Сочинения в 8 томах. Том 8. Литературная критика и публицистика

ТОЖЕ МНЕ РЕВОЛЮЦИЯ!

ля ее зачинщиков, очевидно, очень важно, чтобы она действительно считалась революцией. Ноябрь 1918 года — для них это была не революция, а преступление, совершенное одиночками. Они считают своим долгом начисто отрицать ее — у них, видите ли, тоже есть своя национальная гордость. По всей видимости, они в восторге от собственных дел, включая преследования и зверства. Они получают особое удовольствие, навлекая на себя всеобщее осуждение, и тем тверже они убеждены, что совершаемые ими дела являются подлинно немецкими.

Я полагаю, что они заблуждаются, и настоящая Германия, за которой будущее, не имеет с ними ничего общего. Трудно держать разъединенными отдельные части этой страны. Ее населяют четко разграниченные расы, но гораздо важнее, что они цивилизовались в совершенно различные времена. Это частично объясняет царящую между ними ненависть. Кроме того, здесь уживаются резко различные культурные влияния, имеющие каждое свое особое направление. Немцы и сами себя всегда с трудом понимали; поэтому национальный вопрос является их постоянной заботой, и они сами никогда не знают, что же именно является истинно немецким.

Две тысячи лет сидит нация на своей земле; казалось бы, за такой срок это дело хотя бы в ее собственных глазах могло бы уже приобрести ясность. Но нет, время от времени что-нибудь дает ей толчок, после чего она возбужденно заявляет: «Наконец-то я стала нацией!» Только что такой толчок дали ей Гитлер и его чуднее движение. Печальный успех Гитлера зависит, конечно, и от этого, но он имеет и другие причины.

Этот «великий» человек имел дело с массой хотя и однородной, но исповедующей различные идеи; страна узнала себя лишь недавно. Она была сложена из опустившихся, обедневших слоев народа. Мелкая и средняя буржуазия незадолго до этого пролетаризировалась и чувствовала лишь вражду к своему ближайшему спутнику — пролетарию, который уже раньше стал сознательным представителем своего класса. В последнее время, из-за длительного периода безработицы, рабочие во многом утратили свое классовое самосознание. Все было ослаблено, их вера в социальные идеи, вся их былая гордость. «Великому» человеку оставалось лишь месить мягкое тесто.

Но и, помимо того, воздух был заряжен революцией. Даже низко павшие массы не станут жертвовать собой ради интересов, прямо противоположных их собственным, ради интересов нескольких богачей, кем бы они ни были: промышленниками, крупными землевладельцами или представителями бывших правящих семей. Однако именно эти люди и оплачивали национал-социалистское движение. «Этого они не должны заметить, — сказали дельцы. — Мы просто будем утверждать, что классовых противоречий не существует. Нация — едина. Вперед на борьбу с марксистами, которые ее раскалывают! Делать революцию — значит уничтожить социальные идеи вместе со всем, что из них вытекает: профсоюзами, парламентаризмом и всем республиканским человеколюбием. Наша революция — это революция нации против партий и против всех, кто хочет думать. Разум — враг. Сплотимся против него! Наконец мы стали нацией! Возненавидьте всех, кто хочет помешать нам стать, наконец, нацией! Все что есть в нас революционного — это сила нашей ненависти!»

Ненависть не только как средство, но и как единственная причина возникновения мощного народного движения — это могло прийти в голову только «великому» Гитлеру. Ведь каждая революция имеет на вооружении и ненависть, причем неважно, насколько она оправдана. Но в общем она направлена против власть имущих и богачей; она лишь подкрепляет те требования, которые и без того понятны. Здесь же — ничего похожего. Еще никто никогда не видел народа, который ненавидел бы себе подобных — малых, слабых и бедных, а заодно и тех отдельных людей, кто думает за них и из чувства справедливости стоит на стороне угнетенных.

«Великий» человек изящно называет их интеллигентско-профессорской сволочью. Его не смущает мировое имя какого-нибудь Эйнштейна или Томаса Манна. Пусть они проваливают, тогда народ будет видеть только его одного. И вот он этого достиг. Даже марксисты сломлены той ненавистью, которая ложится на их головы. Это выглядело буквально устрашающе — вся эта ожесточенная ненависть, вызванная в людях против природы и вопреки очевидности, просто с помощью лжи. Но это должно было удаться тем, кто имел дело с обедневшими, особенно духовно обедневшими массами. Если бы кто-нибудь спросил у иного бедняка: «Как это случилось, что ты состоишь в той же партии, что и принц Такой-то Прусский?» — бедняга смог бы лишь пожать плечами. В нем, невежественном и некультурном человеке, каким он был, играючи удалось возбудить ненависть к республике для той цели, чтобы он не заметил истинных виновников своих несчастий. Двадцать лет назад, еще не ослабленные нищетой, все бы сразу учуяли жульничество. Это молодое поколение ничего не знало о довоенных временах. Оно не знало учения Маркса, только его имя, и то в качестве пугала. Одни считали его большевистским вожаком в Москве, другие надеялись, что в один прекрасный день он будет схвачен, и не где-нибудь, а в редакции еврейской газеты. Марксизм и еврейство ассоциировались в умах ограниченных людей. Так их унаследованная враждебность к евреям приобрела новые основания. В законах капитализма они ничего не понимали и поэтому с готовностью держались за одних евреев. Ибо эта раса была им чуждой и угрожала расстроить их единство, — как если бы фактически было доказано, что единство расы вообще существует.

В этом народном движении истинная проблема капитализма была надувательски смазана, а на ее место оказался поставлен продукт фантазии — расовая теория. «Человеческий материал», на который фюреры рассчитывали, надо было прежде всего избавить от труда думать. В этом деле и сами фюреры не имели большого опыта. Ни одной минуты не задумывались они над связью событий, их смыслом и источниками. Их внимание привлекали всегда лишь отдельные люди: ноябрьские преступники, евреи, интеллигенты. Ненавидьте! Ненависть принесет вам счастье!

В последний раз, когда Брюнинг, последний канцлер республики, выступал публично, он уверял, что несправедливо думать, будто его занимают личные дела. Всеми своими помыслами он-де вместе с миллионами безработных и с теми социальными реформами, на которые они имеют право. Но в тот же час, когда он произносил эти слова искренним, естественным тоном, тысячи других голосов ревели в репродукторы и отравляли всю Германию ненавистью. Уже давно национал-социалистские подстрекатели кормили ею народ, теперь они были близки к цели, республика висела на волоске. Верховный жрец ненависти, который вскоре должен был вступить на место благонамеренного Брюнинга, — национальный герой Гитлер метался по стране в автомобиле, облетал ее по воздуху, раздваивался, выступал одновременно в нескольких местах, и с его губ, постоянно покрытых пеной, срывались звуки, которые скорее звучали по-балкански, чем по-немецки. Однако они все-таки сумели добиться того, чтобы немцы смертельно возненавидели других немцев.

В течение многих лет совершенная техника служила для насаждения одной только ненависти: в конце концов это привело к победе «великого» человека и его движения. Он встретил мало сопротивления, и предатели помогли ему. Потоками изливалась его неистощимая ненависть и неприкрытая алчность; все удивлялись его бесстыдству и учились у него.

Если он орал в громкоговоритель: «Я ненавижу их! Я хочу отнять их должности! Я хочу всей власти!» — то его современники понимали его. Они и сами слишком часто имели пристрастие к неправедным успехам, в то время как все, что честно и справедливо, мало их интересовало. Персона фюрера по праву принадлежит своему времени, и эта немецкая разновидность революции характерна для своего века.

В ИМПЕРИИ БАНКРОТОВ

от совершившийся факт, свидетельствующий о несомненном чуде. Поэтому некоторые сторонние наблюдатели немецких событий и обнаруживают склонность изменить свою точку зрения. Режим существует и старается укрепиться; в результате для них он заслоняет собой Германию. Только потому, что гитлеровская диктатура имеет место, они приучают себя рассматривать ее как выражение духа этой страны. Даже империя кайзера не обнаруживала так полно своей сущности. Республика же, предшествовавшая диктатуре, была явлением половинчатым, смесью страха и притворства.

Только теперь такому наблюдателю кажется, что он присутствует при саморазоблачении немецкой нации. Все ее прошлое приобретает в его глазах единственный смысл, расовое государство представляется логическим завершением ее истории.

Справедливости ради стоит внимательно рассмотреть такое ненадежное явление, как немецкая нация. Уже и раньше имелось достаточно оснований, чтобы мало ей доверять, а теперь, наконец, она и вовсе не скрывает свое подлинное лицо. Я хотел бы лишь обратить внимание на то, что немецкая нация находится в центре континента. Без нее не может быть никакой европейской политики, подавно не может быть единой и умиротворенной Европы, которая каждому, обладающему способностью предвидеть, представляется неизбежной необходимостью. На этом зиждется будущее всего западного мира. Другого будущего он не имеет.

Как бы то ни было, в Германии власть попала в руки меньшинства, которое длительное время удерживает ее при помощи гражданской войны. Ибо подавлять других и затыкать им рот — это не в обычаях мирного времени, это означает гражданскую войну. Очевидно, те, кто в меньшинстве, чувствуют себя завоевателями, когда бросают одних своих противников в тюрьмы, толкают других на бегство за границу или на смерть, порабощают большинство людей или сводят их с ума при помощи пропаганды, которая имеет свою систему и является неслыханной. Именно необходимость в такой пропаганде несомненно свидетельствует о состоянии войны в стране. Какими же слабыми и спорными должны быть устои режима, если на службу ему ставится такой беспримерный аппарат. Простая правда, отвечающая общим интересам, никогда еще не нуждалась в такой шумихе, чтобы восторжествовать.

Однако тот, кто рассматривает теперешний режим как нечто окончательное, должен был бы понять, что этот режим является полной противоположностью тем условиям существования, которых жаждет мир и человечество и страстно желает большинство мирных граждан, не исключая и немцев. Если видимость и говорит против Германии, то все же нельзя предоставить гитлеризму честь являться воплощением немецкой души. Иначе следовало бы предположить, что в центре Европы сидит нация, которая своей вечной строптивостью раз навсегда отрезает себе все пути к возрождению.

Это не доказано, и можно легко убедиться в обратном. Например, налицо известная всем перемена в австрийском общественном мнении. Большая часть населения Австрии была за воссоединение с Германией, пока Германия была республикой. А теперь там об этом никто и слышать не хочет, в том числе и австрийские фашисты! Эта страна рассматривает себя как второе немецкое государство, и, несмотря на различные в своей основе пути исторического развития, австрийцы и южные немцы связаны тесным родством. Невероятно, чтобы они почти единодушно стали отрицать гитлеризм, если бы видели в нем нечто подлинно немецкое.

Из этого со всей очевидностью следует, что Бавария поступала бы точно так же; но она не была свободна и подверглась насилию. Католическая, демократическая страна была скована по рукам и ногам и разграблена бандой фанатиков-расистов. А в это самое время часовые с примкнутыми штыками стояли у постелей тяжелораненых министров. Гитлеровцы утверждают, что в Германии произошла революция. Ах нет, это было порабощение. Это было насильственное подавление народа, не решавшегося ни на какое сопротивление.

Ибо насилие словом и делом неистовствовало уже слишком давно, и никто давно уж не думал об обороне. Все были заранее готовы к захвату Гитлером власти, это казалось роком. Массы были загипнотизированы пропагандой. Что же касается главарей республики, то они, не покончив с этой пропагандой пока еще могли, под конец потеряли уважение друг к другу. Республика потонула, из нее вышел весь воздух. Это трудно понять тем, кто не пережил последние месяцы республики. Люди впали в такое состояние духа, когда и надежды никакой не остается и в худшее верить не хочется. Люди глядят, безвольно уставившись, на надвигающуюся катастрофу, и, несмотря ни на что, до последней минуты их наполняет чувство презрения к ней!

Я еще вижу их, собравшихся вместе в одном берлинском доме, министров, парламентариев, писателей; все они — жертвы дикой силы, которая надвигается, уже протянула лапу за властью, не в силах больше ждать, готовая схватить. Они сами вызвали эти надвигающиеся бесчинства именно тем, что были так цивилизованы, именно тем, что презирали слепую варварскую силу. Теперь на них напал смех, полный отвращения, или внезапное, запоздалое возмущение. Один предался бессмысленному оптимизму, другой даже выражал любопытство. Собственно говоря, что должно произойти? Этого им недолго оставалось ждать.

Республика должна была потерпеть поражение, потому что она предоставила своим врагам все свободы, а себе не взяла ни одной. Массы были за нее, и она могла их удержать, ей нужно было лишь захотеть. Даже ее бездействие лишь в малой мере отчуждало от нее принадлежавшее ей большинство. Уже захватив власть, гитлеровцы все еще оставались в меньшинстве, пока они не решились на прямое насилие. Сигналом явился пожар рейхстага. Не произойди он, диктатура не смогла бы найти другое применение этому зданию.

Самый факт применения гитлеровцами насилия говорит за то, что завоевать народ можно было лишь с трудом, искусственно. Разнузданная пропаганда недостаточно подготовила народ к такому хозяйничанью. Надо было сначала довести его до того, чтобы он сам совершил непоправимую подлость. Охота на евреев была гнусностью, превратившейся в «народный праздник», с выставками и ревом. Срамом для Германии были массовые аресты, пытки и убийства, смещение с должностей и преследование республиканцев, которых объявили марксистами, и всех здравомыслящих людей левых убеждений, которым навесили кличку культур-большевиков. Однако начало всему этому положил не немецкий народ. В этом виноваты те, кому было настоятельно необходимо сделать этот народ подлым, чтобы он в конце концов сам к ним примкнул.

Таковы обстоятельства. Бессовестные люди собрались вместе, чтобы злоупотребить плохо охраняемыми общественными свободами. Кроме того, они обратили себе на пользу кризис, а он больше затрагивал душу парода, чем его хозяйство. С этим народом можно было делать что угодно. Это можно сделать и с любым другим народом во времена, когда он беспомощен и не в ладу со своей совестью. С тем же успехом его можно было бы направить на путь человеколюбия. Я знаю этот народ в течение всей моей жизни и могу утверждать, что он способен на добрые поступки, как едва ли еще какая-нибудь другая нация в мире. В первый период республики он был близок к этому. Тогда между классами общества, между вооруженной властью и гражданами существовало доверие, какого еще никогда не знала эта страна.

Но нашлись алчные, злонамеренные личности, целью которых было разрушение демократии, находившейся в стадии становления. Они подступили к этой стране, имея своим оружием ненависть, и оно подходило им. Ибо они — банкроты. Это необходимо иметь в виду. Ни один из них за всю свою жизнь не создал ничего полезного. Ни один из них не имел ни малейших шансов достигнуть чего бы то ни было иначе, чем путем разрушения и ненависти. Они не могли предъявить ни талантов, ни успехов, им не оставалось ничего другого как пропадать. Их жалкое существование уже граничило с адом. И именно их личная жажда мести, именно их ядовитейшая зависть и явились источником их силы. Как это ни печально, но этим они и смогли привести целую нацию в состояние, в котором она вызывает всеобщую ненависть. В защиту моей страны я констатирую, что этого отвращения заслуживают прежде всего они сами. Они одни в ответе.

Посмотрите на их деяния! Эти победители ведут себя, как банкроты, неуверенно и патологично. Они не знают, что для закрепления достигнутого требуется соблюдение чувства меры и умение предвидеть. Обычно, когда агитатору удается стать государственным деятелем, картина меняется. Эти же молодчики и на вершине власти остаются теми же, кем они были во времена своего жалкого дебюта — ненавистниками. Однажды разгромив «марксизм», они принимаются громить его снова. Людей, более ценных, чем они сами, они уничтожили, толкнули на самоубийство, и это — все. В этом — вся их власть.

Они не думают о том, чтобы восстановить разрушенный ими порядок. Их произвол становится все более безумным, ежедневно они изобретают новые насилия, и ничего больше они никогда не изобретут. Люди, называющие себя антимарксистами, занимаются реквизициями и присвоением реквизированного. Следовательно, они воры. Они захватывают частную собственность и воображают, что это распространяется только на их политических противников. Но роскошные автомобили, на которые они зарятся, и жирные банковские активы принадлежат не марксистам. Невозможно сдержать их ненависть и алчность, которые они сделали основой своей «системы», яд, которым они отравляют все отношения между людьми, без различия рас и партий. Как на подозрительных людей, сочиняются доносы на конкурентов, от которых нужно избавиться.

Выдумка, лучше всего показывающая, каковы они, — это костры для сожжения книг, каких они сами не смогли бы написать. Была собрана воедино целая духовная культура, они же были оторваны от нее из-за их бездарности. Банкроты! Наконец-то они получили возможность мстить за все прошлые беды. Крошечный литератор, он не был допущен в круг известных писателей, теперь он министр, он может излить все свое недовольство. Он произносит речь над пылающими трудами тех, кто так долго стоял на его пути. Впредь, конечно, театры должны будут играть его пьесы, и горе публике, если она не придет и не будет рукоплескать.

Такая степень бесстыдства бывает только при душевных болезнях, и их признаки ясно видны у всех этих банкротов с тех самых пор, как они вынырнули из тьмы. Один из них заранее раздобыл врачебное свидетельство, официально удостоверяющее, что он не отвечает за свои поступки. Согласно заключению врачей этот человек был не в состоянии преподавать нескольким гимназистам. Теперь он может проводить реорганизацию всей системы просвещения и чистку академий. Есть среди них и такой, который уже находился в больнице как душевнобольной. Теперь он большой человек в этой банде. Ночи он проводит, сидя за столом, затянутым черной скатертью, между двух горящих свечей. Позади него висит настоящий меч палача. Это похоже на третьесортную литературу, и это-то цветет, это-то правит!

Один специалист, человек в остальном настроенный националистически, опубликовал свое заключение о фюрере всей этой милой компании, о его расовой неполноценности и об умственной недостаточности. Но оставим это, и без того ясно, что обыкновенные авантюристы, обладающие некоторым душевным здоровьем, по крайней мере не поддерживали бы неподобающих сношений с преступным миром. Став государственными деятелями, они бы избавились от некоторых своих сообщников, уж по крайней мере — от явных преступников. Они же, напротив, сделали их полицей-президентами.

Ибо убийства становятся легальными, коль скоро убийцы принадлежат к их кругу. Убийство, по их понятиям, является очищением расы, равно как и стерилизация их врагов.

Так в речах и обычаях этой несчастной страны бесчеловечность стала модой, самоубийцы, очевидно, лишенные толстой кожи, становятся объектами издевки. Действительно порядочные люди больше не выносят жизнь в своей Германии, попавшей в руки преступников. Люди вписывают свои имена в бесконечный список тех, кто предпочитает уйти навсегда. А в стране, представляющей собой гору трупов и столь же дурно пахнущей, торжествующая банда предается играм и шуткам. Она устраивает всевозможные так называемые национальные праздники и увеселения, как у людоедов. Для них все средства хороши, лишь бы все видели, что они впереди.

Ну так посмотрите на них! Напрасно стали бы вы искать среди этих мужей сегодняшнего дня хотя бы одного, в чьем облике было бы хоть немного от одухотворенности этой страны, кто мог бы похвастать какими-нибудь былыми достижениями в области философии и морали. В республике такие люди стояли на видных постах! В Германии нет в них недостатка. Эти же лица носят лишь следы дурных страстей и преступлений. Бесчувственность сглаживает черты одних, другие искажены истерией. Создается впечатление, что непомерно развитый подбородок дает право на вступление в расовую империю, что зверская морда должна обнаруживать все симптомы мании преследования, чтобы ее обладатель мог добиться почестей. Расовое государство есть не что иное, как выбор ничтожеств.

Посмотрите на них, на всех тех, кто в империи банкротов высоко держит голову, кто имеет право топтать других! Германия выставляет напоказ всех своих негодяев и сумасшедших. Посмотрите на них хорошенько и скажите: Германию нужно принимать такой, какая она есть, и это — Германия!

ТАЙНЫЕ ШКОЛЫ

сновы грядущего социалистического общества будут тем прочнее, чем большее число индивидуумов будет подготовлено к этому по своим умственным и душевным качествам.

Умственное и нравственное воспитание является делом первой необходимости, и за него нужно взяться немедленно, сегодня же, не откладывая на завтра. Нужно создавать гимназии и университеты в миниатюре; сначала небольшое, но постоянно растущее число пролетариев и людей из других классов общества должны получать те знания, которых намеренно лишает их современное капиталистическое государство, — честные знания, доказанные истины. Совершенно необходимо создание школ, которые оказывали бы противодействие влиянию государственных учебных заведений. Национал-социалисты великолепно знают, что необходима духовная монополия, чтобы удержаться у власти. Чтобы освободиться от них, мы должны разрушать эту монополию.

Наши школы могут быть, конечно, только подпольными. По этой причине они должны быть обеспечены путем тщательного отсева, соответственным подбором как учебного персонала, так и учащихся. Школы эти следует рассматривать как подлинные рассадники науки; наука же служит истине и больше никому. Обучение в этих школах должно быть на более высоком уровне, чем это было до сих пор, и уж, конечно, несравненно выше, чем в немецких школах 1935 года. Государственные школы существуют только для того, чтобы тормозить образование юношества. Преподаватели в большинстве своем люди невежественные.

В одном из больших университетов антропологию преподает студент с незаконченным образованием. Но зато он счастливый обладатель партийной книжки: фашист, член национал-социалистской партии. Его предшественник, учеником которого был этот студент, отстаивая честь науки и свои социалистические убеждения, должен был покинуть страну. Он не хотел говорить об «арийской расе», раз он знал, что таковой нет. Для его же преемника, недоучки-студента, это неважно. Вполне естественно, что этот студент преподает в фашистском университете. Эта власть предпочитает преподавателей, которые ничего не знают. Не имея знаний, они не могут их распространять и, следовательно, безвредны. Но зато такие преподаватели вполне подходят для распространения обмана, без чего фашистское государство не может существовать.

Пример эмигрировавшего профессора ясно говорит о тесной связи, существующей между наукой и честью. Честь так же подлинна, как и наука, — она имеет такие же глубокие корни.

Что касается ученых Третьей империи, то это либо лжецы, снобы, фельетонисты, либо неудачники. Они являются главными персонажами Третьей империи, они занимают все места, и только о них и слышно. Настоящие ученые остаются в тени, так как сильна не только их ученость, но и их совесть. Как много их ушло из страны добровольно, несмотря на объективную возможность оставаться и дольше в фашистской Германии! Среди них, конечно, не только представители тех специальностей, где познавание есть уже мировоззрение; большинство исследователей, покинувших страну, работало в таких областях, где правильность их мышления доказывалась реальными результатами. Таким людям нередко присуща такая прямолинейность характера, которая делает для них просто невыносимыми ложь, коварство и беспринципность окружающей их среды. Это же послужило причиной того, что величайший физик покинул свою страну [5].

Другие были вынуждены обстоятельствами остаться или же остались, честно заблуждаясь. Но они уже совершенно отрезвились от своих заблуждений.

Однако и они будут преподносить своим ученикам тенденциозную ложь, рассказывать им жуткие небылицы вместо науки. Ученики, сознательно или бессознательно, должны безропотно забивать себе голову этими бреднями. Как учителя, так и ученики, обладающие здоровым инстинктом, начинают понимать, что эта власть против них, потому что она против мышления. Она обманывает их, чтобы иметь в них поддержку для своей лживой системы.

Из рядов этих людей, осознавших лживость фашизма, нужно вербовать преподавателей для новых тайных школ.

Знание революционно. Кто много знает, тот, может быть, сам того не сознавая, работает для освобождения незнающих. Учителя, разочаровавшиеся в Третьей империи, придут в тайные школы, возможно, еще не революционерами. Но выйдут они оттуда несомненно революционерами вместе со всеми своими учениками. Они поймут, что нет такой науки, для которой безразлично, кто стоит у власти — честные люди или лжецы, трудящиеся или эксплуататоры, жизнеспособные, опирающиеся на неоспоримые истины, или обреченные на гибель, которые этих истин страшатся.

Неоспоримая истина ведет к социализму, — социализм же дело честных, трудящихся, жизнеспособных — и никого больше. Национал-социалисты, придя к власти, неизбежно должны были предать социализм, и не только потому, что капитал им за это заплатил. Национал-социалисты не принадлежат к честным трудящимся, жизнеспособным, и они не обладают знанием. Только знание — революционно. Только истинное, в плоть и кровь вошедшее знание есть основная подготовка, которую должен получить человек, имеющий целью разрушить дряхлый, негодный мир и создать новую, лучшую жизнь.

ЕДИНСТВЕННОЕ УТЕШЕНИЕ^{213}

ктябрьская революция и социалистическое государство, которое она создала, — это утешение, это, в сущности, единственное утешение для людей, которые в сегодняшнем мире могли бы только пасть духом.

Октябрьская революция и Советский Союз оправдали наше доверие к идее; если мы ее утратили — они нам ее возвращают.

Отсталая страна превратилась в передовую, жалкая царская империя — в величайшую индустриальную страну с населением, преисполненным надежды. И все это потому, что идея, социалистическая идея, точно проведена в жизнь. Эта идея претворена в действительность, тогда как до сих пор она претворялась только в произведения мысли.

Понятно, какое мужество это придает интеллектуальным работникам и как ясно определяются их симпатии. Это было бы чудом, если бы не было социализмом, — так или приблизительно так говорил т. Сталин, когда победа была достигнута, когда зона опасности была точно измерена, и Советский Союз с его народом — единственный в своем роде — возник. Впрочем, великим творениям духа подобает быть единственными в своем роде. Среди обычных явлений практической действительности не бывает ничего единственного в своем роде, это бывает только в мире идей.

Вместо «это было бы чудом» можно было бы сказать: «Это есть воплощение идеи».

Литературное произведение вырастает логически, его вызывает к жизни разум. Но обычно между деятельностью интеллекта и событиями жизни лежало неизмеримое расстояние.

Поэтому не было ни одного мыслителя, которому внешние события не внушали бы большей частью презрения и не наполняли бы его скорбью. Но как же почувствует он себя, если вдруг на какой-то части земли, на которую раньше не обращали внимания, действительность начинает развиваться так, как он мечтал и рассчитывал?

Набросан план, логическое построение закреплено. И вот — совершенно по образцу творения мысли, рождается, наконец, дело жизни, утвержденное на долгое время, результат деятельности потрясающе настойчивого разума. Что чувствует тогда интеллектуальный работник? Он захвачен. Он чувствует, что понят, и видит себя утвержденным. Его связь с жизнью становится несомненной благодаря устойчивости и успеху социалистического государства.

НАСТАНЕТ ДЕНЬ

удопроизводство Третьей империи работает втайне. Политические процессы протекают за закрытыми дверьми. Государственному режиму, у которого столько противников, любой их поступок представляется тягчайшим преступлением. Казни совершаются в тюремных дворах, без свидетелей. Гитлеровцы хотят наводить ужас, но не смеют прямо признаться в неимоверном количестве убитых ими: пусть люди только догадываются об этом. Таков образ действий гитлеровцев спустя три года после захвата ими власти, о котором они напоминают ежедневно, по любому поводу. Тем, кто берет власть во имя правого дела, не нужно так долго об этом разглагольствовать. Узурпаторы превратили Германию прежде всего в лобное место. Подлинная история Германии последнего времени запечатлена в тюремных книгах. Это три позорнейшие года истории страны, истории ее народа. Гибнут храбрейшие. Естественная прямота и честность, скромная стойкость тех, кто не может жить иначе, как служа подавляющей массе своего народа, — все это ведет к гибели; безразлично — идет ли речь о членах партии, или нет. Доблестный защитник народа коммунист Рудольф Клаус погиб на плахе так, как погибают они все, — с гордо поднятой головой, с ясным челом; вслед за ним новые и новые головы падают на окровавленную землю Третьей империи.

«Для нас он значил больше». Такой человек, как Рудольф Клаус, для всех нас представляет нечто большее, чем другой казненный; отнюдь не потому лишь, что он принадлежал к партии; но как образец душевной стойкости и как залог того, что настанет день. Даже враги Рудольфа Клауса, даже его судьи не могли приписать ему никакой вины: одни лишь его убеждения. Во имя их он делал добро, а в империи злодеев за это снимают головы. В прошлой войне он потерял только руку; теперь в стране, которую он защищал, у него отняли жизнь. Все, решительно все частности его исполненной глубокого смысла судьбы волнуют сегодня сотни тысяч людей, — даже тех многих, что, отупев и отчаявшись, покорились своей беде, — волнуют, воодушевляют, зажигают в них возмущение; и вот уже в сотнях тысяч воцаряется дух, воплощением которого был тот, чьи глаза уж закрылись. Смотрите же вы, палачи и захватчики! Новые сотни тысяч идут на смену павшим, идут несмотря на то, что и им за их убеждения угрожают камеры пыток или плахи. Уже сама ваша жажда крови рождает новых борцов; вы никак не можете насытиться — ведь вам остаются лишь считанные дни. Сотни тысяч арестов — и не видно конца им; ужаснейшие пытки и непрерывный нечеловеческий каторжный труд — ведь надо освободить место в лагерях для новых заключенных. Занесенный над всей страной топор палача — вот ваш символ! Доколе же еще может существовать ваш режим, захватчики и мародеры? Вы должны знать это точнее, чем ваши будущие победители, которых так много, что они еще не могут счесть свои ряды. Все суживается ваша прежняя опора в массах; это вселяет в вас ужас. Вы распространили вокруг себя нищету и господствующим чувством сделали ненависть. Страшитесь же теперь этой нищеты и этой ненависти! Вы видите, что лучшие, самоотверженные сыны и дочери пролетариата вновь, как и прежде, пополняют ряды своего борющегося класса, и средние слои народа также втягиваются в эту борьбу, и молодежь вливается в этот поток, — вы видите это, и вас самих охватывает тот ужас, посредством которого вы еще господствуете. Но вы обречены. Настанет день.

