткнулся о стул и упал.

— Сегодня это случается со мной в первый раз, — сказал он обиженно.

Она довела его до своей уединенной гардеробной и повернула ключ в замке.

— А где же Мари? — настойчиво спросил он.

Так как вопрос сопровождался выразительным жестом, Нора на сей раз его поняла. И достала деньги из ящика.

— Порядок, — сказал Мулле, собираясь уйти. — Почему заперта дверь? Послушайте-ка, так не пойдет. Чего вы, собственно, хотите?

Он принял воинственную позу. И рыгнул. Она ясно увидела совершенно плоское лицо, мокрое и бледное. На лоб спускались слипшиеся пряди волос; он с усилием поднял глаза. «Пьян, — решила она. — И отлично! Не будет сознавать, что делает».

— Вы знаете главного директора Шаттиха?

— Еще бы…

— Вы его ненавидите?

— Сохрани бог! Ведь он всего лишь прикарманил мою долю наследства!

— И вашу тоже? Интересно — каким образом?

— Тихо-мирно. Я оказался в приюте для сирот, а моя мама — в сумасшедшем доме.

— Разве у нее были деньги?

— Нет, но у него были. И, женись он на ней, я теперь не был бы безработным.

— Вы не похожи на человека, тоскующего по работе, — нетерпеливо сказала Нора.

— И вы тоже, — дополнил он. — Моя-то мама была по крайней мере прачкой.

— И вы думали, что он женится на прачке?

— А что ж тут такого? Ведь на сестре ее он женился.

Она поняла, что человек этот не только пьян. У него бредовые идеи.

— Вы можете составить себе представление обо мне? Какой у меня вид?

— Шикарный!

— И вы думаете, что ваша тетка не хуже?

— Думаю, когда я пьян. Сегодня я пьян — пью со вчерашнего дня. И вообще — что вы из себя корчите, чего добиваетесь? Решили, что меня можно облапошить?

Он ринулся вперед, она быстро открыла шкаф и заслонилась от него створкой двери, а он натолкнулся на собственное отражение в зеркале.

— И это тоже обман! — прошипел разъяренный Мулле и стал искать ее в комнате. — Ее здесь и не было. Ну, за это я ее прикончу — пусть только покажется, — пригрозил он вслух.

Наконец Мулле забрался в шкаф; она с ужасом смотрела, как он устраивается среди ее платьев. Но здесь оказалось тесно, и он решил поспать на нарядной кушетке с высокой спинкой из золоченого тростника. Захрапел, но тотчас же поднялся и протер глаза. Она направила на него из-за высокой спинки маленький револьвер.

— Уберите эту вещь! — крикнул он и поднял руки.

— Я показала ее вам, только чтобы вас образумить.

Он заметно протрезвел.

— Как я вообще здесь очутился?

Она ответила, обнаружив большое присутствие духа:

— Я застала вас врасплох: вы, как видно, затевали кражу со взломом. А оправдывались тем, что ищете здесь свою тетку.

— Вот это уж вздор, — отозвался Мулле. Он встал и засунул руки в карманы брюк. — Какая там тетка, он ее засадил.

— Сначала женился, затем засадил?

— Вы его не знаете.

Она его не знала. Однако спросила:

— Кто вам это рассказал?

— Кто-то… Мама, — добавил он не совсем уверенно.

— Но ведь она в сумасшедшем доме?

— Вот именно. Попадись я ему в руки, так он и меня упрячет. Но я не дамся. Не явлюсь к нему как прямой наследник. У меня все будет шито-крыто, но я угроблю его. Вдруг выскочу из засады — и бац.

— Как вы додумались до этого?

От возмущения он стал как будто выше ростом.

— Как же не бороться за свое наследство? Моя собственность для меня священна. Понятно тебе? Социализм — к черту! Раз на карте мое законное наследство, я миндальничать не стану, возьму его силой.

Нора давно опустила револьвер — в такое изумление привел ее Мулле. Она познакомилась с новым типом врагов своего мужа — тех, кому Шаттих и его успехи послужили пищей для фантастических планов. Ненависть и алчность этого человека сделали свое, и он стал считать себя побочным сыном богача; то, что сейчас засело в тупом мозгу Мулле и делало его способным на все, — было присущей всему роду человеческому любовью к наследству… А в ее собственном мозгу все еще стучало: «Умри! Время не ждет! Умри!» Она взглянула на него пристально и сострадательно, так она еще на него не смотрела. Он истолковал этот взгляд по-своему и стал с ней заигрывать! Она тотчас же подняла револьвер.

— Ну, ну, — сказал он. — Мы же работаем на пару. Покажите, где он спит! Я покончу с ним, заберу монету, и мы поделимся.

— Я вас предупреждаю: не смейте его трогать! — сказала она с расстановкой, почти от души радуясь, что может удерживать, вместо того чтобы подстрекать. И, стараясь еще укрепиться в этом чувстве, она указала рукой в направлении, где Шаттиха заведомо не было.

— Ни шагу дальше, или я позову на помощь!

— Так я и с тобой разделаюсь! — Он заскрежетал зубами. «Самый юный убийца! Сразу два убийства! Рекорд!»

Он отшвырнул ногой легкую кушетку, и Нора осталась без заслона. Он навалился на нее, револьвер хлопнулся о ковер, и вот она лежит на полу, и он с ней. Она чувствовала: «Так должно было случиться!» Еще и сейчас она слышала далекий голос: «Умри! Время не ждет! Остаток века! Умри!» Но над всем возобладало одно чувство: «Так должно было случиться. Таков конец настоящей дамы!»

Она слышала, как хлопнула дверь, но осталась лежать с закрытыми глазами. Она согласилась бы никогда их больше не открывать. Но одна мысль заставила ее поднять голову, прислушаться, вздрогнуть. Действительно ли это был тот самый Мулле? Кто-то вскочил к ней в лифт, но не произошло ли ошибки? Как буря, налетел на нее какой-то сон. «Умри, время не ждет», — слышалось ей. Страшный сон не прерывался.

А Мулле шумно сбегал с лестницы. Было темно, но он не стал искать выключателей. Он был целиком захвачен мыслью, от которой ему нужно было во что бы то ни стало освободиться. Когда он держал эту женщину в своих объятиях, его вдруг осенило: да она ведь жена Шаттиха и значит — его тетка! Он шумно шагал впотьмах, снедаемый нараставшей потребностью выкрикнуть это во весь голос. И выкрикнул:

— Я изнасиловал свою тетку!

Через последние ступени Мулле несся опрометью, но едва только он очутился внизу, как снова закричал. Пока он искал выход, вспыхнула лампочка. Ландзеген и его жена осторожности ради не показывались, однако хотели выяснить, кто это так разошелся. Узнав своего приятеля, они остолбенели; а время между тем шло. Портной сказал:

— Он так расшумелся, пожалуй лучше увести его к нам. — Он бросил злой взгляд на жену. — Из-за тетки!

Но когда Ландзеген, кое-как одевшись, добежал до двери, Мулле давно уже был на улице. Неодолимая потребность высказаться гнала его вперед, мимо безлюдного в это ночное время Сенного рынка; он бежал до тех пор, пока на углу не наткнулся на машину. Двое мужчин как раз садились в нее.

— Я изнасиловал родную тетку! — крикнул Мулле на ходу.

Его окликнули.

— Все еще пьян, Мулле? — спросили Эмануэль Рапп и Эман.

— Причем тут пьян! Я сотворил такое, хуже чего быть не может.

— Ты действительно… свою тетку?.. Где ты был?

— У главного директора Шаттиха, — не без гордости сказал Мулле.

— Что там могло произойти? — гадали Эман и Рапп. — Выкладывай, Мулле! Да поживей! Нам некогда, надо ехать!

— Спина у нее предлинная, конца-краю не видать. Зато нос крохотный, о нем и говорить не стоит. А ноги, когда я на них посмотрел…

Лицо Эмана вдруг стало остреньким, беспокойным, глаза расширились.

— Это не мешает знать, — сказал он.

— Такую чепуху? — спросил Эмануэль.

Но тут вмешался портной Ландзеген:

— Не знаете, а говорите, господа! — Он поднял толстый указательный палец. — Мало ли что может открыться. А если этот парень незаконнорожденный сын большого воротилы? Понимаете, какая история!..

— Вот вы и вбили ему в голову эту чушь, — бросил Эмануэль.

Ландзеген отрицал это, но чувствовалось, что он фальшивит.

— Мне только известно, что его мать сидит в сумасшедшем доме, в Бухе, и что кто-то за нее платит. А почему? Да, господа, у каждого в прошлом найдется темное пятно, а что уж говорить о главном директоре.

— Эй, вы! — начал Эман. Ему вдруг стала ясна вся картина. — У вас печальное будущее. Я могу даже позаботиться на этот счет. Я вам в глаза скажу, что вы замышляете. Вы облюбовали этого идиота…

— Паразит! — заревел Мулле.

На другом конце Сенного рынка показался полицейский.

— …и вдолбили ему, что он незаконнорожденный сын.

— Так оно, наверно, и есть! — вставил Эмануэль.

А Эман продолжал:

— Не наверно, а точно. Да еще по глупости пристегнули сюда какую-то тетку.

— В глупости мне с вами не тягаться, — сказал Ландзеген. Он побледнел. К счастью, вблизи не было фонаря, и это осталось незаметным. Полицейский уже находился на середине площади возле фонтана.

— И все это для того, чтобы Мулле мог шантажировать известного вам господина. И сорвать с него основательную сумму. Тогда вы потребовали бы свою долю. Вот какой план вы сочинили, — заключил Эман.

— Сами вы сочиняете, — сказал Ландзеген тихо и примирительно; полицейский был уже близко и мог их слышать.

Эман, не мешкая, вскочил в машину, Эмануэль занял место шофера. Полицейский безмолвно за ними наблюдал.

— Надо торопиться, а то не вернемся к началу работы, — бросил Эман.

Эти слова предназначались для ушей полицейского.

Эмануэль с Эманом и не думали так скоро возвращаться домой. Они ехали в Берлин, чтобы прибыть не позже Шаттиха, который отправлялся туда на самолете. Эман заявил, что это необходимо — иначе они не смогут расстроить замыслы Шаттиха и спасти изобретение для его творца. Эмануэль поверил, хотя уже перестал верить ему слепо.

Машина исчезла за углом, часы на церкви св. Стефана пробили три. Затем стали бить другие часы, и в отдалении и вблизи. В свете луны полицейский стоял как изваяние. Было тихо, ибо Ландзеген повел Мулле домой.

Жена уже ждала их, все трое ушли в заднюю комнату. Госпожа Ландзеген заслонила лампу раскрытым зонтиком. При таком освещении наружу не падали тени.

— Ну, вот. Засыпались. Он проболтался.

— Неправда, — уверял Мулле. — Они все выпытали у тебя.

Госпожа Ландзеген спросила:

— Почему ты кричал, что ты свою тетку… и так далее?

— Я отправился к ней наверх не затем, — объяснил Мулле. — Но она стала мне поперек дороги, вот тут это самое и случилось.

— Поперек дороги?

— Я хотел укокошить Шаттиха!

— Только посмей! — окрысился Ландзеген. — Для того ли я сделался работником умственного труда, для того ли денно и нощно ломаю себе голову…

— Над чем ты ломаешь голову, может разнюхать всякий, кому не лень, — спокойно сказала жена, — я и вышла за тебя оттого, что ты глуп.

— Знаю! — Это прозвучало как угроза. Супруги измерили взглядом друг друга.

А Мулле продолжал свое: он укокошит Шаттиха. И еще раз многословно заявил, что ради наследства готов на все. Если придется покончить с Шаттихом, он не прочь угробить еще одну особу. Кого именно, он еще не знает.

— Ручаюсь, что я буду самым молодым из тех, у кого на счету двойное убийство, — бахвалился он. — Рекорд за последние четыре месяца будет мой.

Мелани встряхнула его.

— Ну, в таком случае захвати ту бабу, у которой ты только что был в гостях. С какой стати мне сносить такую подлость! — Взбудораженная женщина забыла о присутствии мужа.

— Надо же иметь уважение к моей седой бороде! — потребовал Ландзеген. Его толстые, обрюзгшие щеки покрывала редкая растительность, вряд ли она заслуживала упоминания, но взгляд, сопровождавший эти слова, заставлял призадуматься.

Ревнивая женщина струсила и оставила молодого человека в покое.

— Чего ты? — спросила она мужа.

Он расхохотался, живот его ходуном заходил под шерстяной фуфайкой. Это был злой смех. Ландзеген оттолкнул жену от Мулле.

Она испуганно сказала:

— Если тронешь меня, я буду кричать.

— Зачем же? — сказал муж с беспощадной любезностью. — Мы только объяснимся. Этот молодчик — сын помешанной. Тебе будет приятно узнать, кошечка, что эта помешанная — твоя сестра.

Он не тронул ее, но она вскрикнула. Он зажал ей рот своей огромной ручищей.

— Это вранье, — все же сумела она произнести. — Моя сестра служила уборщицей на Курфюрстендамме.

— Пока стараниями Шаттиха не попала в Бух. А за Эрихом я не переставал следить. Часто среди жизненных тягот я утешал себя, словно молитвой: пока этот паренек в твоих руках, Шаттих должен тебе кучу денег. Без надежды и жизнь была бы не в жизнь. Вот почему я не говорил этому парню, кто ты, и тебе не говорил, кто он. К чему? Чтобы ты об этом растрезвонила? Я считал более выгодным уверить его, что Шаттих и тетку его соблазнил.

— Ты своего добился. А теперь он свою так называемую тетку… и так далее…

— Что тут особенного! — Ландзеген мотнул головой и закрыл глаза. — Раз он свою настоящую тетку уже давно… и так далее.

Мелани поняла, что буря прошла стороной. И напоследок сказала:

— Все неприятности! Сварю-ка я кофе…

XIV

Пока ехали по городу, Эман не проронил ни слова и Эмануэль тоже. Он вел машину, смотрел прямо перед собой и думал о своем, а его спутник искоса на него поглядывал, пытаясь угадать его мысли. Многое из того, что волновало юношу, не составляло для Эмана тайны, ведь по сути дела Эмануэль мчался навстречу неведомому, а другу, сидевшему с ним рядом, он не всегда доверял. В этот день бывали минуты — и Эман это знал, — когда юноша подозревал его в предательстве. А Эману очень хотелось, чтобы Рапп не чувствовал себя одиноким именно теперь, когда надвигалась опасность. Они выехали на загородное шоссе.

— А изобретение преспокойно лежит у нас в кармане, не правда ли? — заговорил Эман.

— Да, у меня. Оно у меня в кармане, — сказал Эмануэль с ударением, на которое Эман отозвался снисходительной усмешкой. Он не сомневался, что Эмануэль и в самом деле захватил его с собой; но юноша был осторожен: разве можно брать в поездку такую вещь!

— Хорошо, что мы вдвоем. Целую ночь на проезжей дороге! На всякий случай при мне револьвер. — Эман говорил с наигранной живостью.

— И при мне, — не оборачиваясь, сухо ответил Эмануэль.

Но друг его преспокойно усмехался: его развеселило какое-то воспоминание.

— А твой доктор Мартини, помнишь? За сегодняшний день было немало перемен, у тебя тоже менялись планы. Между прочим, ты носился с мыслью преобразиться в доктора Мартини, а мне отводилась роль посредника-англичанина. Я — и в роли англичанина, — засмеялся Эман. Эта рискованная поездка неожиданно привела его в мальчишеское настроение. — Моя идея лучше, скажу прямо. Ведь мои заграничные связи — истинная правда, без преувеличений, в натуральную величину. Ты сядешь за стол с первоклассными противниками и вступишь с ними в переговоры. А что они первоклассные, тебе сразу станет ясно, если я скажу тебе, в чьем доме состоится встреча. Пока что я еще не имею права говорить, но была не была! Рано или поздно ты сам увидишь, что у тебя большой козырь.

Ни малейшего впечатления. Эман не удивился, не вышел из терпения. Он знал наперед, что ему придется долго упражняться в красноречии, прежде чем он вызовет Эмануэля на откровенный разговор. Вдруг Эмануэль заговорил сквозь стиснутые зубы:

— Когда я пошел за бомбой… — Он снова начал: — Я пошел домой, чтобы взять бомбу, — сейф оказался взломанным.

— Что?

— Тот самый сейф, перед которым ты стоял сегодня в пять часов. — Молчание. Эман тоже выжидал. — И в нем — дыра, — закончил Эмануэль.

— Но вещь-то осталась на месте.

— Это только доказывает, что взломщику помешали.

— Кто? Ты?

— К сожалению, я пришел слишком поздно, — сквозь зубы сказал Эмануэль.

— Когда ты явился домой?

— Около двенадцати.

— Из Спортпаласта ты ушел в одиннадцать. Где же ты был этот час?

— В разных кафе и барах — «Дейчер гоф», «Централь», «Эльба».

— И все понапрасну?

Повернувшись резким движением, Эмануэль взглянул на него — наконец-то взглянул; Эман поджал губы и больше ничем не выдал, что теперь у него появилось преимущество перед Эмануэлем. Напротив, он заговорил таким тоном, словно извинялся:

— Не трудно, видишь ли, сообразить, почему ты вдруг удрал из Спортпаласта без нас: потерял из виду свою свояченицу Ингу. А ты заметил, кто ее увел?

— Ее нельзя увести. — Эмануэль вскипел.

Эман сохранил спокойствие.

— По-видимому, они заранее договорились. Мне случайно стало известно, что актер, который ее провожал, отправился на какую-то сумасшедшую оргию: голые балерины, исключительно мужское общество.

— Кто здесь так мило развлекается? — бросил Эмануэль.

— Шаттих, — с полным спокойствием ответил Эмаи, хотя машина вдруг сделала опрометчивый рывок.

Эмануэль заскрежетал зубами.

— Что у нее общего с Шаттихом?

Тут Эман промолчал; на это юноша мог бы и сам ответить. Жестокая вражда между Шаттихом и Раппом была общеизвестна. Можно было оставаться на стороне одного или перейти на сторону другого. Никаких половинчатых решений здесь быть не могло, особенно для честного Эмана. Об этом и говорило его выразительное молчание. И оно же наводило на мысль, что Инга, державшая сторону Шаттиха, весьма возможно, впустила в квартиру его подручных. «Он зазвал ее к себе, посулил то и се, и девушка, которая знает, чего хочет…»

Да и в самом деле, для чего смелой девушке, у которой уже начинался разлад с любимым человеком, преследовать другие цели, кроме собственной выгоды? Юноша делал выводы так быстро и уверенно, что большего Эман и желать не мог. Но результат был совершенно неожиданным. Машина сделала вдруг крутой поворот.

— Что такое? Ты едешь обратно?

Но теперь умолк Эмануэль. И Эман вынужден был ответить на свой вопрос сам.

— Это бессмысленно, у Шаттиха ты ее уже не застанешь. У меня верные сведения, — настаивал он. — Да не гони же, как сумасшедший… Ясно, она теперь с актером. Но где? — Машина понеслась еще быстрее, и Эман сообразил, что высказывать такую догадку тоже опасно. Он тотчас же исправил свою оплошность. — Скорее всего, она дома, у себя в комнате. Спит или прикинется спящей, когда ты постучишь. В конце концов каждый любовник знает, когда ему надлежит постучать, но иногда, чтобы спасти положение, гордой женщине остается лишь прикинуться мертвой.

Эман вытер пот со лба. Он искусно лавировал, а машина знай себе неслась во тьме, вдоль стены деревьев, со скоростью ста километров в час… Вдруг она свернула в сторону. Эман, несмотря ни на что сохранявший присутствие духа, узнал переулок и сразу понял, что целью его друга может быть только больница, расположенная на левом берегу реки.

— Да ты спятил! — без стеснения крикнул Эман. — Среди ночи будить тяжело больного тестя! Поможет он тебе, что ли? Ведь он еще позавчера заболел и ни о чем не знает. А ты прозеваешь единственный в своей жизни случай! У меня нет ни малейшей уверенности, что мои покупатели задержатся хоть на полчаса после назначенного времени. Господин, в доме которого они встретятся — друг Шаттиха, ты его пока не знаешь, но познакомишься, — спровадит их всех домой. Тогда тебе придется вступить в переговоры с ним самим, а уж он тебя как липку обдерет, ты его не знаешь!

«Кто может быть хуже Шаттиха?» — думал Эмануэль.

А Эман был искренен, он опасался Листа, но рассчитывал с ним сладить. Бирка же он боялся как огня.

— Ты все провалишь! — крикнул он, выйдя, наконец, из себя, — Поверни обратно! Еще есть время! — Он даже заговорил умоляющим тоном: — Признаться, у меня тут есть свой расчет. Комиссионные, которые ты мне заплатишь, дадут мне возможность выпутаться из этой неприятной истории с Баушем. Если тебе не дороги твои собственные интересы, подумай хоть обо мне.

Машина остановилась. Эман вдруг сделался холоден как лед.

— Спокойной ночи, — крикнул он вдогонку Эмануэлю, уже звонившему у ворот. Они распахнулись так быстро, словно его уже поджидали.

— Покарауль машину, — бросил Эмануэль.

— И не подумаю, — ответил Эман.

Однако он остался.

И был за это вознагражден: через несколько минут показалась еще одна машина. Эман сразу узнал обоих пассажиров: ведь он сам посоветовал им выехать, не откладывая; правда, встретиться условились в Берлине.

— Разве мы должны были встретиться здесь? — спросил Вильмар Бауш по-английски, так как с ним был тренер Вильямс.

Эман успокоил их.

— Прихоть нашего друга. Ему вздумалось поговорить со своим врачом о каких-то пустяках.

— Здесь, что ли, находится его тесть?

— А может быть — с врачом тестя. Дни старика, говорят, сочтены. — Эман тоже превосходно владел английским. Вильямсу даже казалось, что он лжет на английский манер.

Бауш проникновенно сказал:

— Смерть, пожалуй, будет наилучшим исходом для бедняги, которого мы так околпачили.

— Вильямс, — сказал Эман, — нам предстоит матч, в сравнении с которым бокс — это детская игра. Я заручился вашей помощью: вы умеете говорить по-английски и вы боксер.

— И нас теперь трое против желторотого Раппа, — твердо сказал Бауш.

— Не трое. Когда дело примет серьезный оборот, нас окажется шестеро.

— Вы не оставляете ему никаких надежд. — Бауш был доволен.

Но Вильямс — еще не вполне.

— А я что заработаю? — спросил он.

Бауш поторопился ответить за Эмана:

— Не предъявляйте неразумных требований, Вильямс. Ваша доля будет зависеть от общей суммы прибыли. Во всяком случае, вы получите больше того, что вам платит ваш шеф.

— Я брошу Брюстунга, — заявил Вильямс. — Я больше не буду с ним работать. Сегодня он дрался нечестно.

— Мы-то деремся честно, — ввернул Бауш.

— У него нет будущности. Я перехожу к вам. Ему я ничего не сказал.

— Так-то оно лучше, — произнес Эман с особым ударением.

— Я ничего ему не сказал: ни о том, что договорился с вами, ни о том, что он меня больше не увидит. Успеет еще узнать, когда приедет в Берлин, где ему обеспечен нокаут.

— Правильно!

— Но я хочу позвонить в гостиницу насчет своего багажа.

— Откуда же, бог с вами!

— Отсюда, разумеется, — сказал Вильямс и нажал звонок у больничных ворот. Его впустили. Эман тоже сделал шаг к двери, но Вильямс быстро захлопнул ее.

— Черт возьми, Бауш! Можно ли верить этому типу?

— Эман, этот тип — чистое золото. Для нашего дела человек, не понимающий по-немецки, — клад. Между прочим, Эман, я никогда толком не знал, что вы продаете. А теперь мне ясно, кого получит в мужья моя дочь.

— Повезло же вам, Бауш, — сказал Эман, добродушно смеясь.

Войдя в здание больницы, Вильямс осведомился у дежурного швейцара, здесь ли находится некий Рапп. Да, здесь, но надо еще доказать, что пришедший — родственник господина Раппа. Однако Вильямс, не спрашивая ничьего разрешения, уже вошел в приемную и стал отыскивать телефон. Швейцар преградил ему дорогу, но Вильямс показал ему кулаки, каких тот никак не ожидал увидеть.

— Силы у меня хватит на двоих, — сказал он. Это и дало ему право соединиться с гостиницей. Он вызвал Брюстунга и стал ждать.

Эмануэль взбежал наверх и бросился прямо по коридору к палате, которую занимал Бирк. Но его задержали. Через открытую дверь его звал шурин Рольф. Врач поднялся с кушетки, на которой лежал, не раздевшись.

— Я только хотел удостовериться, — сказал он. — Теперь двадцать минут четвертого. Совершенно правильно. В двадцать минут четвертого тебя ждет отец.

— Бруно, — говорил у телефона Вильямс. — Все в порядке, не впадай в панику! В следующий раз ты будешь в форме. Но не в этом дело. Они собираются разделаться с твоим приятелем Раппом. Их пятеро против одного. Я буду его защищать. В их команду перехожу только для вида. Но мы должны выиграть; иначе я вынужден буду, как ни жаль, остаться на их стороне. Надо бы и тебе явиться на подмогу.

— Куда?

— Мне еще не удалось выведать.

— Это я узнаю, все будет в порядке, — закончил разговор Брюстунг. Он опять поднял трубку, чтобы позвонить Инге, однако раздумал.

Это было бы уже чересчур! Не только оказать услугу сопернику, но еще и самому вовлечь в эту историю девушку. Но Брюстунг, хоть и занимался боксом, был против кровопролития; ему казалось, что тот, кто позволяет сыграть со своим соперником подлую шутку, поступает недостойно. И помимо всего он так любил Ингу, что ему хотелось оградить ее от огорчений. Брюстунг вернулся к себе, не поговорив с Ингой, но не выдержал и минут через десять снова спустился к телефону.

Он вызвал квартиру Бирка, подошла Инга.

— Я еще не легла, — сказала она. — Бруно, мне надо бы с вами поговорить.

— Мне тоже. Об Эмануэле.

— Разумеется, о нем! — подтвердила она.

— Вильямс сказал мне, что Эмануэль очутился в лапах у дурных людей, а Вильямсу можно верить.

— Я условилась встретиться с ним. Разве он не сказал вам об этом?

— Нет, о тебе не упоминал. Ведь он знает, что я тебя люблю.

Долгое молчание; он слушал, как она дышит. Наконец Инга произнесла:

— Хотелось бы мне…

И умолкла; как ей было сознаться, что в это мгновенье она готова отказаться от всего: не только от Эмануэля, от его поцелуев и опасных дел, но и от всего того, что еще неизвестно Брюстунгу, — от знаменитого актера и будущности, которую сулила ей близость с ним. Любовь Брюстунга была самой надежной — Инга это знала, — это была простая, крепкая, прочная любовь. Но сама Инга была другая, вот почему она вздохнула и умолкла.

— Надо оказать ему помощь во что бы то ни стало.

В нем заговорила ревность.

— Полагаю, что для его охраны достаточно и Вильямса, хотя на той стороне будет пятеро.

— Пятеро! — крикнула Инга и стала быстро перебирать в уме. — Кто же эти пятеро? Наверно, Эман и, без сомнения, Бауш. И сам Шаттих со своим другом Листом, в доме которого произойдет это столкновение… Но кто же пятый? Тогда нам понадобится еще один, — решила она. — Я знаю человека, который может нас здорово выручить.

— Атлет?

— Не угадал! Но положись на меня. А пока добудь машину и поскорее заезжай за мной. Понял, Бруно?

Его имя, слетевшее с губ Инги, это «ты» и возможность пробыть с ней в пути оставшуюся часть ночи — пусть даже в присутствии третьего, но все же с ней… Брюстунг был доволен, что позвонил Инге.

Инга же позвонила к Шаттиху и потребовала к телефону актера. Чей-то сонный голос ответил, что все уже разошлись.

— А как же актер, прибывший с господином фон Листом? В шесть утра они собирались вместе лететь в Берлин!

Отправились на поиски актера, и вот раздался знаменитый голос.

— Как забавно! — сказала она, пока еще без всякого повода. — Хочу вам признаться… Я по вас соскучилась…

— Вот это гвоздь сезона. — Знаменитый хохот. Инга поняла, что выдающийся актер под хмельком.

— Зачем же ты ни с того ни с сего скрылась, дитя мое! Мы давно бы уже столковались. Беги же немедля в мои объятья, — простонал он.

— А у меня другие планы, — ответила она. — Вы выйдете из дома, маэстро, и мы сядем в машину. Я вас похищаю.

— Ах, ты! — воскликнул он, сменив страстные нотки на чарующе-лукавые. — Невозможно, девочка. У маэстро репетиция с раннего утра, не удивляйся! Да, да! В шесть утра я улетаю. А ты мне внизу сделаешь ручкой: прости-прощай! Договорились?

— Дорогой мой, — внезапно решившись, сказала Инга. — Ты оказал бы мне большую услугу, если бы кое-что выпытал у твоего друга Листа: какие переговоры состоятся завтра утром и как он собирается расправиться со своим противником? Меня это интересует.

— Да и меня. Ведь мне тоже отведена роль в этом деле.

— Ах! Вот и пятый! — вырвалось у Инги. — Ну, значит, это для тебя безделица, дорогой. Устрой, чтобы меня впустили в дом. Идет? Ведь тебе не трудно сделать один ход против него.

— Это мне по душе, — ответила знаменитость. — Если выбирать между покровителем, дающим деньги, и красивой женщиной, которая по крайней мере не требует их…

— До свидания.

Инга обернулась. В дверях стояла Марго. Ее лицо еще более побелело. Такого тона кожи Инга могла бы добиться только с помощью косметики; глаза Марго казались еще чернее и больше. У Инги мелькнула мысль: «Чуть-чуть подкрасить губы — и куда мне! Ничего он во мне не найдет. Марго гораздо, гораздо красивее». Инга выжидала. Наконец Марго заговорила:

— У тебя самые точные сведения. У тебя! А я… Я столько билась, чтобы хоть что-нибудь узнать. Какая ночь! Такой еще в моей жизни не было. Ни одной! — Она повысила голос. — У тебя не могло быть такой ночи; зато ты была с ним! — Она почти крикнула: — С ним! Ясно! А то как бы ты могла все узнать?

— Я же почти ничего не знаю, — запинаясь, ответила Инга. — По чистой случайности я кое о чем проведала. Рассказывать об этом долго, но ты можешь мне поверить. — Инга бормотала что-то невнятное, но не оттого, что лгала. Эго было ясно чуткой Марго. — Да я и не видала его после Спортпаласта, — уверяла Инга. — И лучше бы мне никогда его больше не видеть. «Почему, почему?» — спрашивала она себя. — Да, это так! — воскликнула она. — Потому что из-за него у меня не может быть такого лица, таких глаз, как у тебя, нет, никогда!

Она впилась взглядом в сестру. На ее лице проступило выражение ужаса и удивления. В эту минуту Инга воочию увидела и поняла, что она натворила. Губы у нее задрожали, и она сказала совсем по-ребячьи:

— Я больше не буду.

И, робея, подошла к сестре. Но стояла перед ней скованная, не смея шевельнуться. И Марго, сама Марго кинулась к ней. Они крепко обнялись не только от радости, что снова нашли друг друга, — еще больше от страха перед бедой. Наконец Марго сказала:

— Ты едешь с Брюстунгом? Это хорошо. Если уж тут кто-нибудь может быть полезен… И как раз он к твоим услугам…

Марго отступила на шаг. Это означало, что сама она отказывается действовать. И Эмануэль, ее Эмануэль, будет обязан своим спасением и успехом не ей, а другим. Сестра поняла, что происходит в душе Марго.

— Я это делаю не столько для себя, сколько в твоих интересах, Марго, — сказала Инга непривычносерьезным тоном, к тому же глядя в сторону — это Инга-то, говорившая каждому в лицо все, что ей хотелось.

Обе почувствовали, что больше им говорить не о чем. Они быстро поцеловались и отвернулись друг от друга. И сестры, обе в пижамах, разошлись в разные стороны.

Эман и Бауш поджидали возле больницы Эмануэля и Вильямса. Эман был нетерпеливее, чем Бауш. Владелец фирмы «Электролюкс» курил сигареты и уверял Эмана, что если они даже потеряют целый час, никакого ущерба для дела от этого не будет.

— Раньше или позже наш друг вернется. А казнь не может состояться без осужденного.

— Бауш, вы слишком циничны. Я не вполне уверен, что такой человек, как вы, может стать моим тестем. — Эману было не по себе, когда при нем называли некоторые вещи своими именами. — Во всяком случае, вам нужно отъехать за угол. Не хотите же вы, чтобы он вас накрыл. Тогда уж он не будет нам верить.

— А почему бы мне не делать свои дела в любое время дня и ночи? Кто я — какой-нибудь обыватель, который даже не может представить себе картину мира между часом и шестью?

Это приключение взбудоражило Бауша сильнее, чем следовало. Эману все же удалось внушить ему, что машину нельзя оставлять на виду. В это время вернулся Вильямс. Эман наказал ему оставаться в переулке вместе с Баушем не меньше десяти минут после того, как он со своим приятелем тронется с места. Затем он бросился к Баушу и принялся вдалбливать ему то же самое. Он был весь охвачен тревогой: как бы чего не упустить.

— Вам надо оставаться невидимыми. Он способен повернуть обратно. Большое дело иногда срывается из-за пустяка. Ехать впереди? Нет, вам нельзя ехать впереди. Может статься, Бауш, у вас произойдет авария, тогда он застукает вас, но случись авария у него самого…

Бауш прервал его.

— Не случится. Кому назначено угодить в западню, тому ее не миновать.

Эман снова кинулся прочь, боясь прозевать Эмануэля. На ходу он вытер с лица пот, выступивший от напряжения и суеты.

Эмануэль был наедине с Бирком. Главный инженер ответил на его вопрос об Эмане.

— Он твой друг. Если он предаст тебя, помни — друг никогда в точности не знает, что он предатель. Он верит, что в конечном счете послужит тебе же. И быть может, он даже прав.

— В том, что выхватит у меня из-под носа большое дело? — взволнованно крикнул Эмануэль.

— Мы не можем знать, что он затевает. Кстати, ты и сам еще не уверен, что большое дело — это нечто реальное. — Эмануэль вздрогнул. — Или что оно так велико, как ты воображаешь.

— Тебе-то, изобретателю, никак уж не пристало в этом сомневаться. Для чего же я тридцать шесть часов кряду очертя голову ношусь по городу?

Бирк только поглядел на него. Юноша закусил удила. Что ему ни говори, на скаку его не остановишь. Бирк и не пытался. Он сказал:

— Шаттих вне себя. Трудно предвидеть, на что он пойдет, лишь бы перехватить дело.

— Вплоть до преступления?

— Да ведь и ты, мальчик мой, готов на преступление, лишь бы разбогатеть. А для того, чтобы сохранить богатство, человек пойдет на преступление и подавно. Шаттих, как и все мы, терзается страхом перед завтрашним днем. А теперь он к тому же боится своей жены. Вот и прибавь одно к другому. Страх — источник большинства катастроф. Шаттих просто сам не свой, с тех пор как ввязался в это дело.

— Он был у тебя?

Бирк уклонился от ответа.

— А ты сам на кого стал похож? А Марго? Ее узнать нельзя!

Эмануэль насторожился: в голосе Бирка ему послышался упрек. Но нет, тот, казалось, просто повествовал о виденном.

— Только Инга осталась самой собой.

Эмануэль подался вперед всем туловищем.

— Я должен знать одно. Отец! Скажи мне хоть это! Она ведь была здесь, у тебя. Ты можешь поручиться, что она не побывала у Шаттиха?

— Если тебе это непременно нужно… — Но Бирк смотрел в сторону; он запнулся.

Эмануэль не отступался:

— Я все время куда-то мчусь, ничего не вижу и не слышу. А ты сидишь здесь и получаешь все сведения.

На лице Бирка, как ни странно, мелькнула улыбка. Прежде лицо тестя казалось Эмануэлю грустным той грустью, какая бывает только у стариков. Теперь Бирк улыбался каким-то своим мыслям. Непонятно!

— Где была Инга между одиннадцатью и тремя? — в отчаянии спросил Эмануэль.

Лицо Бирка снова стало серьезным.

— Она была у Шаттиха, — признался он.

Эмануэль навалился на спинку стула и сжал ладонями лоб. Бирк тронул его за плечо.

— Она иначе не могла, — и что бы с ней ни случилось, она тебя не предаст.

— Она предаст меня. Я уверен, — простонал юноша. — Ужасно!

— А если это тебе известно, почему ты все еще здесь? Но с Ингой все кончится так же, как с Эманом. Возможно, она уже готова была от тебя отказаться; но с тех пор как она побывала у Шаттиха, ты можешь на нее положиться. Самая прочная дружба — это дружба против воли, мой мальчик.

— Ужасно! — стонал Эмануэль. — Ведь в ней-то и был для меня смысл дела! Если бы мне пришлось выбирать что-нибудь одно: ее или дело, тогда — Инга! — Он заглушил звук этого имени, прижав к губам судорожно стиснутые кулаки.

Чувствуя, как к глазам у него подступают слезы, Бирк продолжал машинально гладить плечо юноши. Ни одному из них не пришло в голову, что они говорят о запретном и постыдном.

— Так брось же это дело! Ты еще можешь вернуть ее — она ведь одумается. А после — ты же знаешь Ингу — ее уж не вернешь!

— Выпустить дело из рук? — Он снова встал. — Ни за что! Тогда и она для меня потеряна. Ты не знаешь, сегодня я весь день гнался за ними обоими, — все гнался и гнался. И стоило мне подумать о деле, как передо мной вставала Инга. Инга и дело, — воскликнул он, словно осененный внезапной мыслью, — это же одно и то же. Я выиграю все — или ничего!

Бирк выдал себя непроизвольным жестом, говорившим, что он предполагает скорее второе. Но спохватился и сделал вид, будто мудрым советом можно помочь делу.

— Послушай, мальчик, если она вернется — никаких торжественных встреч. Инга этого терпеть не может. Чувствительностью не отличается. Она не из жалостливых, на это не рассчитывай. Избавь ее от нежностей, они ей ни к чему. Любимые женщины бывают и такие, нечего на этот счет заблуждаться. Давай трезво глядеть на вещи. По милости одного человека она однажды всю ночь просидела на лестнице, и это, кажется, было для нее хорошим уроком. Бедная Инга, — чуть слышно закончил отец.

Эмануэль решительно заявил:

— Я буду богат. Это всего надежней.

— Пожалуй, — сказал Бирк. — Ну, иди, машины с твоими друзьями ждут внизу.

— В моей машине действительно Эман, а какие еще машины? Откуда ты все знаешь? Отец, почему ты, собственно, не лежишь в постели? — Вдруг Эмануэлю бросилось в глаза многое, чего он прежде, поглощенный собственными делами, не замечал. — Ты одет? Ты собираешься уходить? Рольф тебя ни за что не пустит. Он сказал… — Эмануэль замялся и не сообщил, что же поведал ему Рольф. — Во всяком случае, выглядишь ты скверно. Нечего выкидывать штучки по ночам. Или ты собираешься поехать вместе со мной?.. Это дело другое. Едем! А те-то думают, что ты не сегодня-завтра отдашь богу душу. Когда они увидят, что ты целехонек, мы все выздоровеем.

— К сожалению, сейчас не могу. Но если понадобится, я всегда готов явиться…

— Тогда уж придется лететь на самолете.

— На самолете летит Шаттих. Но я, может быть, найду… Впрочем, это уже моя забота, есть и другие способы связаться… Итак — я буду там.

Это было сказано негромко, но тоном, исключавшим всякие расспросы. Эмануэль был озадачен, но настойчивая мысль о самом себе тут же отвлекла его от других забот.

— Я им в руки не дамся, обещаю тебе. Хотя бы даже Эман завлек меня в какое-нибудь разбойничье логово. Еще посмотрим — кто кого!

Он хлопнул себя по карману, оттопыренному предметом вполне определенных очертаний.

— Я готов на все!

— Вот этого не надо, — предостерег его Бирк, — от этого они только выиграют. Пусть все идет своим ходом, и враги твои выдохнутся сами собой. А употребишь силу — и только их подстегнешь. Ты разве этого не знаешь?

— Спокойной ночи, — сказал Эмануэль, — ты можешь обо всем поразмыслить в постели.

Эмануэль уже отворил дверь, когда снова раздался голос Бирка:

— Твой Эман доставит тебя к приятелю Шаттиха, господину Эгону фон Листу. Прежде чем полезть в карман, вспомни обо мне! Оглянись вокруг себя. Я буду там.

Оставшись один, Бирк подумал, что вот теперь мальчик ринулся в пустыню враждебного мира. Главному инженеру Бирку была знакома настоящая пустыня; в свое время он испытал, что значит быть отрезанным от всякой цивилизации. Запершись в самодельной хижине, он выдержал осаду туземцев. Изнуренный голодом, измученный болезнями, которые еще долго напоминали ему то бурное одиночество, он в один прекрасный день вернулся в лоно культуры. Да, культура существовала, — можно было лишь покинуть ее владения. «А теперь — где теперь надежные владения культуры? И вот мальчик выходит на дорогу жизни, как я когда-то вышел к дикарям!..»

Большая привязанность Бирка к юному Раппу питалась воспоминаниями и сознанием общности их путей. Кроме того, у обоих были одни и те же веские основания для недовольства жизнью… Бирк увидел себя в зеркале: изжелта-бледное лицо, лихорадочный блеск глаз. Как ни странно, он снова улыбнулся — спокойно, с выражением внутренней сосредоточенности. Затем разделся и снова лег. Он не отрывал глаз от висевшего напротив распятия — серебро на темном дереве — и ждал знакомого чувства окрыленности, когда, оставаясь неподвижным, отрываешься от самого себя и уносишься куда-то вдаль. Он знал, что губит себя, но не собирался отказываться от задуманного.

Эмануэль сел за руль, Эман — весь усердие — поместился рядом. Они поехали.

— По крайней мере твой тесть не пытался отговорить тебя от поездки? — спросил Эман.

Эмануэль бросил веселее и непринужденнее, чем прежде:

— Нет, какое там. Он даже будет действовать со мной заодно!

— А как же он это сумеет? — Эман встревожился, но тут же решил, что все это блеф. Сосед его, конечно, не пожелал пускаться в объяснения.

— Что ж, тем лучше, — весело сказал Эман. Втайне он считал, что его друг человек недалекий и уж во всяком случае — непозволительно легкомысленный.

Это легкомыслие, давшее о себе знать, как только они тронулись, возрастало вместе со скоростью езды. «Они завлекают меня в ловушку, — подумал Эмануэль и в ту же секунду решил: — Вовсе нет!» Постепенно у него накопилось множество фактов, подрывавших веру в надежность его компаньона и в спокойный ход переговоров. Но теперь, когда он был в движении, ему стало казаться, что все это — нелепая шутка или просто игра воображения. Очевидно было одно: он будет действовать, и ему под силу любая цель. Только не забегать вперед. Нет, Инга не против него! Она — нет! А если так, значит никто ему не страшен. Надежда на любовь Инги в то же время означала уверенность, что ему повезет и в остальном.

На некотором расстоянии от них шла другая машина. За рулем сидел Бауш, которому очень хотелось вызвать на разговор своего молчаливого спутника Вильямса. Может быть, за цинизмом владельца «Электролюкса» просто скрывалась тревога совести? Или вообще тревога? Он упорно наседал на Вильямса, стараясь вырвать у него признание, что они по меньшей мере действуют непорядочно.

— Вильямс, — начал Бауш. — Чего ради вы, собственно, поехали с нами? Ведь вы человек независимый, вы не обременены семьей, как я. Из меня, при моих стесненных обстоятельствах, можно веревки вить.

Он пытался разглядеть в потемках физиономию англичанина. Кто он и чью сторону держит? Ведь вполне возможно, что им, Баушем, коварно воспользуются как орудием, а когда дельце будет сделано, эта шайка выдаст его. Может быть, англичанина посадили сюда только для слежки за ним, Баушем? Надо во что бы то ни стало обработать его.

— Вильямс, — продолжал, не смущаясь, Бауш, — я, как и вы, владею только своей рабочей силой, я извожу себя ради чужого капитала. Что я — какой-нибудь эксплуататор, что ли? И понимаете ли, мне страшно, что беднягу ограбят, отнимут у него плоды его труда. К сожалению, у каждого есть свои обязанности перед самим собой. Но хотите — повернем обратно.

— Стоп! — приказал Вильямс. Он сел на место Бауша, который не решился возражать, и повел машину сам. Он по-прежнему молчал, но теперь уже от возмущения. «Этот человек, — думал Вильямс, — не уважает собственной подписи. Ну его к дьяволу!» Правда, и сам Вильямс не собирался выполнять взятые на себя обязательства, но он по крайней мере мог сослаться на справедливую цель. Вильямс не верил, что у других тоже могут быть веские причины нарушить слово.

На некотором расстоянии от этой машины шла еще одна, в ней находились Инга и Брюстунг. Боксер уверял любимую девушку, что все ее страхи напрасны, что время терпит.

— Настоящая весенняя ночь, — сказал он, когда они проезжали по деревне, где благоухала сирень. «Белобрысый», как его называли, ничего не требовал от этой колдовской ночи, он не ждал, что душистый воздух поднимет настроение у девушки. Он только чувствовал, что счастье ему улыбнулось, что ему дано колесить вместе с ней по уснувшему миру, что, погружаясь в себя, девушка думает и о нем, — ведь она в нем нуждается!

Инга была расстроена; она узнала о множестве интриг, и к тому же не все удержалось в ее памяти. Трудно было запомнить все детали, которые Шаттих так таинственно обсуждал с Листом, когда она сидела нагишом рядом с ними. Тем не менее этот разговор ее угнетал, она рылась в памяти, словно с трудом, по крупицам, восстанавливая полузабытый сон. Больше всего она думала об Эме, которому угрожала величайшая опасность. Да, да. Оба друга шушукались о том, что на худой конец его просто устранят с пути… В действительности дельцы вовсе не шушукались; да и намерения их не были так определенны, как это казалось Инге.

— Когда мы будем на месте, Бруно?

— Около восьми, не беспокойся, Инга!

— Боже! К тому времени они его уже сцапают!

— Кого?

— Эма! Разве ты не знаешь, что этот дуралей захватил с собой миллионные ценности? Сцапают его — и конец.

— Как это все просто у тебя выходит. Когда ты смотришь бокс, тебе, верно, тоже представляется, что тут не надо большого уменья. Прежде всего такие дела не делаются среди бела дня. У нас есть время.

— Есть время! — запальчиво передразнила его Инга. — А когда мы, наконец, доползем, он уже будет в наручниках в каком-нибудь подвале.

— Глупости! А Белобрысый на что?

В его устах это прозвище показалось ей не бахвальством, а убедительным доводом. Инга умолкла, потому что в эту минуту умолкли все ее страхи. Она думала: «Возможно, что все сойдет хорошо, ведь бывает и так. Тогда, пожалуй, мы начнем сначала…»

Как ей хотелось забыть, что они оба — она и Эм — уже поняли свою общую ошибку и что он не больше тех, прежних, способен на постоянство. Марго и ее сестринский поцелуй тоже были забыты. Под конец поблек даже Эм. Он ли, другой ли — Инга несколько минут мечтала только об одном: «Навеки», а сама уже спешила навстречу веренице событий.

Это преходящее состояние всегда сопровождалось у Инги приливами нежности к тем, кто находился возле нее в данный момент. Она погладила большую руку, лежавшую на руле.

— На тебя, Белобрысый, вся надежда. Этот болван актер не хотел ехать со мной. Ну и пусть его остается! — сказала она, и оттого, что голос ее был так звонок, эти слова прозвучали как обещание.

Снова запахло сиренью.

— Уже светает, — сказал Брюстунг. — Не выпить ли нам кофе? Скоро будет гостиница, где меня знают. Отличные номера.

Еще минуту тому назад такая мысль даже не могла прийти ему в голову. Но сказав о номерах, он не стал ждать ответа и резко остановил машину. В ее согласии он был уверен.

А к Марго тем временем позвонил Фриц Бергман.

— Грандиозная новость!.. — многообещающе заявил юный пилот. — Я лечу с Карлом Великим.

— Когда? Как? Вы в своем уме?

У Марго даже дух захватило.

— Я еще не спятил, — заверил ее Фриц Бергман. — Мой товарищ, тот, что всегда летает с Карлом Великим, вывихнул руку. Так он по крайней мере заявил. И я его заменю.

— Как вы спокойно говорите об этом, Бергман! Знаете ли вы, что этот случай может перевернуть всю вашу жизнь!

— Конечно, знаю, госпожа Рапп. Вот почему я вам и позвонил. Теперь я могу доказать вам, что ничего дурного во вчерашней истории не было. Если бы еще эта штуковина уплыла из сейфа, но ведь все цело. А теперь, госпожа Рапп, вы лично скажете два слова Карлу Великому.

— Я?

— Да, с глазу на глаз, — человеку, которому стоит только нажать кнопку, и германская республика сделается негритянским государством. Нет ничего, что было бы ему не под силу. Уж он-то вам поможет отстоять свои права, как только взглянет на вас, госпожа Рапп.

Последние слова были единственные, которыми бедный влюбленный дал понять, что ради Марго он готов поступиться великим часом своей жизни.