Убийство нацистскими палачами деятеля берлинских профсоюзов Рудольфа Клауса чревато далеко идущими последствиями. Оно явилось поводом для очевидных всей общественности и всему миру первых совместных действий немецких социал-демократов и коммунистов. Запомним этот день, 20 декабря, он займет свое место в будущих исторических исследованиях. В этот день единый фронт социалистов стал реальностью; а с единого фронта социалистов берет начало народный фронт всех немцев. Можно положиться на закономерность исторического процесса, на непреложность смены его этапов. Когда люди противятся закономерности, факты все-таки действуют. Вожди обеих партий социализма обменивались многими упреками. Не случись этого взаимного отчуждения рабочих вожаков, и, вероятно, не было бы Третьей империи. За новое объединение всего активнее боролись немецкие коммунисты — и это вполне понятно. Они еще никогда не были у власти и, после того как их гнев несколько поутихнет, поймут, что их удел наименее плачевный. Подпольные работники коммунистической партии самоотверженно подрывают устои преступного государства, и именно они составляют наибольшее количество казненных. Они побеждены, но они не покорились. Коммунисты — самая молодая поросль немецкого социализма. Для поддержания крепости духа им не требуется оглядываться на историю формирования пролетариата: сама живая современность питает их душевные силы; есть на земле такое государство, которое убедительно доказывает их правоту. Все крепче становится мощь Советского Союза, могущество целой части света; стоит только сравнить его с весьма спорным, весьма сомнительным могуществом «срединной империи», которая, катясь в пропасть, кичится тем, что спасает мировой капитализм. Нет, немецкие коммунисты совсем не чувствуют себя побежденными.

Социал-демократам трудно забыть об этом. Три года назад, еще перед крушением республики, в правительстве которой они участвовали, им было брошено обвинение в измене. Однако они не изменяли никому и ничему — даже собственной совести; а именно это и является решающим. Социал-демократы несколько выдохлись, участвуя в правительстве республики; ведь даже лучшие из правителей склонны расценивать сферу своей деятельности как нечто весьма устойчивое. В социал-демократах ослабело сознание надвигающейся опасности, они разучились бороться. Постигшее их поражение кажется им непонятным и скорее побуждает к самооправданию. Что же именно упущено? В пределах демократических правил игры совершено все возможное, вне этих пределов — якобы начинаются безумие и разрушение. Тем побежденным, которые побеждены лишь благодаря собственному прекраснодушию, всего труднее подняться до подлинного осознания своих ошибок. Но в конце концов социал-демократы поднялись до такого осознания и даже — еще выше. Они вернули своим резолюциям их естественный цвет. Первейшая необходимость в их положении — перестать пересчитывать прежние обиды и в самом своем унижении найти новый источник сил. Вторым важным решением должно быть: довериться готовности к примирению тех товарищей, с которыми ранее приходилось ожесточенно спорить, довериться большим сдвигам в их сознании. Ведь и те хотят быть демократами! Да, конечно; а то, что сами социал-демократы вновь становятся революционерами, должно быть третьим важным решением, хотя отнюдь не самым трудным. Все это не требует особых потрясений. Если коммунистической революции не произошло, а социал-демократическая законность растоптана, то что же остается? Что же иное может стать плодотворным исповеданием веры, способным влить в души животворную силу? Только революционная демократия. Если существует на свете истинная идея, то это — идея революционной демократии, которая совмещает в себе и объединяет обе пролетарские партии.

Революционная демократия является подлинным духовным выражением нашего времени, ибо она черпает свою силу в реальных жизненных условиях; террор преступного гитлеровского режима лишь усиливает ее влияние. «В Германии прокладывает себе пути великое движение солидарности; в различных частях страны оно приводит к созданию комитетов солидарности и к объединенным действиям в помощь арестованным братьям по классу и их семьям». Так говорится в докладе Вильгельма Пика на Брюссельской конференции КПГ. Общие бедствия разрушают преграды между партиями, — и прежде всего там, где вопрос касается самой жизни. Между тем для порабощенных немцев речь идет не об одном лишь существовании. Утрата свободы совести ведет к отмиранию чести, она, эта утрата, является духовной стерилизацией — карой, вполне достойной гитлеровских захватчиков. Поэтому снова падают преграды — ныне уже между религиозными партиями и теми, кто стоит на левых позициях. Еще больше искусственных размежеваний устраняется по мере того как немцам, всем немцам всех слоев и социальных групп, становится ясно, что означает утрата всех гражданских свобод, всех человеческих прав. Ибо в конце концов сами-то они — имей они возможность проявить свою волю — не допустили бы столь ужасного развала экономики: ни разбазаривания общественного достояния во имя таких бесплодных целей, как вооружение и содержание удвоенного государственного и партийного аппарата, ни принудительных работ. Немцы Третьей империи исполняют принудительные работы — такова их обязанность, и сюда относится не одно лишь отбывание официальной «трудовой повинности». Подданные Третьей империи в их нынешнем положении служат всеми своими усилиями как материальными, так и духовными, не самим себе по отдельности и не самим себе в своей массе, но своре паразитов, — тоталитарному государству, которому нет никакого дела до людей. Это-то и является решающим и должно быть высказано со всей определенностью: они служат государству, которому до них нет никакого дела.

Тоталитаризм Третьей империи является заклятым врагом всех и в конечном счете даже тех немцев, которым она как будто бы покровительствует. Гитлеровское государство ничуть не заботят сами люди, их счастье, сама их жизнь. Всех их, самих по себе, государство ни в грош не ставит, ради них самих оно не пожертвовало бы даже картофелиной. Но гитлеровцам необходимо, чтобы у людей оставались хоть какие-то силы для осуществления бесплодного и бессмысленного фокуса, — превратиться в «чистую расу»; все для того, чтобы в недалеком будущем ввергнуть людей в безумную войну ради завоевания «Империи». Притом, для этих махровых захватчиков понятие «империи» не ограничивается пределами «Третьей», в которой они уже властвуют. «Империя», о которой они мечтают, не более как смутная, расплывчатая иллюзия; они относят ее начало к временам задолго до Бисмарка, вероятно, к самому Карлу Великому. Весь мир должен быть перестроен в соответствии с их бредовыми замыслами, которые они пытаются представить истинно немецкими; на самом деле это несусветный бред ничтожных обезумевших авантюристов, которым нет и не может быть покоя, ибо при всем их показном могуществе они чувствуют свое внутреннее бессилие; и так как они не в состоянии должным образом управлять шестьюдесятью миллионами, то им кажется, что лишь шестьсот миллионов способны составить достойную их власти «империю».

Так обстоит дело сейчас, так оно пока что продолжается. Народ утратил свою свободу во имя фантастической «мировой политики»; свободу отняли захватчики, которые не способны понять и оценить Германию, но собираются направить ее на службу своей бредовой идее мирового господства. Разумеется, все это и составляет историю капитализма на его последней стадии. Однако надо понять и то, что только последние выродки могут решиться во имя капитализма посягнуть на свободу цивилизованного народа: заговорить ему зубы, запорошить глаза пылью лжи, чтобы отнять и общественные и личные права. Немецкий народ, неискушенный в вопросах свободы, позволил себя одурачить и ослабить; но он еще покажет себя. Только теперь немецкий народ осознал сущность свободы и ее ценность; осознал, что она — основа всему, что с ее утратой утрачивается все. Поэтому рушатся разделяющие немцев преграды, рушатся ежедневно. Поэтому немцы впервые начинают объясняться друг с другом на подлинно народном языке, а не при помощи нацистских идиомов.

Должен признаться, что я не ожидал так скоро тех событий, которые произошли недавно. Встает активист социал-демократов, он признает допущенные им ошибки и, напрягая дрогнувший голос, подтверждает, насколько много зависело от него дело пролетарского единства. Предположим, однако, что он вообще отрекся бы от дела Единого фронта: этим он совершил бы тягчайшее преступление; и это было в полной мере осознано и прочувствовано всеми присутствующими. Поднимается католик; он горячо отвергает прежнюю обособленность вероисповеданий, он оставил далеко позади прежние свои убеждения; он выглядит обновленным и до крайности взволнованным, — ему передалось волнение безграничной массы людей, людей самого различного происхождения, но желающих того же, что и он. Каждый отбросил привычные стеснения, привычные ограничения. Вскакивает ученый: до сих пор ему не было дела до церкви; но сейчас он внезапно высказывается за ее неприкосновенность, за ее почетное место в будущем народном государстве.

Все это внушает мне веру, что духовные, основы будущего народного государства уже заложены. О! Многое еще надо совершить, чтобы оно стало реальностью. Сила и террор Третьей империи — еще не самсе большое препятствие. Для того чтобы те, кто исполнен желания свергнуть гитлеризм, стали способны к действию, недостаточно одних лишь порывов чувства. Но прочное, устойчивое чувство лучше всего научит людей верить друг другу. Только искреннее чувство обеспечивает силу убеждения и готовность к самопожертвованию. И то и другое уже заявляет о себе. За границей они проявляются явственнее, но это потому, что здесь находится изгнанный орган печати — голос страны: это мы и никто кроме нас. Низвержение Третьей империи неизбежно. Попытаемся наметить основной закон революционной демократии. Он закладывается здесь. Он сменит господство сволочи и станет режимом нравственного воспитания. Поскольку революционная демократия следует за состоянием хаотического произвола, то она заслужит свое название лишь благодаря порядку и идейности. Пока что немцы не имели даже права на жизнь, не говоря уже о праве на свободу. Революционная демократия обеспечит свободу тем, кто снова станут людьми, а не только немцам; она обеспечит свободу надежнее, чем бумага конституции: путем упорядочения экономики. Магнаты экономики обманывают демократию прежде чем ее прикончить: они не считаются с экономическими законами. Беззаконием является и то, что народ лишен прав на действительно принадлежащей ему земле и в то же время одурачен химерой «Райха» — измышлением выродков, понятием, не заключающим в себе ни определенности территории, ни определенности времени. Народ должен так использовать свое жизненное пространство, чтобы его хватило на всех: это и явится подлинной революцией и подлинной демократией. Окружающим государствам — мир. Германия безоговорочно включается в союз народов, который явится выражением объединенной всемирной демократии. Архаическая вражда немцев против Европы, их Третья империя — все это было не чем иным, как порождением бедствий. Пусть же немцы станут нормальными людьми, пусть в конце концов станут счастливее и не будут больше «любителями смерти». Немцы должны позаботиться о себе сами; должны стать хозяевами собственной судьбы: тогда они построят государство, в котором смогут жить.

ОБМАН НАРОДОВ^{214}

ерлинское Министерство иностранных дел недавно разослало своим дипломатическим представительствам некие указания, настолько секретные, что их никак нельзя было предавать оглашению; но подобные сведения рано или поздно все же становятся достоянием гласности. Этот документ свидетельствует о том, что Третья империя стремится изолировать себя от всего мира. В действительности, быть может, она не столько стремится к этому сама, сколько силою обстоятельств оказалась в изоляции. Создавшееся положение министр объясняет тем, что у него имеются обширные, пока не подлежащие огласке планы.

В указанном секретном документе германское правительство сетует на то, что Англия еще не развязала ему руки в отношении России. Однако в скором времени оно надеется этого достигнуть, убедив буржуазных демократов Запада, что борьба с Россией — это «крестовый поход против большевизма». Действительные же намерения немецкого правительства совершенно иные: оно преследует цель ни в коем случае не допускать какого-либо объединения народов. В секретном письме имеются указания на необходимость «выхолостить» все существующие пакты и на то, что Германия должна срывать все попытки укрепить мир. Словом, указания представляют собой «излияния прекрасных душ»!

Третья империя преследует также цель, учитывая свою мощь, использовать в своих интересах все международные пакты и объединенные силы мира. А мир должен с полнейшей готовностью подчиниться этим бредовым идеям!

Нацистские «деятели» решили в два раза увеличить армию по сравнению с французской — «соответственно количеству населения» и сделать ее соответственно более сильной. Кстати, Франция с колониями насчитывает сто миллионов жителей. Словоохотливый министр не утаил и того, что в ближайшее время наци придут к власти и в Австрии: сам Папен^{215} сказал об этом. Когда это произойдет, образуется сильная коалиция, во главе которой встанет Берлин. Как кстати, что незадолго перед тем был «убит при попытке к бегству» Барту^{216}. С того дня немецкое правительство открыто заявило о своих притязаниях на руководство всеми европейскими делами. И хватило же наглости претендовать на это тому государству, которое на торжественном заседании Лиги наций единодушно заклеймили и признали морально неполноценным представители всех народов. Игнорировать мнение представителей других народов, внушать себе, будто вопреки всему можно захватить руководство миром, — кто мог позволить себе столь неимоверную наглость? Только непроходимые болваны, рождающиеся раз в тысячелетие: их имена должны быть названы.

В секретных указаниях дипломатам предписывалось во время переговоров подчеркивать «опасность», которую уже теперь представляет собой Третья империя. Это нужно затем, чтобы парализовать у противника волю к сопротивлению. Однако кое-кому из дипломатов было известно то, о чем не знали в Берлине: чем сильнее другие народы осуждают Германию нравственно, тем решительнее они становятся.

Дипломатические инструкции, о которых идет речь, свидетельствуют о готовящемся злодеянии, но их глупость превосходит гнусность их замысла. Такую инструкцию могли составить только люди, окончательно потерявшие рассудок. В немецких посольствах и миссиях немало людей, которым претит засилье наци; у них немало единомышленников и среди других немцев, обладающих здравым смыслом и чистой совестью. Абсурдно придумывать все новые и новые пугала для и без того достаточно запуганного мира, в котором сам же и живешь. Войны, или «крестовые походы», как правило, дороже всего обходятся их зачинщикам, а тот, кому и удастся опустошить мир, неминуемо погибнет. Ибо его болезнь и внутренний распад принимают все более прогрессирующий характер. Господин Гитлер, видимо, читал Макиавелли^{217}; но ему не следовало забывать о том, что при помощи методов четырехсотлетней давности невозможно стать владыкой мира, жаждущего ясности и добра.

Если бы было иначе, то Лига наций давно бы самораспустилась. Она слаба, полна противоречий и чересчур медлительна? Безусловно. Больше того, она не лишена и ряда других недостатков, свойственных человеческой природе. Но не в этом дело. Рождение и существование Лиги наций не является самоцелью: этот орган породила потребность народов в мирном сосуществовании, и он должен жить и становиться все более деятельным. Моральное осуждение гитлеровского государства — не формальный акт, это самое сильное из всего, что можно было сделать против государства, столь чуждого духу времени. Ему было сказано, что оно носит отсталый характер; государство, которое в какой-то мере имеет будущее, не может быть морально осуждено. Оно претит чувству справедливости и стыда. Многие из тех, кто не признал новой России, пытались вначале уничтожить ее. Но никогда новая Россия не получала единодушного морального осуждения.

Женевским постановлением было признано, что гитлеровское государство носит отсталый характер, ибо его притязания чудовищны, пусты и беспредметны. Мировое господство в наши дни неосуществимо. И уж, конечно, не националистам его осуществить. Интернационалист Бонапарт, пытаясь объединить Европу, прибег к средствам, которые почти достигли цели, — они были не только милитаристскими, но и нравственными. Император извлек урок из того факта, что в XVIII веке Европа объединилась на основе французских идей. Писатели имели успех, солдаты были непобедимы. Наполеона победили его собственные ошибки; одной из них было разоружение Пруссии, страны, насчитывавшей в 1808 году семь миллионов жителей. Не надо было их трогать: пусть бы себе маршировали, пока не навлекли на себя всеобщего осуждения.

Первое разоружение вызвало всеобщую сенсацию; шумиха, вызванная вторым разоружением, произведенным в 1919 году в неподходящий момент, значительно превзошла первую реакцию. Современный мир столь же заинтересован в разоружении, как человек, имеющий более интересные занятия, чем служить мишенью. Мир невозможно обмануть в этом отношении. Никогда не простят тому, кто снова вздумает вооружаться. Никому не следует строить иллюзий, предполагая в своих противниках, таких же европейцах, «нерешительность»; это не нерешительность, а скорее такое состояние духа, когда осознаются новые явления действительности и созревают спасительные решения. Но «подрыватель основ» этого не поймет; он еще мыслит понятиями 1808 года: для мести мужайся, вставай, пробуждайся, вооружайся, свинья — это я! Тиран страдает манией рифмоплетства. Национальный тиран стал в Европе анахронизмом. Его все сторонятся. А он упивается своей отвратительностью. В то же время он — наглядный пример того, каким нельзя — ни в коем случае нельзя быть. Это помогает против искушения.

ОБРАЩЕНИЕ С ЛЮДЬМИ^{218}

рофессиональные союзы были распущены в мае 1933 года, а в январе 1936 предали суду шестьсот профсоюзных работников. Оборотистая и преуспевающая Третья империя только через три года после роспуска профсоюзов приступила к расправе над их деятелями. Вместо того чтобы повысить рабочим заработную плату и позаботиться об улучшении их жизненных условий, империя прибегла к репрессиям: устраняя нескольких профсоюзных руководителей, она на время утихомирит других. Рабочие в Вупертале зарабатывают едва пятнадцать марок в неделю, то есть всего на тридцать пфеннигов больше, чем пособие по безработице, получаемое любым трудящимся, будь то мужчина, женщина или ребенок. Вот почему рабочие вынуждены были создать нелегальные профсоюзы. Но правительство расценило это как антигосударственную деятельность и прибегло к репрессиям; даже в школах детей стали учить, что они обязаны выдавать своих родителей гестапо, иначе они «окажут содействие врагам государства». Вот когда империя раскрыла перед всеми свои «почтенные методы» воспитания детей, укрепления семейной морали и показала свое истинное отношение к трудящимся.

Когда же ни дети, ни родители не вняли этим поучениям, на сцену выступила колонна убийц, появляющаяся всякий раз, как Третьей империи мерещится опасность. Эта команда «особого назначения» хватала всех, кто попадался под руку, лишь бы набрать определенное количество арестованных. Обращение с ними было самое бесчеловечное. От жестоких пыток умирал каждый десятый. Истязуемого заставляли назвать пять имен, безразлично чьих. Самое главное — добиться, чтобы арестованных было не меньше тысячи та. На трупах были обнаружены следы удушения, ожогов, прожженные раскаленным железом раны на ногах. Некоторые тела были растерзаны и изуродованы до неузнаваемости. Шестьсот человек, чудом избежавшие подобной участи и признанные способными выступить в качестве подсудимых, предстали перед «народным судом», то есть судом, который именем всех истерзанных, задушенных, сожженных, заключенных в лагеря и вздернутых на виселицы только потому, что они хотели есть, с ними же расправляется.

Трудящийся народ борется за хлеб, но также и за свободу. Об этом мужественно, не страшась последствий, заявляют своим презренным судьям подсудимые. «Вы потеряли рассудок, — крикнул им восемнадцатилетний юноша, — через четыре года вас не станет, а мы будем сидеть на вашем месте». Какой-то старик сказал: «Это классовая борьба». Так Галилей произнес свое: «А все-таки…» Доверенный одной крупной фирмы, в прошлом демократ, объяснил, почему именно теперь, когда это может стоить ему жизни, он стал коммунистом. Террор, свидетелем которого он явился, побудил его пересмотреть свое отношение к коммунистическому учению. Коммунисты честны, неустрашимы; наиболее передовая часть их посвятила себя защите обездоленных; рядовая масса борется и верит в окончательное торжество своего дела. Эти люди не смирились, не испугались репрессий, а стали еще отважнее. Их можно назвать «немцами» в лучшем смысле этого слова, и это тот исключительный случай, когда слово «немец» можно произнести с любовью.

Никто не сомневается в том, что рано или поздно они победят. Всем ясно, на чьей стороне мужество и геройство и на чьей — позорный страх. И колонна убийц во всей своей чудовищности и отвратительности, и все гестапо — только продукт страха. Третья империя никогда не стала бы тем, что она есть, если бы не страх перед коммунизмом; она и сейчас объясняет свои самые отвратительные поступки страхом. При этом мир должен считать трусливого тирана спасителем цивилизации, а государству, которое не знает лучшего способа воспитывать людей, как только путем их умерщвления, — приписывать внутреннюю прочность и долговечность существования! Блаженной памяти царизм был значительно менее прогнившим, за ним стояло хоть какое-то прошлое, которое иногда дает возможность удержаться. А Третья империя не имеет ничего: ни прошлого, ни настоящего; средства, с помощью которых она удерживает власть, выдуманы ею самой и не освящены традициями. Власть Третьей империи не является для страны старым привычным ярмом; она не может использовать веками создававшийся авторитет власти для подавления зарождающихся новых веяний; Третья империя даже решила поддерживать эти веяния. Вопрос в том, как долго она их будет поддерживать и в какой степени обратит их себе на благо.

Кто препятствует незамедлительному наведению порядка, кто содействует застою и путанице в жизни страны и тормозит ее движение вперед? Только само правительство: лишенное традиций, не имеющее опыта, оно не способно ни на что путное, а может лишь поверхностно разрешать отдельные вопросы. «Движение» превратилось в топтание на месте. Приостановилась вся жизнь. Сколько-нибудь серьезные проблемы намеренно смазываются, на первый план выдвигается то, что отвлекает людей от насущных вопросов. Поощряются одуряющие, оглупляющие произведения, на поверхность внезапно выплывает теория арийской расы и немецкого права. Мало этого — насаждаются ненависть, корыстолюбие, насилие над слабыми и небывалая распущенность. Но и этого мало. Главное назначение империи — убивать: этим она начала, этим и кончит. Она убивает не только из человеконенавистничества, хотя, разумеется, питает жгучую ненависть ко всем людям и в первую очередь к избранникам своего народа. Она убивает для того, чтобы подчеркнуть силу своего «движения». Она убивает ради «динамизма». Третий год существования империи прошел так же, как и первый — массовые аресты, концлагери, пытки, виселицы. Самым важным днем второго года ее существования было 30 июня^{219}.

Весь цивилизованный мир был тогда поражен личным вмешательством фюрера. По общему мнению, ему приличествовало остаться в стороне от массовых убийств, если уж без них нельзя было обойтись. Но разве мог он оставаться в стороне в столь значительный для него день, когда происходила убедительнейшая демонстрация его системы. Кроме того, он подчинялся велению тех же сил, которые привели его к власти. После Варфоломеевской ночи он вернулся из Эссена. Эссен, мы никогда тебя не забудем! Фюрер произнес прочувствованную речь: он, дескать, «закроет свои глаза» — после того как он закрыл их многим и многим. Эссен, мы не сможем тебя забыть! Его «Рейх» погибнет в своем арийском «пространстве», которое он называет нирваной. Ни одной травинки не вырастет на этом пространстве, как бы обильно оно не было удобрено кровью, примером чему — Эссен. Эссен, Эссен, не оказаться бы тебе роковым для фюрера, которому заплатили и заставили убивать. Правда, это доставляло удовольствие и ему самому. Да и как же иначе, если такому ничтожному человечку вдруг дали возможность безнаказанно убивать?

Для Третьей империи и ее системы характерно, что личное участие фюрера в деяниях 30 июня упрочило его положение на вершине государственной власти и сделало вполне достойным доверия тех, кто его выдвигал. После массовых убийств пишущие человекомашины Третьей империи понесли какую-то чепуху об античной трагедии, желая, очевидно, придать немецкому государству черты древней Эллады. И это также было продиктовано страхом, как многое другое; они старались заглушить мысль об ужасном пути, по которому отныне неизбежно должна была пойти Третья империя и ее фюрер; пойти по грудам трупов, под впечатлением той ужасной ночи. Эта ночь, сочащаяся кровью жуткая ночь, навеки соединила фюрера с умерщвленными им людьми, которые были плотью от его плоти; несчастные люди, не сумевшие жить по нормам своего государства, — они принесли себя в жертву для счастья людей.

ПОСТРОЕНИЕ ДУХОВНОГО МИРА^{220}

тмирающая общественная формация не может возродиться; она однократна, как и каждый человек в отдельности. Однако отживающая формация с ее обществом, духовной культурой, экономикой и политической жизнью чрезвычайно редко уходит из жизни без всякого сопротивления, без ожесточенной борьбы с новой, вытесняющей ее формацией, как это произошло в 1933 году, когда упразднили Германскую республику и разогнали ее деятелей. Из этого можно сделать вывод, что эта республика не была достаточно прочной и оказалась неспособной вполне осознать значимость своей миссии и своего права. Это произошло оттого, что в Германии с давних времен гораздо сильнее укоренялось варварство, чем культура. «Варварство» — это воспитание бездушно-бесчеловечного тупоумия, опустошенность, низменные побуждения. Чем гордились немцы и что они считали характерно «немецким», тем, что отличало их от мира и в особенности от Европы? Организованность, техническую пунктуальность, пренебрежение индивидуальностью и ее моральным содержанием, которое должно было быть компенсировано совершенством показной стороны жизни. Однако это им не удалось. Немцы хотели «омолодиться», механизируя свою жизнь, они беспрестанно твердили о старых, усталых нациях, сравнивали себя с Америкой, развитие которой шло между тем по совершенно иному пути. Америка имела свой моральный кодекс — библию — и жила в атмосфере веры в человеческое счастье. Германия же, напротив, — особенно со дня основания Третьей империи, — предавалась все возраставшему пессимизму, для которого и в самом деле имелись большие основания. Народ, упивающийся и восхищающийся «технизацией», организованностью и подчиняющий все остальное этим факторам, — такой народ не создает ничего хорошего. Другие народы не разделяют этого восхищения, и немцы начинают видеть в них врагов. Все это приводит к печальной развязке.

Немцы не извлекли урока из своего поражения. Они считали его результатом недостаточной механизации. Для того чтобы впоследствии покорить мир, они должны были создать государство, творящее бессмысленное насилие, а самим превратиться в беспрекословно подчиняющуюся чернь, — что они и сделали. Никогда не следует забывать непреложную истину: Гитлер — это продукт давно начавшегося умерщвления души Германии; часть немцев еще задолго до Гитлера стремилась к стадности, абсолютной безответственности, к обезличиванию индивидуальности, — и Гитлер осуществил эти стремления. Еще до Гитлера Германия ненавидела интеллектуальность; истоки этой ненависти нужно искать в далеком прошлом, — это зачинатель гимнастики Ян^{221}, бархатные куртки со шнурами, которые носили первые германоманы, — представители определенного класса. Этим классом было среднее сословие, последним воплощением которого являются современные национал-социалисты. Пусть они не воображают, что представляют собой нечто новое. От их ненависти к возвышенному образу мыслей и к народной свободе уже давно несло подозрительным душком; теперь от них просто разит зловонием. Такая сильная и единообразная прослойка, как немецкое среднее сословие, должна была когда-нибудь завладеть командными высотами и показать, на что она способна. В результате — диктатура насилия и хитрости, разъединение народа под видом мнимого объединения, натравливание одной его части на другую, и — самое главное — насильственный разрыв культуры двух основных звеньев — интеллигенции и пролетариата, уже ранее договорившихся между собой через голову среднего сословия. Оба эти звена отданы теперь на растерзание жалкому подобию человека, выродку с неполноценным мозгом, который всегда равно ненавидел как интеллигентов, так и рабочих, и теперь осуществляет террор.

Их господство не может быть длительным. Нельзя долго держаться на вершине власти одним только террором, без знания людей, без глубокого изучения социальных проблем. Поэтому, несмотря на то, что меньшинству, проявившему настойчивость, удалось захватить власть, — это надо рассматривать как временное явление; весь ход исторического развития человечества подтверждает неизбежность победы большинства народа. Это большинство в Германии представлено рабочим классом. Сила и мощь объединенной массы трудящихся будут зависеть от подготовленности и целеустремленности отдельных единиц, эту массу составляющих. Можно захватить власть при помощи оголтелого фанатизма, как это, к сожалению, и случилось. Но остаться у власти и умело отправлять функции государственных деятелей смогут только образованные и морально устойчивые люди. Следует поразмыслить над тем, можно ли ограничиться одной экономической доктриной; и будут ли люди удовлетворены, если даже эта доктрина будет претворена в жизнь? Сто лет целесообразно организованной экономики, вероятно, сделали бы людей разумнее; спрашивается, могли ли неподготовленные люди разумно организовать экономику и поддерживать ее в таком состоянии? Убедительный ответ дает общественная формация, павшая в 1933 году вследствие своей неподготовленности. Не помогло ей и создание так называемой надклассовой общности, потому что националистическая психология оказалась сильнее доброй воли и благоразумия отдельных лиц. Поскольку государство стремилось исключительно к показному, каждая попытка придать ему внутреннее содержание была обречена на неудачу. Какую роль может играть культурность отдельной личности, если весь народ в целом предается насилию и лукавству? Для того чтобы в Германии стало возможным создать истинно народное государство, ей необходимо невероятно-невероятно многому научиться. Но учиться не значит размышлять над туманными понятиями, а заново глубоко и серьезно изучать все необходимое, начиная с азов: школьную хрестоматию, которая, наконец, будет содержать правду, настоящую историю, вместо нацистской фальсификации; новую, но по существу очень древнюю мораль, применимую ко всему, что связано с личностью человека, гуманизм в социалистическом понимании. Последующая общественная формация должна быть социалистической; социализму придется заняться основной проблемой гуманизма — проблемой свободы.