— Да что вы затеяли, господин Бергман?

— Скорей на аэродром! Мы с вами почти одного роста, а плащ придаст вам солидности. Только не робеть. Ведь он меня не видел, откуда же ему знать, кто с ним летит: я или вы? Вы войдете в самолет вместо меня.

— Бергман, это вздор! Поговорим, наконец, как разумные люди!

Она прислушалась. Фриц Бергман положил трубку.

XV

Машина Эмануэля неслась по Берлину; центр города уже снова обрел свое деловое обличье, ночи как не бывало. Каждый торопился уйти из своего дома, сосредоточив все свои помыслы на другом, где его ждало дело. Никто лучше Эмана не видел подоплеки всей этой кипучей суеты, ибо он руководствовался убеждением, что если бы, скажем, владелец вон того универсального магазина был его другом, он, Эман, с помощью своих связей зажал бы его в кулак и в конце концов сам стал бы хозяином магазина. Так упрощалась для Эмана сутолока улицы, с виду беспорядочная и сложная.

Что касается Эмануэля, то он твердо держал курс на запад, куда звала его мечта о счастье. Там еще держалась утренняя рань, на пустынных улицах — кроткое солнце, одиночество сжатых в ряд каменных зданий и небо, доверчиво струящееся между ними, еще не заслоненное суетой городского дня. Взгляд притягивают даже деревья, прозрачным сводом раскинувшиеся над улицей, вернее — над улочкой. Эмануэль с сожалением проехал мимо, ему хотелось, чтобы тот дом был именно здесь. Он так и сказал:

— А жаль, что господин фон Лист живет не здесь.

Эман, все еще державший это имя в секрете, явно испугался.

— Откуда ты знаешь?

Но что это? Он велел Эмануэлю повернуть. Он ошибся, дом, куда они едут, действительно здесь. Эмануэль стал тихонько насвистывать, радуясь хорошему предзнаменованию.

Когда они вошли в сад, им перебежала дорогу кошка, и Эмануэль перестал свистеть. Но он быстро успокоился, решив, что кошка может равным образом угрожать Эману, если тот затевает против него какую-нибудь интригу.

Снаружи вилла казалась нарядной и изящной. Лишь когда их впустили, им открылась ее необычайная емкость. В конторы вел особый ход. Гости оказались в роскошном холле. Их пальто вместе с лакеем мигом исчезли в гардеробной, напоминавшей небольшой зал. Эман тоже точно сквозь землю провалился. Эмануэль обошел весь холл с одной целью — отыскать выходы. Он считал, что ему надо доскональнейшим образом изучить их расположение — на случай если ему внезапно понадобится один из них.

Ему сразу посчастливилось. Через дверь, которую распахнул перед ним лакей, он вступил в грандиозных размеров зал, по всей своей ширине граничивший с зимним садом. Часть стены, сплошь стеклянной, как и противоположная сторона оранжереи, оказалась завешена. Над соседними участками сияло утро.

«Да отсюда можно удрать без малейшего риска», — решил Эмануэль и скользнул через широко раскрытую стеклянную дверь. Он заметил, что стекло очень толстое и вставлено в металлический переплет, но нельзя же в конце концов требовать, чтобы ворам был открыт свободный доступ в дом. Дверь на улицу была замаскирована растениями и заперта. Эмануэль вынул ключ.

Затем, словно обыкновенный гость, он вернулся в зал и стал рассматривать картины, висевшие на обитых шелком стенах: произведения старых мастеров, которым цены не было, по крайней мере в представлении Эмануэля. Другие могли определить их цену с точностью до одного доллара. Вся обстановка была старинная; этот вкус к старине Эмануэль обнаружил еще в холле. Можно было ждать, что такой человек, как фон Лист, обзаведется креслами из никелированных трубок с кожаными сидениями. По мнению Эмануэля, это больше подошло бы такому архисовременному коммерсанту. Впрочем, подобные тонкости юношу мало беспокоили. Стол для заседаний он нашел во всяком случае достаточно длинным. Этот стол был несомненно старинным произведением искусства. Он держался на восьми ножках; иначе даже при небольшой нагрузке он переломился бы посередке — такого он был солидного возраста. За этим столом заключал контракты по крайней мере еще венецианский сенат, — впрочем, Эмануэль, поскольку он вообще думал о таких вещах, относил венецианский сенат ко временам шиллеровского «Фиеско»^{10}, а «Фиеско» — к некиим весьма неопределенным довоенным временам. Шиллеровскую пьесу он путал с кинокартиной «Король Никколо», о которой был высокого мнения.

Вдруг у него мелькнула мысль, что находящемуся по сю сторону этого знаменитого стола начисто отрезан путь к зимнему саду, к спасению. Если развернутся серьезные события, весьма вероятно, что его усадят именно по эту сторону. Недолго думая, он в виде репетиции с разбегу перепрыгнул через стол, даже не задев его. Прыгая, он сообразил, что большая стеклянная дверь, выходящая в оранжерею, может впоследствии оказаться запертой. Поэтому он, не мешкая, завладел еще одним ключом.

Обернувшись, он увидел человека в украшенной шнурами домашней куртке. Должно быть, это был господин фон Лист.

— Браво, — сказал человек.

Эмануэль посмотрел на него сконфуженно и храбро, однако ключей не стал возвращать. Впрочем, самого важного господин фон Лист как будто и не приметил. Кстати, несмотря на хорошую жизнь, кожа у него была нечистая, глаза мутные, взгляд хоть и по-прежнему жесткий, но уже не такой беззаботный. Несмотря на гимнастику, Лист начинал толстеть. Какими бы виллами ни владел этот пятидесятилетний человек, покамест юноша чувствовал свое превосходство над ним.

— Эмануэль Рапп, — представился он. — Меня тут ждут на совещание.

— Да, я слышал. Но совершенно забыл, и, признаться, меня удивило, что кто-то здесь тренируется.

— Я всегда так готовлюсь к переговорам.

— Я тоже, — сказал господин фон Лист коротко, по-военному, как он вообще говорил. И вставил в глаз монокль.

— Совещание с вашим участием… — короткая пауза, чуть заметное движение плечами; очевидно, великий делец ни в грош не ставил дело этого юнца, — состоится несколько позже, — закончил фон Лист. — Только что мне позвонили по телефону. Господа запаздывают, впрочем без серьезной причины. Вы не обязаны ждать. Лично я никогда не жду, — сказал великий делец, указывая рукой в сторону двери.

Эмануэль мог просто уйти, и тогда все разрешилось бы неожиданным образом. Он и в самом деле вышел из-за стола. Теперь было несколько возможностей. Первая — небрежно кивнуть и выйти. Но у него в кармане лежат оба ключа. И если за ним захлопнутся ворота виллы — что он от этого выиграет? Ничего не сделал, ничего не доказал и прежде всего — не доказал своего мужества… Эмануэль не тронулся с места.

Господин фон Лист разглядывал юношу сквозь монокль. Лицо великого дельца приняло ироническое выражение, однако это была не ирония, а скорее неспособность к доброжелательности, иначе он, наверно, проявил бы ее сейчас.

— Дело ваше, — сказал он.

— Хотелось бы не терять времени и к приезду остальных быть здесь.

— Я отведу вам комнату… — Господин фон Лист позвонил. — Если вы согласны так долго ждать. Вас поставят в известность, — крикнул он Эмануэлю, который поднимался по лестнице вслед за лакеем. Затем фон Лист подошел к одному из углов большого зала и открыл невысокую дверь, сливавшуюся с обивкой стен;

Эмануэль легко мог бы ее обнаружить. Нагнувшись, фон Лист вошел в смежную комнату, где сидел Шаттих.

Великий делец заявил столпу экономики:

— Не понимаю вас, дорогой друг. Я понаблюдал этого юнца, он глуп.

— Чего же вам лучше?

— Не мог его тесть доверить ему крупное изобретение, разве только что тесть сам дурак.

— В известном роде — да.

— Или, наоборот, он еще половчее, чем вы.

— Чем вы, пожалуй.

— Если у него есть голова на плечах, он пока будет добиваться одного: чтобы мы открыли свои карты. В результате он заполучит свидетелей против нас и тогда заговорит другим тоном. Тут только он и начнет делать дело.

— Выходит, что мой друг Бирк — подлый шантажист? — Шаттих был весь негодование. Он вскочил. — И кого же он будет шантажировать? Меня? Да он для меня горы сдвинет. Да он для меня камни будет грызть.

— К чему зря волноваться, дорогой друг? Я ведь не могу не передать вам своего впечатления. А впечатление совершенно определенное: такие дела нам не подходят.

— Вы становитесь моралистом, Лист?

— По-моему, дело это малорентабельно и, возможно — не серьезно.

— Когда вы предлагали мне свой дом, вы судили иначе.

— Видел я и вашего Эмана.

— Он оказывает мне важные услуги. Я его продвину.

— Да он сам вас двинет при первом удобном случае… в места не столь отдаленные. Дорогой Шаттих, меня поражают ваши связи с людьми чуждого нам круга.

— Высокая марка требует высоких расходов. — Шаттих намекал на их общие строительные дела, диктовавшие, казалось бы, более свободные взгляды на жизнь. Шаттиха злило, что Лист не разделяет его доверия к Бирку и не признает ценности бирковского изобретения.

— Ну, хорошо, — сказал Лист, — допустим, вы держите в своем зверинце такого стреляного воробья, как Бауш. Но зачем же еще и профессионального боксера? Кстати, я и сам любитель. — Он взбугрил мускулы на руке и показал их Шаттиху. Тому было не до нее.

— Зато уж актер — ваш собственный вклад, — бросил бывший рейхсканцлер.

— Для вас же стараюсь, ваше превосходительство. Видел, что вас разбирает охота покутить в ночных заведениях.

— Вот что я вам скажу, Лист. Вы потеряли всякое чувство меры: вы забываете, где вы находитесь и где в свое время сидели.

Как же, должно быть, распалил Шаттиха тон его друга! Слово «сидели», к сожалению, решило его участь. Но так как его друг ничем себя не выдал, он без стеснения продолжал:

— Вы уже считаете самым нормальным явлением, что наша с вами застройка Тиргартена идет как по маслу, что нас не сажают под замок, а напротив…

— Берут наши деньги, будем говорить прямо. Но это всё люди с положением, облеченные доверием избирателей. Если бы мы оступились, то по крайней мере знали бы, на кого опереться. Ваш боксер на случай беды — не опора.

Шаттих, однако, твердил, что не видит ни малейшей разницы между такой фантастической авантюрой, как застройка Тиргартена, и такой, как захват выдающегося изобретения, пусть даже несколько беспардонный.

— До поры до времени, — возразил Лист, — я считаю это изобретение безобидной игрушкой, поскольку взрывчатое вещество может быть безобидным.

И он снова заговорил о том, что имя Бирка еще далеко не является для него гарантией. Но его друг стал крайне серьезен, на лице его появилось, можно сказать, роковое выражение.

— Послушайте, Лист, для меня это дело — вопрос жизни и смерти.

— Всякое дело в той или иной мере есть вопрос жизни и смерти.

— Экономическое положение с каждым днем становится все более катастрофическим. Я впервые дошел до того, что затронул свои заграничные вклады, — иначе я не мог бы выполнить свои обязательства.

— Знаете ли, Шаттих, в нашей с вами — беседе это первое, что я нахожу безнравственным.

— Жена мне угрожает, и она в самом деле может стать для меня опасной.

— Вижу, вижу, вы на краю гибели.

— Все это я рассказываю не для того, чтобы доставить вам удовольствие, а для того, чтобы вы знали, с кем имеете дело.

«На мое счастье, скорее с бездарностью, чем с талантом», — подумал Лист.

Шаттих стал вращать глазами.

— Большим делом я восстановлю равновесие. Большое дело — изобретение моего друга Бирка. Из прибылей, которые получит компания от эксплуатации этого изобретения, я буду финансировать застройку Тиргартена. Это будет мой вклад. Теперь вы понимаете, Лист, что я решил довести это дело до конца и пойду на любой риск. Допустим, кое-что и просочится наружу. Но кто посмеет подкапываться под одного из виднейших представителей немецкой общественности? Все до одного будут волей-неволей меня покрывать. Я с железной решимостью иду навстречу событиям. Наше будущее — в концентрации всех здоровых элементов общества… — Он умолк, обливаясь потом.

Лист заметил:

— Вы сбились на вашу речь о рационализации Германии, дружище. В общем, все правильно, за исключением одного. Я могу вас отстранить от дела и, недолго думая, отстраню, если вы не выложите вашу долю наличными.

Шаттих уже не говорил, а кричал:

— Попробуйте! Кто и в чем может меня уличить? Не забывайте, во всем этом тиргартенском деле мое имя нигде не фигурирует. Я безыменная сила, действующая за кулисами. Вы меня не разоблачите, скорее уж я вас. Начисто скомпрометирую! — кричал Шаттих.

— Меня? — спокойно спросил Лист, слегка пожимая плечами.

Но этого было достаточно, его друг почувствовал себя безоружным; одно спокойно брошенное слово открыло ему глаза: Лист уже давно изобличен, и если он до сих пор не скомпрометирован, значит никто в мире не в силах этого сделать. Слишком много он знает, слишком много нажил. К тому же он — не фигура. Купец Эгон фон Лист! С него взятки гладки… Шаттих перестал кричать и вращать глазами. Он молча мигал, глядя на Листа, как глядят на голого атлета в свете юпитеров.

А для голого атлета наступил психологический момент — наконец-то высказаться без обиняков.

— Уступите мне это изобретение — и вы забудете о своих мытарствах!

— Уступить вам изобретение? — пролепетал Шаттих, и мурашки забегали у него по спине. Ему стало ясно, что он позволил своему другу Листу оттеснить себя на самый край пропасти, — дальше отступать некуда, остается одно: прыгнуть через пропасть… С презрительной улыбкой честного маклера, внезапно открывшего в своем конкуренте преступника, несчастный Шаттих спросил: — И что же — столь сомнительное на ваш взгляд изобретение пойдет в счет моей доли по застройке Тиргартена, если я не сумею внести ее в срок?

— Нет. Ничуть не бывало. Вы внесете свою долю, или я вас выставлю. Изобретение я получу за то, что в конце концов снова предоставлю вам возможность развернуть плодотворную деятельность. Я уже вам сказал, на каком посту вы мне нужны. Конечно, при условии, что вы и ваше изобретение не обманете моих ожиданий. Согласны? — спросил господин фон Лист. — Еще бы! — ответил он сам себе. — Иначе бывшему сановнику, — пока не станем его называть, — недолго пребывать в спасительной тени. Об этом позабочусь я. Ну, давайте сразу же подтвердим друг другу самое существенное в письменной форме.

Шаттих торжественно выразил протест, но он слишком хорошо знал: этот человек сильнее его, ибо он бесстыднее. Друзья и в самом деле сели за письменный стол. Шаттих писал под диктовку Листа, время от времени его прерывая.

— А обо мне еще говорят, что я шагаю по трупам!

— Так оно и есть, дорогой друг. Но вы возлагаете венки. Это лишнее бремя для души, лишняя задержка. Я отделываюсь от усопших быстрее… Но вернемся к делу, — приказал Лист.

В следующий раз Шаттих прервал его вопросом:

— А за стеной нас никто не услышит? Молодой человек несомненно старается что-нибудь разнюхать.

— Зачем же вы так кричали? Только теперь взялись за ум. Нет, не волнуйтесь, снаружи ничего не слышно. Но мы-то сами будем сегодня вечером следить отсюда за ходом переговоров.

— А с какой стати нам ждать вечера? — спросил Шаттих и сам же себе ответил: — Ясно. Тогда мы будем лучше защищены от неприятных неожиданностей.

— Если придется прибегнуть к силе…

— Лист! Что за глупости!

— Шаттих, вам надо использовать свою репутацию до последней капли. Ваша причастность к делу порукой, что если даже кто-нибудь из его участников исчезнет, никто не проронит об этом ни слова. Эх вы, сильный человек!

— Тут я не могу полагаться на подчиненных. Я знаю, что такое ответственность руководителя. Как же мне подать им отсюда сигнал, чтобы они ввели в дело резервы?

— Нет ничего проще. Отсюда можно выключить освещение в большом зале… Вы подписали наконец?

Шаттих поставил свою фамилию. Готический шрифт. Точка. Лист вставил в глаз монокль, чтобы разглядеть и подпись и того, кто подписался.

— Благодарю, — сказал фон Лист и запер бумагу в свой письменный стол. — На этом изобретении я наживу сорок миллионов.

Шаттих тупо уставился на него сквозь роговые очки и долго не мог отвести от него взгляда. А юный Эмануэль тем временем был сама осторожность. Нет, этому лакею с бесстрастной до наглости физиономией не удастся просто завлечь его наверх, как дурачка. Он осмотрел лестницу, в которой, впрочем, никаких особенностей не обнаружил. По дороге он установил, что оба верхних этажа опоясаны галереями, а за ними расположены комнаты. На первую галерею выходили только три двери, но, судя по длине окружности, на этом этаже было много комнат. Значит, не все имели прямой выход на галерею. Бдительный Эмануэль тут же решил, что ему, вероятно, отведут именно такую комнату, чтобы он оказался в западне.

Эмануэль полагал, что они уже у цели, но лакей, не говоря ни слова, стал подниматься на третий этаж. С широкого стеклянного потолка лился яркий свет; по мере того как они поднимались, становилось все светлее и светлее; но недоверие, снедавшее Эмануэля, окрашивало все в мрачные тона.

— Идите вперед! — предложил он лакею и вошел следом за ним в необычайно комфортабельную комнату. Здесь были принадлежности для курения, ликеры. От зоркого наблюдателя не ускользнула ни одна подробность.

— Туалет рядом, — сказал лакей, уходя.

«Идиот», — подумал Эмануэль о себе, ибо одно из окон было настежь распахнуто и внизу, совсем недалеко, виднелась улица с ее шумами и запахами, воплощение милой его сердцу повседневной жизни, продолжавшейся сейчас без него. Впрочем, никогда еще в его распоряжении не было такой чудесной комнаты. Он развалился в кресле, закурил дорогую сигарету, выпил рюмочку. «Почему меня не поместили этажом ниже? Или, может быть, там комнаты для дам? У него, наверно, гарем?» Вдруг одно имя впилось в него как жало — он даже вскочил. Инга! Не скрывается ли она где-нибудь в доме, если здесь Шаттих? Ее подкупили, она пыталась захватить изобретение посредством взлома и выдать его врагу. Она обманула его с актером, конечно не с Брюстунгом, а с той обезьяной, — он, разумеется, посулил ей карьеру кинозвезды.

— За все, за все будет им воздано, — поклялся обманутый, застонав от боли. Он ненавидел Ингу и свою боль, ненавидел усталость, которая вдруг на него напала. Он направился в ванную. Здесь было много способов освежиться, но Эмануэль выбрал самый действенный — душ. Когда он вытирался, поблизости раздался стук. Он метнулся к двери, задрапировавшись простыней. Никого.

Эмануэль закрыл окно, теперь он явственно слышал шум, доносившийся из смежной комнаты. Он дернул дверь, она не поддалась. Он пнул ее ногой, но вдруг увидел, что дверь раздвижная и раздвинуть ее очень легко. Он вошел в комнату, она была пуста; заглянул и в другие, такие же безжизненные. На нем был купальный халат. В комнаты он входил осторожно, хотя и решительно. Никого. Пустынно и безлюдно. И конца этому нет. Но вот он замедляет шаг: дверь, только что настежь открытая, третья по счету, к которой он подходил, внезапно запирается у него на глазах. Она смыкается самопроизвольно, ничьей направляющей руки не видно.

Храбрец все же попытался войти — не тут-то было, на этот раз ему не удалось устранить препятствие. Он повернул обратно, первое, что пришло ему в голову — выбежать на галерею через свою комнату и оттуда открыть остальные. Здесь для него не должно быть никаких секретов. Безопасность — прежде всего! Он добежал до двери своей комнаты, но и она оказалась запертой. Не теряя времени на размышления, он кинулся, подобрав свою тогу, в другую сторону. Из ванной тоже есть какие-то ходы, может быть он вырвется на улицу через те помещения, если только и они уже не заперты… На полпути он понял, что потерял голову. Его охватило сомнение: быть может, он справился бы по крайней мере с дверью своей комнаты, если бы нервы не сдали. Ему стало стыдно, и он заставил себя повернуть. Перед ним стоял Эман. Он как раз закрывал за собой злополучную дверь.

— Как ты здесь очутился?

— Сам видишь.

— Разве ты не заметил, что дверь не поддается?

— Нисколько.

Эман был бледен. Но ведь вполне естественно, что после проведенной в дороге ночи у него такое осунувшееся и помятое лицо.

— Мне надо с тобой посоветоваться, — сказал он.

— Пожалуйста. Но здесь мы заперты.

— Заперты?

Что он — в самом деле так удивлен? Эмануэль повел его налево.

— Видишь вон ту раздвижную дверь? Она была широко распахнута, и у меня на глазах кто-то — мне не видно было кто — ее затворил.

— Такие двери затворяются иногда сами.

— Но не эта. Я так и не сумел ее отворить.

— Попробуй-ка еще раз, при мне, — предложил Эман.

Он, по-видимому, хотел сказать, что Эмануэль не сумел отворить дверь с перепугу. Эмануэль и сам готов был поверить этому и почти поверил, когда Эман подошел к двери и с легкостью ее раздвинул.

— Вот что значит богатое воображение!

— У меня, слава богу, воображение небогатое, — упрямо возразил Эмануэль. И, пожалуй, это была правда; во всяком случае, Эмануэлю не пришло на ум, что не его одного одолевают здесь страхи. Ведь и другим, может быть, было неясно, что их здесь ждет, может быть и они, терзаясь сомнениями, то отворяли, то затворяли те же самые двери. И прежде всего ему следовало бы знать Эмана. Но дружба делала его снисходительным. Эман был иного склада: дружба усиливала его проницательность.

— Дело дрянь, — начал Эман. — Ты, конечно, с этим не согласишься. Ты помешался на своем большом деле.

— Я привлек и тебя к участию в нем.

— Я пришел сюда по дружбе. Ты для меня важнее, чем участие в деле. Послушай, Рапп, я еще не завтракал. И ты тоже? Давай-ка сходим в ресторан.

— И сюда уже не попадем? Странно; точно такое же предложение сделал мне и Лист. Похоже, что он хотел от меня отделаться. Мой дорогой, если у вас нет желания пускаться со мной во все тяжкие — прощайте, — я уж как-нибудь столкуюсь с англичанами сам.

— Англичане! И тебе даже в голову не приходит, что они… — Эман поднял руки кверху, однако подавил свое волнение, — только заставят тебя проболтаться, а потом донесут.

— Те самые англичане, которые могут вместе со мной нажиться?

— Разве это настоящие англичане? — крикнул Эман. Но тотчас же прикусил язык. — Эмануэль, дорогой друг! Вспомни, что происходило вчера в пять часов: как ты добивался, чтобы я выступил в роли англичанина?

— И что же?

— А если теперь, наоборот, кто-то другой выступит перед тобой в той же роли? Блеф, понятно тебе?

— Нет. Ты же не согласился на эту роль.

Эман сжал лоб обеими руками и отвернулся: говорить еще откровеннее он не был намерен.

Эмануэль получил достаточно ясное предостережение. Даже погоня за богатством — не оправдание для человека, который не хочет слушать. Но, может быть, его оправдывают бешеная езда, ветер опасности, шевелящий волосы на затылке, сто шестьдесят километров в час, власть над своими переживаниями… и ужас перед мгновением, когда все прервется, машина остановится — и надо будет попросту спуститься на землю! Эман уже собирался уйти, но снова стал перед другом, с любопытством разглядывая его бегающими глазками.

— Ясно ли тебе по крайней мере, что я снимаю с себя всякую ответственность, если ты останешься? Я, конечно, буду тебя защищать, если от этого не пострадает моя собственная шкура.

— Благодарю, — холодно сказал Эмануэль.

— Ты на меня дуешься. То, что мы делаем — незаконно, и это не моя вина. Если мы вступим в переговоры с нашими англичанами, Шаттих, может быть, надумает учредить собственное общество с ограниченной ответственностью. А концерн, которому по праву принадлежит это изобретение, в обоих случаях окажется обманутым.

Эмануэля вдруг осенило.

— Безопаснее всего для тебя, Эман, — защищать интересы концерна. Со мной, да и с Шаттихом, придется идти на риск.

Эман отвел глаза; как раз об этом он и размышлял.

— Англичане уже, без сомнения, давно прибыли, сведи меня с ними, — настойчиво предлагал Эмануэль.

— Англичане? Какие… Ах, да. Нет, они звонили. Нализались по дороге. Да ты их, наверно, знаешь, — ввернул Эман в качестве предупредительной меры на случай, если бы Эмануэль узнал Бауша и Вильямса.