В чем упрекают немцев и что в них отталкивает? Главным образом их невежественность, твердолобость, отсутствие элементарных человеческих побуждений, кроме самых низменных — трусость и алчность. Оснащенные всеми этими «качествами», жалкие фигуры, представляющие нацистскую Германию, выступают перед цивилизованным миром. Какой-нибудь негодяй, любимец фюрера, показывает в Париже свое остроносое лицо и надеется, что его не узнают. Но весь цивилизованный мир знает эту компанию и ясно видит ее неуклюжую хитрость, ограниченность ее психологии, нелепое и лицемерное повторение одних и тех же приемов: за военными угрозами следуют заверения в мире — и те и другие дутые. Немцы никогда не узнают, как заврались за границей представители их государства. Зато в других странах хорошо известно, как лгут Германии, как натравливают ее на другие народы и как ее дурачат. Германия, вероятно, считает себя интересной и непонятной страной. Однако она больше ни в ком не вызывает интереса, все знают ее вдоль и поперек, но, к сожалению, должны считаться с тем, что шестьдесят пять миллионов становятся реальной военной опасностью. Эта угроза будет существовать до тех пор, пока немцы будут предаваться мании величия, вместо того чтобы стать простыми и честными. Эти два слова выражают все то, чему Германия обязана научиться. Будь простой, отрешись от своей мании, запомни, что не ты самая главная и самая великая страна в мире и тебя никто не преследует. Это болезнь: нормальное состояние народа не должно быть таким. И будь честной! Говори «мир» тогда, когда ты действительно думаешь о мире, не обманывай ни своих партнеров, ни себя самое, не делай вида, будто знаешь больше и владеешь большим, чем на самом деле. Сперва ты везде и всюду доказывала, что коммунистическое государство — тюрьма, а потом сама создала такое государство, которое было не только тюрьмой, но сущим адом; при этом свято оберегала богачей от национализации и не давала большинству народа даже прожиточного минимума.

Я думаю, что подготовка к созданию народного государства не должна ограничиваться подпольной пропагандой. Нужны нелегальные школы. Все это я и хотел сказать. Нам предстоит столь многому научиться — и в первую очередь стать простыми и честными, — что мы не вправе ждать до тех пор, пока будет основано наше народное государство; впрочем, можно опасаться, что оно никогда не будет создано, если мы уже сейчас не начнем упорно учиться и подготавливать его создание. Народное государство будет создано; будет создано потому, что близится новое время прозрения и благоразумия. Катастрофы и войны только ускорят его создание. Культура — духовное приобретение. Ценность общества для окружающих измеряется духовным содержанием отдельных индивидуумов.

ГЕРМАНИЯ — НАРОДНОЕ ГОСУДАРСТВО^{222}

бъединение всех антифашистских сил крайне необходимое, но и довольно трудное дело. Немцам такое объединение еще нужнее, чем другим народам, но для них оно представляет и более трудно разрешимую проблему. Немцы должны прежде всего научиться взаимному уважению и взаимопониманию; ни того, ни другого Германия никогда не знала в полной мере. Там жили рядом, не понимая друг друга, люди разных классов, разных воззрений и разного уровня развития; правда, они вынуждены были терпеть друг друга, но не стремились проявлять взаимную терпимость.

Как следует понимать объединение всех антифашистских сил? Следует ли рассматривать его как временное соглашение, существующее до тех пор, пока имеется общий враг, причем каждый терпимо относится ко всему, что расходится с его классовыми или религиозными воззрениями? Конечно, нет. Необходимо честно отбросить все предрассудки, все разногласия и научиться понимать друг друга. Если эти условия не будут соблюдены, то при некотором кажущемся согласии ни о каком объединении не может быть и речи. Нельзя будет победить до тех пор, пока существуют разногласия и оговорки: «как будто бы». Почему в Германии стало возможным господство произвола? Почему могла захватить власть банда, хозяйничающая в настоящее время и отбросившая Германию в эпоху тридцатилетней войны? Потому, что в Германии никогда не прекращались внутренние распри, разъединявшие народ, который, собственно говоря, всегда жил так, как две тысячи лет тому назад жили дикие племена; в них он видел своих предков. У этих племен каждый маленький род имел свой собственный лесочек, а между двумя лесками лежала ничейная земля. Приближаться к этой земле никому не разрешалось.

Точно так же вели себя до последнего времени протестанты и католики, буржуазные демократы и оба направления социалистов. Интеллигенция тоже не подавала хорошего примера. Очень редко кому-либо из них удавалось стать представителем нескольких классов, нескольких вероисповеданий и получить право говорить от имени большинства своих соотечественников. Вот почему им было легко «подключиться», когда пришло время насилия. Это же относится и к большинству немцев. Они всегда с готовностью покорялись насильникам. В них еще не созрело благоразумие, и они не научились уважать право, именно право в широком понимании, а не насилие. Немцев заслуженно упрекали в том, что у них насилие преобладает над правом, и не зря говорилось, что пригоршня насилия для немцев ценнее, чем мешок права.

Если они сами допустили такое положение, то их нынешняя участь ими заслужена. Немцы стали приверженцами насилия не из-за «динамизма», не из юношеского порыва или аморальности. Насилие укоренилось в них вследствие того, что между ними никогда не существовало истинного взаимопонимания. Немцы по своей натуре — тугодумы; они развивались медленнее, чем другие народы, и отстали от них по меньшей мере на триста — четыреста лет; их способность создать собственную государственность ничтожно мала. Будь это не так, властителям Германии не удалось бы постоянно втягивать ее в военные авантюры. Только при помощи внешней войны мог быть создан «Рейх»; внутренние силы страны не были на это способны. Те же факторы, то есть неспособность немецкого правительства и общества уживаться между собой и видоизменяться сообразно действительности, оказались решающими и в 1914 году и теперь, когда нависла угроза новой войны. Тот, кто ничего не смог сделать для собственного народа, обычно предъявляет самые неслыханные требования к другим странам. В соответствии с этим Германия снаряжается в поход для завоевания мирового господства.

Мы, находящиеся вне Германии, хотим вывести немцев из нескончаемо длительного периода бессилия. Самое унизительное бессилие для народа — это быть чужим и не доверять самому себе. Так было до сих пор. Мы хотим покончить с этим, и добиваемся, чтобы каждый социалист и каждый христианин ясно осознали гуманистические цели, к которым они должны стремиться. Мы должны добиться, чтобы христианин и демократ отбросили все то, что их может разъединить, и сплотились на основе общих интересов. Мы заботимся о том, чтобы подготовить условия для создания народного государства. Ведь и в наше время уже имеются государства, где народы обрели свободу, а Третья империя и поныне остается зверинцем с дрессированными животными. Не может быть «тоталитарного» народа, потому что не бывает «тоталитарного» человека. Человек — не манекен. Страна, состоящая из людей, преисполненных доброй воли, полна сил и решимости. Нельзя терпеть, чтобы банда мошенников, воспользовавшись разногласиями внутри народа, вознеслась так высоко; в будущем народном государстве эту банду мошенников надо будет судить по законам, изданным ими же.

Не надо забывать, что другие народы призывали нас к образованию Народного фронта: Коминтерн, Сталин, Народный фронт Франции, — все они в одинаковой степени заботятся и о нас и о себе. Вопрос стоит так: или объединение немецкого народа, или прогрессирующий упадок как Германии, так и многих других стран, имеющих общую культуру, и, наконец, неизбежная война. Если раньше они должны были нам об этом говорить, то теперь мы сами должны просить их об этом. Даже находясь вне Германии, мы должны заниматься подготовкой к созданию нашего народного государства, направить на это дело ум, волю и объединенные силы всех нас. Мы только формально отделены от Германии ее границами, но мы отсюда, своим моральным примером, можем сделать для нее больше, чем своим физическим присутствием. Мы надеемся, что вскоре сможем доказать ей свою преданность; мы немногословны, но наши слова содержат больше, чем все передаваемые по радио речи, которые немцы вынуждены выслушивать, потому что мы говорим: «Мы едины».

Этого ждет та Германия, которая среди беспросветного мрака мужественно восстает против насилия. Мы взываем к ней: «Не бойся! Страх перед хаосом намеренно внушают тебе твои же угнетатели. Свергнув их, ты покончишь и с хаосом и сможешь, наконец, построить народное государство». Слишком велики пережитые испытания; теперь все, верующие и мыслители, демократы и социалисты, рабочие и интеллигенция, должны думать только об одном, стремиться только к одному, бороться изо всех сил за то, чтобы Германия стала народным государством.

ПАМЯТНОЕ ЛЕТО^{223}

ето 1935 года памятно мне благодаря Международному конгрессу писателей, состоявшемуся в конце июня в Париже. Это было нечто абсолютно новое: множество интеллигентов из разных стран, из разных частей света, но все принадлежащие одному фронту, все полные решимости «защищать культуру». Порабощение духа господствует в одной части мира. Признание этого было главным, из-за чего мы все собрались и в чем марксистские и буржуазные писатели открыли свое глубокое сродство. Те и другие мечтали о мыслящем обществе вместо оглупленного.

Страны порабощенного духа надеются спасти общество путем отказа от мышления. Все собравшиеся в Париже, напротив, были убеждены в том, что общество, теряя способность к мышлению, теряет всякое право на существование. Ибо исчезает всякая основа для чувства внутренней привязанности людей к обществу, как только общество подавляет познание и с помощью силы препятствует реализации его. Люди лишь постольку заинтересованы в обществе, поскольку оно открывает возможность для познания. Ибо всегда правильное познание замечательно тем, что оно улучшает положение людей.

Каждый настоящий демократ должен признать, что в современных условиях только марксизм создает предпосылки для подлинной демократии. Даже глубоко религиозный человек видит воплощение своих идеалов в социализме. С другой стороны, победоносный социализм, надежно владея большой частью земли, должен сознавать свою гуманную миссию. Демократия, политическое равенство всех возможны только тогда, когда народ обладает силой. Как только появляется кто-то, кто может стать экономическим и гем самым политическим господином, демократия уничтожается. И только тот имеет право считать себя гуманистом, за кем действительно стоит народ. Только на почве реальных свершений в действительной жизни, делающих народ справедливым и искренним, он может стать истинно человечным и по-настоящему глубоко сердечным.

Вот чем объясняется, что на этом конгрессе участники его из Советского Союза и из капиталистических стран легко сумели найти общий или по меньшей мере близкий всем язык. Первые овладели им в ходе прогресса их страны. Вторые, особенно немцы, приобщились к нему, испытывая гнусное угнетение, которое все более унижает их страну. Тысячи людей, присутствующих на конгрессе, понимали как тех, так и других и чтили в них участников борьбы, хотя она и неодинакова здесь и там. Но в этом состояло главное: быть понятыми всеми или почти всеми людьми и показать им пример. Парижский конгресс писателей, первый конгресс, проведенный с участием широкой общественности, сумел вдохнуть мужество в огромное число людей. Они видели и слышали решительных сторонников своего дела.

Истинными гуманистами являются лишь те, кто не только думает, но и сражается. Анри Барбюс, задумавший и проведший Парижский конгресс в июне 1935 года, — а это было его последнее земное свершение, — был бойцом, и таковыми должны быть мы. Он знал цену реального как орудия духа, он знал цену осязаемой мощи. Я сам в конце того лета 1935 года опубликовал свой роман «Юность короля Генриха Четвертого». В нем гуманисты XVI столетия тоже умеют сидеть в седле и сражаться. Во Франции у них был государь; король бедных и угнетенных, он был также королем философов. Юный Генрих действительно испытал на себе жизнь так, как может испытать только средний человек.

Его приключения, свершения, страдания я претворил в целый ряд пестрых картин и сцен. Но все они имеют один смысл: злое и кошмарное может быть побеждено борцами, которых несчастье научило, думать, и мыслителями, которые научились сидеть в седле и сражаться. Именно Варфоломеевская ночь придала им силы. И я смог написать свою книгу о самом человечном, много раз описанном короле только после личных тяжелых переживаний. Она появилась летом 1935 года и сделала это лето тем более памятным для меня.

ГЕРОЙ ТЕЛЬМАН^{224}

пролетарской молодежи Германии есть свои герои, и она должна помнить о них. О героях, гибнущих на плахах Третьей империи, и о тех, что томятся в ее кошмарных тюрьмах за свои убеждения, за свою стойкость.

Заключенный Эрнст Тельман^{225} очень сильный человек — он гораздо сильнее своих мучителей, которые хотели бы его тайно убить, но не осмеливаются. Тельман — настоящий рабочий с сильными руками и ясным разумом. Бросившие его в тюрьму враги — полная противоположность ему. Герой Тельман непоколебим. Конечно, ему, как и многим другим пролетарским борцам, предлагали, чтобы он всего-навсего совершил предательство — предал бы свое дело, рабочий класс, тогда бы они приняли его в свою банду и дали бы ему богатство и власть. Прочь! Он плюет на их паршивую власть и на их наворованное богатство. Его проникновенному разуму ясно: тюрьма день ото дня делает его еще сильнее. Тюрьма убеждает в справедливости его дела и тех, кто раньше в него не верил.

Его имя знает весь мир. Все народы мира страстно желают, чтобы герой Тельман был освобожден из своей камеры победоносным народом, чтобы он прошел через тюремный двор, через тюремные ворота — на свободу. Пролетарская молодежь! Придет время, когда твои герои и ты сама станешь свободной.

СТРАНА, ГДЕ ВСЕ ИНАЧЕ^{226}

олодежь Третьей империи приучают стойко переносить все жизненные невзгоды. Раз навсегда жизнь рассматривается как школа бедности и унижения: молодежь не должна знать личной свободы, она должна умирать ради чуждых ей целей.

Молодой человек, работавший в лагере трудовой повинности^{227}, рассказывал, что во время перерыва все они — конечно, по команде — должны были взбираться на высокий, поросший травой холм без помощи локтей или колен. Ползти на животе, наподобие червей. А на вершине их поджидал один из воспитателей с палкой в руках. Так приучают молодежь к жизни пресмыкающихся, которую она призвана вести в стране Гитлера.

Неужели это неизбежно? А ведь есть страна, где все иначе. Если бы я был там! Как было бы хорошо, если бы и у нас скоро началась такая жизнь, как в СССР!

Такого рода мыслям и мечтам предается теперь бесчисленное количество людей на земле, — и прежде всего молодежь и в особенности немецкая. «Арбейтер иллюстрирте цейтунг», немецкий журнал, опросил своих молодых читателей, как они представляют себе будущее. Эти девушки и юноши живут в различных странах, некоторые — в Германии. И все они мечтают о чем-то лучшем, напоминающем жизнь в советской стране.

Один из них хотел стать актером. «Но при этом общественном строе я до сих пор ничего не мог добиться». Техник-строитель жалуется на безработицу. Эти бедные юноши слыхали о том, что есть в мире страна, где безработных нет. «Почему в СССР исполняется всякая мечта молодежи? Почему человек с больным сердцем (отец этого юноши) в СССР имеет возможность лечиться в санатории, а не хиреть в полутемной клетушке?»

Все эти молодые люди знали до сих пор только одно: увольнение отца или большое сокращение его заработка. Сами они либо потеряли работу, либо никогда ее не имели; в последнем случае они не имеют права и на пособие. Униженное, бесправное состояние и бесплодные мечтания создают настроения отчаяния и бессилия. И вдруг они узнают о существовании иной жизни.

Там, в СССР, юноша говорит: «Я хочу стать дипломатом и бороться за мир». Он уверен, что ему помогут осуществить его желание. «Я буду изобретателем», — и никто не мешает молодому человеку пойти по этому пути. «Предо мной открыт путь к счастью», — так говорит молодое поколение, живущее в стране, действительно существующей на карте земного шара. Как мучительна судьба детей других стран, где широко открыт путь только к несчастью! Знают ли в СССР, сколько глаз смотрят, сколько сердец возлагают надежду на его великий пример и какую огромную ответственность берет на себя всякий, кто хочет этот пример показать!

Советский Союз может очень много сделать для новых поколений мира, в особенности в Европе: он может ободрить их и заставить искать счастья. Противники Гитлера в Германии одушевлены волей к счастью, они ненавидят страшное бедствие, именуемое фашизмом и связанное с именем Гитлера. Социалисты, католики и все другие участники Народного фронта объединены волей к счастью.

Я верю, что прекрасная молодежь Советского Союза поймет и оценит героическую борьбу возникающего в Германии антифашистского Народного фронта.

ПУТЬ НЕМЕЦКИХ РАБОЧИХ

АНРИ БАРБЮС^{228}

н был первым. Среди французских писателей-борцов Барбюс был первым активным коммунистом. Не быть им он не мог. Обуревавшие его сомнения ушли в прошлое, непоколебимая вера осталась навсегда. Переполненный ею, он каждую минуту готов на подвиг. Но священному огню еще не настало время вырваться наружу, сейчас важнее показать, что в коммунисте много здравого смысла, что он друг всех антифашистов и предан идеалам деятельного гуманизма. Будь его примирение с жизнью вынужденным, мы и тогда не осудили бы его.

Но его примирение искренне; Барбюсом руководил не расчет дипломата, а возвышенный ум. Он, этот возвышенный ум, ведет его недоступным и непонятным для многих путем: от художника к философу, от буржуа к пролетарию, от сомнения к истине. Путь от смакования скорби к решительному оптимизму, как хорошо знал его Барбюс! Кто обладает знанием, тот стремится передать его людям, тот будит их сердца, зовет их за собой, и все это лишь своим живым примером; он не неволит, не наставничает, не порабощает никого. Он верит: придут и они; он убежден, они пройдут весь путь до конца и увидят торжество правды.

Как он был снисходителен с нами, он — великий вождь всей левой интеллигенции! Вот что он писал мне: «Литераторы, которым я показывал Манифест, почти все одобрили его^{229}; но ведь это только начало нашей работы. Большинство согласно с текстом воззвания и лишь, подобно вам, считает, что хорошо бы сгладить некоторые острые углы. Ну, а кое-кто выставляет целый ряд возражений. В самые ближайшие дни, когда мы соберем и изучим все анкеты, можно будет, с вашего согласия, вторично обсудить Манифест, дабы не перегнуть палку и дать писателям разумную политическую программу».

Это великолепно по чувству, равно как и по мысли. Не забудьте, что он владел истиной и рад был сказать о ней во всеуслышание. Но он уважал людей, он ждал их прозрения, он тактично руководил ими.

Французские писатели склонны, минуя социал-демократию, сразу же примкнуть к коммунизму. Вероятно, это плод их здравого смысла, а может быть, и событий за рубежом. Впрочем, они, очевидно, просто еще не напуганы коммунизмом, ни интеллигенция, ни простой народ Франции. Страна была еще недавно слишком буржуазной, чтобы вообще всерьез размышлять о социализме, и меньше всего, как о страшном призраке. Сейчас многое изменилось, социализм вошел в сознание людей, но опять-таки не пугалом. Вот почему ложь пустила корни где угодно, только не во Франции. Социализм вошел в сознание французов именно тогда, когда явью стала демократия Советского Союза, его новый подлинный гуманизм.

Современная Франция знает счастье: ее великие умы примкнули к поборникам правды. Но счастье или несчастье целой эпохи нужно заслужить. Народ, своими руками свершивший Великую революцию, нельзя ни одурачить, ни запугать закономерным историческим процессом в другой стране. У них был Вольтер, у них был Виктор Гюго. Вот почему у них есть и Анатоль Франс, Андре Жид^{230}, Анри Барбюс.

ЭТО НАЧАЛОСЬ ТАК

оказано, что представители испанских фашистских генералов, перед тем как развязать гражданскую войну, жили в «Кайзергофе» в Берлине и занимались разработкой планов вместе с нацистскими вождями.

Доказано, что многочисленные нацистские агенты в Испании, особенно в Барселоне, Пальме и Испанском Марокко действовали совместно с фашистами против Испанской республики.

Доказано, что поставки оружия и самолетов мятежникам оформлялись через немецкие банки.

Доказано, что взбунтовавшимся фашистам поставлялись немецкие боевые самолеты.

Фашистский генерал Франко пригрозил, что уничтожит половину испанцев, но установит свою диктатуру. И осуществить это он надеется с помощью нацистских гранат и бомб.

Снова национал-социализм и фашизм готовятся совершить насилие, чтобы под лживым предлогом спасения Европы от большевизма развязать гражданскую войну против свободы и демократии и посеять в цветущей стране смерть и разрушение. С помощью той же самой лжи у немецкого народа украли свободу. У нашего народа есть горький опыт. Миллионы немцев — на стороне испанского народа, который сражается за свою свободу и демократию. От всего сердца они желают Испанской республике скорейшей победы над ее врагами. Миллионы немцев с ненавистью и презрением относятся к поддержке, оказываемой нацистами фашистским мятежникам, и со всей решительностью протестуют против нее перед лицом всего мира.

От имени немецкого пролетариата и всех свободолюбивых немцев мы шлем наш пламенный привет испанскому народу, его законному правительству и борющимся вместе с ним партиям Народного фронта, милиции, рабочим и крестьянам и особенно женщинам и молодежи. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы поддержать вас в тяжелой борьбе. Тысячи готовы сражаться с вами плечом к плечу против общего врага.

Одновременно с этим письмом мы отправляем вам деньги, собранные среди немцев, у которых Гитлер, посылающий сегодня в вашу страну военные самолеты и корабли, отнял все. Интернациональная борьба и солидарность всех свободолюбивых мужчин и женщин во всем мире поможет вам завоевать победу над врагами всего человечества.

Да здравствует свободная Испанская республика, да здравствуют храбрые защитники свободы и демократии!

ПОРА!

оюет Гитлер — не Германия. И эту разницу не следует забывать. То что происходит в Испании, началось не по желанию немецкого народа. Это начали несколько преступных авантюристов, тайно сговорившихся между собой; продолжая обманывать и отпираться, они прибегают теперь к насильственным мерам, чтобы втянуть в свои злодеяния Германию. Если им это и удастся, то их успех будет мнимым и кратковременным. Авантюристы никогда не представляли Германию. Свою позорную войну они ведут одни, хотя и гонят на поля сражений немецкую молодежь. Но эти поля сражения — те же эшафоты. В Испании льется немецкая кровь, но это та же кровь, что льется на плахах родины. Кровь эта приносится в жертву авантюристам и используется ими для усиления своей власти. Германия ничего не знает о ней, она не хочет крови, она испытывает стыд и ужас перед полями сражений и перед плахами. Но если это так, то пришло время разорвать завесу молчания, спустившуюся над Германией. Скажите ваше слово, немцы! Подымайтесь!

Вы знаете, немцы, ту первую хитрость, к которой прибегли ваши правители: четыреста молодых солдат, в штатском, без оружия, были погружены на пароход, который должен был доставить их к месту учений по противовоздушной обороне, — так им сказали офицеры. Они лгали. С револьверами в руках офицеры стерегли их днем и ночью, они заняли даже радиорубку, чтобы родина ничего не узнала об угоне ее сыновей. Гестаповцы, находившиеся на борту, арестовали нескольких кочегаров, которые кое о чем догадывались. А те четыреста, — неужели они ничего не заметили? Ровно ничего? Во всей этой бесчестной затее? Заметили. Безусловно заметили. Но немцы сегодняшней Германии на всякий случай делают вид, будто ни о чем не догадываются. Те четыреста наверняка отдавали себе отчет в том, что их везут в Испанию. Это не вызвало у них восторга, и они не стали распевать походные песни. Перед глазами у них были офицерские револьверы, они украдкой косились друг на друга, понимая, что их продали и предали. А что, если б они не молчали, а взбунтовались? Многих бы расстреляли, но не всех, — и следующий транспорт уже не рискнули бы отправить. Неужели вы можете позволить делать с собой все что угодно? Скажите ваше слово, немцы! Подымайтесь — пора!

То что с вами происходит, позорно, с этим вы все согласны. Даже сами нацисты называют войну, которую ведет в Испании ваше правительство, аферой. А солдатские матери говорят: «Если мой сын сражается за правое дело, то почему ему не разрешено мне писать?» Он не имеет права писать, его даже заставили присягнуть в этом. И кому — вероломным фюрерам, которые хотят обмануть весь мир и ведут себя как ночные громилы. Ваша совесть, немцы, подсказывает вам, что мятеж испанских генералов — подлая махинация, затеянная вашими тиранами не только против отважного испанского народа, но и против вас самих. Вас вынуждают оружием, оплаченным ценою ваших лишений, поработить не только свободную Испанию, но и увековечить ваше собственное рабство. Если вы будете ждать, пока могильная тишина наступит в этой стране и во многих других, — будет поздно. Тогда ваши властители почувствуют себя, наконец, в полной безопасности. А сейчас, несмотря на вашу немоту, вы все еще заставляете их дрожать. Унявшаяся дрожь тиранов, народ без славы, гробовая тишина — такой хотите вы видеть Германию?

Нет, немцы! Вы этого не можете хотеть. Вы никогда не мыслили себе жизни без чести и славы, но, на свою беду, вы не заметили, что она началась в тот день, когда нацисты захватили власть. Сегодня вы ясно видите, что в Испании вы покрываете себя позором и что нигде и никогда больше вам не вернуть себе былой славы. В Испании вы превратились в презренных ландскнехтов. Вы навлекли на себя проклятие народов. Во имя чего вы убиваете и разрушаете? Во имя чего вы отнимаете свободу и жизнь у народа, который не сделал вам ничего плохого? Во имя ничтожеств. Ничтожества, которым вы повинуетесь, — ваши фюреры, эти бесплотные призраки, эти нули у власти. Они никогда не смогут победить, потому что они отвратительны. Им неведома честная борьба, потому что они родились лжецами и сам их приход к власти был мошенничеством. Немцы! Вы понимаете, что вас увлекают в пропасть — и только в пропасть — и что в Испании вы стремитесь к ней ускоренным шагом. Если бы вы этого не знали! Если б вы еще могли делать вид, что ни о чем не догадываетесь! Но и это уже позади. Вы знаете. И если молчите вы, то говорит ваша совесть.

Многие задают вопрос — куда делись ваши друзья и товарищи, не только убитые, но и отчаявшиеся? Может ли народ, голодая, оставаться народом? Можно ли быть нацией государственных преступников? В списки гестапо заносят каждого, ибо каждый, даже если он молчит, — в душе бунтовщик; а бок о бок с возмущением уживаются донос и предательство, быть может, даже в одном человеке. Такими их сделал режим, который они терпят. А крестьяне — кормильцы страны — что сделал с ними этот «мудрый» режим? С его легкой руки они стали называться «иждивенцами казны»! Это унижает. Это толкает к бесчестным поступкам. «Я возвожу леса, которые не дают мне спокойно спать ночью», — говорит один инженер-строитель. Очевидно, у нацистов есть серьезные причины подозревать, что продукция государственных военных предприятий выпускается не без изъянов — и притом не случайных, — раз они находят нужным насадить агентуру гестапо в цехах. Часто возникают пожары, особенно охотно загораются военные склады. Это называют саботажем, производят аресты, принимают меры. И с этим же самым народом, который саботирует и который уже сейчас питается хуже, чем в прошлую войну, с молодежью, на двадцать пять процентов безработной, с народом, физически и духовно ограбленным, стремящимся убежать от своих мыслей, с этим народом — пускаются на авантюры в дальних краях.

Это безумие, на какое способны лишь душевнобольные. Только душевнобольные могут думать, что они властвуют над людьми, если распоряжаются всем, кроме их совести. Они распоряжаются вашими ногами и руками — их можно заставить маршировать или стрелять из пулемета. Голод дает им власть над вашими желудками. Им принадлежат также ваши головы — по желанию, они их отрубают либо отравляют ложью. Они не властны лишь над вашей совестью, но при их аморальности это их мало беспокоит. В каждую роту, воюющую в Испании, можно насадить гестаповцев точно так же, как и у себя в Германии на предприятиях. В тылу атакующих частей будут стоять танки, а за танками — отечественный эшафот. Душевнобольные всерьез полагают, что войну ведут только так; победа же для них — не что иное, как финал кровавого фильма. Душевнобольных не беспокоит то невидимое, что скрывается за видимыми доказательствами их власти, то что тяжелее танков и острее топора: совесть. Но вас, немцы, она тревожит. Не отрицайте этого!

Вместе с испанским народом против вас выступают обманутые матери немецких солдат, против вас восстает ваше чувство собственного достоинства. Миллионы вас предпочитают саботировать на военных заводах и потерпеть в этой войне поражение, нежели своими руками создать славу негодяям. В этот час каждый человек на Земле говорит вам в лицо: «Я бы стыдился показаться на улице, будь я немцем». Вот как обстоит дело. Офицеры вашего наемника Франко открыто говорят о той священной войне, которая начнется, когда вся Испания поднимется против вас и сметет вас со своей земли. Вот как обстоит дело. Но на полях сражений в чужой стране вы встречаете знакомые лица; против вас, солдат Третьей империи, стоят ваши соотечественники — солдаты Интернациональных бригад. Вот где находятся ваши друзья и товарищи, о которых вы спрашивали. Они там, на той стороне. Они все воскресли — убитые и отчаявшиеся; голодающие и государственные преступники, борцы и сочувствующие — все налицо. Мы здесь, посмейте теперь взглянуть нам в глаза.

Немцы, положите всему этому конец, подымайтесь — пора! Если б даже никто не знал правды о том, что происходит в Германии, — вы сами ее знаете. В наше время принято считать, что внутренняя крепость нации соответствует состоянию ее вооружений, но вы лучше знаете, что это не так. Поверьте, что морально раздавленная нация никогда не сможет победить. Осознайте это, спасите Германию! Там, где не согласна совесть, бессильно любое оружие. Вожди, в которых вы больше не верите, именно потому и пускаются на всякие уловки: все испанское дело — безрассудная авантюра тех, кто уже осужден. Войти в Испанию было легко. Послать сто тысяч человек за Пиренеи было возможно, тем более что это была западня; но, попав в нее, эти сто тысяч погибнут. Их отрежут, как только две сильнейшие морские державы решат это сделать.