— Но, кроме меня, тут есть еще кто-то, — упрямо заявил Эмануэль. — Двери захлопываются у меня перед носом. Мне кажется, это Инга.

— Ее только не хватало! — Эман искренне испугался. — Как она попала сюда? — Он подумал: «Быть беде».

Эмануэль был того же мнения. Он даже решил, что сам натворит бед, если Инга действительно здесь. Это было написано у него на лице; но как раз Эман был против насильственных мер и поэтому сразу стал бить отбой.

— Уверяю тебя, мне ничего не известно об участии в этом деле молодой дамы. Между прочим, я исключительно по дружбе предложил тебе свои связи и на сей раз, говоря откровенно, заручился ими через третьих лиц. Лично я незнаком с людьми, которые будут вести с тобой переговоры. Честное слово! — закончил он, направляясь к выходу. Он все время старался в меру человеческих возможностей не уклоняться от истины и действительно кое-что сделал для успокоения собственной совести — и вдруг напоследок ни с того ни с сего дал ложную клятву.

Эман стал искать укромного уголка, чтобы сесть за письмо. В этом ненадежном, опасном деле он под конец решил остаться на стороне концерна. Такое решение отвечало требованиям долга и было беспроигрышным. Никакая доля в деле, к которому его привлечет Эмануэль или даже сам Шаттих, не возместит потерь, вызванных ссорой с концерном. И вот в спокойной тишине Эман взялся за доклад своему отделу; он не умолчал ни об Эмануэле Раппе, ни о Шаттихе. Да, сам главный директор Шаттих состоял под наблюдением, и хотя это ему и во сне не снилось, высшие силы держали его под прицелом совершенно так же, как всякую мелюзгу.

Пока Эман выполнял свое благоразумное решение, другие находившиеся в доме лица были заняты тем, что старались изменить свою наружность. Пообедав в мире и согласии, Лист и Шаттих вместе пили кофе. А Эмануэль спал.

Попав в водоворот враждебных событий, он все же на время обрел покой. По мере того как день проходил, в душу Эмануэля закрадывалось подозрение, что его умышленно задерживают и морят голодом, чтобы ослабить его сопротивляемость в решительную минуту. У него хватило благоразумия уснуть, чтобы по возможности восстановить потерянные силы.

Когда он проснулся, уже стемнело, комната была освещена только с улицы, и в этом свете двигалась какая-то фигура.

— Прежде выключатель был тут, — сказал пришедший звучным тенором, упорно нажимая пальцем на какую-то точку в стене. — А мой ящик с гримом опять стибрили. Тут где-то, наверно, мои коллеги.

Эмануэль включил свет.

— А это кто? — спросил непрошенный гость. Невысокого роста, с завитыми светло-русыми волосами, он был загримирован под ангелочка.

— А вам-то что здесь надо, скажите на милость?

— Мне? Да я же играю полицейского комиссара.

— Полноте!

— Разве я недостаточно красив? «Меня все дамы обожают, как мотыльки в огне сгорают», — пропел коротышка. И тут Эмануэль узнал его.

— Рад встретиться с вами.

— Охотно верю. Как вам удалось получить роль в этой комедии? Ведь к услугам господина фон Листа все знаменитости, — выбирай любую! Он так щедро платит!

— У меня совсем маленькая роль.

— А, я, верно, ошибся этажом!

— Приходилось ли вам хоть раз видеть полицейского комиссара?

— Да, конечно, я ошибся этажом. Ведь вы получаете только половину! Конечно, я видел полицейского комиссара. Что я говорю! Одного разве? Перечислить вам все комедии? И каждый раз ему приходится применять закон по отношению к даме. Скажу вам по секрету, я внесу в эту роль новый штрих. Я арестую супруга. Как вы думаете, не припудрить ли мне чуточку виски? Ваше мнение?

— Уважаемый, здесь не до комедий.

— Впрочем, к чему это? Ведь полицейский чиновник может быть молод и обольстителен, если его играю я. От меня всегда этого требуют. Здесь, наверно, соберется преимущественно дамское общество, у господина Листа всегда так. Я что ни день устраиваю увеселения в богатых домах. С чего вы взяли, что мы сегодня вообще ничего не сыграем? Вы можете выступать или не выступать, вы статист. Но я-то выступлю и уж во всяком случае потребую свой гонорар.

— Как вы хорошо говорите, — искренне сказал Эмануэль.

— А не вставить ли номер с пением? Шутки в сторону, текст роли я все равно импровизирую. Господин фон Лист сказал только, что по ходу действия мне надо кого-то арестовать. За спекуляцию? Или за любовные похождения? Не знаю и не интересуюсь! У меня сегодня целый день были репетиции.

— А если другие разделаются с ним, прежде чем вы успеете его арестовать? Что тогда? В этом деле много ревнивых мужей, им ничего не стоит его прикончить.

— Ну, это мы сыграем. Тогда я выступлю и кое-что спою. Есть у меня такая песенка — за душу хватает! — Коротышка стал на одно колено, весь изогнулся и поднял глаза к небу — но с каким плутовским выражением!

Эмануэль подошел к актеру.

— Дорогой мой! Вы актер. Я — нет. Я пришел сюда по делу, но вижу, что мои партнеры отнюдь не безупречны. Мне, может быть, грозит опасность. Я говорю с вами, как человек с человеком: не действуйте против меня, если уж вы, как друг Листа, не хотите прийти мне на выручку.

Физиономия коротышки расплылась в улыбке. Но Эмануэль не сводил с него пристального взгляда; вдруг актер хлопнул себя по лбу.

— А, понимаю! Вы помешанный. Да, да, носитесь с какой-то вздорной идеей. Лист что-то такое говорил мне. Значит, это вы и есть. Почет и уважение! Для этого тоже нужны способности.

— Ошибаетесь, тут дело серьезное. Разве вы не понимаете? Донельзя серьезное! А вечером оно может принять черт знает какой опасный оборот — и, надо сказать, для всех участников.

— Но не для меня, тьфу, не сглазить бы. Меня любят. Зато вам сегодня обеспечен провал. Вашу роль вы играете без всякого юмора.

Выдающийся актер откланялся. Мысль о возможном провале испортила ему настроение.

— Привлеките на свою сторону любителей посмеяться, если вы не умеете петь, — напомнил он, уходя. — Юмором вы всякого возьмете. «Меня все дамы обожают, как мотыльки в огне сгорают», — пропел он уже за дверью, но тут же вернулся. — В одном я полагаюсь на вашу порядочность. Если вы понравитесь, если вам закажут звуковой фильм, вы будете работать со мной и ни с кем другим. Ведь я первый развил вашу идею.

Вошедший лакей попросил господина спуститься вниз.

— Иду, приятель. Сказали бы хоть: «Ни пуха, ни пера».

— Нет, не этого господина. Вот этого. Прошу вас.

Эмануэль ушел с лакеем. Актер прокричал на все три этажа, чтобы ему дали коньяку. Некоторое время в доме стояла тишина. Потом позвонили Инга и Брюстунг.

Лакею они не понравились, он собирался захлопнуть дверь, но Брюстунг уже просунул ногу между створками.

— Господина Раппа! — потребовала Инга, когда они проникли в холл.

— Такого не знаем.

— Советую вспомнить, — резко отчеканил Брюстунг.

— Господин Шаттих-то уж наверняка здесь, — заявила Инга.

— Господин Лист и господин Шаттих на совещании. Я не смею их беспокоить.

— Ага! На совещании с Баушем и Эманом. Да еще с Вильямсом. Все как по писаному, — сказала она Брюстунгу и перешла на высокие ноты. Ее поклонник никогда не замечал в ней грубости. Но сейчас он не узнавал кроткой Инги. — Через пять минут здесь будет полиция! Понятно? А в придачу этот господин хорошенько вздует вас, рохля вы этакий. Пустите! Мне надо к господину Раппу.

— Если это тот самый господин, который прождал здесь весь день, то он наверху. — Лакей не потерял самообладания, он был все так же вежлив, отчего его слова звучали иронически. Он проводил сердитых посетителей на третий этаж и тихонько постучался в дверь комнаты, где недавно расположился Эмануэль. Ответа не последовало. Лакей долго прислушивался, но Инга оттолкнула его и рванула дверь. Опрометью кинувшись в комнату, она стала звать Эмануэля; Брюстунг шел за ней по пятам, они проникли в ванную, осмотрели ее и повернули обратно.

— Эмануэль! — в последний раз крикнула Инга, собираясь выбежать из комнаты. Но дверь оказалась запертой.

Она взглянула на своего друга; в ее глазах был ребяческий страх.

— Что же это? — прошептала она.

Брюстунг вздохнул с облегчением. Она ему уже было почти разонравилась. Он стал ее успокаивать.

— Это, по-моему, просто недоразумение. Мы действовали слишком напористо.

— Револьвер при тебе?

— При мне мои кулаки.

— Значит, плохи наши дела, — сказала она в отчаянии.

— Ты забываешь, что с ним Вильямс. Вильямс и один его защитит.

— Когда же ты взломаешь дверь?

— Сейчас. У нас еще есть время, надо решить, чего мы, собственно, хотим. Прервать совещание не трудно. А дальше? Может быть, у Эмануэля все складывается наилучшим образом и он только рассердится на нас, если мы помешаем.

Инга подумала. Подняв голову, она холодно сказала:

— Ты сам этому не веришь.

Он обиделся, ему хотелось убедить самого себя, а она его расхолаживала. Брюстунг поехал в Берлин с самыми благородными намерениями: выручить из беды Эмануэля, грозившего отбить у него любимую девушку. Однако в пути произошло нечто, устранившее Эмануэля как соперника, так по крайней мере казалось Брюстунгу. И вмешиваться теперь уже не было смысла. Ему хотелось избавить Ингу от горя, — отсюда забота о ее друге. Но теперь она располагает им самим, Брюстунгом, и боксер считал, что этого вполне достаточно. Хорошо, он все-таки вызволит парня, но торопиться незачем.

Она взяла его за плечи, встряхнула и укоризненно сказала:

— Брюстунг, будь хоть ты порядочным человеком.

— Что же я — непорядочный? — с достоинством спросил он.

— Его машины возле дома не было.

— Ну да, ему надоело ждать, и он уехал.

— А на улице мы оба истолковали это иначе. Машину спрятали — чтобы никто не догадался, что Эм здесь.

— Ну, это было глупо, — сказал он, но потупился. — А с чем я приду на совещание? Те шестеро знают, что им делать и чего не делать, твой Эм тоже. А я? Сразу в драку? Надо хоть разузнать, кого вздуть.

— Шаттиха во всяком случае.

— На него вы точите зубы, потому что он ваш хозяин. А мои антрепренеры, думаешь, лучше? Все хотят заработать. Но скоро тебе не нужно будет никакого хозяина. Мы поженимся.

— Нет, — отрезала Инга и сделала шаг назад. — Благодарю покорно за такого кисляя! Будь добр, взломай дверь. Впрочем, что же, побереги себя, это дело может для тебя плохо кончиться, если ты намерен выступать в Берлине.

— Я все равно брошу это занятие. Открою какую-нибудь торговлю. Боксер не может дать счастье женщине, профессия отнимает у него все силы.

— Очень мне нужны твои силы! — крикнула Инга.

Они не расслышали стука в дверь. Чей-то голос спросил:

— Вы не можете точно сказать, который час? Мне, пожалуй, пора в театр.

Инга размышляла: знаменитость! Она совсем забыла о нем.

— Войдите!

— Да ведь дверь заперта!

— А ключ разве не торчит с той стороны?

Брюстунг вдруг рассвирепел. Он так сильно ударил в дверь ногой, что образовалась пробоина. Он просунул в нее руку и повернул ключ.

— Сами не могли справиться? Рук нет? — спросил он коротышку.

— Конечно, мог, но не хотел, — ответил ангелоподобный комик. — Такому горилле, как вы, лучше оставаться под замком. — Он сделал вид, что не замечает зловещих движений этого бесноватого, который все ближе к нему подступал; правда, актер поставил на его пути несколько кресел, но совершил этот быстрый маневр, наверно, лишь потому, что теперь узнал Ингу.

— Кого я вижу в свой смертный час? Многообещающую кинодиву? Ведь я ни разу не видел тебя в платье, детка. — Он хлопнул себя по лбу. — Мы же назначили здесь друг другу свидание. — Шепотом — Кого это ты подцепила в пути? — И опять вслух: — Слово дано — и вот я здесь.

— Я тоже о вас совсем забыла, — ответила Инга и объяснила — Это только мимолетное знакомство. — Затем начала расспрашивать, это уже предназначалось и для ушей Брюстунга.

— Вы ведь собирались выведать у вашего друга Листа, что за совещание здесь происходит и как он собирается поступить со своим противником?

— Совещание? А! Ты имеешь в виду комедию? Нет? — Он заметил, что ее лицо страшно напряжено. — Какой же это противник у Листа? — Он снова хлопнул себя по лбу. — Я все путаю. Сегодня у меня целый день шли репетиции. И сейчас мне надо быть в театре. Как бы мне потом не опоздать сюда. Ну, что за жизнь!

— Вы его видели?

— Господина противника? Вероятно, я беседовал с противником, но я против противника. Он шумел в этой самой комнате, пока его не вызвали вниз. Ведь ты говоришь о том помешанном?

— Он не помешанный. Ему действительно угрожает подлое нападение.

— Теперь твоя очередь сказки рассказывать? Разбой и смертоубийство в доме моего друга Листа… Кто ж тебе поверит! Ведь такого покровителя искусств днем с огнем не сыщешь. Стало быть, он похитит и упрячет на необитаемый остров этого жалкого безумца? Бабушке своей рассказывай!..

Брюстунг решил, что пора прийти на помощь любимой.

— Нынче всякое может случиться. Этого человека завлекли в ловушку, потому что у него в руках крупное изобретение. Если бы не погоня за большим делом, не нужна была бы и комедия, о которой вы говорите, и вас, уважаемый, не стали бы утруждать.

— Послушайте, это уже похоже на правду. Вдруг он начинает говорить по-человечески, никакого сходства с гориллой. Хорошо, я допускаю, что Лист — последний негодяй. Ну так что же? Он остается моим меценатом. Искусство благодаря ему процветает. В театре и я, по всей вероятности, веду себя как негодяй, иначе меня выживут другие негодяи. Придите как-нибудь взглянуть на меня. Вот вам на память пара наручников!

Маленький актер неожиданно оказался позади Брюстунга, и тот вдруг почувствовал себя скованным.

— Видали? — сказал коротышка. — Ну, беда невелика. Покрути шарнир — и они откроются. Я взял их у заведующего реквизитом.

И актер, пятясь, добрался до двери; выйдя из комнаты, он знаками подозвал Ингу; Брюстунг тем временем возился с наручниками.

— Скажи ему, чтоб сыграл вместо меня полицейского комиссара. Он явится, произнесет несколько слов — что в голову взбредет — и уж с грехом пополам наденет кандалы на твоего сумасшедшего. А мне на кой черт этим заниматься! Правда, меня позвали сюда для того, чтобы я его заковал всерьез. Но с другой стороны: что мне за дело до моего друга Листа? Каждый сам себе подлец!

Инга остановила его.

— Дайте мне номер вашего телефона.

— Так! Надвигается неотвратимое. Когда же это состоится?

— Кто знает, что случится сегодня вечером?

— С нами? Вот это уж мне известно. — Он послал ей воздушный поцелуй.

XVI

Первое, что увидел Эмануэль, была запертая дверь зимнего сада. Как хорошо, что ключ у него в кармане. Длинная стеклянная стена завешена портьерой только по краям. В оранжерее темно. Сюда, конечно, падает свет из ближних, окруженных садами домов. Эмануэль быстро прикинул, хватит ли этого света, если ему придется дать тягу. Большой зал, в который он вошел, был ярко освещен.

Стол-исполин по-прежнему стоял у него на пути. Эмануэль хотел обойти стол с фланга, но его провожатый, Эман, помешал ему это сделать.

— Прошу вас сюда, дорогой друг! — сказал Эман и представил его через стол двум субъектам. Один что-то пробормотал по-английски, другой не произнес ни слова. Эман все же перевел то, что им полагалось сказать.

Эмануэль слушал рассеянно. Он думал: «Их только двое. Вероятно, ненадолго. Это непохоже на Шаттиха. Где же он, мой друг Шаттих? Может быть, здесь есть еще дверь, которой я не заметил?»

— Прежде всего сядем, — сказал Эман на двух языках. И так сманеврировал, что Эмануэль сел спиной к той части зала, которую ему не полагалось видеть.

Вдруг Эмануэль насторожился: один из представителей противной стороны предлагал ему попросту выложить изобретение на стол. В ответ Эмануэль простодушно рассмеялся, но внимательно поглядел на этого субъекта. Тот был ниже ростом и плотнее, чем другой, в нем сразу угадывался англичанин. Эмануэль вопросительно взглянул на сидевшего по соседству Эмана; кажется, его друг высказал предположение, что он уже где-то встречал этих людей? Возможно. Но где? Что касается старшего, долговязого, то Эмануэль был безусловно уверен, что не знает его. И никогда его не видел. А между тем Бауш, сорокалетний здоровяк, только слегка посеребрил волосы, кое-где наложил тени на лицо и распрямил плечи. Всего-навсего.

Но, присматриваясь к нему и Вильямсу, Эмануэль был далек от объективности: ему хотелось поверить в них. Правда, он считал этих посредников агентами Шаттиха, но все же это были посредники, да к тому же еще иностранцы. Он мог расположить их в свою пользу, соблазнить более заманчивыми перспективами. Эмануэль не терял надежды перетянуть их на свою сторону.

— Господа, я предлагаю вам сорокамиллионное дело, — весело начал он и с задорной улыбкой посмотрел в лицо старшему иностранцу, стараясь пленить его своим юношеским обаянием. — Вы, конечно, и сами понимаете, что я не ношу эту вещь с собой в заднем кармане брюк, — пошутил он. «Юмор! Может быть, вывезет юмор».

К его ужасу, оба молча поднялись. Эман объяснил:

— Они прервут переговоры, если ты не покажешь им бомбы.

— Да что вы, господа! Бомба здесь и рада познакомиться с вами! Она заключена в три оболочки: бархат, платину и стекло. В стеклянной, внутренней, оболочке и находится то, что вам нужно.

Оба, поколебавшись, снова сели.

— Я жду ваших предложений, — сказал Эмануэль и принял небрежную позу, опять-таки рассчитывая обворожить старшего. От второго он ничего не ждал.

Бауш и в самом деле не остался глух к обаянию Эмануэля; он и сам был этим удивлен. Дочь его выросла; дело приходило в упадок. Надо было жить какими-то новыми чувствами, а здесь, хотя еще неясно, намечался какой-то перелом.

— Я не собираюсь чинить вам ненужные препятствия, молодой человек, — сказал по-английски Бауш. Слов его Эмануэль не понял, но тон был явно любезный. Между прочим, он сделал Эману знак, который относился к солидному подносу с бутербродами и графину с портвейном. И то и другое стояло на большом столе, в почтительном отдалении, и так как, несмотря на призывные взгляды Эмануэля, эти предметы сами собой к нему не приближались, он уже давно подумывал о том, чтобы взять их штурмом. Эман не только поднес ему то, к чему он так вожделел, но и перевел на немецкий язык предложение старшего англичанина: чокнуться с ним и за легкой закуской пораздумать, не лучше ли действовать в открытую.

Но Эмануэль ни о чем не раздумывал, он поглощал бутерброды. Весь день его умышленно заставляли поститься, он не считал нужным соблюдать хороший тон. Он опрокинул в себя несколько бокалов и, вторично чокаясь с Баушем, узнал его.

Объяснялось это тем, что вино в какой-то мере обоих размагнитило. Бауш дал понять, кто он, чтобы привлечь к себе симпатии юноши, Эмануэль перестал сопротивляться мысли, что это не англичанин. Да, это тесть Эмана, жертва экономического кризиса, человек, мало пригодный для дела, сулящего сорок миллионов. И тем не менее Эмануэль не терял надежды; она даже окрепла оттого, что хотя бы один из посредников перестал быть для него загадкой. Бауш, может быть, потому и окружает себя тайной, что получил серьезные задания. И в сущности такое его поведение облегчает обеим сторонам маскировку. Правда, даже по мнению Эмануэля Бауш был архиплут, вероятнее всего подкупленный Шаттихом и Листом. Но если на одной чаше весов было знание фактов, то на другой была надежда, и она перевесила. Кто же второй партнер? Это было труднее определить. Эмануэль ел уже не так жадно, теперь он даже стал разговаривать.

— Нельзя сказать, чтобы это была честная игра — брать меня измором! — сказал он. — Ведь мне предстоит здесь драться, словно какому-нибудь боксеру.

На этом слове он запнулся — в Спортпаласте, вот где, должно быть, он видел этого человека! Теперь достаточно было всплыть в памяти некоторым картинам — и тренер был узнан! Эмануэль даже оробел; для того, чтобы наверняка его нокаутировать, враги привели сюда боксера. Он тотчас же решил наступать без оглядки. У всех его антагонистов вместе взятых было одно лицо — лицо его заклятого врага Шаттиха. Пусть только сунется, пусть только попадется мне в руки!..

А господин фон Лист, сидевший в это время в соседней комнате с часами в руках, говорил:

— Эта канитель тянется уже пятнадцать минут, и ровно десять из них парень без отдыха жрет. По-видимому, дорогой друг, ваши люди получают почасовую оплату?

— По мне — пускай события спокойно идут своим чередом, — сказал Шаттих, хотя нервы у него пошаливали. — Мы всегда успеем прибегнуть к решительным мерам.

Лист вставил монокль в глаз и взглянул на своего друга.

— Господин Шаттих, где же пресловутая бомба? В кармане у молодого человека? Он это отрицает.

Глаза Шаттиха за круглыми стеклами очков широко раскрылись от простодушного удивления — они почти сбили с толку его друга Листа, который решил повременить с выражением недоверия.

— Где же ей быть? — почти наивно спросил Шаттих. Между тем он был твердо убежден, что после взлома в квартире Раппа бомба очутилась в руках его «негра» Эмана. Эман же, разумеется, хранит ее в надежном месте. При таких обстоятельствах Шаттих чувствовал себя достаточно сильным, — да, здесь он стоял на твердой почве, — чтобы порвать навязанное ему Листом соглашение о правах на бирковское изобретение. Вопрос был только в том, каково вообще соотношение сил. Вот что втайне волновало Шаттиха.

Намеченная программа действий интересовала Листа только с технической стороны. Как всегда прямой и подтянутый, он шагал по ковру и рассказывал о принятых им мерах.

— В саду у меня стоят двое, это верные люди, своего рода специалисты — из тех, что действуют без лишних слов. Ваш дуралей строит свои расчеты на том, что у него в кармане ключи от оранжереи и сада. Вот он и побежит туда, куда ему надлежит бежать. А когда молодчику заткнут рот, он с помощью четырех дюжих рук очутится как раз в собственной машине.

— Неужели его вытолкнут прямо на улицу?

— Его машины давно уже там нет. Она стоит в моем гараже, а оттуда есть вторые ворота в сад. Едва он очутится в машине, как она тронется с места — и в Сторков… — Лист остановился. — Это мое поместье. У меня есть одна слабость — даже у меня: сторковская дичь. Я не стреляю, но провожу целые дни в лесу, среди животных.

«Только этого не хватало! — подумал Шаттих. — Он еще и сентиментален».

— Пусть этот дурачок посидит в Сторкове за решеткой — пить-есть дадут ему до отвала, — а мы пока обделаем наше дельце и даже столкуемся с изобретателем Бирком.

— Хотел бы я знать, как вы это сделаете?

— Я знаю с ваших же слов, что он любит мальчика. Ну, и на здоровье. А я люблю свою дичь. Он захочет с ним свидеться — как по-вашему? Я более чем уверен, что он без всякого шума откажется в мою пользу от своих прав на изобретение.

— Вот это организация, — одобрил Шаттих, потирая руки. Но радовался он только тому, что бомба хранится у Эмана.

— Я что-то ничего не слышу, — настораживаясь, сказал Лист. — Мы ведь договорились, что ваши люди сразу отнимут у него эту штуку. Но они даже пальцем шевельнуть не желают. С каким же материалом вы работаете, дорогой друг? Мне ничего не остается, как вызвать из сада своих людей и приказать им взять пациента.

— У нас ведь есть еще и актер.

— Да, верно. Он еще не выступал.

Кто-то чуть слышно царапнул дверь, явился лакей. Он доложил, что актер только что ушел. Зато наверху сидят двое посторонних.

— Я их запер, — сказал лакей.