Немцы! Стоит ли лезть в западню в угоду нескольким авантюристам, которые к тому же презирают вас?

Встаньте на путь чести. Подымайтесь, скажите ваше властное слово. Пора!

ПРИВЕТ ИСПАНИИ

рабрый Ганс Баймлер пал в великой освободительной борьбе народов Европы. Эта борьба началась в Испании, она будет продолжаться повсюду, где еще царит гнет или где будут делаться попытки установить его. Угнетатели и те, кто хочет стать ими, предупреждены. Нигде и никогда им не удастся застать народы поодиночке: им будет противостоять объединенный народ Европы. К месту битв его устремятся бойцы всех наций, без оружия они не останутся. Мысли и чувства всех честных людей всецело на стороне борцов за свободу. Моральные силы мира на вашей стороне. Мы с вами, товарищи.

То что вы сейчас совершаете, — и мы тому свидетели, — это социальная война. Она стоит на пути к счастью свободы, которое вас ждет впереди. Народы Европы должны довести ее до конца во имя их собственного счастья. Национальные войны не принесли им счастья, обманув их надежды. Они смогут добыть его только в социальной войне, которая должна стать делом их жизни. Какой бы нации вы ни были, держитесь вместе до победы и после нее. Лишь величайшие поколения в истории человечества выполняли миссию, подобную той, какую предстоит выполнить вам.

Немцы, сражающиеся в рядах Интернациональной бригады, вы восстанавливаете честь Германии. И тот, кому честь его родины дороже всего, приветствует вас как ваш товарищ.

ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ИДЕТ ВПЕРЕД^{231}

ервого мая, в день всемирного праздника свободы, все взоры обращаются к СССР, где наше современное представление о человеческом обществе осуществлено с той полнотой, какая только вообще возможна в человеческих условиях.

Советское государство представляет собой прекрасный пример упорства людей в осуществлении идеи. Благодаря ему укрепилась вера в подлинную демократию, и народные фронты других стран не сомневаются больше в своей победе. Отсюда черпает свои моральные ресурсы героическая Испанская республика, борющаяся против фашистской агрессии.

На обширной части земного шара, занимаемой Советским Союзом, удалось, наконец, прочно построить общество, основанное на справедливости. Это мощное великое государство имеет целью повысить уровень жизни людей, в то время как фашистские государства делают все от них зависящее для его снижения. Эти фашистские государства неизбежно должны погибнуть.

Человечество идет вперед. Все здравые умы отныне верят в гибель капитализма.

Даже в странах, находящихся под особо тяжелым гнетом фашизма, уже приняты меры для организации будущей демократии, час которой приближается. Германский Народный фронт находится в стадии формирования. Его первые призывы были немедленно услышаны массами немецкого народа. Мы продолжаем нашу работу, и она не останется безрезультатной, ибо мы взываем к воле целого народа, к жизни и свободе. Свобода — это и есть сама жизнь.

ПРИВЕТСТВИЕ ВТОРОМУ МЕЖДУНАРОДНОМУ КОНГРЕССУ ПИСАТЕЛЕЙ^{232} 1937

отя я не поехал вместе с вами в Испанию, прошу вас не рассматривать мое невольное отсутствие как уклонение от выполнения долга. Ни на одно мгновение не прекращал я подчеркивать величие Испании и ее изумительного народа. Я высоко ценю борьбу республиканской Испании за человеческую свободу и прилагаю все усилия для того, чтобы сделать всех своих читателей сторонниками нашего общего дела. Я сожалею только о том, что мне уже не тридцать лет. И я уверяю вас, что впервые в своей жизни ощущаю зависть к некоторым своим собратьям по перу. Я говорю о тех из них, кого судьба избрала для того, чтобы с оружием в руках сражаться за свободу.

Разрешите мне выразить свое горячее восхищение писателями Испании и всего мира, которым посчастливилось посвятить Испании лучшую часть своей жизни, если не всю жизнь. Человеческая солидарность, которая дается не всем, а только сильным и уверенным в себе народам, пробуждает в народах самые благородные чувства. Народы чувствуют свое единство с теми, кто возглавляет борьбу за построение справедливого общества, кто сражается за рабочее дело, за человеческую свободу и за победу лучших идей, рожденных человеческим гением, над темными и зловещими силами инстинкта. На народы произвели неизгладимое впечатление великие усилия, направленные на обеспечение победы разума и на создание нового строя, основанного на истине и на воинствующем гуманизме. Что бы ни говорили — народы никогда не испытывали вражды ни к Советскому Союзу, ни к республиканской Испании.

Вы олицетворяете мужество, а также братство, которое связывает писателей с народами. Вы поехали в Испанию. Вы своими глазами видели, каким почетом окружает писателей народ, ведущий решительную борьбу за свободу и справедливость. Ибо он отдает себе отчет в том, что в основе бытия лежит духовная сущность: ее предназначение — преобразование реального мира. Один из наших товарищей заявил в Мадриде, что роль сражающихся за свободу писателей состоит не в том, чтобы писать историю, а в том, чтобы ее делать. Это совершенно верно, и Людвиг Ренн, которому принадлежит это изречение, командует дивизией на одном из фронтов республиканской армии.

Настало время, когда мы должны прямо сказать отечеству, что в охваченном паникой мире Мадрид — единственный город, который не ведает страха. Культура, которую мы защищаем от чуждых ей вульгарных интересов, покоится на завоеваниях духа. Для того чтобы отстоять эти достижения, народу, поднявшемуся по тревоге, не раз приходилось проливать свою кровь. Поэтому народ дорожит культурой. Несмотря на войну, испанский народ строит свое будущее, и даже занятый борьбой, он находит время для учебы. Вот почему он является другом писателей. Что же удивительного в том, что писатели душой и телом преданы делу народа и проливают свою кровь в Испании?

РАЗГОВОР О МИРЕ^{233}

27 сентября 1935 года я вышел утром из моего номера и спустился на лифте в общий зал гостиницы. Это было в Париже. Я принял нескольких лиц, которые хотели побеседовать со мной по поручению Всемирного комитета борьбы против войны и фашизма. Они хвалили неутомимую деятельность председателя комитета Анри Барбюса, отнятого у нас смертью. У него была лихорадка, он ослаб от болезни, но продолжал разъезжать повсюду, вести переговоры, публично выступать и благодаря его самопожертвованию всюду возникали организации действия. Известно, что теперь фашистскому диктатору трудно начать войну, которая якобы должна его спасти. Сопротивление человечества войне выросло в великую силу, правительства вынуждены принимать меры против агрессора, так как этого требуют народы. Это даже единственное, чего они требуют определенно: в остальном они нерешительны. Но фашистские диктаторы не признают того, что каждый агрессор неизбежно должен отступить перед сопротивлением общества, — они не могут признать этого в силу своей позиции, ибо она в основе своей направлена против действительной жизни.

Поэтому я ответил посетителям, что, по моему мнению, Всемирный комитет, борясь с войной, ни на минуту не должен забывать о фашизме. От фашизма к войне ведет естественный, неизбежный путь. Только искоренение фашистских диктаторов и монопольного капитала, подкупившего их, открывает путь к миру. Основанный Барбюсом Всемирный комитет знает это и не нуждается в моих поучениях. Однако следует учесть то обстоятельство, что люди, а также организации склонны стремиться к сопротивлению только в одном направлении и пренебрегать всем остальным. Одно удается, а другое нет. Очень легко Всемирному комитету вести агитацию в странах с демократически-либеральным строем. Например, такая страна, как Англия, охотно откликнулась на плебисцит мира, который был проведен Комитетом и увенчался полным успехом.

Вспомним, однако, сказал я, что фашистские страны для нас недоступны. Их несчастное население духовно отрезано от остального мира и воспитывается в милитаристском духе. О воле народов к миру оно вообще узнает только тогда, когда будет вынесено решение, которого уже нельзя будет скрыть. Таким решением было бы запрещение Лигой наций итало-абиссинской войны; но даже такое запрещение в фашистских странах истолковали бы превратно. Муссолини, может быть, сознается в своей неудаче, а гораздо более опасный Гитлер, напротив, преисполнится мужества. Лишить его мужества и поставить в безвыходное положение — вот в чем задача.

Нет, в Третью империю правда зачастую не проникает даже подпольными путями. О свободном голосовании немцев, да к тому же по вопросам войны и мира, можно говорить только в шутку, принимая во внимание положение, в котором они находятся. Им и всему миру надо помочь другим образом. Человечество не хочет войны; и немцы в массе своей тоже высказались бы против нее, но они слишком не свободны, чтобы честно высказаться, и даже слишком не свободны, чтобы осознать свои собственные стремления. Поэтому нужно, чтобы им их раскрыли путем воздействия со стороны окружающего мира. Всеобщая воля к миру, уже сейчас являющаяся силой, должна все побороть, она должна стать настолько непобедимой, чтобы даже слуги Гитлера отчетливо почувствовали: «Нам конец. Вести войну мы не можем».

Весь вопрос в том, удастся ли это. Какое же средство испробовать?

Плебисцит, как в Англии, мог бы быть таким средством. Но в таком случае, господа, его следует провести энергичнейшим образом и притом повсеместно. Достигнуть легкого, безусловного успеха в нескольких либерально-демократических государствах — это ничто. Плебисцит следует провести во всех странах, окружающих Германию, должна голосовать вся Европа, за исключением нескольких фашистских стран. В частности, не должна отказываться от этого самая большая, чрезвычайно важная страна — Советский Союз.

«Советский Союз, — ответили мне, — часто доказывал свою волю к миру и доказал ее, вступив в Лигу наций, которую шумно покинула Третья империя».

Разумеется, можно привести еще больше доказательств, прежде всего то, что люди в СССР неустанно трудятся. Бесчинство войны само собой отпадает там, где честно трудятся. Напротив, в Третьей империи вообще не трудятся, кроме как для достижения самой нечестной цели — большого разбойничьего похода. А государство, на которое Третья империя хочет напасть и которое она собирается ограбить, — занятый мирным строительством Советский Союз, — является мишенью для нападок со стороны Третьей империи. Очень хорошо, что Советский Союз и Франция имеют большие армии: это затрудняет планы Гитлера.

«К сожалению, армий недостаточно для того, чтобы сделать войну невозможной. У пропаганды мира и нашего Комитета тоже есть свои задачи».

Итак, весь окружающий мир, — предположим, что это уже случилось, — каждый отдельный человек из многих сот миллионов проголосовал против войны, собственно, против Третьей империи, против агрессора в предстоящей войне. Как будет он себя при этом чувствовать? Неважно, совсем даже неважно, будьте в этом уверены. Он и сейчас уже осужден, но тогда ок будет знать, что он осужден. О, он сможет, конечно, невзирая ни на что, сделать попытку прорваться через линию французских укреплений или вторгнуться на Украину. Умирающие иногда незадолго до смерти соскакивают с постели. Они делают это именно потому, что чувствуют приближение смерти.

ФРОНТ МЫСЛИ ПРОТИВ ФРОНТА МРАКОБЕСИЯ^{234}

олидарность является преимуществом народов сильных и бодрых духом. Они чувствуют общность интересов с теми народами, которые раньше других вышли на борьбу за новое общество, за приход трудящихся к власти, за достоинство человека, за победу завоеваний мысли над злобным и воинствующим мракобесием. Все великие попытки установить торжество разума, водворить новый порядок, построенный на началах воинствующего гуманизма, всегда пользовались сочувствием народов. Что бы там ни говорили, но Советский Союз и республиканская Испания никогда не имели противников среди народных масс. Им враждебны лишь угнетатели народа.

Впервые в жизни испытываю я теперь зависть к некоторым моим товарищам по профессии, — к тем именно, которым возраст позволяет сражаться в рядах испанской республиканской армии. Я жалею, что мне не тридцать лет. Я тоже хотел бы держать в руках оружие, которое должно освободить человечество, проложить ему дорогу к жизни в труде и мире.

ВЕЛИК ОБРАЗ СССР^{235}

ри всей своей реальности СССР для чужестранца представляется иногда сказкой. Многие издалека мечтают о нем, как о сказочной стране, и хранят глубоко в душе эту мечту.

Почему это так? Вероятно, потому, что на Западе кажется сказкой сила духа и вера человека в себя. Одна лишь Октябрьская революция установила как принцип, что человек может и должен быть счастлив на земле, человек может и должен добиваться своего счастья, пусть даже ценой тяжелой борьбы.

Честь и слава разуму человеческому за то, что советский опыт удается, а спекуляция фашизма обречена на неминуемую гибель. Советские граждане верят в непоколебимость своего творения. Подданные же Гитлера каждодневно ждут катастрофы. Немцы страшно боятся войны, к которой ведет их бездарный повелитель. Собственное бесправие, нищета, упадок хозяйства и культуры становятся для них самих все более и более очевидными. Когда они думают о том, к чему это ведет, то есть о войне, то предугадывают поражение и разгром. Они начинают сопротивляться. Но где взять пример, откуда черпать мужество? В лице СССР они имеют перед глазами страну, которая в кратчайший срок достигла необычайного подъема.

Только социальная революция способна оказать такое влияние на другие народы. Французский Народный фронт морально опирается на пример и существование Советского Союза. Испания ведет тяжелую борьбу за независимость и получает моральную поддержку СССР.

Пусть знает Советский Союз, какой гуманистический пример он показал миру. Где бы на земле люди ни боролись за свою свободу, за свою независимость, за право самим строить свое счастье — везде с ними рядом стоит великий образ Советского Союза.

ИДЕЯ, ВОПЛОЩЕННАЯ В ЖИЗНЬ^{236}

оветский Союз — пример величайшего воплощения идеи за последние полтораста лет. Эта идея несомненно будет осуществляться и впредь. Понадобилось столетие, чтобы важнейшие завоевания французской революции утвердились даже не во всей Европе, а только в западной ее части. Пролетарская революция обладает непобедимой мобилизующей силой; ее влияние будет расти и преобразит мир.

Уже сейчас Европа не может знать иной демократии, чем демократия, обеспеченная экономикой. Это доказывается успехом государства, существующего с 7 ноября 1917 года. Старая французская демократия стремится обеспечить свое существование проведением экономических мероприятий. Демократия в других странах, где ее еще нужно завоевывать или отвоевывать у фашизма, также исходит из экономических принципов, заимствованных у Советского Союза. Героическая Испания борется за свободу, понимаемую прежде всего как освобождение от экономического господства меньшинства. Германский Народный фронт, все партии и отдельные лица, которые его поддерживают, признают жизненной только такую свободу.

Раздел земли, ее коллективная обработка, национализация промышленности, пролетариат и крестьянство как классы, созидающие государство, — все это повсюду еще далеко от осуществления. Но это те идеи, которые владеют умами. В самой большой стране на земном шаре социализм победил и доказал свою жизненную силу. Этим решен вопрос о социализме. Социализм чем дальше, тем больше рассматривается как нечто само собою разумеющееся. В сущности Европа мыслит свое будущее, если она вообще хочет иметь будущее, — только социалистическим.

Миролюбие Советского Союза органически обусловлено самой его природой, так как он создан для живых людей, а не для химер, для всего общества, а не для ничтожной кучки, которая заставляет массы служить себе. В государствах, где власть принадлежит не многим, массам внушают мысль о национальном превосходстве, потому что это благоприятствует войнам и обогащению господствующих классов. Советский Союз проявляет полную терпимость в отношении расы, происхождения, языка. По всей вероятности, терпимость так же свойственна его глубочайшим основам, как миролюбие его природе. И то и другое происходит оттого, что Советское государство существует для пользы общества, а не во вред его интересам.

Известно, что в Советском Союзе читают больше, чем в любой другой стране. Это вполне соответствует духу государства, которое вовсе не намеревается улучшать людей, как улучшают породу скота, а напротив, стремится поднять человечество на более высокую ступень. Для того чтобы прогресс, и экономический и культурный, был прочным, необходимо, чтобы многие, чтобы большинство научилось самокритике, научилось понимать себе подобных, ясно постигать, в чем состоит общее благо. Общественное мнение должно проявляться свободно и открыто, причем вовсе не необходимо и даже нежелательно, чтобы ставились под удар основы государства. Государство, которое существует не во имя угнетения человека, а во имя его защиты и его счастья, не нуждается в нападках и не заслужило их. Для писателя — мыслителя и общественного деятеля — это величайшее благо.

Мы всегда ощущали гнет государства, которое было против нас, против наших убеждений, наших понятий о справедливости и человечности. И вот возникло государство, которое ставит своей целью то, к чему мы всегда стремились: воспитать человеческий коллектив, где каждый работает ради счастья всех, сделать каждого человека более совершенным членом беспрерывно совершенствующегося общества. Большое счастье сознавать, что такое государство существует. Многих и многих спасает от отчаяния надежда, что и в их стране эта великая цель будет достигнута. Существование и пример Советского Союза не дают отворачиваться от действительности. Мы живем и говорим не в сверхчувственном мире, наш долг — наблюдать жизнь и человека в действии.

На первой странице одного журнала, в котором печатается мой роман^{237}, я прочел речь вождя Советской страны о новой Конституции СССР. Я допускаю, что совершенная демократия и реалистический гуманизм не могут быть осуществлены в столь короткий срок. Поколения советских людей должны пройти школу демократии и гуманизма, прежде чем они будут полностью отвечать всем требованиям такой Конституции. Но еще сильнее начинаешь верить, что так и будет, когда читаешь слова Сталина, — столько в них уверенности, доброты и ясности ума. Для меня было новостью, что глава такого гигантского народа может обладать всеми этими качествами в соединении, к тому же, с огромной энергией. Я также никогда раньше не читал речи главы государства на первых страницах литературного журнала, никогда не думал, что он может иметь право на это благодаря талантливой форме и содержательности его произведения.

Сотрудничество интеллигенции с пролетариатом отвечает требованиям разума, ибо отныне пролетариат является носителем культуры и классом, созидающим государство. И мы, на Западе, приступаем к установлению этого сотрудничества. Тип интеллигента, который боится «опролетаризироваться», начинает уже устаревать. Мы должны подумать о том, чтобы превратить каждого пролетария в интеллигента.

Впрочем, если ни к чему не обязывающие эмоциональные симпатии к Советскому Союзу просто приятное ощущение, то основное — подсказанная разумом уверенность, что в истории человечества отныне и навсегда есть только один путь к прогрессу — гораздо важнее.

КАЗНЕННЫЕ

РОЖДЕНИЕ НАРОДНОГО ФРОНТА

од подходит к концу, и с родины поступают сообщения. Народ, подвергшийся жестоким испытаниям, рассказывает о себе. Он пишет друзьям за границу о том, что он сделал за минувшие месяцы, как он противостоял тому ужасающему развалу, который продолжается уже почти пять лет, и как пытался по возможности задержать его. Корреспонденты выражают уверенность в том, что все больше и больше немцев разделяет их убеждения и их волю, а главное, что большинство народа теперь высоко ценит волю и убеждения, — чего не было раньше.

Это ново. Под гнетом озверелой нацистской диктатуры громадное большинство немецкого народа поняло, что такое свобода, — что она не прихоть нации и одиночек, но самый высокий долг. Вновь обретенное чувство долга заставило всех серьезно призадуматься.) За эти последние годы Германия стала серьезной. Катастрофа 1933 года была результатом всеобщей беспечности и безответственности. Теперь этому пришел конец. Отныне, если немцы решат действовать, то вместо того чтобы изменять долгу и совести, как в 1933 году, они будут знать, чего добиваться и что считать целью своей жизни.

Борьбой за повышение заработной платы руководят люди, сознающие свою ответственность и готовые нести все последствия этой борьбы. Крестьяне, сопротивляющиеся принудительным мерам, заранее знают, что их ждет еще большее усиление этих мер. Духовенству и его общинам приходится проявлять исключительное мужество, чтобы отстаивать свою веру. Но их мужество порождено террором: они никогда не были бы столь храбры, если б не знали твердо, что враг их веры истощит свою злобу на них же самих и что их жертвы не будут напрасными. Как бы ни росли преследования, наше сопротивление будет продолжаться, будет крепнуть, пока не превратится в наступление. Так думают все.

Верующие, крестьяне, рабочие — и уже не только они одни — все сознают грозящую им опасность и добровольно идут на личные жертвы, понимая, что победу они завоюют в тяжелой и суровой борьбе. Это уже совсем иное, нежели та, прежняя, не связанная с риском травля республики, а затем смехотворно легкий захват власти «победителями», не знавшими, что такое борьба, — так как их победа была заранее выторгована; совсем иное, нежели тысячи лживых речей, сотни безнаказанных налетов, оплаченных наличными. Массы, допустившие этот фарс и даже аплодировавшие ему, фактически отсутствовали, ибо они отсутствовали морально; не научившись внутренней ответственности, они не могли осознать серьезности положения.

Теперь они учатся. Их письма, в которых они отчитываются перед своими друзьями и советчиками, трезвы в оценках, в них нет и следа былого ложного пафоса и несбыточных желаний; прежде основная масса немцев не могла предвидеть всех реальных последствий, а тем более нарисовать себе осмысленную картину происходящего.

Теперь же решающим фактором является то, что большинство немцев ясно представляет себе картину будущего, предопределенного их собственной волей и совестью, а не внушением и обманом, как прежде.

Вот та существенная перемена, которую мы должны понять прежде всего, да и всему миру не мешало бы осознать, «усвоить», что Германия переживает сейчас нравственный переворот, один из величайших в ее истории. Это уже не тот народ, что был прежде.

Из разных концов страны сообщают: удалось отвоевать у властей повышение заработной платы и, сверх того, добиться отмены наказаний. Тут же упоминается о защите веры, о ее триумфальном возвращении в школы, из которых она была изгнана. Горняки и верующие солидарны в борьбе — ведется ли она за повышение заработной платы, за освобождение заключенных, или за отнятую веру. Ссылка освобожденных товарищей в отдаленные районы встречает решительное сопротивление. Так называемая единая школа — трюк, придуманный нацистами против свободы совести, — встречает противодействие тех же объединенных сил — социалистов и коммунистов вместе с католиками, католиков вместе с протестантами.

У них не было никакого единого плана. Сначала они вовсе не намеревались бороться за общее дело. Каждая группа отстаивала сначала лишь свои собственные интересы, пока не стало ясно, что везде и у всех групп одна цель: спастись от кровавой тирании, которая угрожает жизни уже не того или иного в отдельности, а всему народу в целом! Тогда они объединились ради общего дела, начав всенародную борьбу за свободу. Только тогда человек познает истинную цену свободы, когда она становится жизненной необходимостью. Свобода покинула заоблачные выси Идеи, она спустилась к людям, которые даже не называют ее имени и не говорят громких фраз. Они трудятся ради нее, как ради хлеба насущного.

«За последнее время наблюдаются некоторые признаки, свидетельствующие о снижении заработной платы, об усилении принудительных мер в отношении крестьян (сдача зерна) и репрессий против церкви; тем больше требований предъявляется к нам. Усиление террора и разорение народа нацистами требует от всех противников Гитлера усиленного сопротивления, требует новых, лучших и более совершенных форм борьбы». Внимание, здесь борьба за хлеб насущный поднимается на новую ступень! «Наши единые лозунги, наши совместно составленные и подписанные от имени Народного фронта воззвания, распространяемые вместе с организационными инструкциями в нелегальных брошюрах и через радиостанцию «Свобода», — все это помогает нашему народу, все это необходимо ему для борьбы с жесточайшим террором». Внимание! В стране прозвучало новое слово.

Это слово — Народный фронт. Оно произнесено в отчете о голых фактах, о действиях, неизбежно и естественно вытекающих из стремления к самозащите. Вначале никто не знал, что результат совместных действий будет называться Народным фронтом. Народный фронт — это сумма множества разрозненных действий, которые наконец-то слились воедино. Никто не взывает к свободе ради самого понятия этого слова. Она явилась людям, когда жить без нее стало невозможно. Свобода и единый фронт народа, который хочет жить наперекор тиранам, — вот высшие духовные ценности. Только так были выстраданы и завоеваны духовные ценности, когда-либо торжествовавшие. И большинство немцев страдает теперь для того, чтобы их завоевать.

Народный фронт не импортирован в Германию извне, разве это не ясно? Он не является подражанием какой-либо чужой государственной или партийной системе и не обязан своим возникновением усилиям одних только эмигрировавших врагов нацистского режима. Последние, правда, потрудились немало, да и пример других стран тоже налицо. И все же никто не смог бы заставить немцев создать Народный фронт, если бы они сами уже не созрели для него, подготовленные годами страданий и борьбы. Может быть, скажут, что их подстрекали? О нет, напротив, немецкий Народный фронт сам побуждает к действию своих зарубежных друзей и призывает их к единству. «Погребите все, что вас разъединяет! Будьте едины во имя нашего измученного народа!»

«Не успокаивайтесь, пока не добьетесь, чтобы руководство каждой партии приняло участие в нашей общей работе». Внутри страны члены этих партий давно уже участвуют в ней. «Все надежды мы возлагаем на немецкий Народный фронт, с помощью которого мы завоюем свободу, мир и счастье для всех трудящихся». Вот что думают на родине. «Фашизм и война — одно и то же, мы изо дня в день ощущаем это на собственной шкуре». Это говорят те, кто уже почувствовал. Ни одна страна не испытывает такого безграничного страха перед войной, какой испытывает Германия. У кого еще есть столько врагов в собственном отечестве, какое правительство, еще до начала войны, создало целую армию с единственной целью подавления собственного народа? Только прозревшие в несчастье немцы, как никогда прежде, могут полностью осознать, что их ждет гибель, если они не предотвратят войну, добившись своего освобождения.

Обоснованному страху немцев перед войной и ее финалом нацистские главари противопоставляют обветшалое пугало коммунизма. Напрасно, немцы перестали быть суеверными, горе научило их уму-разуму. «Среди нас, служащих и чиновников, распространяли панические слухи, будто коммунизм грозит всем нашим сбережениям…» Знакомая песня. «А что происходит теперь? Мало-помалу у нас все отбирают и всаживают в военную промышленность, — пишет служащий, испытавший это на себе. — Могу сказать одно, — заканчивает он, — я полностью солидарен с Народным фронтом, который хочет мира. Ибо только мирная жизнь может обеспечить народу благосостояние. И мы ждем этого от победы немецкого Народного фронта».

Иначе говоря: они ждут этого от самих себя. Народный фронт — это они сами и только они, без различия доходов, партий и вероисповеданий. И это уже стало реальностью. Различия пали не по приказу и не потому, что бедные и богатые, угнетатели и их жертвы, вопреки очевидности, объявлены «товарищами по борьбе». Нет, они добровольно, без всякого расчета — хотя и подчиняясь высшему, не людьми писанному закону — становятся товарищами всерьез и на свой риск. Что бы ни ждало их, счастье или гибель, на сей раз они не смогут, да и не захотят рассчитывать на других, знакомство с принципами фюрера на практике послужило для них хорошим уроком.

Обнищавшие средние классы, наконец, достаточно приблизились к пролетариату, чтобы понять его интересы. О школьных делах жена рабочего думает так же, как и учитель ее ребенка, а мнение коммивояжера об экономических нуждах совпадает с мнением безработного. Интеллигент и деятель искусства расценивают свое положение так же, как и все остальные: рабство и злостное ухудшение условий жизни. Все без исключения называют тот счастливый выход, в котором их спасение, одним и тем же словом; они знают его не понаслышке, каждому из них его открыла его собственная судьба. Это слово: свобода.

В письмах каждый высказывает свое личное мнение, но оно совпадает у всех. Их доводы будничные и деловые. Служащий одной торговой фирмы подсчитал, что его хозяин имеет возможность заработать бешеные деньги и, сверх того, за счет налоговых сумм приобрести себе новую роскошную машину. Каким образом? А потому, что «наш оклад сейчас на 25 % ниже довоенного». Жене рабочего никак не удается поговорить с учителем, потому что «в перерывах между уроками он занят каким-либо сбором или подсчетом». И винит она в этом не его, а тех, кто организуют сборы денег для своих празднеств, между тем как в переполненных классах не ведется никаких занятий. О том же самом пишет и педагог.

Подумать только, бывало ли когда-нибудь так, чтобы педагог и пролетарка сошлись во взглядах на школу и «с тревогой следили за возрастающим упадком школьного образования». И причины он называет те же, что и она, только формулирует их по-своему. Вместо того чтобы учиться, дети должны выслушивать «более чем слабые» речи Гитлера. «Воплями «хайль» хотят удовлетворить ненасытную жажду деятельности. Девочки и мальчики, моложе десяти лет, сидят запуганные, боясь пошевелиться, и не менее запуганный учитель надзирает за ними». Далее он пишет: «Ребята дичают, родители впустую платят за их учение»; смысл и цель всегда одни и те же — «дешевый успех у малых и больших детей».

Заключительная фраза педагога: «Мы неустанно стремимся разъяснять, что только Народный фронт даст нам желанную свободу мысли и действий». В том же духе, что и педагог, высказывается и работница, а ведь прежде этого никогда не бывало. Коммивояжер обнаружил, что фабрикам предписано для виду помещать объявления о найме новых рабочих, в то время как на деле они и своих увольняют. Он подтверждает наблюдения, сделанные учителем и работницей: и в его сфере царят обман и надувательство. Но «мы, коммивояжеры, непосредственно зависим от торговых оборотов этих дельцов». А так как и ему уже стало ясно, что за гнилой экономикой стоит еще более прогнивший режим, то вывод он делает тот же.