А Эмануэль, сидя за столом, хватался за револьвер. Он припас его для Шаттиха! Да, он жаждал сразить не жалкого Бауша, который, разумеется, в душе трепетал от страха. И не Эмана — тот хотя и предал друга, но предал и остальных. И даже не с уволенным боксером, этим наймитом, мечтал он расправиться — каждый живет как может. Только один человек терзал и травил Эмануэля, мешал ему разбогатеть, охотился за Марго, нанимал убийц и купил Ингу; да, Ингу он купил, она покинула Эмануэля и работает теперь против него. Взлом был делом ее рук. С ее ведома и согласия он сидит здесь, выданный врагам, — он, для которого она была смыслом существования, самой жизнью!

Он сжал руками лоб, остальные не могли понять, что с ним происходит. А он уже забыл, кого ненавидит — Шаттиха или Ингу. Когда он думал о Шаттихе, стушевывалась Инга, и наоборот. Он закрыл глаза. Все же осталась Инга.

Но она вне пределов досягаемости, а Шаттих, если он здесь, вероятно не находит в себе мужества выйти из своего укрытия. Между тем Эмануэлю было уже невтерпеж. Горячая кровь и чувство собственного достоинства толкали его в атаку. Противник прав: открытая игра — наилучший выход из положения. Еще несколько мгновений он держал себя в узде. А вот уже и последний предел. Они не открывают карт? Значит, придется это сделать ему. Прыжок на стол — он сверху атаковал боксера. Вильямс вначале оторопел, и было мгновение, когда Эмануэлю ничего не стоило соскочить со стола и кинуться через оранжерею в сад. У Бауша и Эмана была только одна мысль — не попасться бы ему под руку. Эмануэль, однако, и не подумал об отступлении, столь тщательно предусмотренном, — он набросился на Вильямса. Но тот повел себя странно. Он так прижал Эмануэля, что тут же, на столе, поставил его на колени — ведь для боксера это не составляло никакого труда — и шепнул ему на ухо:

— Не делай глупостей, парень!

Услышав немецкую речь, Эмануэль так опешил, что отдался в руки тренера, который спокойно спустил его на пол, на то самое место, откуда он начал атаку. Вильямс даже поднял упавший стул Эмануэля. Бауш собрался с духом и стал пробираться на свое место. Эман, державшийся выжидательно, сказал:

— Небольшое недоразумение. Столкновение интересов приводит к борьбе.

Наступила тишина, Эман почувствовал, что и ему надо, наконец, о себе заявить. Пока что его роль в переговорах была ничтожна. С другой стороны, последний эпизод показал, что соотношение сил, по-видимому, изменилось. В поведении Вильямса было что-то неясное. Эман сориентировался и поднял голос:

— Я присутствую здесь как представитель моего друга Раппа. Никто, — он чеканил каждый слог, имея в виду притаившихся за стеной Шаттиха и Листа, — никто, повторяю я, не вправе сетовать на меня за мое особое мнение: в первую очередь должен заработать господин Рапп. Я ставлю вас, господа, перед выбором.

— Он с ума сошел! — вскричал господин фон Лист так громко, что по крайней мере чуткий слух Эмана уловил в воздухе какую-то угрозу. Его бросило в жар, но он подбодрил себя одним соображением: «Делайте что хотите, а концерн сильнее вас». И, не смущаясь, он продолжал:

— Выложите двести тысяч, и мы возобновим переговоры.

Шаттих мог бы теперь взять дело в свои руки и уступить его концерну, разумеется за вычетом своих комиссионных. Ему надо было только вспомнить о своем долге. Концерн получил бы изобретение не совсем даром — после измены тренера это было уже невозможно, — но все-таки по дешевке. Эмануэль тоже должен быть доволен. Теперь небось как шелковый выложит свою бомбу на стол. Эман пытался найти приемлемое для всех решение, но по неведению не учел мер, принятых фон Листом: навязанного Шаттиху договора и всего, что должно было произойти в родовом поместье Сторкове. Уж на что он был осмотрителен, а это проморгал. Как мог Эман так легкомысленно упустить из виду решительную натуру великого дельца!

Эгон фон Лист был взвинчен и, как всегда в подобных случаях, холоден как лед.

— Господин Шаттих, вы меня обманули. Ваш агент действует против меня. Теперь, во всяком случае, мне известно, что пресловутая бомба находится у него, а не у Раппа.

Шаттих позеленел и отвел в сторону округлившиеся глаза.

— Тем хуже для вас, господин Шаттих. Я-то уж найду выход из положения. Под нашей дружбой подведена черта, но не под вашим счетом. Он отнюдь еще не закрыт.

— Я смогу заплатить вам, Лист, только в том случае, если стану председателем рейхсбанка, — бесстыдно сказал Шаттих. Что ему было терять!

— Им станет наверняка более достойный, — отрезал бывший друг, и Шаттих почувствовал, как у него задрожали ноги.

Если бы несчастный и пожелал ответить, он не успел бы. В большом зале снова поднялся страшный шум. Незнакомый голос требовательно вызывал некоего Раппа. Присутствующие громко протестовали, но грубый голос перекричал их:

— Вы все арестованы. Я полицейский комиссар.

Фон Лист приоткрыл дверь; увидят его или нет, уже не имело значения. Вслед за ним в щель выглянул и Шаттих. В зале распоряжался какой-то незнакомец, светлый блондин.

— Ни с места, не то я прибегну к оружию! Вы обвиняетесь в государственной измене. Не шевелиться! Дом окружен!

Последние слова были адресованы Баушу и Эману, которые хотели дать тягу. Второй англичанин, — которого называли Вильямсом, — неожиданно кинулся на своего старшего партнера и ударом кулака сбил его с ног; тот лишился чувств. Такая же судьба постигла бы и агента-двурушника Эмана, но он искусно лавировал среди мебели и не давался Вильямсу в руки.

Широкоплечий блондин занялся главным преступником Раппом и надел на него наручники. Брюстунг старался справиться со своей задачей на совесть. Он приметил, что Эмануэль схватился за карман, и опасался катастрофы. От излишней спешки наручники никак не защелкивались, но Брюстунг крепко держал Эмануэля за руки. А Вильямс гнался за Эманом… Лист раскрыл дверь еще шире.

Он понял, что большое дело сорвется, если он собственными руками его не спасет. Перевес на стороне противника, и ему, Листу, придется удерживать поле битвы почти в единственном числе. Если бы даже Вильямс настиг проворного Эмана, это еще далеко не означало бы, как уяснил себе после всего происшедшего Лист, что ему удастся самому завладеть бомбой. Да и прежде чем добираться до Эмана и гнавшегося за ним Вильямса, надо было избавиться от самозванного комиссара. А Лист нисколько не сомневался, что вновь пришедший разыгрывал роль, ту самую, которую полагалось разыграть актеру, приятелю Листа. Но этот самозванец… Эгон фон Лист никогда не обманывался насчет того, с кем он имеет дело — с другом или с врагом. Он, не раздумывая, сбросил пиджак и ринулся в бой.

Выпустив из рук Эмануэля, Брюстунг приготовился встретить противника, которого, как он с первого взгляда увидел, нельзя было недооценивать. Прошла целая минута, пока Эгон фон Лист свалился на пол. Брюстунг, которому некогда было возиться, сбил Листа ударом в печень. Тот лежал теперь в ногах у бедняги Бауша, тоже успевшего уже потерять сознание.

Эман удрал. Внимание Вильямса было отвлечено лишь на минуту — пока решался исход борьбы между Листом и Брюстунгом, — но Эману этой минуты с лихвой хватило. Хотя оранжерея была в двух шагах, он опасался бежать к саду; каким-то чутьем он уловил, что там ему грозит опасность, и бросился в холл. Здесь Эману посчастливилось — дверь была отперта. Кто-то еще напоследок попытался броситься наперерез — Вильямс, все тот же Вильямс! Он не выносил Эмана, потому что не признавал никаких оправданий, когда договор нарушали другие. Эта бешеная погоня увлекла и Брюстунга — он к ней присоединился. Оба выскочили на улицу и вернулись не солоно хлебавши. Победителем оказался Эман.

В большом зале в эту минуту находятся два бесчувственных тела и юный Эмануэль Рапп. Никого больше. Эмануэль стоя целится в Шаттиха. Своего врага, своего заклятого врага он вдруг увидел в проеме двери, возникшем в его поле зрения столь же внезапно, как и сам ненавистный Шаттих. И не успело еще созреть решение, как рука уже хватается за оружие. Револьвер подымается сам собою, сейчас он будет на высоте груди. В голове Эмануэля нет ни одной мысли. Он чувствует только отвращение, и если бы его сейчас занимали такого рода вопросы, он сказал бы, что действует в интересах самозащиты. Перед ним — страшный его гонитель; он стоит в таинственно возникшей двери, наконец-то он беззащитен. Револьвер, медленно подымаясь, ищет роковую точку.

Шаттих ясно видит, как серьезна опасность, и чувствует, что он на краю гибели. Жизнь еще мечется в нем: сменяющиеся решения, увертки, страх, ненависть — все это еще живет, сталкивается, все импульсы сшибаются друг с другом, и как завороженный смотрит он в глаза смерти, которая надвигается все ближе, измеряя вечность секундами… Ему бы пригнуться, захлопнуть дверь между собой и убийцей. Поздно! Время упущено! Поможет ли ему движение, которое он еще пытается сделать? Шаттих ищет рукой выключатель. Он вдруг вспоминает, что отсюда, по словам Листа, можно погасить свет в зале. Рука нащупывает сразу два выключателя, щелкает ими, и все погружается в тьму: комната позади него, зал — впереди. И в то же мгновение дуло револьвера находит верную точку прицела.

Обливающийся потом Шаттих мог бы теперь запереться, спрятаться, убежать, он ведь стал невидимкой. Странное дело, он остается в открытых дверях. И не менее странно, что Эмануэль Рапп все же не стреляет. Он, вероятно, сознает, что перед ним стоит оцепеневший Шаттих, но позади себя он смутно ощущает какую-то перемену, какие-то непонятные движения. До его слуха ничего не доходит. Он не чувствует, чтобы ему угрожала опасность. Скорее предостережение, страшное предостережение пробивает себе путь к его сознанию. Сердце глухо стучит, рука с револьвером опускается. По спине проходит озноб, он поворачивается лицом к длинной застекленной стене оранжереи и, машинально пятясь назад, приближается к Шаттиху. Они стоят почти рядом, Эмануэль — на шаг впереди. Было бы совершенно темно, если бы не бледный свет, падающий с улицы, из отдаленных садов. На широкое стекло ложится тень от растений… В доме начинают бить часы.

На стеклянной стене вырастает силуэт человека; его едва можно различить сквозь занавес в левом углу. Но вот он уплотняется и, дойдя до незавешенной части стекла, становится более рельефным. Его уже можно узнать, да, его можно узнать. Сначала он скользнул по теням растений, и ни один лист на них не шелохнулся. А сейчас он уже задевает целые ветви. Человек останавливается у двери, пытается ее открыть. Это как будто не удается ему, хотя вход не заперт; может быть, это напряжение ему не по силам. Он наклоняет голову к стеклу, стараясь заглянуть внутрь.

Да, несомненно это он. Его удлиненное лицо, его прядь, падающая на лоб, когда он склоняется над работой или ветер шевелит его волосы. Пока он огибает угол слева, он еще рассеян, ни на что не глядит. Это его обычная манера держаться, хотя она и не располагает в его пользу. А у двери он возится сосредоточенно и напряженно, даже слишком напряженно, он делает свое дело уверенно, но выбивается из сил. Это особенно бросается в глаза, когда ему, наконец, удается отворить дверь. Он входит, проникает в глубь комнаты — уже в полном изнеможении, хотя самое трудное еще впереди. Он стремится обогнуть стол и дойти до юноши, он должен дойти, но как ни напрягает силы, он не может достигнуть цели. Его ноги почти не сдвинулись с места, а стол как будто все удлиняется. Наконец он останавливается, наклоняется в сторону юноши и подымает руку.

Нет, он не дошел, и голоса его никто не услышал. Даже взглядом он не смог выразить то, что хотел. На всем лице глубокая тень, только одна щека окаймлена светлой полосой. Но ему удалось поднять руку, и, простертая, повелевающая, она парит в воздухе. Эмануэль не смеет отвести взгляд, а то бы он предпочел не смотреть. Простертая рука все ближе, она склоняется к нему с высоты, словно с высокого моста. Все силы вложены в жест, а ноги по-прежнему отказываются служить. Эмануэль чувствует себя взволнованным, побежденным. Он не знает, что он спасен. Револьвер выпадает у него из рук, и юноша, согнувшись, закрывает лицо руками.

Заметив, что вокруг стало светло, он вновь его открывает. Шаттих снова включил свет. Им обоим ясно, что они видели одно и то же. Оба поворачивают голову к стеклянной двери, она распахнута. Тот, кто ее открыл, ушел, не притворив ее. А часы отбивают последний удар. Все произошло за то время, пока в доме били часы.

Очнувшись от мгновенного оцепенения, Шаттих вдруг сообразил, с кем он стоит здесь, все еще мешкая. Этот человек может каждую минуту потерять рассудок, как только что было, и снова схватиться за револьвер. Прыжок — и Шаттих захлопнул дверь маленькой комнаты, избавляя себя от возможных случайностей.

Кто вместо него вошел в зал заседаний со стороны холла? Инга. Она явилась потому, что прошло уже пять минут с тех пор, как Брюстунг сказал ей в галерее: «Жди здесь». Но ей не терпелось узнать, что случилось. А вот теперь случилось то, что Эмануэль в нее выстрелил.

Когда ее Эм нагнулся за револьвером, Инга подняла правую руку, как это только что сделал другой; она сделала те же движения, но они стремительно слились в одно. Рука Инги не парила в воздухе, она с молниеносной быстротой взлетела вверх. И однако недостаточно быстро, все-таки недостаточно. Ее Эм выстрелил.

XVII

Раздался выстрел, и двое впавших в беспамятство очнулись. Когда Эмануэль склонился над Ингой, Вильмар Бауш и помещик фон Лист, лежа на боку, стали следить за ним. Вместо того чтобы перевязать руку Инге, Эмануэль судорожно вцепился в нее. Он ранил эту простертую к нему руку, повелевающую вспомнить, кто эта женщина; возможно, она хотела его уверить этим жестом, что по-прежнему принадлежит ему. Теперь ее веки были сомкнуты, он сжимал ее руку и рыдал, а она не подавала знака, что слышит его.

— Эй, любезный, сделайте, наконец, перевязку этой особе! — крикнул Лист. Он уже стоял возле них, к нему постепенно возвращалась прежняя решительность. Беспомощному Баушу, который еще пошатывался, Лист указал на дверь и пригрозил, что он будет арестован, если посмеет хотя бы заикнуться о виденном и слышанном.

Оставшись с Эмануэлем и Ингой, он пнул ногой стоявшего на коленях юношу.

— Вы отдаете себе отчет в том, что теперь вы в моих руках? — спросил он. Но слова эти имели совсем другой смысл: «Ни звука в моих и ваших интересах о том, что разыгралось в этом доме за последние полчаса. После того как вы вдобавок ко всему покушались на убийство, дело уже нельзя спасти. Я отступаюсь от изобретения, которое к тому же провалилось к чертовой матери вместе с вашим Эманом. Я даже не стану на вас доносить». Вот что в действительности хотел сказать Лист, утверждая, что теперь Эмануэль у него в руках. Это он и называл блефом. И еще добавил: — Счет за очистку ковра от крови я отправлю вам, мой дорогой. А теперь убирайтесь вместе с вашей невестой. — Он позвонил лакею. — Машину этому господину… Он поведет ее сам, — быстро добавил он. — С ним поедет только эта дама. И позвоните в Сторков, — сказал он в дверях, — что занятия отменены.

Эмануэль перевязал Инге руку шелковым носовым платком, который тотчас же пропитался кровью. Кровь Инги текла по его рукам; это было самое нестерпимое ощущение, какое он когда-либо испытал. Он закричал каким-то чужим, хриплым и грубым голосом, чтобы ему дали полотенце. Когда оно появилось, он уже успел изорвать на лоскутья свою рубашку.

Фон Лист с безразличным видом наблюдал за его действиями. Однако он намекнул, что девушку ни в коем случае не следует отвозить в городскую больницу. Он назвал клинику знакомого врача.

— Само собой, вам незачем упоминать обо мне, — подчеркнул он и решил, что вернее будет позвонить самому. И тут же стал соображать, надо ли ему брать на себя расходы по лечению. Но как раз в эту минуту Инга с помощью Эмануэля поднялась, и один лишь взгляд, скользнувший по ее фигуре, показал Листу, что ему нет никакой надобности ввязываться в это дело. Если даже юный государственный преступник гол как сокол, у обладательницы такой фигуры наверняка найдутся и другие поклонники.

Инга, опираясь на Эмануэля, добралась до машины. Он усадил ее рядом с собою, страстно надеясь, что дорогой в их отношениях что-то изменится. Но сам он не произнес ни звука; он напряженно смотрел вперед и правил. «И это конец? — думал он. — Немыслимо! Бывает, что доходишь до безумства. Ведь я все эти дни мечусь как угорелый; сегодня меня попросту могли прикончить. И ведь все ради нее. А то ради кого же?» Заглушая отчаянный страх перед тем, что он натворил, юноша думал с напускной гордостью: «Как я это сделал? Убежден на сто процентов, что это пойдет ей впрок. Энергичное обращение — в этом она как раз и нуждается».

Из переулка вырвалось пустое такси; не замеченное вовремя Эмануэлем, оно задело его машину и оторвало у нее крыло. Началась перебранка между виновниками аварии, кучкой зевак и полицейскими. Инга спрятала руку, из которой сочилась кровь, стекавшая на колени и по ногам. Она слабела, но с момента выстрела и сейчас, в дороге, все думала: «Кончено. Вот что дал мне Эм! Все та же ловушка. А когда они впадают в истерику… В довершение всего он пальнул в меня. В конце концов кто-нибудь сделал бы это, но я никак не думала, что Эм. Тут была наибольшая вероятность — о, не на все сто процентов, — но мне представлялось, что это надолго. Уже хотя бы из-за Марго — раз мы так далеко зашли. Ну, что делать! А за Марго я рада».

Они уже пронеслись мимо клиники: оставалось только развернуться, переехать на другую сторону и подъехать к дому. Вдруг Эмануэль наклонил голову к Инге и, задыхаясь, с мольбой в голосе произнес:

— Прости, я никогда больше этого не сделаю.

— Ну, не будем ручаться головой, — холодно улыбаясь, ответила Инга и позволила вынести себя из машины.

Ее ждали. Уже в передней ею завладели две сиделки. И она сразу перешла на положение тяжелобольной, чье тело покорно чужим мускулам, чья воля является лишь помехой. Она и отказалась от собственной воли, отдавшись в руки женщин, которые уложили ее в постель; это избавило ее от тягостной необходимости сказать Эму последние перед расставанием слова. Он все еще стоял тут, когда появился врач, который его выпроводил тотчас же, как договорился с фон Листом по телефону.

Уже в дверях, к которым его оттерли, он испуганно вытянул шею в сторону Инги. Отшвырнуть всех, кто преграждает ему путь, и ринуться к ее кровати! Но увы! — он не сделал этого. Ее руку, им же изувеченную, держали чужие руки, глаза ее были закрыты. Но сковало его не это, а ощущение краха: он вышел из игры — и здесь и в большом деле. Остается лишь сесть в машину, она-то по крайней мере еще цела — помятое крыло не в счет, — и ехать домой.

Инга не так уж крепко сомкнула веки, она знала: он пока здесь, но вот его уже нет! Уже нет, уже нет!

— Эм! — закричала она, но этот крик был принят за выражение физической боли. Впервые после выстрела она проливала из-за него не только кровь, но и слезы.

Ее забинтованная рука была подвешена к перекладине над изголовьем. Врач говорил с ней весело, с наигранной бодростью, но после его ухода, когда с ней осталась сиделка, картина сразу изменилась. Постепенно, сначала по ужимкам и умолчаниям, а затем и по оброненным словам, Инга поняла, что дело может кончиться плохо: совсем недавно такую руку пришлось ампутировать.

«Ампутируют, рассекут ножом, перепилят кость, останется обрубок. Женщина и обрубок! Уже не женщина! Обрубок — это не женщина, меня больше не будет. Во взглядах мужчин — жалость вместо отчаянной жажды обладать мною. Придется выпрашивать, чтобы кто-нибудь из милости сказал мне: «Фрейлейн, для вас я готов…» — ложь, он и трех шагов со мной не пройдет, даже если я все ему за это отдам. Марго уже не скажет мне в лицо, кто я такая! Только лицо у меня и останется, руки не будет, и я уже не смогу быть тем, чем она меня назвала…» Вот что звучало у нее в душе скорбным напевом. Взгляд ее ушел куда-то в потолок. «Меня не будет».

— Теперь постарайтесь уснуть, — приказала сиделка.

Инга закрыла глаза. Она подумала: «Этой кикиморе хочется выпить кофе. А может быть, ее дожидается какой-нибудь сердцеед санитар. Вот она и наболтала с три короба, чтобы меня утихомирить! Какая чушь! Чтобы я позволила ампутировать себе руку! Да никогда! Лучше уж прямо на тот свет! Подумаешь! Умирать приходится всем. Но жить без руки — нет, ни за что!» Это решение вдохнуло в нее новые силы. «К тому же до смерти еще далеко. А жить так, чтобы никто в тебя не выстрелил, — тогда игра вообще не стоит свеч». Ей подумалось «любовь», но она поправила себя: «Игра».

Тут она перешла ко всевозможным практическим соображениям. «Папе не надо ни о чем говорить, он сам болен. Смешно, у обоих профессиональные травмы. Кто заплатит за мое лечение? Собственно, это дело больничной кассы. Но я сегодня не явилась на службу без уважительной причины, да и вообще — как я очутилась в Берлине? Братья, насколько я их знаю, не заплатят. Ну, значит, это дело Эма. Стрелял-то он!»

Но в душе ее шевельнулось чувство протеста. «Нет, неправильно. Только не Эм, кто угодно, только не Эм! Иначе он был бы вправе вернуться. Я бы послала ему телеграмму: «Пришли денег!» А он прочел бы: «Вернись!» А если бы он этого не вычитал — тогда я даже не знаю, что со мной было бы», — размышляла несчастная. Но как только Инга поняла, что, даже излечившись, может быть несчастлива в жизни, она встряхнулась и собрала все свои силы. Главное — быть счастливой! А не то будет стыдно. Несчастье — вот единственное, чего надо стыдиться. С мучительным напряжением воли, с болью, которой еще не знало ее жизнерадостное, сильное сердце, Инга навсегда вычеркнула из своей жизни одного человека. Вычеркнула Эма.

Остальное разрешалось без особого труда. Счет клиники будет, конечно, послан Брюстунгу. Этот не в ее вкусе. Сегодня ему по чистой случайности повезло, но они не поняли друг друга. Поэтому она не ставит на Брюстунга — будет ли он боксером, откроет ли лавочку. «Пусть радуется, если я позволю ему заплатить за лечение», — думала она уверенно. Вот это роль для него.

Не менее ясно было Инге, что шансы сблизиться с нею есть у другого. В сущности с коротышкой актером у них уже все было на мази. Оба нисколько не сомневаются, что им предстоит изведать некие ощущения сообща. Разумеется, он смотрит на это как на короткий, не омраченный обязательствами эпизод, — или она составила себе о нем совершенно превратное представление. Инга храбро решила: «Ничего, счастье еще улыбнется» — и потянулась здоровой рукой к настольному аппарату. Ее лихорадило. Приложив трубку к уху, она подумала: «А вдруг снизу откликнется эта кикимора? Ах, я скажу ей, что перед смертью хочу распорядиться насчет своих денежных дел. Деньги священны, тут уж и самая опасная болезнь не в счет». Однако на коммутаторе отозвался другой голос. Инга назвала номер, который дал ей актер.

— Это ты! — сразу ответил он. — Ну, дорогая публика, кто еще раз проник в грядущее пророческим взором? Твой маленький любимец. Сегодня вечером нам кое-что предстоит.

— Уже поздно, я лежу в постели.

— Ну и лежи — но только в моей.

— Можете вы хоть минутку быть серьезным? В меня стреляли… да… не опасно… Так, слегка помяло, — сказала она, вспомнив о несчастном случае с отцом.

— Ой, ой! — проговорил коротышка. — Но в следующий раз, если захочешь, чтобы тебя мяли, очередь будет за мной.

— Вы бы этого не сделали. Так мне по крайней мере кажется.

— А зачем ты путаешься с такими горе-стрелками? С такими бесталанными охотниками? Такими незадачливыми любителями дичи? — кричал он все громче. — Не тот ли это грубиян, на которого мне предстояло надеть наручники? Или — знаю, знаю — тот помешанный?