«Мы часто вспоминаем прежние годы. О новом Веймаре и думать нечего. Коммунизм внушает страх. Поэтому многие говорят теперь о немецком Народном фронте, который вступает в борьбу за свободу, мир и счастье, объединяя всех противников фашизма. Скажу лишь одно, что, когда я про это услышал, я почувствовал, будто выразили мое самое заветное желание». Так пишет коммивояжер, а такие люди не плохо знают страну, по которой они разъезжают, не говоря о том, что и свою выгоду они знают тоже. Свою выгоду понимает даже художник, и речи о культуре некоего господина, имени которого он не называет, его не проведут. Времена пресловутой республики он даже считает «потерянным раем». Вывод он делает тот же: «Немецкие деятели искусства должны стать и станут передовыми борцами Народного фронта».

Один интеллигент тоже вспоминает известную речь того же господина о культуре и, назвав его по имени, высмеивает его: и он еще заявляет, что принес нам свободу! Свободу шептаться. «Хороша свобода печати, когда, читая, веришь только обратному тому, что написано. Законность? Она существует, пожалуй, лишь для уголовников. Политические борцы за свободу находятся вне закона. Такова эта свобода. У нас в Германии есть только одна подлинная свобода — свобода молчать, терпеть и умирать». Отсюда же он делает вывод, что «теперь мы научились умирать за свободу». Далее — обычное проклятие «тому ужасающему военному взрыву», которого со страхом и трепетом ожидает каждый немец; а затем: «Разве мы все не готовы отбросить то, что разделяло нас прежде?»

Другой интеллигент пишет: «На робкий вопрос, что должно последовать за Третьей империей, нам на пятом году этой жесточайшей диктатуры указывают единственно возможный выход: сплочение всех друзей мира и защитников культуры, как сказано в призыве к созданию немецкого Народного фронта. Мы благодарим X., который своим недавним выступлением в защиту культуры показал, какую силу мы представляем, когда ставим высокую цель — свободу Германии — над интересами партий и сословий».. Много чести, вы хвалите нас не по заслугам. Мы уже давно стоим на своем посту, дольше, чем вы думаете, наш неизвестный друг, и работа наша началась не на пятом году. Но без того, что пережито и познано вами, она бы никогда не увенчалась успехом. Ваш Народный фронт — ваше собственное детище.

Ничего не было бы достигнуто, если б вы только под нашим влиянием писали такие строки: «Рабочие на фабриках отметают прочь все разногласия, мы, люди буржуазных кругов, должны взять с них пример и сплотиться в единый фронт свободы, чтобы вместе с рабочим классом завоевать новую демократическую республику». Она не будет похожа на Веймарскую — мы понимаем друг друга. Один из вас ясно и убедительно выразил то, в чем убеждены вы все: «Судьба спаяла нас воедино на борьбу за существование под сенью подлинной, передовой, достойной жизни свободы». Вот они, стоят рядом: судьба, борьба и свобода, но свобода иная — она далеко шагнула вперед, чтобы войти в жизнь и стать такой же ценностью, как и сама жизнь.

Такой она не была прежде, иначе бы вы не отдали ее с легким сердцем. Она была непрочной, ее предоставляли вам нехотя, пока кучка авантюристов, поддерживаемая финансовыми тузами, быстро не свела с ней счеты. «Передовая» свобода — не та, что была вчера, ей будет служить гарантией социализм. Все это знают, по этому вопросу в стране нет разногласий. Война и диктатура фашистской партии неотделимы друг от друга, они до конца разоблачены и ненавистны до предела. Диктатура фашистской партии означает духовную смерть, с первого же дня своего господства она двинулась, разоряя экономику, отнимая у людей все права и попирая разум, навстречу своей катастрофе.

После свершившегося в их сознании нравственного переворота, — а здесь показано, как это происходило, — немцы, наконец, сами взяли на себя ответственность за свою судьбу. Они называют это Народным фронтом. Немецкий Народный фронт родился в результате поворота, происшедшего в сознании многих тысяч немцев, и этот поворот вызван серьезными причинами. Вопросы заработной платы и религии, физические муки и духовное прозрение, которые они называют свободой, — все это коренится в их общем стремлении быть людьми. Сущность Народного фронта глубоко гуманна. А единственное, что может свергнуть тиранов, — это новый живой гуманизм. Спросите самих тиранов, они хорошо это знают. Как пугает того же Розенберга единый фронт христианских церквей. А Гитлера, что тревожило его в Нюрнберге? На этот раз — не призрак большевизма, — в его речи и сны врывались «революционные привидения в образе Народных фронтов».

Тем самым он признал существование Народного фронта в Германии. Немецкий Народный фронт будет «признан» — только в другом значении этого слова — во всем мире и всеми правительствами. Немецкие борцы за свободу каждый день будут давать миру и правительствам все новые и новые доказательства того, что свергнуть фашистскую диктатуру и взять власть в свои руки способен только Народный фронт. А у его друзей за рубежом не может быть иной задачи, как посредством слова утверждать и широко пропагандировать эти доказательства.

БОРЬБА НАРОДНОГО ФРОНТА

ассмотрим особый случай — когда Народный фронт возникает и входит в общественное сознание, но не имеет при этом даже признанного права на жизнь, не говоря уж о сколько-нибудь веских притязаниях на власть. Сравним. Испанский Народный фронт вооружен, он ведет войну, и меж тем как республика защищает страну от предателей и чужеземных пришельцев, социальное обновление уже началось. Во Франции три крупных партии заключили союз и благодаря общей программе победили на выборах — а этого там достаточно, чтобы прийти к руководству. Находясь у власти в течение восемнадцати месяцев, правительство Народного фронта получает в парламенте почти две трети голосов. Оно тоже по-своему защищает республику от иностранного вмешательства и измены.

Иное дело — в Германии. Здесь предатели народа не прячут оружия в подвальные тайники; их вооружение — бремя для страны и угроза для всего мира. Социальное обновление состоит главным образом в обнищании широких масс, причем утраченное благосостояние, утраченное право, утраченная свобода не компенсируются никакими надеждами. Более того, надежды запрещены, единственное, что внушает людям этот режим — ужас и страх. Страхом он и держится; страшна катастрофа, которой он кончится. Вот из каких, не известных больше нигде слагаемых, из общих страданий и общей воли к жизни создается совершенно новое единство этого народа. Несомненно, что давно уже немцы не понимали друг друга так хорошо, как сейчас. Несчастье состоит в том, что взаимопониманием они обязаны врагу, в руках которого — власть.

Немецкий Народный фронт складывается в самых трудных условиях, какие только можно себе представить. Он нелегален, и никакая законная акция не может привести его к победе — на французский манер; невозможно и открытое вооруженное выступление — на манер испанский. Немецкий Народный фронт растет в потемках, почти безмолвно: довольно и того, что растет. Кроме врага, притворяющегося более сильным, чем он есть на самом деле, ему надо преодолеть серьезную внутреннюю помеху — свою предысторию, несчастное прошлое немецких левых. Немецкие левые никогда не правили страной и не учились ею править. Когда впервые в истории, на заре Веймарской республики, группа немецких левых попыталась взять бразды правления, эта попытка не удалась из-за разлада с остальными группами. Немецкие левые никогда еще не чувствовали себя единым целым. Прежде чем стать монолитным блоком, им нужно преодолеть две беды: внешнюю, тяготеющую над ними, и внутреннюю, наследственную.

Если бы немецкие левые подсчитали свои силы прежде — а они начинают такой подсчет только теперь, — они бы знали, что они — это и есть сам народ. Вне их рядов — незначительное меньшинство. На протяжении всего своего государственного существования Германия управлялась меньшинством, но самое крошечное меньшинство правит ею теперь. На этот счет есть свидетельство кругов, которые оказались враждебны существующему режиму лишь поневоле и которые едва ли сознают свою общность с левыми. Группа священников рейхсвера в прошении на имя Гитлера (ибо некоторые еще обращаются к нему с просьбами) — словом, эти духовные пастыри армии установили, что половина Германии против фюрера. Они объясняют сие только его политикой в отношении церкви; прошение было бы, конечно, беспредметно, пожелай они сказать, что отсутствие свободы вероисповедания — частность, деталь. Отсутствует вообще какая бы то ни было духовная свобода, политическая, социальная, человеческая — любая; и свободу вероисповедания можно восстановить только со свободой как таковой.

Этого многие до сих пор не знают и не хотят уразуметь. Они ограничивают свое сопротивление, облекающееся покамест в форму смиренных просьб, узкопрофессиональными рамками. Вот пример с церковью. А ведь представители других профессий тоже оглядывают свои ряды — не всегда сомкнутые и стройные; от народа, который никогда не обладал полной мерой национального самосознания, не сразу дождешься высшей степени социальной сознательности. Но если приплюсовать к революционным рабочим непокорных крестьян, среднее сословие, видящее свою гибель, женщин с их ежедневной борьбой за детей и за хлеб, ибо это государство похищает и портит и хлеб и детей, — сколько процентов останется Гитлеру? Но если уж люди физического труда начинают сознавать, сколь драгоценны свобода и право — не менее драгоценны, чем сама жизнь, — то, конечно, следует предположить по меньшей мере такую же способность к суждению у тех, кого их интеллигентная профессия испокон веков обязывала защищать жизнь и ее законы. Они тоже вспоминают о своем долге, хотя не сразу.

Того, что остается Гитлеру, в процентах не выразить. Правящий слой не образует массы, он образует лишь массу ненависти и презрения, которая против него скопилась. Но у гитлеровского режима состоит на жалованье множество немцев, предпочитающих не отдавать себе отчета в том, кому они служат. Не раскошелишься — не будет и сообщников. Даже мелкой сошке правящей партии дозволены воровство и вымогательство, иначе не будет и этих сообщников. Режим содержит полицию и войска, чтобы бросить их против народа, но они сделаны из того же теста, что и народ. Режим им не доверяет. Он еще не испробовал в деле своих солдат гражданской войны. А уж когда дойдет до того, будет поздно. Народ, наконец-то сплотившийся против своего внутреннего врага, заранее присоединил к себе всех и вся, в том числе штурмовые отряды врага. Атака народа на обреченный режим всегда и везде начиналась только тогда, когда от этого режима все отворачивались, когда он и без того уже умирал. У Людовика XVI в решительный час была лишь горстка дворян да швейцарские полки. У последнего царя не оказалось под рукой даже его телохранителей.

Борьба немецкого Народного фронта имеет две цели, обусловливающих одна другую: сколотить прочный блок и изолировать врага настолько, чтобы он стал поистине инородным телом — и в плане идейном, и в плане практическом. Цель заключается в том, чтобы каждый в Германии знал: это — враг. Это — не мы. И чтобы мир был убежден, что считаться нужно с немецким Народным фронтом, а не с Гитлером. Имея такую установку, подпольная работа в стране сорвет с гитлеровского режима все маски. Невыполненные обещания: «Что сталось бы с крестьянином-бедняком, если бы не было единоначалия?» Ответ Народного фронта: «Правильно. Свободные крестьяне, а не филёрские комиссии, как теперь». Или: «Мы — правомочные владельцы и требуем вернуть нам наши колонии». Но кто же правомочный владелец немецких латифундий? Народ без территории — при сотнях тысяч моргенов залежной земли! «Я знаю, что никогда не давал немецкому народу обещаний, которых не смог бы сдержать». На это остается только ответить: «Ну и ну!»

Или языком трагическим: «Мы и наши предки надрывались и мучились, мы трудились в плохие и в хорошие времена, отвоевывая у земли хлеб насущный — а теперь этот клочок земли у нас хотят отнять». Да, так тоже заговорят, наконец, крестьяне, у которых действительно отнимают землю. Партийные деятели не могут так говорить, в их устах подобные слова прозвучали бы дико, как бы ни были они, кстати, близки к истине. Зачем агитация извне, сама судьба агитирует. «Никто не собирается нападать на Германию». Этого не нужно нашептывать. До этого додумается любой немец, ибо его заставляют жить в бедности и угнетении под тем предлогом, что у Германии много врагов. Какой крестьянин, если подготовка к войне стоит ему хозяйства, не назовет ее «бредовой политикой» и не станет искать ее виновников? Это придет само собой, нет нужды форсировать события, как до 1933 года. Тогда в тысячах речей под любые тяготы народа подтасовывались мнимые причины — Версаль и евреи, — чтобы только утаить от него причины истинные. Для этого, конечно, нужны были тысячи речей и ярмарочная суета.

Народный фронт не может вещать во всеуслышание, не может блистать, не может налетать над страной тридцать тысяч километров — тютелька в тютельку. Он ни в каком смысле не носится над страной, он — сама страна. Если бы то, что именуется пропагандой, было осуществимо — со всей полагающейся шумихой, словесной пиротехникой и порханием с места на место, — Народный фронт поступил бы неправильно, воспользовавшись такими возможностями, он перестал бы быть самим собой. Он должен говорить тихо, зато говорит он сам, а не какие-то наемные обманщики. Он высказывается в узком кругу, на заводе, в деревенском кабачке, при встрече один на один, в рабочем кабинете. Нет сомнения, что самый тихий шепот проникает здесь глубже, чем рев репродукторов на массовых сборищах. Народному фронту не нужно гипнотизировать и добиваться доверия, ибо и в его листовках, распространяемых в народе, всегда содержится только точное выражение мыслей народа. Его решающее преимущество перед врагом — правда.

Все эти письма крестьян, декларации рабочих партий и сочувствующих Народному фронту христиан составлены абсолютно добросовестно. В них нет ни одной фразы, прежде неизвестной и не проверенной на опыте: дело было только за точной формулировкой. Если штаб Народного фронта обращается с каким-либо призывом к стране, это значит, что собрана огромная информация и взвешены все доводы за и против. Штаб читает: «Никогда еще тяга к единству не была у наших товарищей по партии так сильна, как сейчас. Всем, с кем мы связаны на заводе и вне его, ясно, что Гитлера может свергнуть только единый рабочий класс, включающий в себя все слои трудового народа, в том числе и рабочих-католиков. Наши разногласия относительно формы государства, которое сменит Гитлера…» Эта проблема не вызывает особых затруднений. Победа Народного фронта сама собой приводит к демократической республике. Это и говорят комитету Народного фронта. Пытаются разъяснить это и партийным руководителям, поскольку последние порой не заглядывают так далеко вперед или держатся иного мнения.

Ошибочно рассчитывать на какие-то другие силы, кроме тех, которые требуются для Народного фронта. О могущественных меньшинствах можно достаточно верно судить по их креатурам. Пожелай они свергнуть одного Гитлера, они в силу своей природы должны посадить на его место другого, и режим так называемого антикоммунизма изменит только вывеску. Всякому руководству рабочей партии полезно помнить о неизбежном вопросе: государство народа или государство против народа? Одно исключает другое — и цель гитлеровского империализма ясна как день. Колонии, «сильнейшее государство Европы» и устранение вымышленной национальной неполноценности гонкой вооружений — все это призвано отнять у немцев то, что им действительно нужно: внутреннюю колонизацию, внутреннее освобождение и национальное достоинство народа, направляющего свои силы на полезные дела внутри страны, а не на внешние авантюры.

С привилегированными любого сорта и класса таких задач не решить. На первых порах Народному фронту предстоит преодолеть немало трудностей, прежде чем эта простая истина повсюду дойдет до сознания. Народному фронту нужна полнейшая честность, чтобы признать, что даже вопрос заработной платы не для всех антифашистов равнозначен. Уровень зарплаты у различных слоев рабочих далеко не одинаков. В сотнях отдельных случаев удавалось добиться прибавки к зарплате и улучшения условий труда, потому что все были заодно. Однако какая-либо кампания общего характера «при нынешнем положении рабочего люда» — когда некоторые зарабатывают больше — «была бы воспринята высокооплачиваемыми не как выступление против существующей системы, а как выпад против них самих». С другой стороны: «Никогда еще тяга к единству не была так сильна». Налицо, как доказано, и то и другое: и тяга и то, что ей мешает. Но помехи не случайны, система сознательно ими пользуется; где можно, она разделяет своих естественнейших противников. И все-таки тяга к единству не ослабевает.

Борьба Народного фронта заставляет взвешивать каждое «за» и «против», быть справедливым и терпимым ко всем его друзьям — и уже приобретенным и возможным. Католики заявили устно и письменно, что подлинным вдохновителем фронта Христа является национал-социализм, «враг, еще более опасный, чем коммунизм». Более опасный — вот до чего дело дошло. Не хватает только признания, что коммунизм — вообще не враг. Народный фронт, в который он входит, гарантирует верующим не только полную свободу вероисповедания и отправления религиозных обрядов. В Народном фронте немалая роль принадлежит интеллигентам, которыми, собственно, и движет их верность культурным традициям. Невежеству правящих погромщиков они противопоставляют уважение к своим духовным истокам, а таковые суть христианство, его мораль, его гуманизм. Не кто иные, как члены Народного фронта провели параллель между нынешним положением немецких протестантов и их положением в шестнадцатом веке, когда они взялись за оружие, отстаивая свободу своей веры. Христиане немецкого Народного фронта призывают иностранного коммуниста представить себе, что в камере, где он когда-то сидел, сегодня, может быть, сидит священник-исповедник.

Антикоммунизм — это знает весь мир — есть средство для достижения одной цели: подорвать демократии и задержать их становление. Так называемый антикоммунизм поддерживают страны, которым угрожает не коммунизм, а, наоборот, фашизм, — поддерживают, однако, не всегда из угодливости и бессилия перед маньяком. Приспособляются не столько к его безумию, сколько к его интересам. И здесь и там надеются с ним зашибить деньгу; что же касается нападения на нынешнюю Европу, без которого ему не обойтись, то вопреки очевидности полагают, будто нападение можно у него откупить. Начинают замечать, что в своей стране он вызывает куда большую ненависть, чем полагается международному дельцу. Но либо не верят, что у его противника хватит сил его свергнуть, либо боятся, что без него будет еще хуже.

Отсюда для немецкого Народного фронта вытекает задача — заявить о себе. Он занимается не только внутренней, но и внешней политикой. Нужно, чтобы народы и правительства знали, что он представляет честную и здравомыслящую Германию. Гитлеровский режим не является таковой. Этот режим громоздит ложь на ложь, шагая в приказчичьих сапогах по воздушным замкам. Кто в сущности хоть сколько-нибудь верит ему? Кто не видит, что он рухнет? Его «геополитический» вздор под стать его расистскому «мировоззрению»; этот режим, одновременно ужасный и жалкий, не перестроит мира и не обратит его в свою веру. Народный фронт — это немцы, вернувшиеся к действительности или вообще от нее не отрывавшиеся. Им можно верить; какой им смысл делать ставку на ложь. Кругом так чудовищно лгут, что подражать все равно невозможно.

Немецкий Народный фронт заслуживает международного доверия особенно потому, что он наперед сделал выбор между империализмом и социальным обновлением. Задачи социального обновления достаточно велики и важны, чтобы занять на целое столетие народ и его правительство — при условии, конечно, что народ добьется самоопределения, а правительство будет работать. Теперешнее германское правительство не работает: забота о народе ему чужда, а потому чужда и работа. Оно занято авантюрами и интригами. Так как на свете нет ничего, что не было бы предметом его интриг, немецкая эмиграция не вправе рассчитывать на респектабельное отношение к себе со стороны господина Гитлера. Как-никак, немецкая эмиграция просветила приютившие ее страны, рассказав о господине Гитлере гораздо больше, чем тому хотелось бы. Что, собственно, мир знал бы, если б не мы? Он не знал бы и о существовании немецкого Народного фронта. Вполне понятно, что в речах этого тунеядца многократно упоминалась немецкая эмиграция, прежде чем он публично констатировал наличие «революционных течений, именуемых Народным фронтом».

Такая уж тут последовательность. Потому-то он требует от иностранных правительств прежде всего строгих мер против эмигрантской прессы. Требование принять меры против немецкого Народного фронта последует тотчас же, едва Гитлер увидит, что ему уступают. Между тем его требования вошли в привычку, и пора бы уже не обращать на них внимания. О немецкой эмиграции и немецком Народном фронте, которые, кстати, связаны между собой, нужно судить в первую очередь с точки зрения их полезности делу мира. Печать немецкой эмиграции с первого же часа своего существования предсказывала нынешнюю опасность войны и показывала фашизм таким, каким он теперь и предстает народам. Среди сил, которые препятствуют новой мировой войне и которым, может быть, удастся ее предотвратить, немецкий Народный фронт занимает важное место, он — смертельная внутренняя рана врага.

Эмиграцию немецкого Народного фронта нельзя смешивать с другими эмиграциями, готовыми пойти на службу к агрессору. Это — полярные противоположности. Следует признать некоторые заслуги эмиграции немецкого Народного фронта и обращаться с ней справедливо, что, между прочим, будет не так уж глупо. Кто-то сказал: «Сажают в тюрьму эмигрантов. Будущее правительство не сажают».

ЦЕЛИ НАРОДНОГО ФРОНТА

лавное — простота и честность: только у тех, кто заслуживает доверия, есть виды на будущее в мире, по горло сытом бессмысленными хитросплетениями и глупой ложью. Жизнь и смерть немецкого Народного фронта зависят от того, задастся ли он достойной и достижимой целью. Он пробьет себе дорогу, если ему будут чужды обман и самообман. Его цель требует высокоразвитого чувства реальности, ибо его цель не власть как таковая, но справедливое и полезное употребление власти.

Ничего не стоило обещать немцам, каждой их категории, всё сразу, зная заранее, что ничего не будет выполнено, или даже не зная этого, а просто болтая почем зря. До 1933 года рабочим обещали социализм, крестьянам — отмену долгового рабства. Избавление крестьянских хозяйств от долгов, уменьшение налогового бремени, защита от судебных санкций — какими только обещаниями не бросались. А теперь, оказывается, можно — и покамест безнаказанно — требовать от целого народа, чтобы он голодал. Голодал не ради каких-то своих интересов, а исключительно в интересах режима.

Рабочим теперь твердят, что вопрос о справедливой оплате их труда встанет лишь после завоевания мирового господства. Но так как мировое господство — иллюзия, то каждая изготовляемая ими пушка переносит этот вопрос на все более и более далекие времена. За напрасный труд вооружения они получают как раз те деньги, которые обычно выдавались в качестве пособия по безработице. Большего напрасный труд и не стоит. Зато здесь есть то преимущество, что в военную промышленность сплавляются безработные. Несмотря на свою напряженную деятельность, они остаются по существу такими же безработными, как и дотоле: труд их напрасен, он никогда не даст никаких плодов, разве только войну и светопреставленье.

Крестьяне нынче говорят, что защита от судебных санкций жестоко их разочаровала. Что касается отмены долгового рабства, то тут, говорят они, ровным счетом ничего не изменилось, зато прежде они сбывали свой товар по настоящей цене когда и кому угодно. Их хозяйства не освободились от долгов, от долгов освободились только земельные магнаты. «Вместо того чтобы уменьшить налоги, в прошлом году значительно повысили их. Гражданский налог — раньше национал-социалисты называли его «негритянским налогом» — не только сохранился, но во многих общинах и возрос. Отмена налога на убой скота обернулась увеличением этого налога». Каждый немец, за исключением нескольких миллионеров и восьмисот тысяч паразитов режима, может сам продолжить список невыполненных обещаний.

Судьба народа — это судьба его женщин и детей. В Нюрнберге так и заявили: «Все, что мы делаем, мы делаем в конечном счете для ребенка». Ну, а не в самом «конечном счете» дети ищут объедков в мусорных ведрах и подряд закрываются школы. Одна из так называемых рейхсфрауэнфюрерш утверждает, что «не вполне свежий ломоть хлеба без сожаления выбрасывается вон». Если бы дело было так! Хлеб съедают с самой твердой коркой, хотя, пользуясь выражением женщин, он «не из чистого зерна», а испорчен примесями. Женщины отлично знают — почему «Отцу всех немецких детей», как приказывает он величать себя в школьных учебниках, не важно, вкусен ли хлеб его детям. Он хочет, чтобы им пришлась по вкусу война.

Женщины считают, что нацистские заправилы лгут им в глаза. «Четыре года мы боролись с нуждой, слушая гордые слова о том, что в нынешней Германии никому не приходится незаслуженно мерзнуть и голодать». В этих словах, особенно когда их повторяют и после четырех лет горького опыта, больше бесстыдства, чем гордости. И все же возможно, что люди, отваживающиеся говорить такое и при нынешнем положении Германии, хоть наполовину а верят в свои слова. Какой-нибудь нацистский заправила произносит их, наверно, из страха перед растущим возмущением и приближающейся народной бурей. Но, кроме страха, здесь такая же доля самообмана. Им-то самим неплохо живется за счет народа, который поэтому, независимо от своего желания, обязан быть довольным.

В речах каждого нацистского заправилы явственно чувствуется огромное самообольщение. Именно блеф — сфера, облюбованная гитлеровским режимом и его записными апологетами. Гитлеризм воображает, что восстановил мнимо потерянную честь Германии: пусть, мол, теперь Германия этим и живет. Гитлеризм воображает, что осчастливил Германию, добившись, чтобы ее боялись, — как будто сама Германия не боится и у нее нет для этого весьма веских оснований. Принято воображать, будто режим, не знающий моральных затруднений, — наиболее прочный режим, и потому, дескать, ему ничего не страшно. Вслед за своим народом он будет обманывать другие народы, покамест не парализует все противные себе силы, «если удастся, то без войны», как уже давно декларируется.

Гитлеровский режим держит в руках Германию, у него реальная власть. Только власть, которой он обладает, и способна прикрыть чудовищную бессмысленность его действий и всех его притязаний. Представьте себе, чтобы секта, не имеющая в своем распоряжении народа, над которым можно глумиться, во всеуслышание заявила: «Мы окружим Францию, отберем у нее колонии и превратим ее в провинцию. Мы укрепимся на Средиземном море, перережем британские морские коммуникации и расчленим Британскую империю. Центральная Европа, как доказывает течение ее рек и расположение ее горных цепей, — немецкая земля. Мы покорим ее и вторгнемся в Советский Союз, из-за Украины, которой не можем пользоваться. Что остается? Америка, считающая себя плавильней рас. Как бы не так! Наша раса — избранная, она справится с остальными. Мы возьмем и Америку».

Секту, которая, не имея за собой конкретной силы, выступила бы с подобным планом, сочли бы шайкой безумцев. Но, судя по чудовищной их программе, правители Германии — это и есть шайка, шайка в буквальном смысле слова. Германия — великая держава цивилизации в те времена, когда она занята своими собственными делами. Перед лицом мировых держав, которые она собиралась разбить, Германия каждый раз оказывалась державой в начальной стадии, причем, как выяснилось в ходе событий, начало было неверно. Неверна до абсурда и сегодняшняя программа, в том числе фраза: «Если удастся, то без войны». Не удастся ни без войны, ни с ее помощью, но пахнет войной — и это в момент, когда людские резервы зачинщика, единственный фактор его силы, смертельно истощены. Ослабить немцев физически, добиться их духовной деградации, загнать их в экономический тупик и деморализовать; а попутно, опираясь на их быстро убывающие силы, завоевать мир — вот она, цель.

Только власть, у него имеющаяся, позволяет гитлеризму делать приготовления, которые фактически ничего не подготовляют. Видимость остается видимостью, и ни сила, ни деньги не могут вдохнуть жизнь в иллюзию. У мира, который хотят покорить, пытаются отнять его духовную основу. Пытаются притупить любовь к свободе, а эта любовь — самое важное для народов, желающих устоять против агрессоров. Но разве можно хитростью или лицемерием выманить у людей инстинкт самосохранения? Напротив, только теперь демократии начинают понимать, какие потери им угрожают. Что же касается немцев, то теперь они знают о свободе гораздо больше, чем во времена, когда им еще разрешалось быть христианами и социалистами, бороться за повышение жалованья, зарабатывать деньги законным путем и не скрывать своих мыслей. Репрессии — кто настолько несведущ в вопросах человеческой природы, чтобы ждать чего-то хорошего от репрессий? Только шайка, дорвавшаяся до власти и потому вконец распоясавшаяся.

Пропаганда, которую ведет гитлеризм во всем мире, даже по подсчетам тех, кого она призвана уничтожить, обходится в двадцать миллионов фунтов. Но если она кого-либо и уничтожает, то только немцев, ибо они оплачивают мираж своей нищетой. На германские университеты денег не хватает, зато не скупятся на немецкие школы за границей, разъездные театры и радиовещание на иностранных языках. Предаваясь безумным мечтам о духовном онемечении мира, обрекают на гибель Германию. Мечтают о том, чтобы народы мира лишились, наконец, духовных корней, утратили свои традиции, свою культуру и веру в себя, после чего они бы стали легкой добычей. «Культурная» пропаганда гитлеризма, рассчитанная на удушение всеобщей культуры, дополняется террористическими актами и шпионажем. Бесчисленное множество политических агентов, которыми одна страна наводнила все остальные, то и дело замышляемые покушения, заговоры и подкупы — все это окутывается величайшей тайной; у столпов режима хватает глупости считать свои тайны нераскрытыми. На переднем плане, в ярком свете рампы, прекрасный оркестр услаждает столицы мира старинной немецкой музыкой, и, как это ни нелепо, режим полагает, что они примут эту музыку за музыку режима и отнесут на его счет не террористические акты, а музыку.

Действия, подготавливающие великий мираж, сами по себе иллюзорны. Никто никогда не жил в таком расхождении с действительностью, в таком полном расхождении с очевидной действительностью. Не только немцы, которых приносят в жертву, но и режим, который ими жертвует, вызывает в конечном счете сожаление, если вообще заслуживает сожаления тот случай, когда глупость человеческая не знает обычных границ. Режим, помыкающий Германией, тянет человечество назад — впрочем, он этого хочет и ищет в этом своего спасения. Упорно проводя идеологию бесчеловечности — а везде прекрасно видят, что это только уловка, — режим вынужден непрестанно опровергать ее своими делами. Он берет себе в союзники лондонское Сити со всеми его евреями и заключает договор с маршалом-большевиком. Тем не менее кое-что от идеологии остается: в отличие от прежних времен, «мораль» теперь не «подразумевается сама собой», что было, как-никак, некоторым ограничением; нет, мораль — это просто-напросто враг. Стоит тебе победить нравственный закон — и твоя власть уже не знает границ. Звездное небо над головой и нравственный закон в груди — притворщикам все нипочем. В действительности же они никого и ничего не удалили из нравственного мира; стало быть, они также ничего, и никого навсегда не удалят из мира политического. Только самих себя. В нравственном плане их не существует уже сейчас. Политическое поражение предвосхищено нравственным.

Мир по горло сыт бесчисленными хитросплетениями и глупой ложью. Народные фронты — это прежде всего борьба за простую правдивость, это моральный принцип в политической форме. Правительства чаще всего погибают от лжи, говорит Карлейль. Слова о том, что политика кое-где стала заговором против народов, принадлежат Гольбаху. Один философствовал, когда приближалась французская революция, другой писал ее историю. Накануне настоящих переворотов моральные проблемы всегда делаются первостепенными. Их пытаются оттеснить на задний план, когда совершают ложные «революции». Основательнейшим предприятием второго рода несомненно является национал-социализм, почему он и побивает аморальностью своих предшественников. У народа, которому лишь предстояло учиться применению свободы, национал-социализм отнял лучшую часть его «я», лишив его свободы и каких бы то ни было прав. Взамен ему предложили великую иллюзию мировой политики. Заговор против народа непременно должен отвлечь последний от внутренних завоеваний приманкой завоеваний внешних, и безумная мировая политика — не только иллюзия выскочек, но и хитрость воров.

Если немцы сейчас заботятся о своем Народном фронте, то они, наверно, знают, что с приоритетом внешней политики надо покончить. Предмет и цель Народного фронта — не чужие земли, а Германия — где завоевать можно гораздо больше, чем в каком-либо ином месте. Завоевать можно широкие просторы страны, имеющей сто тысяч моргенов залежных земель. На земле немецких латифундий можно поселить куда больше людей, чем в каких-то дальних колониях. Справедливой заработной платы не обеспечат рабочим ни победоносные, ни неудачные войны; средства производства, используемые на благо народа, а не во вред ему — вот откуда надо ждать вознаграждения за труд. Новое разоружение даст больше видов на хлеб, одежду и жилье, чем постоянная готовность воевать, которая сама по себе уже есть война, вечная война. Вечная война — утопия, и притом скверная — так, кажется, сказал еще Мольтке. Оставьте иллюзии. Немцы, проникшиеся убеждениями Народного фронта, расстаются с пустыми фантазиями.

Они видят, что Германия — это замкнутая внутренняя часть нашего континента, с ограниченным выходом к морю, не имеющая естественных мотивов для присоединения к себе других частей материка, каковые, кстати, ничем не могли бы ему помочь. Напротив, такая страна сама себе поможет, признав и успокоив свое окружение — Европу. Тревога этой части света, поскольку она была тревогой германской, мстила за себя всем, но всегда в первую очередь Германии. Германия платится куда раньше и тяжелее, чем те, кому она вздумает угрожать. Силе, которая ее поднимает, имя — простота, имя — честность. Создайте в стране естественное соотношение потенциалов — вместо двухсот миллионеров и миллионов работающих из-под палки. Но это не все. Демократии нужны не только экономическое обеспечение и военная защита: она будет прочна, если сердца будут тверды.

Демократия — это вопрос духовной культуры и нравственного чувства, и здесь предстоит особенно много сделать и о многом сказать.

ПРИВЕТСТВИЕ ЛИШЕННОМУ ГРАЖДАНСТВА

надо ли его приветствовать среди тех, кого Третья империя лишила подданства? Знаменитейшего из современных немецких писателей никто и не думал считать ее гражданином. Весь мир давно уже решил, что Томас Манн принадлежит ему, а не гитлеровской «Малогермании». Владения немецкого гения никогда не ограничивались пределами Германии, даже если последние расширялись. Гете говорил примерно так: «Думают, что я в Веймаре, а я уже в Иене»; мыслил же он о континентах и смотрел на столетие вперед.

Будем скромны. У Томаса Манна — отныне уже не «немца» — и Гете общее по крайней мере то, что он трудится и несет свое бремя. Где ж он, что трудится и на плечи свои взвалил тот груз, который мы несли? Гетевская фраза передана здесь неточно — это ее обратный перевод на немецкий. Эту фразу можно было прочитать на всех языках Европы в обращении Томаса Манна к европейцам, где он предупреждает о грозящей им опасности. Немец, лишенный родины, делает общее дело с другим немцем — Гете, который теперь тоже сидел бы не в Веймаре, а делил бы вместе с нами участь бездомных изгнанников. С тем же успехом он мог бы писать и по-французски (в свое время Наполеон приглашал его в Париж). И теперь, спустя сто лет, другой немец обращается к европейцам на их родных языках.

Вполне возможно, что это обращение Томаса Манна послужило внешним поводом к лишению его гражданства. Ведь он сказал европейской молодежи то, о чем Третья империя и слышать не хочет: высшее достояние человека — это его личность. Ибо ее надо вырабатывать. Европе грозит одичание и гибель, потому что новое поколение европейцев не желает больше выполнять эту важную работу. Мало того что они ничего не знают, но они еще и кичатся своим невежеством. Работа над собой, воспитание чувства личной ответственности — всем этим они готовы пожертвовать ради возможности вступать в «общества» и следовать за «фюрерами». Это удобнее и к тому же гарантирует самый дешевый способ духовного опьянения: вместо дионисийского — стадный. Для этого не требуется ни личного усовершенствования, ни знаний, ни ответственности — того, что дается часами мучительного раздумья, того, что позволяет после долгого, честного труда изредка достигать вершины, где ты и мир — одно целое. Нет, они предпочитают эгоистические развлечения, упиваются подчинением и маршируют под трескотню передовиц министерства пропаганды.

Странно лишь, почему Третья империя еще так долго выжидала после выступления этого немца. Разумеется, причины ее молчания были самые банальные — ведь надо соблюдать какие-то внешние приличия. Нельзя же публично признаться в том, что последний писатель с мировым именем покинул их владения. Нацистам хотелось спекулировать его именем. До тех пор, пока они не отобрали у других народов их землю и, расширив границы империи, не умножили тем самым свою славу — единственную славу, которую они признают, — до тех пор они пытались выдавать лауреата Нобелевской премии за одного из своих. Но их надежды не сбылись — об этом позаботился сам лауреат. Империя же еще раз подтвердила то, что у нее нет большей заботы, чем заставить весь свет говорить о себе. Впрочем, всем было хорошо известно, что творилось в книжных лавках Германии: произведения Томаса Манна, имеющиеся у любого книготорговца Европы, на родине писателя продавались тайком. Что здесь меняет лишение гражданства?

Это доказывает лишь, что европейский гений отвергает гитлеровскую Германию. Иного толкования быть не может. Но Гитлер лишает гражданства Томаса Манна, а Европа — господина Гитлера. Этот временщик переоценивает свои силы во всех областях — в военной, идеологической, особенно же в отношении тех лиц, которые не захватывали власть в один день, а обрели право на Германию, Европу и будущее своей честной и праведной жизнью.

МЫ ХОТИМ СПАСТИ МИР ВО ВСЕМ МИРЕ^{238}

ока еще не поздно спасти мир во всем мире и избавить миллионы людей от безмерных бедствий войны. Великая цель, объединяющая всех сторонников мира и свободы в Германии, — это образование демократической народной республики. В этой демократической народной республике народ сам определит свою судьбу. Он с корнем вырвет фашизм. Он не допустит, чтобы повторились роковые ошибки и слабости 1918 года, он создаст сильную народную власть, способную сломить сопротивление врагов народной свободы.

Немецкий народ! Сражайся вместе с нами за мир, свободу и благосостояние, за демократическую свободу, которая сумеет постоять за себя и за гуманность, которая не знает пощады в борьбе против тех, кто ее душил.

Надо сохранять неусыпную бдительность и действовать решительно. Тот, кто сидит сложа руки, напрасно надеется на сохранение мира — войны не миновать. Война не заставит себя ждать, если против нее не примут никаких мер. То что ее пока нет, ничего не доказывает. Как только у власти становится бесчеловечное нацистское правительство, война — неминуема.

Мы хотим спасти мир во всем мире!

ХВАЛА АВСТРИЙСКОЙ ДУШЕ^{239}

ыла одна добрая страна, даже изгнанники всегда могли найти в ней приют. Теперь ее нет. В этой стране был большой город, где в самые суровые времена и после всех совершенных ошибок все еще легко дышалось. Австрия пала, и Вена, наша милая Вена, только что стала жертвой насилия.

Как некогда другие страны и города нашей злосчастной Европы, Австрию и Вену стерли с карты цивилизованного мира. Завоеватель, — если так можно назвать бесславного победителя, предпочитающего обман и шантаж открытой борьбе, — это уродливое подобие завоевателя имеет привычку высылать вперед свою полицию.

И вот она, эта полиция Гитлера, подавляет сейчас в Вене все, что составляло гордость Австрии — классовое сознание рабочих и свободную совесть мыслителей.

Еще задолго до 1914 года я был связан с группой венских интеллигентов, среди них у меня не было более близкого друга, чем Артур Шницлер. Это был период блеска: император Франц-Иосиф царствовал над большим светом, в котором немалую роль играли люди искусства. Время военных побед давно миновало для империи — отныне в ней могли свершаться лишь завоевания умов. Тем большим преступлением было толкнуть это старое государство на войну.

А какой почет окружал тогда знаменитостей! Они славили мир, и благодаря миру прославились сами. Артур Шницлер, писавший романы и пьесы, представлял собой поистине неповторимое явление: любимец Вены, он был воплощением ее души, которую он воспел на весь мир. Благодаря ему мы познакомились с Веной — глубоко человечной в своей легкости и столь нежной на пороге смерти.

Разделив судьбу своей родины, разочарованный и всеми покинутый, Шницлер умер вскоре после конца империи. Ему еще посчастливилось вовремя уйти из жизни. Ибо сейчас он оказался бы если не в нацистском концлагере, то среди безыменной толпы самоубийц. Вспомните участь Эгона Фриделя — ученого-историка и обаятельнейшего актера, — человека, воплотившего в себе лучшие черты культуры многих народов.

Еще недавно в Вене вряд ли можно было отыскать хотя бы одну стопроцентно немецкую семью. В жилах венцев за тысячу лет смешалась кровь половины Европы. Только этим объясняются хорошие и менее хорошие качества Вены, как бы являвшейся прообразом той Европы, какой она станет, перешагнув через век национализма.

И вот сейчас, без единого выстрела, завоеватель вступил в этот город, которого он никогда не был достоин, как он недостоин вообще ни одной из своих жертв.

Он вторгся в Австрию под предлогом «освобождения братьев по нации»; что здесь омерзительнее — дела или слова, — решить трудно. Об этом завоевателе скажут то, что не сказали бы ни о каком Атилле или Наполеоне: он сеял вокруг себя не меньше вздора, чем бедствий, внушая людям не только страх, но и отвращение.

Рассмотрим трезво факты. Оккупация какой-либо страны войсками противника может означать ее конец как государства, но может и не означать, — государства иногда возрождались. Главное не в этом, а — в жизни и смерти людей. В результате захвата Австрии в выигрыше окажется смерть, и сумма человеческого горя, и без того уже немалая, станет еще больше. Фашистским фанатикам нет никакого дела до человеческих жизней, они не задумываясь приносят их в жертву своему идолу. А идол-то не реальный. Гете сказал однажды: «Падение трона — это не существенно. Сожженный крестьянский двор — вот это существенно». Во всяком случае, когда рушатся империи, сгорают и хутора. Страны, где жизнь еще сравнительно счастливая, вызывают бешеную ненависть у этих фанатиков. Они спешат как можно скорее занести туда несчастье, чтобы не прогневить своего идола.

Страх, покорность, бессильное возмущение, нищета, пытки, самоубийства и массовые казни — вот плоды деятельности тоталитарного государства и основа его существования. Иной основы у него нет. Его сила состоит исключительно в том, что он расширяет круг смерти. Сегодня туда попала Австрия, завтра наступит черед других. Возвращение немцев в лоно «фатерланда» — очередная ложь. Захватить как можно больше новых жертв — вот девиз тоталитарного государства.

Старых жертв — самих немцев — ему уже не хватает, они уже не удовлетворяют разгоревшийся аппетит идола. И хотя немцы были порабощены, все же чувствовался их глухой ропот, который в один прекрасный день мог перейти в открытое сопротивление; возникла крайняя необходимость наглядно показать им, как та же судьба постигает и другие народы. Тот, кто хоть раз вообразил себя бичом человечества, уже не способен остановиться на полпути. Человеконенавистнический режим не может долго удерживаться в рамках одной страны — они слишком тесны для него. Он вынужден стать завоевателем — такова его разбойничья природа.

Захват Австрии дал германскому фашизму несколько рудников, которые очень пригодятся для его вооружений. Но несравненно больше этот режим изголодался по новым «врагам государства», с которыми он жаждет расправиться. Вот в чем он постоянно нуждается: в гражданских свободах, чтоб их уничтожать, в совести, чтоб ее душить, в политических правах, чтоб их запрещать, в умах, чтоб их одурманивать.

Теперь ему есть где развернуться. Предстоит хорошая работенка. Дел по горло, только успевай справляться. До чего же прекрасна жизнь, уже давно наше производство не испытывало такого подъема.

Благодаря счастливому совпадению в Австрии полно католиков, Вена же сама не упомнит, сколько в ней марксистов. Одних евреев сотни тысяч — настоящая находка для гитлеровской молодежи. Не следует пренебрегать и тысячами интеллигентов; кроме того, среди них можно будет обнаружить лауреатов Нобелевской премии и мировых знаменитостей, вроде Фрейда^{240}. Гестапо заранее заготовило списки всех австрийцев, которых следовало «вычеркнуть». Сейчас эти «вычеркнутые» исчезают в бетонированных подвалах; их переправляют также в концлагери Германии, так как австрийских уже не хватает. Доносы поставляют все новые и новые жертвы, убийства маскируют под самоубийства. А по дорогам негостеприимной Европы вслед за своими предшественниками двигаются толпы австрийских эмигрантов.

Все происходит так же, как и в 1933 году. В методах нацистов ничто не изменилось, разве только появились навык и быстрота. Пять лет тому назад, в Берлине, они еще робели — не хватало мужества сразу показать свое подлинное лицо. Теперь, в 1938 году, им помогает сила привычки. Да и мировое общественное мнение уже ко многому привыкло, так что незачем с ним считаться.

Терять больше нечего, — отсюда сама по себе появляется отчаянная решимость вести себя еще разнузданнее. Австрия служит ярким доказательством того, что фашистский режим закостенел в своей первоначальной форме. Он следует зову своей судьбы, слепо подчиняется закону, предопределившему его развитие еще в то время, когда он был в зачаточном состоянии.

Национал-социализм зародился давно; его колыбелью явилась старая маленькая Пруссия короля Фридриха, враждовавшего как раз с той же Австрией и сделавшего карьеру за ее счет. Императрица Мария-Терезия, умершая в 1780 году, вскоре после потери одной из своих провинций отмечала, что подлинная опасность, угрожавшая ее государству, заключалась не только в неблагоприятном исходе войны. Этой опасностью являлось само существование «прусского духа», основными элементами которого были пассивное послушание и узаконенная жестокость. Этот дух не находил себе покоя до тех пор, пока не разрушал всего, что встречал на своем пути живого и радостного. Вот ее предсмертные слова, в которых она выразила весь смысл своей жизни:

«Я поступала мужественно, решалась на многое и не щадила сил, потому что непоколебимо верила в добродетель, богобоязнь, справедливость и милосердие. Однако над всем этим стояло мое твердое убеждение, что для моих подданных не могло бы быть большего несчастья, чем попасть в руки Пруссии».

Сто пятьдесят лет спустя опасения императрицы сбылись, и несчастнейшая провинция ее бывшей империи стала германской. Только внешне маленькая Австрия обязана своей жалкой участью «Великой Германии». В действительности же это дело рук того же самого «прусского духа», с его порочным повиновением и жестокостью по приказу. Настоящая Германия не была соучастником этого варварства. Даже те провинции, которые стали первой добычей прусских королей, давным-давно имели более достойные понятия о жизни.

История человечества знает случаи, когда атавистические силы, овладевавшие подобно призраку сознанием какого-либо народа, приводили его к духовному опустошению. Национал-социализм как раз является таким призраком, его сила нежизнеспособна. Против него восстает все живое и здоровое в той Германии, которую он разрушает и бесчестит. Подлый захват Австрии — это позор, вызывающий краску стыда у всех немцев, достойных этого звания. Но настанет час и за все оскорбления и ошибки придется держать ответ.

ПЕРВОЕ МАЯ^{241}

нынешний всемирный праздник более чем когда-либо должны мы обратиться мыслью к Германии. От освобождения Германии зависит и ее собственное будущее и решение вопроса, избежит ли цивилизованное человечество в целом роковой развязки.

И первая наша мысль обращена к немецким героям, которые пали в борьбе за свободу. Одни сложили голову на плахе, другие погибли в Испании. Наши легионеры^{242} борются за Испанскую республику — тем самым они борются за Германию. Свобода наций не раздельна.

«Много прекрасных товарищей, — говорит один из наших единомышленников, — пали в последних боях; среди них почти все — политические комиссары бригад, а также один из бывших депутатов германского рейхстага. Как ни тяжела, как ни сурова обстановка, настроение у товарищей бодрое и боевое».

Один из легионеров, офицер генерального штаба Людвиг Ренн, воскликнул на собрании в Париже: «Сейчас я борюсь за Испанию. Если придется, я буду бороться за Францию».

Борьба немцев за свободу началась: ее ведут все те, кто жертвует жизнью за пределами страны, но также и все те, кто внутри нее противостоит насилию. Обратимся мыслью к героическим рабочим, которые нашли новые профессиональные пути борьбы. Обратимся мыслью к христианским борцам за свободу совести. Примем во внимание тот факт, что бессовестный захват Австрии ни у кого в Германии не встретил искреннего одобрения, а у людей, обладающих чувством ответственности, вызвал протест.

В борьбу за свободу, в борьбу против Гитлера включаются все новые и новые силы. Часто они не знают друг друга, а отдельным отрядам неясно до сих пор, что вместе они составляют целую армию и даже больше чем армию — весь народ. Но все солидарны в одном — в желании предотвратить открытую войну. Обманными обходными путями война ведется давно. Но на открытую войну существующее правительство пока не решается из страха перед народом.

А ненависть народа к существующему правительству может только прогрессировать. Победами, вроде австрийской, правительству не завоевать расположения народа. Наоборот: после этого немцы только реальнее ощущают близость катастрофы. Но сознают ли они, почему? Понимают ли они, ради кого их гонят на смерть? Их деспот, одержимый манией величия, давно позабыл, а быть может, никогда и не помнил, что собственными силами он еще ничего не достиг, что каждый его поступок дозволен и предписан ему высшей властью — капиталом.

Вот что должны настойчиво внушать немцам, еще не осознавшим этого, те, кто живет за пределами Германии. Всякий, кто может быть услышан ими, пусть говорит им: сделать вас наемниками международного капитализма — вот смысл гитлеровской власти и всех ее мероприятий. А международный капитализм в конце концов двинет вас против Советского Союза. Такова его конечная цель. Ради этого терпят Гитлера и оказывают ему поддержку. Предатели-капиталисты всех стран стоят за него. Против него — все народы.

На одной стороне — народы, на другой — капитализм. На одной — Испанская республика, Австрия, Чехословацкая республика, Французская республика, английская демократия, Союз Советских Социалистических Республик и Соединенные Штаты Америки, на одной стороне все народы мира. А на вашей, если вы позволите такому правительству втянуть вас в войну, кто был бы на вашей стороне? Горсть капиталистов-предателей — вот союзники, которых приобретает агрессор во всех государствах. С их помощью он может вести подрывную работу, пока не разразится война.

Но на войне слово принадлежит оружию, а вооруженные народы против Гитлера и будут против вас: вся страстная воля народов будет против вас, если вы не избавитесь от позорного строя. Каждое из преступлений на международной арене влечет за собой новое злодеяние, порождает сверхзлодеяния — пока не настанет день расплаты.

Немцы! Ваша борьба за свободу началась. Ускорьте ее, ведите ее решительно до полной победы. Тысячи примеров свидетельствуют об одном: самое насущное для вас — это свобода; лишь ее именем можете вы честно объединиться. Имейте мужество заявить свою волю. Множество отважных борется уже сейчас, рискует жизнью, идет на смерть. Против открытого возмущения масс не властно никакое насилие.

Отмежуйтесь от насилия, не унижайте себя союзом с ним. Не поддавайтесь лжи, разнузданным инстинктам, безумию. Предоставьте тиранов им самим, — этого они не выносят. Не поддавайтесь никакому наваждению. Не слушайте никого, кроме голоса собственной совести! Помните: вы были некогда народом борцов за свободу совести!

КУЛЬТУРА^{243} (День народной культуры в Ренкенберге)

ень народной культуры в Рейхенберге является совместным выступлением немцев и чехов в защиту своей цивилизации. Цивилизация едина для всех. Чехи и немцы живут в древней стране, имеющей исторические традиции, и эти исторические традиции — достояние всего населения. Они — потомки гуситов, которые боролись за свои убеждения и свободу. Кровь этих предков еще и поныне течет в жилах сынов, родившихся столетия спустя. Духовное наследие не может быть разрушено. Решающим остается то, за что плечом к плечу боролись сотни лет назад.

Подлинной борьбой народов всегда была борьба за убеждения и свободу. Иной борьбы нет и быть не может. Ни один народ по собственной воле не нападал на другой, ни один не считал грабеж и завоевания своим кровным делом. Народы всегда знали, что им хватило бы и собственной земли, если бы только она была справедливо распределена и если бы плоды груда попадали в руки тому, кто трудится.

Первое условие — свобода. Лишь свободный народ может завоевать свои права. Поэтому подлинно народной борьбой является только борьба народов за свои убеждения и свободу.

Памятник этой борьбы — культура. Понятие «культура» означает заботу, заботу о людях, а отнюдь не баловство и праздность. За свободу борются словом и мечом. Но удару меча борцов за свободу всегда предшествовала рана, нанесенная словом. С другой стороны, за всякой освободительной борьбой следовала великая литература.

У истоков гуманизма стоят такие закованные в броню люди, как Гуттен.

Немцы, как и другие народы, имеют более поздние памятники своего освободительного движения в произведениях своих классиков.

Мыслители и писатели-классики являются исполнителями воли истории. Глубочайшие переживания своего народа они осмысливают идейно, увековечивая требования человека. Эти требования человека — свобода и через свободу — достижение счастья на земле. Гете начал с Геца — воина, идущего с народом. Последний образ Гете — это старый Фауст, наиболее полное олицетворение человека. Культура есть забота о человеке, и когда она представляла собой ценность, то «это был плод трудов и усилий». Гуттен и Фауст, Гец и Гете — все это имена, напоминающие нам о жесточайших боях.

Ненавистники и гонители культуры знают что творят. Тупой инстинкт подсказывает им, что человечество своими духовными богатствами свидетельствует против них. Где бы они ни появились, первым их врагом всегда будет борец за культуру. Свободные еще народы взирают ныне на Вену, являющую пример того, что значит попасть под иго человеконенавистников. Опасность заключается не только в том, что отдельные ученые, если их не выкупает за наличные содрогающаяся от ужаса заграница, умирают мученической смертью. Опасность — в общем унижении, в закабалении, в наступающих сумерках, в духовной смерти. Прежде всего в духовной смерти. То что следует потом, это — бойня, зверское унижение плоти в гнусных войнах.

Мы переживаем решающие дни. Пусть каждый для себя решит, что делать. Тот, кто пойдет на компромисс со своей совестью, тот, кто ищет личной свободы, стоит на краю бездны. Пусть каждый для себя решит, с кем он. Либо утверждать себя, унаследовав культуру, либо от всего отказаться.

Культура никогда не была спокойным развлечением и ныне меньше, чем когда-либо, является им. Пусть каждый думает о ее защите, защите до последней капли крови.

Отрадно видеть, что цивилизация и гуманизм далеко не считают себя побежденными. Напротив, атака ненависти лишь вселяет в них новое мужество.

В далекой Аргентине свободная немецкая школа празднует окончание строительства собственного школьного здания. Школа была основана и росла несмотря на преследования, бойкот и «покушения агентов» Третьей империи. Снова пришли времена, когда, подобно немецким гуманистам XVI столетия, мы должны бороться за распространение науки.

Почти одновременно Рейхенберг празднует день народной культуры — это совместное выступление немцев и чехов в защиту своей цивилизации.

МИР

а Всемирный конгресс мира, состоявшийся в Брюсселе с 3 по 6 сентября, была приглашена одна нацистская организация под названием «Немецкое общество по изучению Лиги наций». Она не дала своего согласия, и ее больше не ждут. По-видимому, она сообразила или могла сообразить, что мир и национал-социализм — понятия несовместимые. Этим силам не суждено встречаться друг с другом на мирных конгрессах. Если восторжествует коллективный, демократический мир, то национал-социализму в нем не будет места. Если же случится непоправимое и одержит верх национал-социализм, то тогда уж не понадобятся никакие мирные переговоры и договора, — со всеми хлопотами об установлении справедливого мира между равноправными народами будет покончено раз и навсегда.

У нацистов тоже имеется свое представление о «мире», раз уж они переняли это слово. Оно тесно связано с их заветной мечтой о тотальной войне. Они имеют в виду тот мир, который они продиктуют после своей тотальной победы. Этот мир будет стоить западным державам прежде всего их ранга «великих держав». Советский Союз расчленят на куски, а вся Европа станет добычей сильнейшего. Сильнейшим, вернее единственно сильным, в понятии нацистов будет тот, кто удержится на ногах среди развалин. Европа перестанет существовать, прекратится ее деятельность, самостоятельная жизнь, и под конец даже сотрутся последние воспоминания о ее былой силе. Тот же, кто поработит Европу и за кем она отныне должна будет лишь слепо двигаться по пути, предначертанном его сверхчеловеческой судьбой, эта так называемая личность и сама никогда не поймет того, что она натворила.

Природа этой личности имеет несомненное значение при рассмотрении вопроса; однако прежде всего нас интересуют установленные факты. Нацистско-милитаристская Германия налицо. Она вооружилась и считает себя сильной, как никогда. Разорив страну непомерными вооружениями, придавив ее тяжким бременем, ее хозяева воображают, что с корнем вырвали дух свободы, ведь их цель — завоевание мира. Доказательства с каждым днем становятся все очевиднее. Они записаны в меморандуме; немецкая антифашистская оппозиция точнейшим образом доводит все до сведения Всемирного конгресса мира. Доказательства таковы, что лучше и желать нельзя: военная подготовка, идеологическая подготовка, и в промежутках — экономическая и дипломатическая, — одна возмутительнее другой. Меморандум срывает эти маски.

Всю экономику нацисты подчинили поставленной цели: не дать жить одному народу, чтобы истребить другие. Это — экономика войны. Уже теперь они начали тренировать народ в ограничениях; ведь потом, во время войны, он будет отрезан от всего мира, — это ими предусмотрено. Впрочем, они идут и на уступки: тотальное решение проблемы привело бы к тому, что слишком много людей умерло бы от голода прежде, чем их смогли бы использовать на войне. И как бы точно они ни старались следовать этому принципу, сущность его от этого не изменится, этот принцип — принудительная нищета. Управляемая нищета, само собой разумеется, никоим образом не отражается на жизненном уровне тех, кто ею управляет. Напротив, если до захвата власти они кое-как перебивались, то теперь для них настала райская жизнь.

Во время олимпийских игр эти вельможи устроили помпезные празднества, демонстрируя перед гостями роскошь и изобилие. Пусть-ка они попробуют теперь рассказать у себя дома, что у этого режима дела идут не блестяще. Между тем красноречивые признания самих фюреров более чем убедительно доказывают, что, планируя блицкриг в Европе, они прежде всего рассчитывают на голод своего народа. Этой же цели служат и остальные мероприятия, например идеологическая подготовка. Немецкий народ должен проникнуться сознанием, что он живет лишь для того, чтобы завоевать весь мир. Немецкие университеты опустошены, они утратили свое значение и былой вес; разные личности, зачастую не имеющие даже ученой степени, преподают там единственную науку, которую фашистский режим считает важной и полезной: науку воевать. Этому начинают обучаться уже в школе. Поэтому даже спорт в такой стране превращается в фанатичную, непристойную схватку, напоминающую национальный эксгибиционизм.