— Ни тот, ни другой. Чистая случайность. Я, собственно, ни при чем.

— Ну да! Так я тебе и поверил. Всегда у тебя такие забавные случайности. Вчера вечером в логове этого… как его зовут… кто разделся донага и довел меня до безумия?

— Я что-то не заметила, чтобы это произвело на вас впечатление. Остальные тоже были в чем мать родила.

— Да ведь это кокотки. А ты моя королева. Я люблю тебя, я люблю тебя… — пропел он, входя в раж.

— Чудесно! — мечтательно произнесла Инга.

— Я вижу, мы в восторге друг от друга. Внемлю твоему зову. Договорились, точка. Теперь остается сделать тебя звездой.

— Видишь ли, мальчик! Этого-то я все время и жду, — откровенно призналась Инга. — Надо же и делами заняться. Я ведь достаточно одарена, не правда ли?

— До чего же ты глупа — таких я еще не видел! У тебя есть бедра и sex appeal ^[2] А в наше время, я уверен, одного этого уже предостаточно.

У Инги был жар, от этого способности ее обострились. Она пропела в телефон низким, грудным голосом:

— Я с головы до пят созрела для любви.

— Вчера ты так не сумела бы. Это уже сказывается мое влияние.

— Не отрицаю! Как называется мой первый звуковой фильм?

— Положись на меня! У меня есть личные причины использовать свои связи в твоих интересах. Не я буду тебе платить, а дирекция. С меня взятки гладки. Я всегда расставался с женщинами, если они лишались ангажемента. О, не думай, что во мне говорит цинизм, моя возлюбленная.

— Я знаю, ты сентиментален, — сказала Инга. Эти слова были сказаны с иронией, но он подхватил их:

— Верно! Вечная моя ошибка! Если бы не это, я с моим скромным, но обаятельным талантом достиг бы куда большего. В наше время чувства, если они не приносят дохода, — непозволительная роскошь. Чувствовать мне полагается только по вечерам, когда за это платят. А я люблю твой белый напудренный носик и крашенные перекисью локоны, которые ты сейчас бережно уложила на подушку. Меня обворожили твои бархатные нежные руки, еще не подписавшие ни одного контракта, готовые к любой непристойности; они лежат на твоем чудно сложенном теле, не хочу знать, в каком месте…

— Но, маэстро, в одной руке у меня трубка, а другая забинтована и подвешена.

— Видишь, о женщина, как все это волнует меня! Хочешь быть первой, которая принесет мир моей душе? Подумай, долго ли мне еще быть молодым, долго ли продавать людям свой талант? Что ждет меня в том возрасте, когда у других начинается зрелый труд? Облысею да лишусь машины. Либо оставайся юным, либо убирайся ко всем чертям! Другого выбора у меня нет.

— Знакомый мотив! — сочувственно сказала Инга, ибо все остальное было ей заранее известно. Материальная необеспеченность, страх перед завтрашним днем — как часто она слышала эти слова и сама их твердила! Но она меньше всего ожидала услышать их в эту минуту… А он уже не мог остановиться.

— Люди говорят: знаменитость, баловень фортуны, сидит себе в роскошном крейслере! Знали бы они! «А что на сердце у него — кому какое дело!» — пропел он с искренним чувством.

— Я даже прослезилась. Довольно, мальчик. Пока у меня будут выгодные договоры, тебе не придется на меня тратиться, разве только заплатишь портнихе…

— Если же больше месяца будешь без дела… ищи себе другого. Это будет конец. А теперь спокойной ночи, девочка. По радио уже поют петухи. Сегодня я дал волю своему сердцу. Больше ты не услышишь от меня никаких сентиментов, — только пошлости, без которых никак нельзя. Приходи сама, когда встанешь! Поменьше слов, побольше дела!

Повесив трубку, Инга подумала: «Он маленький. Это что-то новое. Как же с ним обходиться?»

Точно такой же вопрос задала себе Марго, когда на аэродроме появился ее пассажир: Карл Великий, как его все называли, был небольшого роста. Это поразило Марго. С самого утра, когда Фриц Бергман позвонил ей, все ее помыслы, естественно, были только о таинственной личности — Карле Великом.

После звонка Марго поспешила одеться, чтобы не упустить счастливого случая. Она знала, что отнимает этот случай у молодого пилота, но такова жизнь. Конечно, для нее это могло кончиться плохо, — даже знай она в точности, что надо делать. Это был не только счастливый случай, но и рискованная авантюра.

Фриц Бергман поджидал ее у аэродрома, и в предрассветных сумерках Марго удалось пройти незамеченной. Он повел ее в гардеробную и достал одежду механика.

— Его я устранил, госпожа Рапп. Вместо него со мной летите вы. То есть не со мной. Вы одна полетите с пассажиром.

— Неужели он явится без провожатых?

— That is the question ^[3], — сказал Фриц Бергман, радуясь случаю щегольнуть знанием английского языка. — Он может взять с собою еще двоих, но насколько я его знаю…

— А откуда вы его знаете?

— Да я его вовсе не знаю. С роду не видал. А кто его видал? Я знаю от товарища, который водит его самолет, что в лучшем случае он берет с собою секретаря и машинистку.

— А его коллеги? А высокое начальство?

— Коллег у него нет, а высокое начальство и на пушечный выстрел не смеет к нему подойти. В том-то и дело, госпожа Рапп, иначе полет с Карлом Великим не был бы событием. А это — событие, ведь он — величина особая.

Марго испугалась и впала в раздумье. Она живо представила себе от всех обособленного, одинокого, до ужаса чужого человека — и с ним ей предстоит подняться в воздух.

— Но ведь я не умею летать, — пролепетала Марго.

— Умеете. Я обучил вас не плохо. Свидетельства у вас пока нет, но это ничего не значит. Не робейте, госпожа Рапп, и вы полетите.

— Когда же мы полетим? — спросила она все еще в страхе.

— Ему решать. Только от него и зависит. Нам надо быть наготове с раннего утра. Ведь самолет — собственный. За полчаса до отлета сюда позвонят: чтобы все было в порядке.

— Это может и затянуться?

— Бывает, что и затягивается.

— А что нам делать до тех пор?

— Проверим машину. Впрочем, она уже давно проверена. Рядом — ванная комната, госпожа Рапп, можете освежиться. Я выйду, пока вы будете облачаться в костюм механика. Затем позавтракаем. Вы позволите, госпожа Рапп?

— Неужто я и в этом вам откажу!

Завтрак по настоянию Фрица Бергмана был обильный. Пилот находил, что перед роковым полетом не мешает выпить: Марго — чтобы смелее лететь, а ему — чтобы хватило мужества отстраниться. Он не стал ей давать никаких указаний, боясь, что они собьют ее с толку. Зато он подчеркнул, что ее пассажир очень редко пользуется этой всегда готовой к полету машиной и что им обоим очень повезло.

— Допустим, что мой товарищ, обычно пилотирующий эту машину, попросту притворился больным: от хорошей жизни он просто обнаглел. Вы понимаете, госпожа Рапп: хозяин, который никогда не летает, меня не уволит. А что еще может со мной случиться? Авария? Это еще лучше, чем остаться без средств к существованию. Если на этот раз мой товарищ засыплется со своей болезнью…

— Вы готовы его заменить, — сказала Марго, отлично понимая, как мы вынуждены иногда поступать и чего домогаться.

Вышли вместе. Один из пилотов, с которыми поздоровался Бергман, то и дело поглядывал на механика. Откуда взялся этот красавчик? Уж не девчонка ли? Конечно, девчонка. Почему бы и нет? Ведь они повсюду отбивают у нас хлеб. Так чего ради им обходить нашу специальность.

— Ничего не могу поделать. Распоряжение свыше, — солгал Бергман. — Начальство иногда мудрит.

Марго стояла к ним вполоборота. Склонившись над машиной, она тщательно рассматривала в лупу какую-то мелкую деталь. Пилот попрощался с нею, благодушно похлопав ее по спине.

— Пойдем, пожалуй, в помещение, — предложил Фриц Бергман. — К чему нам все эти толки?

— Совершенно верно, — согласилась Марго.

Фриц даже обед принес в гардеробную. Затем он ушел, и она соснула. Ей снилось, что она летит, а рядом с ней, на месте второго пилота, сидит Эмануэль. Они снова любят друг друга и возвращаются вместе домой.

Ожило былое чувство, оно будет жить вечно, ничто не стоит между ними и счастьем — разве только этот полет.

Но полет был рискованный, неспокойный. Они взвивались все выше и выше, Марго до отказа выжимала руль высоты. Она не могла снять руку с руля, чтобы выключить мотор. Она знала, что это грозит катастрофой. Почему катастрофой? — спрашивала она сама себя. Но во сне выключение мотора должно было молниеносно повлечь за собой неотвратимую катастрофу, гибель тех, кого дома ждало вечное, беспредельное счастье.

В сновидении об этой опасности знала одна Марго, которая ни словом не обмолвилась о ней мужу. Эмануэль сидел в самолете беспечный и веселый — она одна несла ответственность за происходящее. Свою великую муку она переживала молча, не посягая на его веселье. Поэтому на диване, где ей это снилось, Марго лежала не шевелясь, с безмятежным выражением лица. Разве только дыхание было учащеннее, чем при спокойном сне. Это понял и пришедший за ней Фриц Бергман. Он быстро ее разбудил.

— Вставайте! Только что позвонили. Накиньте на себя мой плащ, наденьте шлем! И отправляйтесь одна к машине.

— А не лучше ли и вам полететь с нами, Фриц?

— Если я полечу с вами, госпожа Рапп, вы не выполните того, что задумали. После первого же слова, с которым вы обратитесь к хозяину, я, как верный слуга, вынужден буду съездить вас по физиономии. Не сердитесь, но времени у нас в обрез, вот почему я говорю без околичностей. Пошли?

— Да.

— Я уже дал полный газ и проверил механизм управления. Для видимости проделайте это еще раз. Счастливо, госпожа Рапп! — Он пожал ей руку.

— Как же вы отсюда выйдете, Фриц? Ведь будут думать, что вы в воздухе, на пути в Берлин?

— Обойдется, сущие пустяки.

Марго и сама мало думала о том, как он выйдет из положения, поэтому она пошла своей дорогой.

Наступил вечер. Огромные солнца — прожекторы — сверкали на мачтах вокруг всего аэродрома, а светящиеся трубки окаймляли его по земле. Марго сразу заметила, что на самолете поставлены громкоговорители, один — перед сидением пилота, другой — в кабине. Раньше их не было, по-видимому их вмонтировали в течение последнего часа. Марго думала, что будет объясняться с помощью записок, и держала бумагу наготове в кармане. Но Фриц Бергман установил рупора, а ей предоставил возможность поспать. Она понимала, что другая на ее месте была бы тронута этой заботой и отвлеклась бы от главного. Она же с этого мгновения вся была — воля и целеустремленность.

На аэродроме показались два человека. Третий семенил за ними с ненужной торопливостью. Впереди шел пассажир — Карл Великий, как все его величали, не будучи с ним знакомы. Марго заметила, что он невысокого роста. И подумала то же самое, что ее сестра Инга о выдающемся актере: «Он маленький. Это что-то новое. Как с ним обходиться?»

Шофер, который шел позади с пледом и чемоданом, был среднего роста, но выше его на целую голову. Присматриваясь к ним, Марго держалась в тени самолета. Ей почему-то казалось, что невысокий рост пассажира даст ей какое-то преимущество. Когда он подошел ближе, она чуть выступила вперед, держа руки по швам, но все еще оставаясь в тени.

Третья, столь усердная личность настигла, наконец, пассажира и поспешила ему представиться. Оказалось, что это директор.

— Я лечу на собственной машине, — небрежно бросил пассажир.

Это означало, что директор может ретироваться. Но тот стал уверять, все еще не смея надеть шляпу:

— Мы дали вам нашего искуснейшего пилота.

Пассажир не ответил. Вероятнее всего, подумала Марго, он не знает о болезни своего пилота, но не желает ни о чем осведомляться. Почему? Из упрямства, решила Марго. Ведь он маленький, снова подумала она.

Директор назвал даже ни с того ни с сего имя пилота: Фриц Бергман. Либо он плохо видел, либо вступил в молчаливый заговор с Марго, опасаясь еще больше испортить настроение могущественному пассажиру. Он задал только еще один вопрос, ведь пассажир и сам мог спросить о том же:

— Бергман, где же ваш механик?

— Отозван по службе, — бессмысленно выпалила Марго, рискуя привести в изумление пассажира или заставить директора заговорить. Действительно, произошло небольшое замешательство. Разглядывая во все глаза пассажира, Марго вдруг сообразила, где она могла его видеть: в народном университете, на случайных лекциях, в роли представителя какой-то совершенно бесполезной науки. «Палеонтологии, что ли?» — подумалось ей, хотя она не могла вспомнить, что это такое.

Крупное лицо маленького человека, при всей его неприступности и замкнутости, было того нездорового «комнатного» цвета, который в прежние времена именовался одухотворенной бледностью. Это впечатление сохранялось и тогда, когда на лбу у него собирались грозные складки, а челюсти, походившие на щипцы для орехов, устрашающе щелкали. Он был сверхспециалистом, его специальностью было властвовать, но только с какой-нибудь незримой вершины. Сейчас, когда он стоял лицом к лицу с самолетами, в ярком свете прожекторов, у него поубавилось и самоуверенности и решительности. Обладай он высоким ростом и ощущением физической силы, он, вероятно, отрезал бы: «Без механика я не тронусь с места. Вы с ума сошли!» Но при своем малом росте он брал холодностью и упрямством.

— Не желаю терять времени.

— Слушаюсь, — рявкнул директор. Он подозрительно и беспомощно взглянул на странного пилота, но воздержался от объяснений, предупреждений и всего, что могло бы задержать могущественного пассажира. На свою беду, в последнюю минуту ему вспомнилось одно не столь существенное обстоятельство, о котором он счел, однако, нужным сообщить.

— Однажды этот пилот посадил горящий самолет, и так искусно, что пассажиры остались невредимы.

— Прощайте, — весьма невежливо проворчал Карл Великий и поднялся в самолет.

Директор удалился, раскланиваясь и как-то вприпрыжку пятясь.

Марго, уже сидевшая на месте водителя, застегивала ремни. Стальная вышка напротив указывала направление: ей надо было стартовать против ветра. Самолет с единственным пассажиром поднялся в воздух. Впереди, на земле, прожектор освещал путь в пустоту.

Марго вела самолет, не сомневаясь в своих силах, — с сомнениями она уже покончила. Сердцебиение, оцепеневшая на руле рука, катастрофа, трупы, муки страха — все это она перечувствовала и изжила во сне. Вести машину она умеет, и незачем об этом раздумывать. Сейчас ее занимало одно: как заговорить с пассажиром? Стоит ей мысленно произнести первые слова, как сердце начинает биться часто и гулко. Прошли долгие полчаса, наконец она сказала в рупор:

— Я хочу поговорить с вами, сударь.

Она не знала, как его титуловать. «Ваше сиятельство» — этого, пожалуй, маловато; «ваше величество» — вышло из употребления. Впрочем, она не дождалась ответа. Предусмотрительно укрепив свое карманное зеркальце на уровне глаз, она видела его лицо через окошко, отделявшее ее от кабины пассажира. Неужели он испугался? Нет, скорее обрадовался этому необычайному сближению — наконец что-то случилось, а то жизнь чересчур долго шла по укатанной дорожке, в точности так, как желалось. Но вопреки выражению лица, за которым она украдкой наблюдала, голос его прозвучал сурово и грозно:

— Молчать!

— Как вам угодно, могу и замолчать. Но, во-первых, то, что я собираюсь сказать, не лишено значения и для вас.

Как рада была Марго, что пропеллер рокочет, что она под покровом ночного неба может говорить через аппарат непосредственно с высшей властью; мы ведь не любим стоять перед ней беззащитными. Здесь Марго была в укрытии и ей принадлежала ведущая роль; этот могущественный гном зависел от нее — в ее руках была его безопасность и сама жизнь.

— Кроме того, сударь, если вы не захотите со мной говорить, я изящно спланирую. Местность мною изучена. — Она не имела о ней ни малейшего представления. — Сплошь одни усадьбы, на много миль вокруг ни единого телефона. — Она, конечно, не собиралась идти на посадку, но знала, что палеонтолог ей поверит. Необходимо было добиться, чтобы он проникся сознанием опасности. Но Марго инстинктивно чувствовала, что может повлиять на него совсем иными, совсем иными средствами. — И тогда, сударь, вы прибудете в Берлин с очень большим опозданием.

Она затаила дыхание. Последовал первый ответ:

— Вы, конечно, понимаете, что ваша компания уволит вас, а я привлеку к ответственности.

— Да.

— Работы вы уже никогда не найдете. Судя по вашему поведению, вы хотите денег. Сколько?

— Вы судите обо мне превратно, сударь! — успела она возразить, и самолет вдруг попал в воздушную яму. Пока она вывела из нее машину, он уже забыл свой вопрос. Еще счастье, что он редко летал.

— Вы не умеете вести машину! — В зеркале она увидела искаженное лицо.

— Свидетельства у меня еще нет. Но объясняется это тем…

Она вскрикнула как бы в ожидании новой неприятности. Следы испуга уже исчезли с его лица. Теперь оно выражало растерянность и любопытство.

— Да вы женщина!

— Верно, и только поэтому у меня все еще нет свидетельства.

— Что вы затеяли? И вам не страшно, что с вами может случиться несчастье?

— Со мной? Невелика беда. Да ведь и вы можете разбиться, а это куда серьезнее. Но будьте совершенно спокойны. Я умею, умею летать.

Она говорила отчетливо, деловито, все более убеждаясь, что теперь в его душе берет верх другое — предугаданное ею. Она видела в зеркале, что на его лице появилось выражение робости. У него было человеческое сердце, что временами ставило его в затруднительное положение. Иметь человеческое сердце не входило в его обязанности. Но сейчас, когда он летел в ночном небе наедине с молодой женщиной, явно впавшей в отчаяние, это было не такой уж большой помехой. Она даже выключила прожектор. И он сказал:

— Что ж, поговорим.

— Я знаю, вы сами этого захотели.

— Нет, вы меня заставили. Но я забуду об этом, как только мы спустимся. Посмотрим, легко ли мне будет забыть то, что вы собираетесь мне поведать, — сказал он строго.

— Нет, это вам не удастся. Напротив, вам часто придется вспоминать о нашей беседе — ведь такого вы еще не слышали. И вы сделаете кое-какие распоряжения.

— Я жду, — прервал он ее.

— Меня зовут Марго Рапп. Я служащая концерна.

— И вы осмелились?..

— Мой отец — главный инженер Бирк. Он-то был недостаточно смел, оттого вы и позабыли о нем.

Молчание. Ведь так оно и было. В капище власти о Бирке забыли. «Как мы могли забыть о нем?» Это озадачило пассажира. «Открыватель новых путей, пионер героического века техники. Ну, понятно. Проявлял слишком большую самостоятельность, вот его и загнали на задворки. И только один человек может снова выдвинуть его в первые ряды. Я».

— Но затем произошли события, о которых вам необходимо знать. Воспользуемся же этой единственной возможностью, — предложила Марго.

— Согласен, — сказал пассажир.

— Мой отец изобрел нечто из ряда вон выходящее — взрывчатое вещество наивысшей бризантности.

— Его-то вы уж во всяком случае могли продемонстрировать мне внизу.

— Я ничего не собираюсь вам демонстрировать. Но пусть до вас дойдет правда о несчастном изобретателе. Люди, которые богаче его, которые держат его в руках, похищают плод долголетнего творческого труда.

— Кто это в данном случае?

— Прежде всего сам концерн. Если, скажем, это будет зависеть от главного директора Шаттиха, то концерн почти ничего не заплатит на том основании, что необыкновенное взрывчатое вещество открыто в его лабораториях.

— Этого требует закон. Я и не подумаю его отменять.

— Допустим. Но другие обходят его. Приглядитесь поближе к Шаттиху. Мы хотели продать изобретение нашего отца за границу.

— Государственная измена.

— Да, на этот счет мы получили точное разъяснение и хорошо его усвоили. Но вы думаете, что Шаттих станет считаться с законом? О, это наглец. Он собирается создать собственную компанию по эксплуатации изобретения, которое он стремится вырвать из наших рук. Тогда оно, конечно, и концерну не достанется.

— Не выйдет — ни у него, ни у вас.

— Знаю. Ваш знаменитый отдел контроля? Ах, как он преследовал моего мужа, который пытался хоть что-нибудь спасти из этого большого дела для нас, маленьких людей. Этот отдел работает на великих мира сего. Проследите-ка, сколько миллионов Шаттих переведет в Швейцарию в ближайшее время. Такие дела он обделывает в Берлине вместе со своим приятелем, коммерсантом Эгоном фон Листом. К нему в дом и завлекли моего бедного Эмануэля. И как раз теперь взяли его в оборот. Может быть, в эти минуты он уже… — Зубы у нее застучали, и только поэтому она замолчала, а вовсе не из-за слез. Марго не плакала.

— Вы, очевидно, боитесь за своего мужа? Пустое, сударыня. Жизнь не так страшна, как вам мерещится.

— Вы так думаете? Разве мы не рискуем каждую минуту полететь вниз и разбиться? А ведь по крайней мере здесь правлю я одна, — возмущенно возразила она.

Эти слова, этот устрашающий тон сразу образумили маленького и столь могущественного человека. Низменная борьба, горе, преступления — все это существовало вдали от него. Устранить их он не мог и не всегда способен был подчинить их своему контролю. Надо спуститься со своей высоты, признать факт их существования, найти, если удастся, компромисс — восстановить справедливость, поскольку она случайно, в виде исключения, коснулась его миропорядка.

— Если хоть какая-то доля ваших обвинений по адресу Шаттиха будет доказана, то час его, поверьте, пробил.

— А вы сомневаетесь? Кому же вы доверяете? Вашему чудному отделу контроля?

— Подсобные органы — необходимость. И когда я к ним обращаюсь, они действуют безотказно.

Марго подумала: «И такое вот правит миром!»

— Теперь, когда вам все известно, мне как раз и хочется выключить мотор и поставить точку.

Смутно чувствуя себя в долгу перед ней, он виновато сказал:

— Зачем же отчаиваться, сударыня. Ведь впереди — целая жизнь. Все пути открыты.

— Мы и думать о них не хотим. Мы постепенно убедились, что все они заводят в тупик. А мой старик отец?

— Я приближу его к себе. Даю вам слово. — В зеркале ей было видно, что он улыбнулся. — Если только на земле останутся в силе уступки, которые вы у меня вырвали в воздухе.

— Как бы то ни было, возьмите ваше вечное перо. Записывайте. Меня зовут Марго Рапп…

«И я героиня», — мысленно добавил Карл Великий.

— Мой муж, пытавшийся реализовать это изобретение, — Эмануэль Рапп, тоже служащий концерна.

— Не знал я, что в концерне столько служащих, забывающих, что такое долг.

Но на лице его читалось другое: он не знал, сколько в мире страхов и сколько мужества!

— Моя сестра Инга Бирк тоже служит в концерне. Ради Эмануэля она, как и все мы, самовольно отправилась в Берлин. Она хотела его только предостеречь! Только предостеречь! — проговорила Марго впервые за время беседы сдавленным голосом.

— Будет улажено, — обещал он, словно всемогущее божество.

Наконец она сказала:

— И еще Фриц Бергман, его надо оградить от неприятностей. Это пилот, который должен был сегодня лететь с вами, а предоставил это мне.

Кто бы мог подумать — Карл Великий ответил:

— К моему удовольствию.

Вскоре самолет пошел на посадку.

В Темпельгофе^{11} к Марго стал присматриваться начальник аэродрома. К счастью, ее пассажира и тут ждала собственная машина. Карл Великий сказал шоферу:

— Мой пилот сядет с вами.

По просьбе Марго ее подвезли к дому фон Листа. Входная дверь была еще открыта; минуту назад отсюда уехала с Эмануэлем раненая Инга. Марго заглянула в пустынные комнаты, и лакей с раздражением спросил, что ей здесь нужно спозаранку.

Марго повернула обратно. До вокзала она доехала на автобусе. И обнаружила, что у нее не хватит денег на скорый поезд. Ведь надо было по крайней мере напиться кофе. Пришлось дожидаться утра. Сюда она прилетела с Карлом Великим. Обратно поехала в четвертом классе.

XVIII

Бывший рейхсканцлер, главный директор доктор Карл-Август Шаттих окончательно потерял равновесие. Как только счастье ему изменило, поколебались и его нравственные устои. Все вокруг него стало разваливаться — и он увидел в этом кару за дела, которые так долго ставил себе в заслугу.

Он покинул дом своего нового врага фон Листа, убегая от самого себя, от своего убийцы Эмануэля и от призрака старого друга Бирка. Ибо даже Бирк, нарушив свой элементарный долг — спокойно лежать в больнице, — поспел как раз к началу смертоносной охоты на своего старого друга.

Эти грозные события сделали Шаттиха верующим. В сущности он всегда знал, что стоит на зыбкой почве. Такая непомерная удача за счет других! Привилегии за спиной закона, доходы в ущерб обществу — и все это льется непрерывным потоком целые десятилетия, как будто так и должно быть. Правда, его существование допускалось и охранялось в пределах определенной, признанной системы; к ней принадлежал Шаттих, к ней принадлежал фон Лист, но не какой-нибудь Бирк. Требовалось только держаться правил — это было непременное условие; собственными стараниями сделать себя незаменимым и оставаться недосягаемым. Вытесненный из этой системы, оттертый от кормушки, такой человек, как Шаттих, оказывался в еще худшем положении, чем даже его старый друг Бирк — ведь тот все равно никогда в счет не шел.

Шаттих отправился не домой, где мог бы со всеми удобствами выспаться. Он снял номер во второразрядной гостинице, где зарегистрировался под вымышленной фамилией, как это недавно сделал некий мошенник адвокат, ожидавший здесь подходящей минуты, чтобы наложить на себя руки. Карл-Август Шаттих все еще развивал деятельность. Не считаясь с поздним временем, он позвонил к знакомому дельцу, человеку одного с ним круга и уж во всяком случае одного класса, выражавшему доселе полную готовность избрать доктора Шаттиха председателем рейхсбанка. Но, оказывается, картина изменилась: так быстро действовал Эгон фон Лист. Шаттиху сказали напрямик, что он уже не является желательным кандидатом. В этом мире по крайней мере не признавали околичностей и рубили сплеча. Промотавшийся игрок мог быть в полной уверенности, что везде и повсюду услышит одно и то же.

Пост председателя рейхсбанка означал для Шаттиха огражденное от бурь существование, конец вечно одолевавшему богача страху за завтрашний день, полное избавление от ужасного демона случайной удачи. Наконец — спокойствие, хотя спокойствия-то и не было бы; но спекулянту Шаттиху мерещилось, что он бы его обрел. Вот почему крушение этой мечты произвело на него губительное действие. «Председателем рейхсбанка будет более достойный», — сказал ему фон Лист. И правильно, достоин тот, кто добьется успеха.

Он-то спасовал на полпути. Поэтому он и сам считал себя недостойным.

Его политическую и административную карьеру можно считать конченной. Что же касается деловой стороны, то он не только катастрофически упустил изобретение своего старого друга Бирка, словно специально для него задуманное. Это было еще не самое худшее; но ведь он собирался нанести ущерб концерну. Как быть с этим? В случае удачи все было бы оправдано. Но дело сорвалось, и теперь, естественно, поднимутся голоса протеста. Шаттих хорошо изучил этот мир, существовавший в первую очередь для него и ему подобных; до сих пор его жестокие законы чувствовали на себе другие. Если тяжкая длань ляжет на его плечо, он будет знать, как это получилось: стало быть, о его провалившейся затее доложил кому следует отдел контроля.

Под ударами неотвратимых сил, грозивших теперь взять в оборот, после стольких других, его самого, доктор Шаттих изменился в нравственном отношении: он стал верующим. Человек создан не для того, чтобы пожирать человека, как, например, он — своего старого друга Бирка, — эту истину он, наконец, постиг. Содеянное тобой рано или поздно рикошетом ударит по тебе же, более сильный проглотит тебя самого, ты будешь тупо взирать на останки всего, чем ты жил, — как ребенок, не понимающий, что все на свете имеет начало. Кто бы предугадал, что наряду с разочарованием, неизменным твоим спутником даже в дни счастья, придет нечто совершенно новое и неведомое — раскаяние.

Неужто доктор Шаттих, будь при нем револьвер, поступил бы так же, как один из последних обитателей этого неказистого номера? Нет. Он пока еще не целиком утратил нравственное равновесие. Может быть, в будущем придет и такая минута… Сейчас он твердо решил в деле с изобретением стать на другой путь и действовать отныне добросовестно, даже по-христиански. Он был искренне склонен оценить изобретение своего старого друга Бирка в его полную стоимость, а доход честно, до глупости честно, разделить пополам. Карл-Август задумал с этой целью отправиться за границу, где у него были в банках текущие счета, и там, вне пределов досягаемости, провести всю операцию. Значит, большое дело, если только ему удастся взять его в свои руки, станет началом нового перелома в его земной жизни. За это Карл-Август в ножки бы поклонился своему другу Бирку, нет, какое другу — даже своему убийце Эмануэлю!

Во вторник утром он потребовал счет в гостинице — одной ночи, наполненной критическими размышлениями, ему было предостаточно — и поехал на такси в Темпельгоф, чтобы сесть на самолет Общества воздушных сообщений. У него еще нашлось время нанять в одной из сыскных контор провожатого-телохранителя. Ведь для того чтобы поступать добросовестно, почти по-христиански, надо остаться в живых. Карл-Август не видел причин снова подвергать опасности свою особу.

Как только они прибыли на место, его спутник нашел возможность выказать свое усердие. Он схватил человека, который собирался подойти к главному директору. Но пришлось его выпустить — оказалось, что это курьер Управления концерна. Карл-Август прочел, что он отстранен от службы, и не поверил, хотя и ждал этого. То ли потому, что он этого ждал, то ли потому, что не поверил, он не потерял самообладания. Машина отвезла его домой. Самочувствие его улучшилось, и, выйдя из машины, он послал своего стража пообедать в ближайший ресторан. И напрасно!

В подъезде, у самого лифта, к нему подскочил, взмахнув ножом, какой-то субъект. Чудесный весенний день ослепил Карла-Августа, в глазах рябило, за лестницей было темно, и в эти потемки прыгнул человек, размахивая ножом и глухо рыча.

— Теперь, Шаттих, тебе крышка!

— Ведите себя пристойно! — потребовал Карл-Август. — Кто вы и что вам угодно?

— Неважно. Крышка тебе, Шаттих! Я поджидаю тебя с воскресенья.

Делая прыжки то в одну, то в другую сторону, он не давал своей жертве двинуться ни взад, ни вперед и при каждой попытке Шаттиха увернуться норовил пырнуть его ножом; по-видимому, он собирался еще долго держать противника в осаде.

— Да я тебя посажу, — пригрозил Шаттих. От волнения он заговорил тенором.

— Ха! Точно так же, как ты засадил в сумасшедший дом мою мать. Что и говорить, по этой части ты мастер, Шаттих! Использовать — а затем отшвырнуть, свести с ума, упрятать или же довести до пьянства и лишить наследства. Где моя доля наследства? Я не красный, наследие отцов моих для меня священно. Отдай мое наследство, папаша Шаттих!

На этот раз, вместо того чтобы полоснуть воздух, нож взрезал рукав Карла-Августа; тот закричал — долго ли до беды! Шаттиху казалось, что позади него собралось несколько человек, которые, однако, не решаются прийти на выручку. Должно быть, и шофер его среди них, трус этакий! Он окликнул его:

— Френкель!

Обернуться он не мог из-за ножа. Чей-то голос отозвался:

— Это я, Ландзеген.

А женский голос прибавил:

— Это только мы, господин главный директор.

Швейцар и его жена! Он коротко приказал им подойти и атаковать врага с флангов.

— Не лучше ли позвать полицейского? — спросила женщина.

— В «Немецком доме» сидит мой сыщик.

Но тут заговорил портной Ландзеген.

— Господин главный директор, раньше или позже не миновать нам объяснения.

— Вы несете какую-то чушь, а ко мне пристал этот безумец.

— Он у меня приблудный. Я старался его хоть немного приручить и охранял вас от него. Он все порывался рассказать вам о своей матери, которая теперь в сумасшедшем доме. А когда она была вашей невестой, появился Мулле.

— Что значит: появился Мулле?

— Это ваш сын, господин главный директор. Ваш наследник, — как выражается этот дурачок. Наследство — это его пунктик.

— Похоже, что и ваш, Ландзеген.

— А вот посмотрим, чем кончится. Не могу я больше один нести ответственность. Передам-ка я это дело в газеты, господин главный директор.

— Да, тогда вы увидите, чем кончится. Вас посадят под замок. Ведь вы обыкновенный вымогатель!

— Я не позволю вам говорить такие вещи!

Карлу-Августу было слышно, как сзади приближаются тяжелые шаги. А спереди, у его ног, прыгал сумасшедший, готовый каждую минуту его заколоть. Плоское лицо незнакомца, которое Шаттиху было теперь хорошо видно, блестело от пота, а изо рта равномерно, как бы механически, вылетало шипенье и фырканье. Карл-Август прибег к единственному средству спасения: он прорвал фронт прежде, чем враг, заходивший с тыла, соединился с врагом, атаковавшим его в лоб. Мулле отлетел в сторону, и Карл-Август через заднюю калитку пулей выскочил в парк Монбижу.

Оторопевшие Мулле и Ландзеген молча созерцали калитку: она уже снова закрылась. В суматохе им померещилось, будто она вовсе не открывалась, хотя их жертва все-таки сквозь нее прошла. Они сейчас же пустились в погоню.

Следя за бегущим Шаттихом, они распределили обязанности. Более прыткий Мулле помчался вперед, к отдаленному дереву, и встретил там свою дичь с ножом в руках. Когда Шаттих в ужасе повернул назад, оказалось, что у одного из деревьев, поближе к калитке, его поджидает тучный Ландзеген.

— Идите сюда, ко мне, — поманил он Шаттиха, — господин главный директор, вдвоем мы живо управимся с этим оболтусом.

Карл-Август не поверил швейцару, он устремился в глубину парка, но снова встретился с Мулле, а когда повернул назад — наткнулся на Ландзегена. Каждый раз, видя, что Шаттих бежит в его сторону, Мулле поднимал свободную руку и показывал кулак Норе Шаттих, наблюдавшей эту сцену из окна третьего этажа.

В ее душе кипели страшные для нее самой чувства. Она не в силах была оторваться от этого зрелища, хотя оно казалось ей гнусным и возмутительным. Нора смаковала его. Но удовольствие, которое она испытывала, отзывалось в ней убийственным напряжением, словно над ней производили операцию без наркоза, за которой она следила, разрываясь между наслаждением и болью. «Только раз в жизни может попасть женщина в такое положение», — подумалось Норе.

Она даже отметила, что в этом эпизоде есть какое-то неправдоподобие, что он скорее похож на отзвук ее мечты. Почему те двое никак не прикончат Шаттиха? Это походило на игру в жестоких охотников и обложенного со всех сторон зверя, но они не доводили ее до конца, да это и не отвечало бы желаниям дамы. К сожалению, молодой человек, которого она натравила на мужа, в понедельник дошел до последней черты с ней самой. Ах, если бы и тогда он остановился на полпути, — как теперь, когда это напоминает лишь игру и возбуждает в зрительнице целую гамму чувств, хотя в действительности ничего серьезного не происходит! Ведь главное — чувства.

Карл-Август на глазах у спутницы своей жизни то пытался взобраться на дерево, то метался между своими гонителями, каждый раз от них ускользая; порой у него вырывался удивительно звонкий крик — могло показаться, что это голос мальчика. И вообще Карл-Август, как в годы детства, производил впечатление невинного существа. Казалось, к нему вернулась давно утраченная душа. Где же ирония, где чувство превосходства, которое дает успех, где величие власти? Еще недавно наблюдательница этой сцены видела его страшным, как сама жизнь. Как безобиден был теперь Карл-Август! Это радовало Нору. Теперь у нее родилась жалость, и ей даже показалось — привязанность, которой она не чувствовала давно, а может быть, и никогда. О, это хорошо, — значит, она способна не только на злые чувства! Этот человек, которого она в лучшем случае называла Шаттихом, обычно же рейхсканцлером, спекулянтом и заклятым своим врагом, — теперь, когда он скакал вокруг деревьев, впервые стал для нее Карлом-Августом.

Вот что чувствовала женщина, наблюдавшая эту картину сверху. Но для Карла-Августа, к сожалению, наступила минута, когда сердце перестало справляться с нагрузкой. Однако, по мере того как таяли силы, таял и страх перед врагами; бедная жертва, не заботясь о Мулле и Ландзегене, упала на садовую скамью и растянулась на ней во весь рост… Убийца Мулле от радости вырос, казалось, до третьего этажа, его рожа победно сияла. Вид у него был столь выразительный, что Норе померещилось, будто его мокрое лицо приблизилось к ней, он чуть ли не заглядывает в ее окно; на самом деле он суетился внизу, далеко от нее.

— Ты меня никогда не любила! Постой-ка, доберусь и до тебя! — Это он выкрикнул на бегу и уже занес нож над Карлом-Августом. На сей раз положение было нешуточное, Мулле испустил свой боевой клич: — Паразит!

Но тут кто-то ринулся на него и так сдавил руку убийце, что он выпустил нож.

Нора затворила окно и отошла в глубь комнаты. В душе у нее поднялась буря чувств. Мечта ее рушилась, и это причиняло боль. И все же какое освобождение! Карл-Август спасен. Иначе она оказалась бы его убийцей. Ее наймит угрожал ей самой, и это отчасти снимало с нее вину. Правда, теперь он уже лишен возможности покарать ее за эту вину; что же, она все-таки предпочитает такую развязку.

Убийцу Мулле — он сам так титуловал себя — обезоружил не кто другой, как Эмануэль.

— Я убийца Мулле, — с гордостью представился охотник до наследства появившейся, наконец, публике. До сих пор парк оставался пустынным: это был час, когда население возвращалось на работу после перерыва. Если на дальних аллеях и гуляли няньки, то они, конечно, давно уже обратились в бегство. Теперь вместе с няньками показались мясники, шоферы и даже нарядная публика — дамы и мужчины. Медленно, но верно приближалась минута, когда на сцену должен был выйти полицейский. Мулле торжествовал.

— Это моя жертва. — Он указал пальцем на поверженного Шаттиха, которого считал убитым, хотя даже и не коснулся его ножом. — А теперь очередь за старухой, и не трудно доказать, что я самый молодой из тех, у кого на счету два убийства, — утверждал он, пытаясь снискать себе славу авансом. — Я побил рекорд. Есть здесь представители печати?

— Зачем вам понадобился весь этот спектакль?

— А мое наследство — это шуточки? Я его сын, он обобрал мою мамашу, а у меня отнял наследство — для существующего строя это же кинжал в спину. Эй, кто недоволен, выходи! — крикнул он и вырвался из рук Эмануэля.

Публика старалась снова его окружить. Не отставал от других и телохранитель Шаттиха, оставивший, наконец, в покое портного Ландзегена, с которым сцепился во время последних событий. Оба отличались дородностью и теперь находились в соответствующем их комплекции состоянии.

— Да чего вы ко мне пристали, скотина, — бранился Ландзеген. — Ведь я его швейцар. Без меня ему пришлось бы плохо. Моя жена вытащила вас из «Немецкого дома». Стыдно сказать, вы лакали пиво в то самое время, когда за вашим клиентом охотился убийца.

— Может, он за это вам и платит? — спросила госпожа Ландзеген.

Сыщику трудно было против этого спорить. Все трое присоединились к погоне за Мулле.

Убедившись, что он остался один, Шаттих быстро вскочил со скамьи. Неожиданная после таких страстей прыть проистекала уже не из страха смерти. Его гнал страх перед мнением света, его гнало смятение чувств. И вдруг он очутился лицом к лицу с юным Раппом.

— Господин главный директор, вот бомба, — сказал Эмануэль.

— Какая бомба, бог ты мой?

Шаттих не мог так быстро припомнить ни одного из дел, начатых, казалось ему, в далеком прошлом.

— Та самая, которой вы так домогались. Небось вспомнили? Большое, огромное дело. Вот она перед вами. Я одумался. Изобретение принадлежит концерну, и я отдаю его в ваши руки.

Насколько Шаттих был сейчас лучше Эмануэля, который в действительности ничего не отдавал и ни от чего не отрекался, ибо ничем не владел, хотя в его руках был бомбовидный сосуд, которым он и старался одурачить беднягу; ведь Эмануэль успел побывать у Бирка и узнал правду… В лучшем случае в нем говорил задор, говорила боль от утраты надежд, развеянных двумя-тремя чудовищными словами тестя, говорили ирония и жажда мести. Он спас своего недруга от убийцы; но зато он передал ему бомбу, не заключавшую в себе ни богатства, ни счастья…

Карл-Август взглянул на бомбу, и ему подумалось, что смертью она еще может его одарить; но и это было заблуждение. Бомба не могла ни завоевать для него жизнь, которую он так любил, ни отнять у него эту жизнь; в действительности она не обладала ни силой, ни властью. Карл-Август взял ее не для того, чтобы что-то выиграть. А впрочем, понесенная кара — это тоже выигрыш.

— Благодарю вас, — произнес Карл-Август. — Постараюсь употребить ее наилучшим образом… Я всегда был хорошего мнения о людях, — сказал он с поразительной непосредственностью.

Эмануэль не усмотрел никакого смысла в этих словах, но Карл-Август слишком много пережил, он не мог не понимать, что если бы мир был лучше, то и жизнь была бы правильнее и больше гармонировала бы с человеческой природой. Было бы несравненно легче не создавать никакой инфляции, не разрушать семей и целых классов, не обманывать своего старого друга Бирка. При теперешних нравах, не признавая над собой никакого закона, можно достигнуть временного успеха, но в конечном счете эти нравы жестоко за себя мстят. Последнее, чем поступился в его пользу старый друг, была бомба. Но вместе с нею Карл-Август принимал из рук, имевших неоспоримое право покарать его, неизбежное возмездие.

— Я знаю, что мне остается сделать, — сдержанно, но не без твердости сказал он и пошел — не к себе домой, а через главные ворота на улицу.

Эмануэль, ничуть не растроганный, посмотрел ему вслед и подумал:

«Черт бы его побрал».

Силы добра, жившие теперь в душе Карла-Августа — сожаление о неправильно прожитой жизни, очищение, — были еще непонятны юноше.

XIX

Один в своей помятой, с оторванным крылом машине — без Инги, без вожделенного чека, грязный, голодный, ожесточенный, разбитый усталостью после двух бессонных ночей, — так возвратился в свое гнездо, покинутое каких-нибудь тридцать часов тому назад, юный Эмануэль. В своей злополучной судьбе он готов был винить кого угодно, только не себя. Не о сне мечтал он, а жаждал найти противника — после целого сонма других, встреченных им во время похода. У себя на квартире Эмануэль не застал никого, кроме тестя, Бирка.

— Что ты тут делаешь? Ты ведь лежишь в больнице?

— Я хотел первым поздравить тебя. Ведь ты, конечно, довел большое дело до благополучного конца?

— Держи карман шире. Это дурачье англичане! Твой старый друг Шаттих! Целая свора заговорщиков была пущена по моему следу — и ты думаешь, что при всем том я еще нажил капитал? Ты наивен.

— Я радуюсь уже тому, что ты по крайней мере цел и невредим.

— Не все отделались благополучно.

— Значит, ты преподал урок одному из твоих врагов? Надеюсь, не слишком жестокий?

В этих словах угадывался намек, голос выдавал тайное волнение, но не ошибся ли Эмануэль? Он промолчал. Его тесть подошел ко вделанному в стену сейфу; дверца была открыта.

— Здесь находилась дыра, как видно — пробитая взломщиками. Но им, кажется, помешали — дыра недостаточно велика, им не удалось вытащить сверток с мнимым взрывчатым веществом.

— Мнимым взрывчатым веществом?

— Я отпер сейф своим ключом, бомба оказалась на месте. Вот она. Ты, со своей точки зрения, поступил очень умно, не взяв ее с собой. Ведь те, с кем ты вел переговоры, могли бы попросту ее захватить. Среди них, думается мне, были мастера по части бокса. Но в конечном счете… Я скажу тебе для твоего успокоения…

Инженер Бирк положил правую руку на плечо зятя. У Эмануэля вдруг родилось какое-то смутное чувство: «Он уже раз хотел это сделать, но не смог. Когда это было? Он хотел мне что-то сказать, от чего-то удержать, Что это? Чего он хочет? Ну, теперь он скажет».

— В конечном счете у них все равно оказался бы в руках круглый нуль, — заключил Бирк.

— У них была бы бомба. Большое дело. Разве этого мало?

— А, большое дело! У тебя по молодости лет превратное понятие о большом деле. Вот эта штука, на которую ты боишься дохнуть. Посмотри на нее внимательней. Ты все еще воображаешь, что она несет в себе разрушительные силы и миллионы? Да она, могу тебя уверить, безобидна, как молочная каша.

Инженер Бирк щелкнул пальцами и проворно обернулся. В его поведении было какое-то озорство, граничившее с невоспитанностью. У Эмануэля даже зачесались руки: хотелось влепить ему пощечину, как будто это был его сверстник. Он преодолел искушение и стремительно удалился. Он надеялся, что ему удастся собраться с мыслями в тихом парке Монбижу, — но здесь, как оказалось, Мулле собирался убить Шаттиха, и тихий парк был далеко не тихим. Что общего у Мулле с личным врагом Эмануэля — Шаттихом? Пусть бы занимался своими сомнительными делами в баре «Централь». А право на Шаттиха Эмануэль оставляет за собой. И он вырвал его из рук убийцы Мулле — вырвал из ревности.

Бомбу он вручил Шаттиху с каким-то сложным чувством. Это могло сойти за шутку. Когда Шаттих ее откроет, то, может быть, найдет в ней сахар, а может быть, ровно ничего не найдет; Эмануэль хотя и не совсем ясно, хотя и с некоторым внутренним протестом, но все же понял Бирка. Может быть, к злоключениям Эмануэля Бирк отнесся иронически: «Вот тебе бомба, мальчик. Для тебя это пустышка, ты же ни черта с ней не сделаешь» — что, к сожалению, было верно. Исчерпав все свои душевные и физические силы, Эмануэль вернулся с охоты не солоно хлебавши, так не все ли равно, настоящая эта бомба или мнимая. Может быть, это как раз и есть самая заправская бомба! Так получай ее, мистер главный директор. Возможно, что тебе улыбнется счастье! И он предоставил ему выбор — либо швырнуть ее в публику, разгуливающую в парке Монбижу, либо нажить на ней уйму денег. И то и другое Эмануэль находил правомерным и в то же время достойным презрения. Он был полон отчаяния и поэтому дразнил себя: а вдруг бомба настоящая! Это будет очень смешно. Зато в спокойной глубине души, куда не проникало шумное отчаяние, было уже решено: «Она пустая, это ясно, и убирайся с ней ко всем чертям».

Он снова поднялся на лифте. О своем тесте он уже не думал и, забыв все, к чему так страстно стремился, жаждал одного: спать! Но когда он вышел из лифта, кто-то показался на лестнице. Он не поверил своим глазам — Марго. Почему его так поразило ее появление? Ему почему-то казалось, что он уже никогда ее не увидит. Втянутый в водоворот событий, он покинул, забыл ее и еще ни разу о ней не вспомнил.

И при первом же взгляде на Марго в нем сразу ожил образ Инги, лишь слегка затянувшийся дымкой, снова вскипел шум битвы, из которой он только что вышел, в душе поднялась горечь поражения, и от всего остались только стыд, озлобление, стыд… Марго подошла ближе; Эмануэль откинул было голову назад. Но когда лицо его исказилось и из глаз брызнули слезы, он снова опустил ее, задев плечо и щеки Марго. Его руки касались ее, как бы ища защиты, но защиты не нашли, так неприступно она держалась.

— Ты меня больше не любишь? — всхлипнул Эмануэль.

Между тем руки его обнаружили на ее платье хлопья сажи. Он заметил, что ткань измята. Тогда он поднял глаза и увидел ее лицо, носившее следы бессонной ночи. Она взглянула на него широко раскрытыми глазами. С каждым мгновением она казалась ему все более и более прекрасной. Она хорошела потому, что перестала сопротивляться и как бы вбирала его в себя — ведь он искал у нее защиты. Ее тело, почувствовав на себе его руки, уступило раньше, чем сознание.

— Где же это ты шаталась? — спросил он.

— Иди домой! — потребовала она. И только теперь заметила, что они стоят, обнявшись, на площадке лестницы. Она торопилась уйти отсюда, как бы отрекаясь от своей слишком поспешной уступчивости. Нет, пока еще время не приспело. Он спросил: «Ты меня больше не любишь?» и «Где же это ты шаталась?» Инге он не задал бы таких вопросов, с ней он — одно, и если она где-то шаталась, то с ним.

Марго быстро обошла всю квартиру — нет Инги! Никого нет, и только за столом, — не в кабинете, а в столовой, — сидит отец. Он навалился на стол и был очень бледен.