Что касается международной политики нацистской Германии, то она тоже постепенно начинает проясняться; все ее усилия направлены на раскол Европы и подрыв ее основания. А на чем ином зиждется Европа, как не на законности своих свободно избранных народом правительств. Мы видели, как вело себя незаконное берлинское правительство по отношению к законному правительству в Мадриде, а ведь это была всего лишь прелюдия. Берлин в любой момент готов предъявить то же обвинение в «большевизме» и другим правительствам. Ибо каждый, кто препятствует нацистам в осуществлении их планов завоевания мирового господства, уже является в их глазах большевиком. Наиболее большевизированной страной в Европе, по мнению гитлеровской Германии, является Франция, — ибо она способна оказать сопротивление. Вся сила и хитрость гитлеровской политики направлена главным образом против Франции. Сила — это вооруженное вмешательство в дела Испании. Хитрость — это когда Франции дают понять, что желанный мир она сможет легко получить, если только… будет вести себя спокойно и жить своими обычаями и культурой. Но какой смысл приобретает слово «культура» в устах поработителя, презирающего человечество?! Наверняка, самая большая глупость, с его точки зрения, — это культура.

Прекрасная система будущего мирового порядка, разработанная фирмой «Третья империя», имеет трещины. Вся их честная компания вообще не способна понять, в чем состоит смысл и цель идеи всеобщего мира, которую отстаивают передовые народы. Эти примитивы во всем усматривают лишь нерешительность и спекулируют на том, что нации, эволюция которых, по их мнению, окончена, не способны больше на решительные действия в случае необходимости. На самом же деле мир, к которому стремится Европа, и есть не что иное, как результат действий и обновления. Как раз он-то и свидетельствует о рождении нового мировоззрения, перед которым открывается будущее, между тем как старая милитаристская идеология продолжает вращаться в своей прежней орбите. Завоевание мира, избранная раса, культ фатализма — все это старо и запоздало и ни к чему, кроме катастроф, не приведет. Первой катастрофой было бы тотальное и окончательное падение нации, которая, к своему несчастью, поддалась влиянию прогнившей идеологии. Здесь следует подробнее остановиться на одной личности, которая претендует на руководство Германией. Разве не видно, что за устаревший тип этот фюрер? Когда он со своим «национальным социализмом» добился власти, кто-то спросил его: может ли он представить себе в экономической системе государства что-нибудь, кроме крупного капитала и трестов? Нет, он не смог придумать ничего другого. После этого ему оставалось лишь молча наблюдать, как Франция проводила в жизнь те самые реформы, которые он обещал народу, хотя в душе и думать о них боялся.

Этот тип относится с наивным почтением ко всякой силе, на которую он может с уверенностью положиться, либо потому, что она материальная, либо, — если уж духовная, то по крайней мере поношенная и притупившаяся. Заменить ее — ему не по плечу, с него хватит того, что он ее защищает; во имя отживших сил он готов стать пугалом для тех людей, которые в противоположность ему обладают смелостью создавать новое. Он не учитель и даже не хозяин, это — верноподданный с неизлечимой унтер-офицерской психологией. Он постоянно охвачен страхом, жутким страхом, который никогда его не покидает и делает способным на любое зверство; источник этого страха — в его подсознании. Этот человек потому так и хитер, что ему слишком многое надо скрывать. Он смутно осознает, что с ним что-то неладно и что дальше это не может так оставаться. В этом он прав: он будет свергнут, и свергнет его революция. Она надвигается, он уже слышит ее раскаты. Его преследует кошмар в образе немецкого Народного фронта; он пытается отогнать его всеми средствами, но тщетно. Народный фронт идет.

И тем не менее угроза войны остается весьма реальной вещью. Это подсказывает разум, да и инстинкт самосохранения предостережет всякого, кто неосторожен или склонен не сознавать наличия опасности. Немецкие милитаристы, завершив техническую подготовку войны, льстят себя надеждой, что подготовка душ им тоже удастся. Однако в душевном вопросе их подвела личность их собственного фюрера: такого «вождя» мог выбрать себе лишь в корне негодный режим. Впрочем, антифашистская оппозиция налицо, она подтверждает факт своего существования тем, что предлагает вниманию Всемирного конгресса мира меморандум; цель его — не запугать, а предостеречь народы. Угрозе войны противостоит воля всех народов к миру, — не исключая и немецкого народа. Против опасности войны поднимутся — если они этого захотят — народные правительства. Не следует только придавать угрозам нацистов большего значения, чем они того заслуживают; не следует также обманываться насчет действительного положения дел у этого насквозь прогнившего режима — проявите твердость, и вы увидите, как он попятится назад. Вопреки Гитлеру и его пособникам во всех странах народы и их правительства в состоянии обеспечить мир, — такой, каким он должен быть: подлинный и нерушимый.

МЮНХЕН

Мюнхене ему подарили Богемию. Все ездят к нему с богатыми дарами — не потому, что он силен и подготовлен к войне и не из-за его вооружения. Скорее всего из-за его речей. Каждому хотелось бы разговаривать таким языком, каким разговаривает он, — языком диктатора. Они тоже пытаются произносить диктаторские речи, но никому из них это не удается так, как ему, которого они столь же почитают, сколь ненавидят Германию. Представители демократии охотно говорят теперь, что Гете недоставало доброты, о которой им раньше приходилось слышать. Злейшего из всех когда-либо властвовавших индивидуумов находят достойным подражания. Мюнхен — это плод их страстного желания быть таким, как он.

В своей речи от 26 сентября фюрер Гитлер назвал президента Бенеша сумасшедшим. Аналогичного заявления с другой стороны не последовало. Тогда Гитлер заклеймил некультурных чехов, противопоставив им высокоцивилизованных немцев, которых они, чехи, угнетают и даже более того — истязают.

Когда вновь основанная Чехословацкая республика избирала главу государства, ее единодушный выбор пал на выдающегося интеллигента. Какой-нибудь неотесанный субъект или истерический крикун ее не устраивал. Преемником президента-освободителя Масарика опять же оказался интеллигент. Допустим, что Гитлер прав в своем суждении о чехословацком народе; в таком случае обнаруживается, что культурно отсталые народы имеют склонность наделять властью мыслителей. Из этого же следует, что высокоцивилизованная нация испытывает потребность падать на колени перед безграмотным выскочкой.

Чехословакия, почитающая своих ученых и писателей, не удовлетворилась тем, что она уже имела. Многие из нас, потеряв свою первую родину, обрели в ней вторую — более гостеприимную и справедливую. Права гражданства республики были нам предоставлены без обиняков; нам не пришлось ни ждать, ни унижаться. Ибо эта «некультурная» нация обладает высокоразвитым чувством человеческого достоинства. Это чувство ничего не значит лишь для нации, шагающей «во главе цивилизации».

«Угнетаемые и истязаемые» судетские немцы получили, однако, от Чехословацкой республики больше школ, чем когда-либо во времена Габсбургской монархии, — а ведь тогда правили немцы. В Германии же за пять лет гитлеровской власти число школ непрерывно сокращалось. Этого же следует ожидать теперь и в той части Богемии, которая отойдет к Германии. Неизбежность этого следствия немецкой оккупации вытекает также из того, что захваченная область экономически станет намного беднее, чем прежде.

Все отрасли промышленности Судетской области — шерстяная, хлопчатобумажная, трикотажная, стекольная, хрустальная, фарфоровая и керамическая — почти полностью работают на привозном сырье. Не может быть никакого сомнения в том, что большая часть этих отраслей после отхода Судетов к Германии придет в полный упадок. Третья империя не станет ввозить туда необходимое сырье; эти отрасли имеются в самой Германии, помогать же конкурентам нет никакого интереса.

Но как только империя захватит чехословацкую военную промышленность, хотя бы и частично, перед ней возникнут новые, серьезные затруднения. Чешские железные руды богаче немецких; тем не менее в 1937 году Чехословакия ввозила руду, причем ее импорт составлял десятую часть немецкого. Если же чехословацкая тяжелая индустрия попадет в руки Гитлера, он будет вынужден с еще большей жадностью изыскивать новые источники сырья.

Ибо тот, кто приобрел один рудник, стремится приобрести и второй; и кому удалось прикарманить без боя одну область, не удержится, чтобы не протянуть лапы за следующей, — тем более что прямой нужды ни в одном из этих приобретений не было, не говоря уже о праве. Это не вопрос доброй воли или миролюбия. Всадить состояние целой страны в вооружения и после этого выступать с пацифистскими заявлениями — этим никого не проведешь. Против этого говорят убедительные факты, и в первую очередь — экономические.

Далее, нам известно мировоззрение правящей партии, а оно не допускает возражений. После Австрии за рубежами империи остаются еще двадцать пять миллионов немцев, подлежащих «освобождению». Точный список их был составлен «Обществом по делам лиц немецкой национальности, проживающих за границей». Сюда относятся прежде всего соседние государства с немецким или преимущественно немецким населением, как Данциг, Люксембург, княжество Лихтенштейн и большая часть Швейцарии. Далее следуют области, отторгнутые по Версальскому «диктату», в первую очередь — Эльзас.

На третьем месте немцы, проживающие в остальной части Европы и за океаном. Немецкие нацменьшинства в Югославии, Румынии и Венгрии дождутся своего часа; Голландии и Фландрии также не избежать их участи; затем наступит черед немецких поселенцев в России, Соединенных Штатах и Южной Америке. Ни одной из перечисленных стран не следует питать на этот счет никаких иллюзий, все дело только в сроке. Диктатор, уже сейчас распоряжающийся жизнью и смертью восьмидесяти миллионов людей, доставшихся ему легко, без всякого сопротивления, — такой диктатор не остановится на этом. Тому, кто разбогател, воспользовавшись благоприятными обстоятельствами, поздно думать о приобретении скромности.

Пусть Гитлер хоть сто раз клянется, что он приносит в жертву Страсбургский собор, все равно ему никто не поверит. Во-первых, он его никогда не видел. А во-вторых, упомянутое «Общество по делам немцев за границей» безнаказанно — под неусыпным оком жесточайшего полицейского режима — внесло в свои списки Эльзас; то обстоятельство, что он является составной частью Франции, не меняет дела. Но великогерманская пропаганда размахнулась еще шире. Ей уже требуется вся восточная Франция, на Версальский договор она уже давно перестала обращать внимание; теперь она требует вернуться на тысячу лет назад и пересмотреть Верденский договор. При этом утверждается, что Париж находится в зоне влияния немецкой культуры.

Чистейший бред и вранье, от которого вянут уши. И тем не менее могут спросить, почему режим, пусть даже безрассудный и безответственный, допускает такую разнузданную пропаганду. Придется признать, что это — результат непрерывных и незаслуженных уступок. До этого могло дойти лишь потому, что с нацистским режимом обращались так, как если б он был столь же разумным, сколь и сильным. В действительности же его сила вызывает не меньше сомнений, чем его разум, и лишь по всеобщему согласию его считают сильным. Своими силами, в открытой борьбе, он бы не завоевал Чехословакии. Он бы нашел там вторую Испанию и свою гибель — даже без содействия какой-либо западной державы.

Мир, — но то, что было выторговано в Мюнхене, — это не мир. Подлинный мир достигается лишь ценою мужества. Нельзя больше допускать того, что было сделано с Австрией и Чехословакией. Нацизму снова удалось захватить несколько миллионов людей. Той Европы, где человек еще может достойно прожить свою жизнь, становится все меньше и меньше. Если так будет продолжаться и дальше — а дело за немногим, — в Европе исчезнет последний уголок, где можно жить в мире и быть счастливым.

СОЦИАЛЬНАЯ ВОЙНА

оследняя новость: согласно договору Японии предстоит спасать западную цивилизацию; но разве это последняя новость? Разве это новость вообще? Ведь мавры и так уже спасают западную цивилизацию — для того же заказчика. Вильгельмштрассе неожиданно созывает послов иностранных держав. Не приглашен только советский посол. Таким же «ударным порядком» министр пропаганды приглашает к себе представителей мировой прессы, чтобы сделать сообщения чрезвычайной важности. Важности! Все, что ни взбредет этим людям в их мутные головы, не терпит проволочки, ничего нельзя отложить до следующей среды, дипломатию и прессу гипнотизируют тотчас же, после чего биржи дрожат и гадают: что еще замышляет Германия?

Она замышляет столько дел сразу, что их совокупность сводится к нулю. Обычно этого не замечают, ибо a) не может быть, чтобы ужаснейшая машина власти работала на холостом ходу. Ибо b) должна же иметь смысл и цель такая поистине бешеная деятельность. Ибо c) как известно, началась эра религиозных войн. Правда, война механизирована. Но когда в вопросы техники вмешивается мистика, тут человек должен быть ко всему готов. Кстати, для него было бы поучительно приглядеться к некоторым физиономиям. Геринг и Геббельс — это от них-то исходит мистика? Двадцатый век, значительная часть его современников не обладает, конечно, достаточным чутьем, чтобы в это поверить.

Третья империя создает угрозу войны по конвейерной системе. В любое другое время, при любом другом агрессоре жалкой доли нынешних угроз вполне хватило бы, чтобы война во имя дьявола действительно разразилась. А тут все еще не «готовы»; ничего, через шесть месяцев будут готовы, а через двенадцать — наверняка. В 1914 году Клемансо сказал: «Никто никогда не бывает готов, а воевать все-таки воюют». Что, однако, справедливо лишь тогда, когда правое дело говорит само за себя и особенно когда свой народ в нем убежден. В противном случае удобнее не начинать войны, а только ее вызывать, полагаясь на рассудительность остальных и разыгрывая разнузданного хулигана. Выгоднее сеять смуту во стольких точках земного шара, что в конце концов создается угроза всеобщего хаоса. Главное — чтобы гниющее государство заражало гниением все остальные, пропагандируя мистику.

Антикоммунистическое суеверие само по себе достаточно заразительно. Даже в стране, где коммунисты поддерживают правительство и соглашаются санкционировать военные кредиты, это никак не способствует социальному миру; состоятельный буржуа, дрожа от злобы и страха, ждет не дождется коммунистических мятежей; он не только их ждет, он требует их и жаждет. На худой конец их можно подавить, даже если они не состоятся: так было в Германии, вот превосходный пример, он усваивается поистине автоматически. Для «фабриканта милостью божьей» жизнь стала бы прекрасна, если бы удалось разогнать профсоюзы и надеть на рабочих аккуратненькие халатики: на одних — желтые, на других — зеленые, в знак того, что первые никогда не договорятся со вторыми и не потребуют общего повышения зарплаты. Как в Германии, расчудесной стране, куда так и стремится душа.

Тем более что расчудесная страна, не довольствуясь показанным примером, тратит деньги и силы на то, чтобы ее ближнее и дальнее окружение как можно более походило на нее самое. Девизные операции, ради которых она из кожи вон лезет; поставка устаревшего оружия в края, где пахнет фашизмом; в краях, где им еще не пахнет, коричневые дома. Лиги, инструктируемые и учреждаемые; если таковые субсидируются не непосредственно, то затем и существует международный капитал, а это, конечно, главный актив популярного, рационального и кровно связанного с народом режима. Однако зарубежным запевалам диктатуры, подмастерьям, постигающим науку разложения, конверты с необходимым содержимым вручаются лично. Чтобы они не забыли дома, что боязнь коммунизма следует довести до безумия. Самое здоровое — это безумие, благодаря которому вы придете к власти. Подмастерья должны ослаблять свою страну, разлагать народ изнутри, извлекая мистический хмель из простых социальных явлений, которые можно было бы урегулировать разумным путем.

После такой подготовки все будут, наконец, в одинаковом положении. На демократии, если они еще держатся, на народные фронты, если они крепки, не нападет ни Гитлер, ни международный капитал: последний боится потерять свои денежки. Нападения «в ударном порядке», как показывают испанские события, нужно каждый раз ждать изнутри. Сначала выступает Франко, а уж потом появляются «юнкерсы». Так будет выглядеть следующая война; она достаточно знакома нам по своей первой фазе, ибо она уже началась. Дальнейшие ее фазы пока еще не разыгрались. Но их можно предсказать по поведению государства, для которого война — это единственная доктрина и последняя уловка и которому тем не менее война не по силам. Содействуя разложению на стороне, оно само давно уже ничего другого не знает. У него нет народа, у него скоро будет так же мало народа, как у африканца Франко. Оно само вынуждено пробавляться той лживой мистикой, которой надеется одурачить Европу, иначе оно рухнет. Оно вынуждено изображать оживленную международную деятельность — и перед Германией, для которой у него ничего больше нет за душой, и перед всем миром, который иначе не примет его всерьез.

Деятельность без четко намеченной цели, не опирающаяся ни на мужество, ни на силу, — ее придется то и дело расширять. Придется охватить злосчастной сетью весь земной шар. Придется предъявить притязания повсюду, пока сам не запутаешься и не станешь противоречить самому себе. Придется затевать вражду то с одним, то с другим, так что эта неразбериха отпугнет и последнего возможного союзника; заключать такие дружественные альянсы, что вся знаменитая мистика пойдет прахом. Испания борется, подвергшись нападению африканцев, и Германия помогает маврам, отчаянно вопя при этом о своей ответственности перед Европой. Не хватало только союза с желтыми азиатами, и конечно же за ним дело не стало. Политический результат: вокруг Америки увеличивается число ее несомненных противников в будущей войне. Последствие для немецкой идеологии: в Лондоне на нее уже не обращают внимания. Свой крестовый поход против коммунизма гитлеровский посол распродает с лотка, мелочной товар не больно громоздок. И вот этакий лоточник летает по свету и подписывает договоры с желтыми — против Советского Союза, против Америки, против Англии.

Они сплачивают демократии мира, хотят этого демократии или нет. Они кричат, что их фюрер открыл им путь к Атлантическому океану — и Англия тотчас же спешит увеличить свой морской и воздушный флот. На какие только козни они не идут, чтобы изолировать Францию; восемьдесят процентов своих войск они сосредоточивают на западе. А это значит, что они объединяют державы, которым сами же бросают вызов, со страной, и без того обладающей самой старой и самой лучшей армией. Они делают ставку на Италию только потому, что надеются найти там братьев по духу, а между тем все духовное им совершенно чуждо и непонятно. При первой же попытке немцев обосноваться на Средиземном море Италия беспрекословно переходит в лагерь противника. Они не знают, что Средиземное море — это старое море, они ничего не знают; старое море, полное незабытых уроков. Римская империя погибла, когда в Северной Африке высадились германские племена. Откуда и ведать хамью о таких вещах?

Это друзья-собутыльники, мещане медвежьих углов, доморощенные стратеги, которые испокон веков сидели в трактирах и, размазывая по столу лужицы пива, чертили свои собственные планы военных действий, меж тем как битва народов грохотала где-то далеко-далеко. Раньше они не участвовали в делах, теперь, имея за собой военную силу, они хотят в них участвовать, любой ценой, но непременно на первых ролях. Если дать им волю, они приведут к гибели нацию, которую и так уже успели вконец разорить. Не похоже, чтобы им дали волю. В миролюбивых демократиях об этой Германии говорят уже другим тоном. Одностороннему миролюбию приходит конец. В Испании они потерпят первое осязательное поражение, первое военное поражение после морального, нанесенного им Оссецким: неспроста они не посылают туда большой армии. Видимо, генеральный штаб запретил это своему вождю, выходки которого начинают надоедать. Видимо, генералы напомнили вождю, что у него есть еще несколько вопросов, не решенных с немецкими рабочими. Вопросы эти можно назвать: бесправие, голод и явные признаки революции.

Вот, кстати, и те причины, по которым правящая клика неустанно летает взад и вперед, дрожит от страха и заключает бессовестные сделки, дрожит от страха и подрывает Европу, дрожит от страха и кричит о спасении цивилизации. Они сами не знают что творят, но иначе не могут. Их оголтелые угрозы, их бряцание оружием — не что иное, как свидетельство смятения в стране и безумия ее правителей. Тут им никакая война не поможет, если вообще можно в таком состоянии вести большую войну. У них уже нет для этого народа, как поведал им собственный генеральный штаб. У них остается только надежда — на что же? На страх. Голым страхом они надеются держать в кулаке свою обреченную страну; не ядовитыми газами, а страхом, не подкрепляя его никакими действиями, они надеются отравить мир; вот программа на все время существования империи, которую они объявили вечной. В действительности же будущий год может оказаться для нее последним.

Они сами не знают что творят. Они суть слепые исполнители некоей воли, предпославшей социальному освобождению социальную войну. Национальные войны отменяются, настало время войн социальных — как в Испании, где испанцы сражаются против испанца-изменника и его иноземных пособников, а немцы — против немцев. Летчики, посылаемые на подмогу мятежникам, садятся точнехонько на республиканские аэродромы и бомбят теперь других немцев. Направленные в Испанию солдаты рейхсвера, сколько бы их ни было — восемьсот или восемь тысяч, получают на чужбине, на поле боя, прекрасную возможность перейти к своим. Свои теперь не обязательно там, где приказания отдаются на немецком языке. Что-то изменилось. Свои там, где социалисты сражаются добровольно, а не потому, что за спиной у них пулеметы, свои там, где побеждает всемирный Народный фронт. Всего этого не было бы без немецкого фюрера и его интернационала холопов. Его миссия заключается в том, чтобы вслед за социализмом предать также национализм, и второе предательство займет больше времени. Национальные войны отменяются. Кто предсказывал, что конец национализма наступит в 1940 году? Просчет: он уже наступил.

Что такое слова? Письмо с фронта содержит не только слова, но и то, что за ними кроется — счастье, веру, забрезживший свет. «Наш отряд имени Тельмана лишился в героической схватке половины своих бойцов. Фашистов надо сбросить с очень важной позиции, с горы. Мы взяли гору штурмом, но потеряли двадцать человек убитыми и сорок ранеными — половину отряда. Они дрались, как львы, и даже наши ветераны-фронтовики заявляли, что ничего подобного не видели в мировую войну. Мавры держались стойко и не хотели отступать, но в конце концов мы их заставили. Нам некогда предаваться трауру, мы всегда будем помнить о своей задаче и о долге перед нашим классом. Ибо мы сражаемся за него и готовы в любой момент отдать за него свою жизнь. Теперь нам войны не проиграть».

СССР — НАДЕЖДА ПЕРЕДОВОГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА^{244}

се современные государства можно поделить на те, которые оберегают благополучие меньшинства, и те, которые ставят своей целью благополучие большинства, Советский Союз занимает первое место в ряду тех государств, которые считают, что они должны служить благу всех своих граждан. Его правительство заботится о благе всего народа. Поэтому Советский Союз — мирная страна. Он никогда не примкнет к агрессорам, потому что это принесло бы вред его народу. Советский Союз стремится к духовному развитию и повышению материального благосостояния своего народа. И первой и второй цели можно достичь лишь при отсутствии воинственных намерений. Народное государство должно быть сильным. Но на бесполезное принесение в жертву своих граждан способна только фашистская диктатура, враждебная народу.

Советский Союз считает, что государство имеет более высокие, более гуманные цели, чем достижение фиктивного господства над миром. Такое господство — уродливая мечта. О нем мечтают эгоистические государства, совершенно не заинтересованные в сохранении жизни сынов своего народа, в счастье народном. Народное государство стремится создавать, творить, материально и духовно обогащать свой народ. Оно — против злоупотребления силами своего народа, против порабощения других народов.

Идея, лежащая в основе Советского Союза, не допускает националистической мании величия, шовинизма. Шовинистическое самовосхваление — трюк, уловка государств, которыми правят немногие. Что, кроме шовинистического самомнения, могут они дать угнетенным массам? Советский Союз обеспечивает всем своим народам национальную независимость, он стремится к полнейшему осуществлению социальной справедливости по отношению ко всем своим гражданам. Как поучителен пример такого великого единения народов перед лицом национальной вражды в Европе и бессмысленных притязаний некоторых государств.

Социальная справедливость и национальное равенство могут быть достигнуты только при условии честного мышления. Лживая идеология ведет к разрушению, честная — к прогрессу и успехам. Необходимо, чтобы самые передовые умы соглашались с идеей, лежащей в основе государства. Если идея эта принимается по принуждению, — все потеряно. Государство, стремящееся вести свой народ к высочайшим вершинам, не удовольствуется физическим послушанием. Такое государство не может рассчитывать на невежество преобладающего большинства, потому что настоящую силу дает ему только добровольное сотрудничество мыслящих членов общества.

Во главе Советского Союза стоит человек вдохновенного ума, человек громадной энергии. В этом — честь и слава Советского государства, это отличает его от других государств, для которых духовная сила ненавистна, потому что глава государства ею не обладает и режим этого государства не переносит интеллектуальной честности и прямоты.

Работники умственного труда — члены единой рабочей семьи. В этом — великая правда, такая неоспоримая, что и интеллигенция Запада не может больше пренебрегать ею.

Всю свою жизнь мы страдали под гнетом государств, нам враждебных, враждебных нашим разумным представлениям о справедливости и гуманности. Советский Союз полон решимости осуществить все принципы гуманности и справедливости. Идея советского государства — вот то, что удерживает многих от отчаяния.

ОТВЕТ МНОГИМ

ножество писем получаю я из разных стран. Их шлют бойцы, сражающиеся в Испании, борцы антифашистского подполья в Германии, эмигрировавшие друзья Народного фронта. Лишь в самой незначительной мере эти письма предназначены тому, кто здесь на них отвечает. Они адресованы прежде всего партиям немецкой оппозиции. Они адресованы в первую очередь Организационному комитету Народного фронта в котором мы все объединились. Большинство корреспондентов просит меня сделать все, что в моих силах, с целью предотвращения раскола и достижения полного единства.

Сами они делают все от них зависящее. Первая заповедь антифашиста — сотрудничество со всеми, кто против фашизма, к какой бы партии они ни принадлежали, — каждый хорош, был бы он честен и надежен. Бойцы XI Интернациональной бригады в своем письме отмечают: «В работе конференции участвовало двадцать два делегата, в том числе тринадцать коммунистов и социал-демократов». А вот письмо оттуда, где свирепствует фашистский террор; один из местных руководителей социал-демократов пишет:

«В борьбе против войны и мирового фашизма крайне важно достигнуть единства рабочего класса и всех демократических сил в международном масштабе. Успешная борьба за мир возможна лишь при теснейшем сотрудничестве с Советским Союзом — страной, по адресу которой наша прогнившая система ежедневно извергает потоки злобной лжи», — это он говорит «от имени всех социал-демократов, коммунистов и многих других противников Гитлера». В заключение он еще раз подчеркивает: «Мы заявляем это от имени бывших руководителей областных организаций СПГ и КПГ».

Одна из демократических стран предоставила немецким эмигрантам возможность заниматься политической деятельностью — но нелегальным образом, и тем не менее они действуют сплоченно. «Мы знаем по собственному опыту, что единство коммунистов и социал-демократов выковывалось в труднейших условиях». Еще более ободряюще звучит следующая весть, полученная прямо из Германии:

«Наша коммунистическая группа действует в братском содружестве с группой социал-демократов и несколькими демократически настроенными интеллигентами».

Правда, тут же следует вопрос: «А вы почему так не можете?» Тяжелый вопрос и вместе с тем упрек — заслуженный или не заслуженный. Вы почему так не можете? «Движение Народного фронта внутри страны нуждается в политическом руководстве». — «Комитет должен стать направляющим фактором для политэмиграции». — «Неужели вы допустите…» Нет, мои зарубежные друзья и соотечественники, мы не допустим, чтобы Комитет Народного фронта уклонился от выполнения своего долга. И он непременно его выполнит — как по отношению к вам, так и по отношению к самому себе. Не спешите проклинать Веймар и былое бессилие немецкой демократии. Если бы сегодня, в этот час, встала задача создания нашего народного государства, мы были бы так же готовы ее выполнить, как и вы сами. Ваше политическое представительство перед всем миром действовало бы без промедления и единодушно, в этом я не сомневаюсь.

Если угодно, я отвечу на ваш вопрос, хотя мое объяснение вряд ли будет исчерпывающим. Там, на родине, вера в нашу победу гораздо сильнее, чем здесь — за границей. Я, как и вы, верю, что Гитлер и его режим созрели для падения. Надо хотеть и действовать. Здесь же, за границей, это кажется более сомнительным, чем вам, на родине. Исключений среди сомневающихся сколько хотите, — никто не считает себя единственным. В целом же поведение отдельных государств продолжает оставаться нерешительным: их уверенность в скором падении нацистского режима — и вы с этим согласитесь — ослабевает по мере того, как с его стороны возрастает угроза их собственному существованию. Они хотят предотвратить войну и в то же время пощадить Гитлера. Такая политика непонятна немецким антифашистам, бесхитростным по природе или же воспитавшим в себе простоту и решительность. Но она станет понятной, если ознакомиться с некоторыми идеологическими течениями на Западе, и если с ними… согласиться.

Одним из таких течений является новый антикоммунизм, — не тот, неотесанный, «во имя спасения европейской цивилизации», о котором мы не раз слышали. Антикоммунисты новой породы встречаются и среди людей мыслящих — но мыслящих, к сожалению, недостаточно широко и недостаточно смело. И это отнюдь не только немцы. Есть тут и «бдительные» французские антифашисты. Последние проявляли вначале невероятную активность. Но затем, постепенно, после глубокомысленнейших рассуждений — так сказать, из чувства добросовестности — они пришли, наконец, к выводу, что «быть антифашистом — значит прежде всего быть антикоммунистом». Это можно было бы принять за каламбур, интеллигентскую шутку, — если б ее не изрек со всей серьезностью и типично галльским остроумием один французский мыслитель. Я не собираюсь предостерегать вас против интеллигентов вообще — они нужны вам. Заметьте лишь, что среди них, как и повсюду, есть не только стойкие, но и неустойчивые.