— Тебе дурно, отец? Папочка, папа, почему ты не остался в больнице? Почему ты не лежишь?

— У меня не хватило терпения дожидаться, детка.

— Чего? — спросила она, но достала из своей сумочки какую-то бумагу и подала ему. Он прочел.

— Хорошо сделано, — повторил он несколько раз. — Хорошо сделано, родная! Большое спасибо, детка моя любимая. Мы все в этом нуждаемся. Каждому из нас воздано должное — благодаря твоему мужеству и ясному уму. Меня переводят на работу при нашем высшем начальнике, на это я и надеяться не мог. Правда, вряд ли я…

Он не кончил, поднял было руку, чтобы указать на свое изможденное тело, но передумал и отвернул голову, чтобы никто не заметил, как он побледнел.

Эмануэль схватил бумагу, лежавшую на столе.

— Что такое? Мы все получили повышение. Очередность по боку… Это какое-то колдовство.

— Я приехала поездом, и оказалось, что на вокзале меня дожидался курьер. Он вручил мне эту бумагу, — сказала Марго, как бы оправдываясь.

— Это же нереально! Тут что-то не так.

Бирк пришел в себя, он взглянул на детей.

— Мальчик, ты ведь считал реальными и не такие возможности. В том, что ты себе нарисовал, как раз и было что-то «не так».

— Ах, я не вправе даже говорить, — пробормотал Эмануэль. Он хотел уйти. Марго остановила его взглядом. Ему стало стыдно, и он остался, но повернулся лицом к пустой стене.

Бирк жестом подозвал дочь и шепнул ей на ухо, когда она подошла:

— Нелегко тебе это досталось? Скажи правду мне одному. Или это письмо на тебя с облаков свалилось?

— Вчера вечером, когда мы летели, небо было безоблачным.

— Один из богов — и ты? Он похитил тебя?

— Я — его, — закончила разговор Марго. Отец больше ничего не спросил.

Эмануэль сказал в стену:

— Не все мы, увы, можем воспользоваться этой великой милостью, дорогая Марго.

— Ты, разумеется, займешь свой новый пост. Ты — директор.

— Это еще надо обдумать. Зато об Инге могу сказать определенно, что на дорогу ей не придется тратиться. Она уже на месте.

— А где же она?

Эмануэль, не оборачиваясь, подал ей телеграмму.

— Не понимаю, — сказала Марго. — Кто это? Известный актер?

— Да. Знаменитость. Я с ним знаком и горжусь этим. В телеграмме он спрашивает у меня…

— У тебя?..

— Не осталось ли здесь у Инги каких-либо долгов.

— Не понимаю. Кому она должна? Тебе?

— Понимай как знаешь. Он, во всяком случае, заявляет, что никакой ответственности за ее долги не несет.

— Да разве он вообще-то вправе платить за нее?

Эмануэль промолчал. А Марго могла бы сказать слишком много. Но одна мысль вытеснила все другие: кончено. Между Ингой и Эмануэлем все кончено. Как будто взвилась и засверкала на солнце струя фонтана. Как будто трелью рассыпалась в воздухе песня. Марго была ослеплена, она вздохнула всей грудью.

Раздался голос Бирка:

— Она попытает счастья в кино. Да это и больше подходит ей. При ее теперешнем состоянии ей просто повезло.

Марго испугалась: Эмануэль, пошатываясь, сделал несколько шагов и впился взглядом в ее отца.

В голове Эмануэля бурно проносились мысли: «Что ему известно? Откуда? Он говорит о ее руке — кто же ему сказал?» И вдруг он услышал в себе самом ответ на эти вопросы. Он вспомнил, что Бирк явился ему в опаснейший момент и предостерег его самолично. «Но действительно ли я видел его? Не был ли я просто вынужден упорно о нем думать — как сам Бирк просил меня раньше?» Эмануэль не мог ответить на этот вопрос. Да, Бирк приходил, — да, должно быть, он явился ему, иначе Шаттиха не было бы в живых. К сожалению, он, Эмануэль, недолго держал себя в узде, и если Шаттиха он пощадил, то Инге прострелил руку. Эмануэль открыл рот, чтобы спросить: «Папа! Как чувствует себя Инга?»

Он заметил испуганное лицо Марго и заставил себя встряхнуться. «Какой вздор, — подумал он, но тут же сказал себе: — Осторожней! О таких вещах лучше не болтать!» И по спине у него опять, как тогда, пополз холодок, но теперь, задним числом, — еще сильнее.

Сам же Бирк думал только о новых перспективах, развернувшихся перед его любимой дочерью. Она будет блистать, она будет знаменита на весь мир, как в былые, уже забытые времена — он сам. Но если она для него потеряна? Если он уйдет из этого мира, не дождавшись ее возвращения? Ради чего это все? Да ради счастья, в сиянии которого она сделает свой первый шаг. Он забыл, какую трудную прожил жизнь, — другой он и не желал — надеясь, что ее жизнь будет полной, радостной и легкой. Он сказал:

— Вы ведь всегда жаловались, что с самого начала и навеки запроданы концерну. Инга от него избавилась, — это, как видите, случается. Одно только ей нужно — талант. Ни зависимости, ни протекции — только собственные достижения! Так и я начинал когда-то.

— То — ты! — произнес юный, чистый голос. Маленькая Сузи незаметно вошла в комнату и прислушивалась к разговору — ведь речь шла о ее старшей сестре, а это касалось и ее. — Так было в твое время, папочка. У вас еще были деньги, и вам, говорят, позволяли работать на собственный страх и риск. А Инга в кино будет не самостоятельнее, чем в концерне, — объявила шестнадцатилетняя.

— Какая там свобода и откуда ей взяться, — презрительно отозвался Эмануэль.

Бирк вынужден был согласиться, он сказал:

— Если бы свобода была от мира сего, никто не посмел бы ее чернить.

Маленькая Сузи ушла в кухню варить кофе. Вдогонку ей крикнули:

— Теперь ты можешь нажать на Ингу, чтобы она и тебя устроила. Теперь тебе незачем домогаться, чтобы тебя взяли в придачу к участку, который покупает кинокомпания.

Молодой, чистый голос ответил:

— Так оно было бы вернее. Инга начинает иначе — может, у нее и выгорит. Я, во всяком случае, ни за что не буду сниматься, пока она в кино. Две сестры — ясно, что выдвинуться может только одна, а у нее как раз подходящие данные. Выходит, таланта у меня вдвое больше, а успеха не будет и наполовину? Нет уж, спасибо.

Она варила кофе. Ей хотелось сказать еще кое о чем, но слова не так-то легко сходили с языка. Это отчасти касалось ее брата Эрнста, о котором никто почему-то не вспомнил. Наконец она заговорила: открылась подходящая вакансия, платят хорошо и подчиняешься только одному человеку. Но ее уже не слушали, в столовую почти одновременно вошли Нора Шаттих, Эман, Рольф Бирк и Элла, старшая из сестер. Ей уже доложили о необыкновенном счастье, свалившемся на их семью. Повсюду уже судили и рядили об этом происшествии, словно о каком-нибудь победном вторжении на чужую территорию.

— Папа, я думаю, что теперь все изменится к лучшему, — вздыхала Элла, обнимая отца и сдерживая слезы.

Он погладил ее по щеке, благодарный за то, что она дернулась после многолетней размолвки. Да, он стремился к ней с большой тревогой, а значит, и любовью, пока она держалась вдали и сердилась на него за его бедность и свое обесцененное приданое. Все это уже позади, она здесь, он ласково касается ее лица, но ищет в нем Ингу. Ее черты мельче, жизнь — бесцветнее. Это его дитя, но не то дитя, которое где-то далеко, которое прекраснее всех, за которое ему будет страшно в час вечной разлуки — существо, с которым тяжелее всего расстаться, потому что он сросся с ним не только сознанием, но и всеми своими чувствами.

Элла подошла к Рольфу.

— Что это с отцом! Боже мой, он уже не жилец.

— Тс! — сказал врач. — Не пугай его! Хотя он как будто и сам не заблуждается на этот счет.

— Неужели сердце? Ах, Рольф! Это от шока, который он получил при падении на мосту?

— Сначала не было ничего серьезного. Я только заметил, что ему хотелось казаться более больным, чем он был на самом деле, судя по исследованию. Предчувствие? Во всяком случае, он был удручен. Замкнулся в себе. Могу лишь догадываться, что он поддался каким-то неизвестным мне обстоятельствам, которые, может быть, даже сам создал и которых я не понимаю, — закончил врач.

— И теперь он очень болен — уже в самом деле очень болен?

— Мы отпустили его домой. У нас он буквально таял день ото дня. А здесь опять окреп.

Этот разговор был прерван шумным появлением Эмана. Он преподнес Марго цветы, а всех остальных проникновенно поздравил. Бирка он назвал глубокопочитаемым учителем, перед которым преклоняется молодежь. Обратившись к Марго, он сказал:

— Сударыня, я остался верен вашему мужу. Рапп, кто остался тебе верен? Он это подтвердит, мы оба стойко боролись с превосходящими силами врага. Меня поддерживало прежде всего чувство искренней дружбы к Эмануэлю.

— Но, кроме того, вы поняли, что сила на стороне концерна.

У Эмана даже дух захватило — Марго попала в цель. Поэтому он напустил на себя таинственность.

— Теперь я могу признаться, и то лишь намеком: действительно, существует нечто такое, — ну, вроде отдела контроля. Не стану утверждать, что не имею к нему никакого отношения, и если бы я не доложил высшему начальству обо всем случившемся в той форме…

— То мы бы не получили повышения, а были бы уволены.

— Были бы привлечены к ответственности! — уточнил он, оглядывая всех своими острыми глазками. — Милая госпожа Марго, между нами произошло столкновение, но я начисто об этом забыл. С меня довольно, что своими связями я добился для вас успеха.

— И я удовлетворена, — сказала Марго и подала ему руку.

Эман обнял Эмануэля, он назвал его «старина», глаза его увлажнились. Он сообщил всем собравшимся, что в связи с последними событиями ему тоже предоставили более высокий пост — он с благодарностью принял поздравления, — но те же события требуют как раз от него усиленной работы. И он исчез со сцены, как всегда — с деловым видом.

Бирк смотрел ему вслед дольше, чем другие. Его самочувствие улучшилось, и он высказал несколько занимавших его мыслей. Обращался он к Норе Шаттих — не то чтобы эти мысли как-то особо ее касались; но она вошла и подсела к остальным необычайно тихо, и никто не знал, каким ветром ее занесло сюда.

А Нору занесло сюда потому, что ей было нестерпимо оставаться одной и она ждала чего-то страшного.

Шаттих, точно мальчишка скакавший от дерева к дереву в парке Монбижу, становился с каждой минутой ближе ее сердцу — чему ни она, ни он никогда бы прежде не поверили. Она перестала его критиковать — она-то, которая не могла отнестись без критики даже к почтальону. Пусть остается таким, каков он есть, был бы только цел и невредим, он ей нужен. Карл-Август, ты нужен ей хотя бы для того, чтобы она могла помериться с тобой силами, — под конец это все же стало ясно. У нее еще красивая спина, а ты в свою очередь еще можешь «найти лазейку», как ты выразился бы на своем языке. Может быть, вы так и останетесь неприятными друг другу, но вместе вы будете не так болезненно переживать свою старость.

К Норе Шаттих, встревоженной, растерянной, и обратился инженер Бирк. Может быть, он хотел просто рассеять измученную страхом женщину. Злоключения Шаттиха, по-видимому, не остались тайной для Бирка — как и прочие события последних дней. Но подводя итог всему происшедшему, он начал с Эмана.

— Это представитель одной трети сил, рвущихся к успеху. Одной трети, сударыня, тех, что пускают в ход связи.

Он мог бы сказать: как наш Шаттих. Она поняла это и даже попыталась, бедняжка, ответить высокомерной улыбкой.

— Но ведь оказалось, что Эман вел себя честно, — сказал Эмануэль с теплой ноткой в голосе.

— Он представил честный доклад концерну — после многих нечестных действий. Когда ты собирался в Берлин, я сказал тебе в виде напутствия, мой мальчик, что в дружбе конец венчает дело. Поздравляю тебя с твоим другом Эманом! О второй же трети, сударыня, приходится говорить с еще большим прискорбием.

Эмануэль возразил:

— Неужели ты говоришь о Мулле? Эман орудует с помощью связей — пусть его, так делают многие. Но если Мулле делает ставку на убийство, то какая же это треть?

— Он подвизается на поприще насилия — там, где в наши дни бьется за успех по крайней мере третья часть человечества. Может случиться, что этим путем придешь к цели даже скорее, чем с помощью связей. И, заметьте, Мулле причислял себя к силам охранительным, хотя иногда он колебался и даже говорил о Ротфронте. Так ли это? На это, конечно, трудно ответить. Пожалуй, в нем было кое-что от великих людей действия, полководцев, магнатов промышленности — душа насильника. Но так как остального ему не хватало, он стал убийцей, к счастью никого не убившим. Не сомневаюсь, сударыня, что мой старый друг Шаттих скоро прибудет здрав и невредим. Я ведь знаю, какая у него выносливая натура.

Дыхание Норы стало еще более неровным. Марго подхватила мысль отца:

— Я знаю — третья и последняя часть стремящихся к успеху сил, как ты их называешь, отдает себя труду. Только труд, других средств не существует, если не говорить о связях и убийстве. Ты всегда этого придерживался, папа. А теперь скажи — ты утвердился в этом?

— Считаю, что да.

— Я, кажется, начинаю понимать, почему ты придумал это большое дело.

— Да ведь все это — миф, — шепнул Эмануэль.

— Знаю, — спокойно сказала Марго. — В этом меня убедило само течение событий. Когда мне пришлось так энергично бороться за тебя, я поняла, что больше не за что бороться. Это и было большое дело — и никакого другого.

Оба после этих слов стали потихоньку отходить от остальных. Они еще вставляли иногда словечко в общий разговор, но мысленно были уже в парке, который расстилался позади них, — ведь стоило проскользнуть в дверь, выйти в кухню и на балкон, а там уже — высокие зеленые кроны.

Бирку пришлось самому извлечь мораль из своих действий.

— Ты понимаешь, детка, почему я на несколько дней вселил в вас веру, что вы можете без всякого труда нажить большие деньги?

— Разве это такая редкая вещь?

— Эти дела не для вас, я вас знаю. Вы такие же люди, как все, и будете трудиться всю вашу жизнь. Но именно поэтому вы одарены способностью радоваться. Никто не способен так радоваться, как труженик. Не забывайте этого, когда ропщете, что концерн взял на откуп ваши жизни и что вы — лишь частица силы и никогда не будете ею целиком. Зато вы целиком — радость. В каждом из вас — вся радость, существующая в мире.

Они ничего не ответили — все ближе придвигаясь к выходу, все ближе к зеленым кронам.

— Если бы только снова вернулась к тебе радость жизни, Эмануэль, — прошептала Марго.

— Я хотел, чтобы вы один только раз изо всех сил погнались за счастьем, которого не заработали. Я сочинил и инсценировал это с единственной целью, чтобы напомнить вам о вашем неотъемлемом достоянии — радости. Теперь вы достаточно пережили, чтобы снова обрести способность радоваться. Не правда ли? Вы сразу узнали великое множество вещей.

— Он прав, — нехотя подтвердил Эмануэль. — Хотя, по существу говоря, это прописная истина.

— Но ее не сумели нам втолковать, — сказала Марго. — Сколько дней все это продолжалось? В субботу в этот же час с папой произошло несчастье. Сегодня вторник — стало быть, трое суток. За три дня мы действительно обогатились жизненным опытом. В этом нельзя с ним не согласиться.

— А взять хотя бы одно то, что у нас с тобой, Марго, опять все наладилось.

Они обнялись и сделали еще один шаг к выходу, к зеленым кронам. Но вдруг Марго осенила одна мысль; она повернулась и подбежала к Бирку.

— Папочка! Что мне пришло на ум! Нам же просто повезло. Большой заработок, который теперь у нас будет, — это же не плод честного труда, это плод обмана, сочиненного тобой.

— И тобой — а ведь для него понадобилось больше храбрости, — ответил отец, глядя ей в глаза. — Но не будь счастливого случая, не помог бы и обман. Говоря: труд, я разумею труд, уменье, случай. Эти три силы могут многое дать.

Элла, старшая сестра, толкнула Рольфа.

— Что ж это? Папа ничего не изобрел? А я думала, что все эти радостные события связаны с большим делом, о котором все толкуют. Какое разочарование!

— Папа, ты не изобрел взрывчатого вещества наивысшей бризантности? — спросил Рольф.

— К чему, мальчик? Разве ты допускаешь, что в воздухе содержится питательное вещество?

— Нет.

— И я так думаю. Но раз я ничего не изобрету, то мне разрешается помечтать. А мечта моя о том, чтобы открыть нечто несуществующее и все же единственное, что стоит открывать. Питательное вещество, которое никто не властен удорожить, и значит — свободу.

— Что ж это? — пробормотала Элла. — Я разочарована.

Так как в цепи событий возникла брешь, она считала бесцельным оставаться здесь и ушла. Она кивнула Рольфу. Сестры были заняты, а отец, весь в темном, неподвижно сидел у стола, словно свой собственный портрет.

Это был обеденный стол — семейный стол, за которым так часто собирались многочисленные дети Бирка. Теперь Бирк остался, казалось, в полном одиночестве.

Он сидел боком к столу и опирался на него правой рукой, точно отдыхал после работы. Да и речи его были такие, какие говорят по окончании всех трудов — не слишком интересные для тех, у кого завтра утром снова начинается день. Его левая рука неуверенно двигалась в подозрительной близости к сердцу. Врач, его сын, испытующе присматривался к этому лицу, к широко раскрытым глазам, которые становились все темнее и смотрели удивительно открытым взглядом. Иногда кровь отливала от лица, тени на лбу сгущались, и тогда казалось, что весь он тоскливо и жадно отдался какой-то мечте.

На прощание Рольф, расставаясь с отцом, попытался подбодрить его сердечными, теплыми словами:

— Твоя новая работа при высшем начальстве вдохнет в тебя свежие силы, дорогой отец. Ты склонен к депрессии — я полагаю, потому, что в последние годы не получал должной оценки. Вот единственное, чего тебе недоставало, но теперь это уже в прошлом.

— Да. Мне, правда, не верится, что я еще… — начал было Бирк теми же словами, которые он произнес, когда узнал радостную новость.

На сей раз его перебила Нора Шаттих. Раскрыв рот, она явно сама не знала, что сейчас скажет. То, что волновало ее, наконец невольно вылилось наружу:

— Если ко мне приведут Карла-Августа и окажется, что ему нужен уход — что мне делать? Я вообще в этом не сильна, но сегодня я совсем беспомощна: осталась без горничной. А ведь сейчас самый неподходящий момент, чтобы впускать в дом чужих людей, соглядатаев.

— Возьмите меня, сударыня, — сказала маленькая Сузи, словно выросшая из-под земли. Все смотрели на нее с изумлением, и она объяснила — Да, я отступаюсь от всего другого. Хорошо уже и то, что я буду зависеть только от одного лица, а с госпожой Шаттих мы поладим. Между прочим, — не переводя дыхания, выпалила под конец Сузи, — Мариетта сбежала с нашим братом Эрнстом.

Рольф пришел в ужас, Марго и Эмануэль были по меньшей мере изумлены. Только Бирк взял под защиту Эрнста.

— Эти маленькие катастрофы лучше, чем ничто. Эрнст будет работать. Он будет работать еще больше, чем вы!

— И ему подвернется еще более счастливый случай? Ну, как же, случайная встреча — и его возведут в княжеское сословие! — сказал Рольф.

Не успел он кончить, как раздался звонок. В комнату вошел человек и в ужасе уставился на жену главного директора.

— Да, — произнес он, словно по зрелом размышлении. — Так и должно было случиться.

— Господин Лариц! Вы опять здесь? — спросил Бирк.

Рабочий обратился к жене главного директора:

— Вы застрахованы? Нет, — сам себе ответил он на этот вопрос. — «Моя вдова ничего не получит», — сказал господин главный директор.

Рольф нетерпеливо спросил:

— Надеюсь, с главным директором ничего особенного не случилось?

— Нет, он отделался испугом, но это какое-то чудо, на которое никто уже и не рассчитывал. Картина была ужасная. Я тоже спасся только чудом, да ведь я был пьян. Господин главный инженер подхватил меня, а то бы я кувырком полетел с лесов. К сожалению, господин главный инженер все-таки попал в беду. Захворал — и надолго. Сколько процентов трудоспособности, господин главный инженер?

Рольф попросил Ларица не уклоняться от темы.

— Господин Лариц! Госпожа Шаттих желает знать, что случилось с ее мужем.

— Картина была жуткая. Господин главный директор поднимается на новый мост и приказывает нам всем очистить его. Мы сходим вниз, но нам велено отойти еще дальше. Человек шумит, кричит — словом, сам на себя не похож. Пьян? Нет, не сказал бы, скорее — спятил. Вдруг он бросается бежать, чем-то машет, я даже сначала подумал, что это мелькает его лысина. Но оказалось — другое. Эта штука упала, но лежит себе и не взорвалась. Мы потом проверили — нет, лежит, ничего не случилось. А господин главный директор все смотрит вниз: что будет? А потом — рухнул на землю. Я только хотел знать, господин главный инженер, почему он это сделал на нашем мосту? Он что-нибудь имел против нас?

— Мы с ним старые друзья, — сказал Бирк. — Он чувствовал себя очень несчастным и решил, что все кончено. Последние его мысли были о том, что нам вместе довелось пережить, и он хотел забрать с собой это пережитое, как тот мост, с которым он взлетит на воздух. — Он встал и помог встать со стула жене своего друга. — Милая госпожа Шаттих! Как это чудесно, что он жив. Примите его!

Для Норы это был уже решенный вопрос. Когда она ознакомилась с фактами, напрасная печаль ее покинула. Ей предстояло иметь дело с живым Шаттихом! Она уже не называла его Карл-Август. Из туманной дали вновь вынырнул тот договор — ей опять придется воевать за повышение своих доходов. Но все складывается не так, как он задумал.

Она жестом подозвала маленькую Сузи и попросила молодого врача встретить с ней мужа, оказать ему помощь. Вслед за ними откланялся вестник несчастья Лариц.

В квартире осталась влюбленная пара — впереди, на балконе, под зелеными кронами, до которых она, наконец, добралась, а позади, в одиночестве, — умирающий. Он все думал о радости — беззвучно, про себя, если уж никто не хотел его слушать.

«Учитесь радоваться, — думал он со страстной сосредоточенностью. — Большое дело не существует, его пришлось выдумать. Действительность — это ваши сердца, и они еще здоровы».

На балконе, под зелеными кронами, Эмануэль говорил Марго:

— Мы отлично держались. И вполне заслужили успех.

Он уже почти забыл о своих злоключениях и все достигнутое приписывал главным образом себе. Марго была с ним согласна.

— Кто погорел на этом деле, так это бедняга Брюстунг. Увы, я убежден, что ему никогда не выдвинуться. Если не везет с женщинами, то и в остальном нет удачи.

— Пожалуй, ты прав, — искренне согласилась Марго, но это уже относилось к той странице их жизни, которая была связана с Ингой. Они могли бы смутиться, но только крепче обнялись. Уже вечерело; освещение, воздух, ароматы обострили их чувства. А тут еще в церкви св. Стефана запели колокола. Священник торжественно праздновал свое примирение с бывшим рейхсканцлером и благодарил небо за его спасение.

«Что такое большое дело? — думал Бирк. — Пока не ушла молодость, мы не сознаем, что большое дело — всего лишь выдумка. Поэтому оно видится нам в образе радости. Когда же мы состарились и от многого отрешились, большое дело — это воплотиться в идею, раствориться в ней и все же сохранить здоровое сердце. Я не сумел его сохранить — и покидаю тебя, Инга». Он тоже заключил этим именем цепь своих мыслей, прежде чем навеки умолкнуть.

Воздух, свет, ароматы под зелеными кронами все сильнее волнуют чувства. В словах двух влюбленных слышатся сладостные, победные такты колокольного звона. Линелалилан, линелалилан, я люблю тебя, я люблю тебя.

«Не покидать Ингу!» — все еще мечтал тот, другой, уже готовый исчезнуть — после всех своих ошибок, страстного стремления к познанию и попыток сотворить собственную притчу о жизни, в которой было много мудрого, но кое-что осталось неразрешенным.

Линелалилан, люблю тебя, волна ароматов, ласка звуков, бледный и таинственный лик страсти… Они готовятся к одному из актов, утоляющих жар души и плоти, а он — к последнему, величайшему. Но как ни полно их слияние, им не разгадать смысла большого дела. Он, склонивший голову на плечо, потом на руку и, наконец, на стол, постиг его.