Что касается меня, то я с вами, с теми, кто пишет мне: «Без Советского Союза не может быть мира, не может быть и немецкого народного государства». То же самое я хочу сказать и о Франции — Франции Народного фронта, нашем доблестном друге. Всем сердцем мы хотим надеяться, что Франция, будущая Германия и СССР будут помогать друг другу. Такой тройственный союз обеспечит Европе подлинный мир и безопасность. Так будем же работать ради этой цели. Пусть мои заверения и советы явятся самым скромным вкладом в фонд той помощи, которую вы по праву от нас требуете.

ЕДИНСТВО^{245}

ля свержения Гитлера необходимо единство рабочего класса. Оно — важнейшее условие для полного разворота борьбы; только единство рабочего класса может обеспечить победу. Только единый рабочий класс представляет собой силу. Единый рабочий класс должен сплотить всех немцев на борьбу против фашистской диктатуры. Освобождение Германии немыслимо без единства рабочего класса.

Будущее немецкое народное государство будет создано единым рабочим классом. Для трудящихся всех групп и профессий единство рабочего класса явится залогом того, что построение народного государства — вполне реальная цель, для достижения которой имеются необходимые предпосылки.

Трудно преувеличить значение миссии единого рабочего класса. На него возложена ответственность за ход исторических событий. Социалисты и коммунисты должны проникнуться сознанием своей миссии. Кто, как не они, должен принести свободу своему народу? Гитлер вступил на путь, который чреват катастрофами не только для Третьей империи, но и для Германии.

Преисполненные негодованием, с отвращением и страхом смотрят широкие слои немцев на злодеяния этого палача, несущего гибель не только чужим народам, но и своему собственному. Пока еще им не хватает твердой опоры, они еще не готовы к открытой борьбе за свое освобождение. Великий немецкий рабочий класс — самый могучий в Западной Европе. Единство сделает его внутренней опорой всего народа. Увидев сплоченность рабочего класса, народ найдет в себе мужество и решительность, необходимые ему для борьбы.

Задача несложна, она диктуется простой гуманностью. Надо сохранить жизнь народным массам и каждому человеку в отдельности. Надо вернуть нации ее величие, надо возвратить эту великую страну в лоно цивилизации. Это не вопросы междупартийной борьбы. Поставленная задача гораздо серьезнее, гораздо важнее, чем разногласия, разъединяющие партии. Она требует немедленного разрешения. Кого в стране интересует доктрина, кто думает о соперничестве и тактике — в час, когда на карту поставлена сама жизнь?

Пришло время отказаться от доктрин. Необходимо нечто более высокое, чем тактические маневры. Партии должны позабыть о своих узких интересах и помнить только об одном — о народе. Только партия единства может быть партией народа. Наступил момент, когда нельзя больше сносить разобщенность рабочих партий. Ей нет оправдания. Раздробленность отныне уже не ошибка, а преступление. Не будьте же соучастниками в этом преступлении, или на вас падет ответственность за него.

Человек, обращающийся к вам с этим предостережением, отличается умеренностью. Он больше, чем когда-либо, готов к подчинению. Повиновение кажется ему само собой разумеющимся и поэтому легким делом, когда в нашем служении нуждается великий народ. Этому народу нужны друзья, которые бы думали только о нем. Служение народу выше служения партиям. Наибольших успехов добьется та партия, которая будет беззаветно служить своему народу. Независимый же писатель, слово которого пользуется международным влиянием, сделает самое лучшее, что в его силах, если призовет народ к единству, к борьбе за освобождение.

Бескорыстный патриот, стоящий вне партий, но готовый к служению народу, просит рабочие партии: крепите единство рабочего класса! Не теряя времени, крепите единство рабочего класса!

ПРАЗДНИК МИРА И ТРУДА^{246}

ервого мая трудящиеся всех стран демонстрируют мощь труда, которая является единственно надежной гарантией сохранения мира во всем мире.

Только тогда, когда рабочие и крестьяне вкупе с интеллигентами возьмут бразды правления в свои руки, можно устранить угрозу войны, подрывающую и ослабляющую дух единства западных наций, только тогда мир сможет свободно вздохнуть.

Пример Советского Союза показывает, что государство, несущее справедливость своим гражданам, не станет помышлять о нападении на другие государства с целью стереть их с лица земли. К агрессии прибегают только правительства, враждебные народу. Для того чтобы удержаться у кормила власти, они должны навязывать другим нациям режим, установленный в собственной стране.

Немецкий народ далек от того, чтобы одобрять преступления, совершаемые их правителем на международной арене: аннексии Австрии или Чехословакии. Народу не доставляют радости мнимые победы немецкого оружия; всю ответственность он возлагает на национал-социалистскую шайку. Немецкий народ видит, что его толкают к несправедливой, варварской войне. Ему угрожает крушение и потеря всего — вплоть до национальной независимости.

По мере приближения катастрофы в трудящихся классах резко усиливается чувство ненависти к существующему режиму.

Германия знает, что ее избавление зависит от падения этого режима. Открытая борьба — неизбежна, но люди еще не решаются на нее. Народ, который не совершил ни одной великой революции, не привык оказывать неповиновение властям.

Однако этот народ начинает сознавать, какая роль ему уготована и какая участь его ждет. Национал-социализм — опаснейшее оружие в руках мирового капитализма, это худший вид предательства. Фашизм обрекает на жертву все народы, не исключая и тот, который он использует в своих интересах.

Наша неотложная задача — пробудить в народе сознание ответственности, с тем чтобы он выступил против врага, действия которого могут привести не только к гибели нации, но и к гибели всей цивилизации. Первого мая трудящиеся мира должны вспомнить о том, что существует только одно действенное средство для сохранения мира между народами.

Делайте все, что в ваших силах, для осуществления революции в Германии! Только этой ценой можно сохранить мир во всем мире!

СПАСЕНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ

К. де Льяно, единодушно именуемого «генералом», хотя никто не может возвратить ему должность и звание — испанское правительство расстреляло бы его как простого бандита, — итак, у генерала-бандита наружность ученого мужа. И это в порядке вещей, ибо теперь такие генералы никогда не занимаются своей прямой обязанностью — выполнением приказов, — нет, они знают что к чему и становятся самостоятельны благодаря политике задних дверей. Отсюда проистекают мерзости, напоминающие злой шарж и поощряемые новомодными словечками вроде «юдо-большевизм». Единственная цель этих одичавших наставников — довести до дикости страну и народ, то есть «обеспечить порядок» — непременно «порядок», «порядок» у одичалых всегда в чести.

Данный тип имеет бесчисленное множество разновидностей, приоритет немецких его представителей был чисто внешним. Испанские собратья изо всех сил стараются их переплюнуть. Вышеупомянутый Льяно дает своим бандитам по радио полезные советы насчет того, как насиловать жен марксистов. Он описывает этот акт саркастически и со всеми подробностями. Но стоит лишь взглянуть на него и на его очки, как сразу же исчезает доверие к его практическому опыту насильника. Насиловать они предоставляют другим. Нынешние фюреры — развратники, хотя только в плане нравственном и духовном. Кстати, как мы отлично знаем, среди них встречаются даже вегетарьянцы, девственники и святые.

Там, где правят испанские генералы, обладателям профсоюзных билетов отрубают головы топором. Откуда это у испанских генералов? В их стране топор никогда не был орудием палача. Это достояние национал-социалистской мысли. Если в ходе будущей гражданской войны в Германии — а у нее и в самом деле большое будущее — людей станут давить паровозами, врезающимися в толпу, значит, национал-социалисты воспользовались достоянием испанской фашистской мысли. Неужели обычай, по которому жен рабочих заставляют публично плясать нагишом, ограничится пределами теплых краев? О нет, бесноватые поборники порядка обмениваются опытом. 30 июня трупы валились направо и налево. Когда марокканские войска вторглись в Навальмораль, были убиты все домовладельцы, большинство которых молилось за их победу. «Социализм» — велит убивать домовладельцев, «антибольшевизм» — также и съемщиков.

Испанская война — это затянувшееся 30 июня, Франко — это Гитлер, а Гитлер станет Франко, едва окажется, что и ему нечего терять, как сегодня другому фюреру. Сейчас он еще может позволить себе вооружать чужеземных бандитов и посылать своих офицеров на подавление чужого народа. Другой фюрер уступает ему за это часть национальной территории. Когда он сам окажется в таком положении? Это вопрос времени и обстоятельств: принципиальных сомнений тут нет. Националисты сотрудничают с себе подобными, где бы те ни находились. Их враг всегда нация.

Мадридская коллегия юристов, перечислив некоторые фашистские зверства, обращается к мировой общественности с призывом изолировать мятежников, как удаляют из человеческого общества безумцев и дегенератов. Если бы дело обстояло так просто! Эти безумцы — только вершина, и у них, как любому, наверно, ясно, есть опора. Любому ясно, что помутился не разум какого-то К. де Льяно или его немецких двойников: помутился разум целого мира. Мир капитала — вот кто сейчас теряет разум. От безнадежных безумцев он ждет спасения, спасения гибнущего экономического уклада. Вместо того чтобы ценою некоторого самоограничения удержать хотя бы остатки этого уклада, мир капитала отдается на волю гитлерам и франко.

Вот откуда весь хаос наших дней, отказ от права, пренебрежение к человеку, бесчестность правителей, их продажность и преступность. Чудовищность их лжи — это ведь не что иное, как признание того факта, что правда им невыгодна и что на их ниве ничего не растет. При хищническом капитализме не могут расти ни наука, ни искусство. Он вынужден их искоренять. Он вынужден преследовать религии. Он докатился до расистского вранья, чтобы найти объекты для жестокости своих слуг. Последний капитализм и его фашистский лакей беснуются и злобствуют, оперируя пугалом большевизма. Большевизм, дескать, враг цивилизации, капитал и фашизм спасут цивилизацию — вот как изображается дело. Цивилизация — это право, честь, человеческое достоинство, это знание, это умение; это христианская мораль, свобода совести и общество, устроенное так, чтобы люди могли в нем жить.

Капитализм новейшего обличья превращает это наследие цивилизации в самое настоящее рабство, физическое рабство и для человеческих масс, и для каждого индивидуума, усугубляемое порабощением нравственным и психическим, бесправием экономическим и гражданским. Он хватается за крайнее средство, чтобы продлить свои дни, но именует этот акт спасением цивилизации. Капитализм, в новейшем своем обличье, ставит знак равенства между собой и цивилизацией — казалось бы, нелепая дерзость; но, конечно, это просто-напросто передержка — обман и самообман. Невозможно без предлогов и уверток злобствовать против современного тебе человечества, пожелавшего наконец лучшего мироустройства, чем это, отживающее свой век. Для того чтобы заново ввести пытки, нужно найти убедительный довод. Спасение цивилизации. В Силезии арестованных женщин запирают в одиночные камеры, в Мороне (Испания) им отрезали груди. Спасение цивилизации. На рабочих вешают бирки с номерами, чтобы не повадно было заговаривать с кем-нибудь из другого отдела. В рабочем квартале, во всю ширину улицы, враг водрузил плакат: «Мы умрем, но наши жены будут рожать фашистов». Безразлично, в какой стране творятся такие вещи, это спасение цивилизации.

Голос одного фюрера: «Я истреблю половину испанцев». Голос другого: «Пускай Германия издыхает, если нам не дадут ею управлять». Только тогда, когда оно дозволено и с ним мирятся, бешенство проявляется во всей своей полноте. В странах, где капитал еще не погубил цивилизацию, за фашистские методы ее спасения всегда выступает меньшинство. Что означает невмешательство демократий в дела Испании — и Германии? Беспокойство за прочность собственного положения. Цивилизация сохранится лишь в том случае, если это позволит состояние капитализма. Отсюда равнодушие, даже в наиболее здоровых капиталистических странах, со стороны правящего капитала. Отсюда все крепнущая убежденность противоположной стороны: только революция, только она одна способна сказать решающее слово, события требуют ее, она здесь, мы живем в ней.

Во всяком случае, цивилизацию можно спасти — путем революции. Нынешний упадок глубже и ужаснее, чем принято думать. Будь это только упадок буржуазной экономики, ее падение не погубило бы западной цивилизации. Буржуазная экономика как покорительница мира лишь недавно сменила феодализм. Тот был некогда идеологически застрахован и опирался на такую человеческую аргументацию, какая капитализму никогда и не снилась. Когда феодализм рухнул, его конец не помешал цивилизации прибавить к славным своим столетиям еще одно, и притом великое. На этот раз упадок ужасен и глубок, потому что сама цивилизация за него в ответе; она произвела капитализм на свет божий и позволила ему до того зажиться, что его конец может оказаться и ее собственным. Ей грозят увечья и уродство, ибо капитал беснуется и отдает ее на расправу бесноватому палачу. На свою беду, цивилизация забыла, что единственная ее ценность и вся ее жизнь — это человек: человек, а не капитал, не средства сообщения и не технический прогресс.

Одухотворение человека, возвышение его через веру в бессмертную душу — вот что было цивилизацией в религиозные времена. С XV века цивилизация — это значение и умение освобожденного индивидуума. Культ человека и человеческого величия — вот что было единственной целью, покамест цивилизация еще держалась. Она шатается, обесценивается и перестает приносить доход не просто потому, что оканчивается какая-то экономическая эпоха. Нет, безумие капитала только потому и возможно, что человек, привязавшись к вещам, забыл, что самая суть всех вещей — это он сам. У революции, которая сейчас происходит, есть цель — новый гуманизм.

Новый гуманизм будет социалистическим. Социалистическим он будет, конечно, прежде всего по той причине, что заклятым врагом его был капитал, отвратительная жадность, унизившая человека до того состояния, в котором мы сегодня его застаем. Нужен новый экономический уклад, чтобы человек снова воспрянул духом, а не погибал, как теперь, от страха окончательно потеряться. Таков безыменный страх нашего времени, безыменный, сколько бы ему ни давали имен. Чего мы хотим? Мы хотим, чтобы над созвучием вещей, дел, инструментов снова возобладал наш голос, vox humana [6].

ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКАЯ ВОЙНА-ЗАГОВОР ПРОТИВ НАРОДОВ^{247}

ашизм пытается удержаться у власти при помощи потрясений и кризисов, ставя весь свет под угрозу войны. Он находит в других странах сообщников, которые помогают ему держаться у власти.

Но германский народ хочет прав, а не «протекторатов». Он хочет получить собственную свободу, а не покорять чужие народы. Ему довольно вооружений, — он хочет заняться полезным трудом. Он хочет питаться настоящими продуктами. Суррогаты подорвали здоровье германского народа в такой же мере, в какой его обрекает на моральный упадок современный режим — господство фашистских лжецов.

Того, чего требует германский народ, его нынешние правители никогда не смогут ему дать. Поэтому фашизму остается в конечном счете одно — ввергнуть народ в войну.

«Будь что будет» — эта поговорка широко распространена среди германских фашистов. Фашизм не верит в себя. У него нет будущего, как нет будущего и у тех, кто подает ему руку. Уступки, которые предоставляются фашизму, договоры, соглашения, заключаемые с целью отсрочить его гибель, — все это делает войну еще более неизбежной, ускоряет ее развязку. Есть лишь один прямой путь — борьба за ликвидацию фашизма.

Германский народ свергнет фашистский режим. Я утверждаю, что к этому идет дело.

Война может дать фашизму лишь небольшую отсрочку. В массах германского народа зреет решимость бороться против фашизма. Оппозиция внутри Германии является подлинной представительницей всей страны. Германский народ пережил в древние времена нашествия римлян и гуннов, он уцелел после Тридцатилетней войны и бесчисленных бедствий. Он переживет и фашизм.

МУЖЕСТВО!^{248}

открываемую нами серию книг войдут сочинения немецких эмигрантов, но издаваться она будет под эгидой интернационального объединения — Ассоциации писателей в защиту культуры.

Защита культуры теперь может быть только интернациональной. Варварство, насаждаемое по всему миру германским фашизмом, распространилось слишком широко. Отдельные национальные культуры не в состоянии успешно ему противоборствовать. Это причина нашего объединения.

Не только мы, писатели, боремся за это дело; да и наши действия тоже еще несовершенны. Объединенный фронт, против гитлеровского варварства — с большим или меньшим успехом — создается левыми партиями всех стран… Освободительная борьба немцев протекает в героическом мраке, покуда и для них не настанет свет.

Демократические государства тоже должны будут объединиться, если захотят сохранить свое существование. Государство и отдельная личность либо должны примкнуть сегодня к единой мировой партии свободы, либо утратить в будущем право судить об истории и определять ее ход.

Понятно ли это всем? Принадлежность к определенной нации не имеет уже той ценности, что раньше. Она начала падать с тех пор, как нации стали равны перед притязающим на мировую власть диктатором, который добивается их распада и поглощения.

Много ли помогает британскому моряку, некогда самому гордому представителю рода человеческого, то, что он британец?

Наглые пираты пускают ко дну его корабль, британский корабль. Он жалуется своему правительству, и тут ему указывают на его же неправоту. Многим ли хуже пришлось бы ему, если б за ним не стояла могущественная нация — если б он был эмигрантом?

Вчера еще британцы были полноправными гражданами своей страны… Но ведь достаточно и одного дня, подобного дню Мюнхена, чтобы превратить в ничто ту или иную народность. Все равно, прозябает ли она в своей стране, или уходит на чужбину, которая вряд ли будет для нее неприветливее оставленной родины.

Трусливый антисемитизм, суеверный страх перед коммунизмом прокладывают себе дорогу в сознании государств, некогда стоявших выше этого. Кажется, будто нации в наше время не имеют сил противиться дурным примерам. Они заявляют о своей готовности предоставить каждому государству обзаводиться той формой правления, которая отвечает вкусам населения. Но они не применили этого принципа к Испанской республике, хотя народ Испании с нею, так же как не применили его к Гитлеру, — а ведь огромное большинство немцев против него. В результате свобода, завоеванная демократическими государствами, в которой они некогда нуждались, как в хлебе насущном, стала им уже совсем не по вкусу. Цивилизованные нации воздерживаются от вмешательства в дела варвара. Они-то не вмешиваются, но тем более вмешивается он. Уже один вид его ослабляет их уверенность в себе. Перемены, которые с ними происходят, они считают делом собственных рук. Но это его дело. Именно таким путем он только и может стать их властелином. Не над единодушными демократиями, а над диктатурами, которые готовы плестись у него в хвосте, мог бы он утвердить свое господство.

Наша цель — предостеречь, не потому что нам даны на то особые полномочия. В свободных странах есть понимающие, есть честно возмущенные. Сопротивление заразе заметно во всех слоях общества и во многих партиях. В первых рядах борющихся, как и подобает им, стоят люди независимые, и прежде всего писатели, которые превыше всего ставят культуру. Для писателей — эмигрантов — высокая честь быть привлеченными к общему делу теми, у кого есть своя страна, кто взывает к своему народу, не отделен от него границей. С другой стороны, защитники культуры нуждаются в людях, умудренных опытом, видевших, как ее разрушают.

Мы не всегда наталкиваемся на пренебрежительное отношение, на то отношение, с которым иные хорошо обеспеченные люди в удивительном непонимании международной обстановки и собственного положения относятся к эмигрантам. Мы встречаем дружелюбный прием и благодарим за него чем можем — нашим словом.

Наше слово весомее слова отдельного человека в той степени, в какой теперь мировые судьбы возвышаются над судьбами отдельных людей.

Мы говорим: мужайтесь! Противьтесь злу, покуда оно еще не вырвалось наружу в ваших странах! Там, где был наш дом, еще живет народ; среди бушующего зла он придет к самосознанию. Мы будем считать свой долг исполненным, когда он обретет мужество, чтобы добиться своего освобождения.

СВОБОДА НЕ ПОГИБНЕТ^{249}

се борцы за свободу могут быть уверены в ее конечном торжестве: свобода победит. Свобода — глубочайшая человеческая потребность, она — наше достоинство, наше неотъемлемое право. Власть, подавляющая свободу, порочна в самой основе; она сама сознает, что внушает отвращение. Но никто не становится сильнее от сознания собственной мерзости и гнусности. Власть, основанная на лжи, произволе, жестокости и насилии, обречена на гибель в самом ближайшем будущем, хотя бы в 1938 году она находилась в расцвете своего могущества.

Однако даже 1938 год не принес фашизму полного триумфа. Мир не станет его добычей. Австрийский народ покорен. Испанский народ продолжает борьбу с оружием в руках. Чехословацкий народ предан и продан. Советский Союз стоит неприступной твердыней. Европа в целом понесла утраты, народы обмануты и ослаблены, демократические системы отступили перед угрозой фашизма; хуже того — они усомнились в себе.

Основная опасность — не в мнимых успехах фашистов, а в слабости, с которой они встречались до этого времени. Сильнейшие европейские державы — безоружны, они заранее предрешают свое поражение, порою кажется, что они близки к сдаче.

Появились люди, которые без всяких разумных обоснований, опираясь исключительно на фашистскую брехню, смеют говорить о распаде Британской империи, смеют называть Францию второразрядной державой. Антикоммунистические бредни нагоняют страх на обывателей.

Демократические народы не раскусили фашистских методов, пока те не обратились против них самих. Первые признаки единства налицо. Наступает конец поразительной слабости европейских народов. Низшая точка кризиса пройдена, в 1939 году должен начаться подъем освободительного движения. Народы обретут ясность и мужество. Да встанет Германия во главе борьбы за свободу!

Германия испытала на себе ужаснейшие последствия фашистского террора. Из событий прошлого года все немцы, и в первую очередь немецкие рабочие делают вывод о том, что их освободят только собственные усилия, которые непременно увенчаются победой. Во всех своих постыдных деяниях враг опирается на власть, которая прогнила до основания и которая испытала тяжкие потрясения. Враг изнемогает под тяжестью своих позорных успехов, захваты чужих территорий ослабляют его, они подрывают его экономику и лишают его чувства внутренней уверенности.

Немцы! Вы находитесь один на один с врагом и должны победить его изнутри. Вы принесли бесчисленные тайные жертвы свободе, грядущие поколения оценят вашу самоотверженность. Но принесенные вами жертвы были бы напрасны, если бы вы не поднялись на открытую борьбу и не завоевали свободу. Сражайтесь, и вы победите!

Борцы за свободу, вы уверены в конечном торжестве. Тот, кто говорит: свобода победит, говорит от имени ваших мужественных сердец.

ЗАЯВЛЕНИЕ^{250} В СВЯЗИ С НАПАДЕНИЕМ ГЕРМАНИИ НА СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

связи с германским нападением на Советский Союз ни у кого не может быть сомнений в том, кто является общим врагом и с кем нужно вести борьбу. Еще один пакт о ненападении нарушен, на этот раз — из-за отчаянной потребности Германии в пшенице и нефти. Гитлер бесстыдно призывает Европу к «крестовому походу» против Советского Союза потому, что он уже ограбил другие страны на континенте.

Вы предвидели это нападение на вашу родину. Я, со своей стороны, всегда имел это в виду. Я сожалею о каждом, кто соприкасается с этим вызывающим отвращение агрессором. Я восхищен упорным сопротивлением Англии и никогда не сомневался в том, что Советский Союз будет не менее уверенно бороться, чем Англия. Обеим странам есть что защищать. Гитлеру же нечего защищать. Он борется лишь за свое жалкое господство и собственную персону. Он будет побежден. Надеждой всего мира является союз США с СССР, которому я желаю мужества и силы.

ПИСЬМО СОЮЗУ СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ^{251}

олько через три месяца дошло до меня ваше письмо, а также воззвание к угнетенным славянским народам. Но мне кажется не поздно ответить вам, что я разделяю ваши чувства. Уже давно с отвращением наблюдаю я за зверствами немецких захватчиков, творимыми над населением стран, которые они временно смогли завоевать с помощью самых низких средств.

Россия не принадлежит к числу завоеванных стран. Никогда Советский Союз не станет жертвой какого-нибудь Гитлера и его наемников. С первого дня этой войны я знал и утверждал, каков будет ее исход: вторгшиеся войска неизбежно будут опрокинуты и отброшены, и Красная Армия начнет наступление против Германии.

Это не только личная точка зрения; такова внутренняя логика событий. Трудно понять, каким образом раздутая посредственность, авантюрист и обманщик, играющий роль победоносного властелина, решил выступить против нации, которая не живет, подобно Гитлеру, мнимым, лишенным всякого содержания, величием. Ведь вы, друзья мои, боролись за идею, когда еще никакого Гитлера и в помине не было.

Что могущественнее — меч или идея? Наполеон сказал — всегда побеждает идея. Вы претворяете в жизнь идею, которая в ближайшем столетии будет господствовать повсеместно. Именно поэтому вы такие изумительные воины: ваша идея, которая есть ваше призвание, должна победить.

Я безгранично восхищаюсь стойкостью советского народа, его мужеством, его твердой решимостью, его самоотверженной преданностью делу, которое стоит того, чтобы ради него героически умереть и жить. Ваш народ наделен всеми свойствами народа-вождя. Ибо это дается не в силу выдуманного расового превосходства, а в силу высокого духовного развития и стремления к целям более широким, чем личные. Тот же, кто возглашает «хайль Гитлер», доказывает лишь, что у него пустая голова и что он недостоин своих одержанных с помощью хитрости и обмана успехов.

Я надеюсь, что успехам тупой силы пришел конец — и навсегда. Первая нация, которая противопоставила ей свою более благородную волю, предопределила ее гибель. Это — славянская нация. Кто станет сомневаться, что отныне всем славянским народам предстоит великое будущее.

Воззвание к временно угнетенным славянским народам отвечает моим чувствам. Еще более охотно, чем мое негодование и мое сострадание, выражаю я мою уверенность в том, что они поднимутся, что они исполнят свою миссию и вместе с великим Советским Союзом явят пример человечеству.

О НЕМЕЦКОМ НАРОДЕ И ЕГО БУДУЩЕМ

течение четырнадцати лет существования немецкой республики внешняя политика находилась в тех же самых руках, что и прежде; очевидно, распределение власти в государстве исключало возможность перемен. Дипломатия, как и раньше, оставалась тайной, массы ничего не знали о ней. Немецкий народ не имел никакого влияния на свою армию, состоявшую из замкнутой касты имперских офицеров и специально подобранных крестьянских сыновей, которым всячески вбивали в голову, что дела народа, особенно рабочих, их не касаются. Позднее это войско явилось основой нацистского вермахта. Немецкий народ не имел также никакого влияния на жизнь своей экономики. В распределении собственности ничего не изменилось, владельцы всех земных богатств, так же как и военная клика, были заинтересованы в новой войне. Они требовали расширения немецкой территории, так как считали, что только успешная захватническая война может отсрочить на некоторое время крушение их неустойчивого, построенного на грабеже хозяйства.

Не Версальский договор виноват в расстройстве немецкой экономики, как об этом изо дня в день твердили народу. Это могущественные заправилы экономики довели дело до того, что к концу существования республики несколько миллионов человек были вынуждены питаться крохами благотворительности. Это они несут ответственность за то, что миллионы немцев призвали «избавителя» Гитлера. Заправилы экономики открыто признавались в том, что их золото текло не в общественную казну, а в денежные сейфы Гитлера. Все, кому доводилось видеть в мюнхенском коричневом доме такой сейф открытым, долгое время не могли прийти в себя от изумления.

Кто бы подумал, что во всей Германии может быть столько денег! Нацисты никогда не делали тайны из своего богатства. Пусть все знают, что они самые богатые люди; получив власть, они дадут всем работу, они сделают то, чего не делает республика.

Республиканские министры говорили: «Почему мы строим не автострады, а только военные дороги? После нас этим занимается Гитлер. Непроизводительная работа, но все-таки работа». Не следует обвинять их в полном бездействии, они попытались оказать кое-какую помощь безработным, но эта помощь была недостаточной.

Они отдавали себе отчет в создавшемся положении. Многие, в том числе и я, предпринимали попытки убедить республиканских министров в необходимости применения силы для того, чтобы остановить развивающееся фашистское движение. Эти усилия оказались тщетными. Иначе и не могло быть. Их власть не опиралась на реальную силу, она не внушала доверия даже правящим кругам. Государство могло бы развиваться по демократическому пути; но оно не держало в своих руках ни армии, ни экономики. Что оно могло поделать, что оно могло дать народу для того, чтобы тот выступил в поддержку республики? Республика дала немцам свободу, но она не подвела под нее экономический фундамент. Она дала гражданам свободу слова, когда положение стало настолько бедственным, что одними речами уже ничего нельзя было добиться. С наибольшим эффектом свободой слова воспользовались противники всякой свободы вообще. Гарантировалось право забастовок, но не обеспечивалась работа. Благотворительные подачки, которые раздавала республика, не снискали ей никакого уважения. Вся печать была на стороне ее противников, они не оказывали стыдливых благодеяний, но зато бросали в народ смелые обещания. И сбитые с толку народные массы поверили им.

Все это говорится для того, чтобы никто с легким сердцем не осуждал немцев за то, что они позволили Гитлеру прийти к власти, и не порицал республиканских правительств, которые не преградили ему путь. Правительства были почти беспомощны, народ одурачен. И следует признать, что, пока немцы пользовались правом свободного волеизъявления, Гитлер не получал большинства голосов. Он добился своей цели при помощи измены и подкупа голосов. Нарушив свое слово, его поддержал подкупленный президент, который отнюдь не являлся республиканцем.

Надо воздать должное добропорядочности большинства республиканцев из высших слоев общества. Они были честными людьми, и ими руководили благие намерения. Они не воровали; этим занимались нацисты — с начала и до конца своего правления, ибо, по их понятиям, «права господ» состояли прежде всего в краже, не только в убийствах. Некоторые высокопоставленные представители республики, наделенные чистыми и стойкими убеждениями, пошли на самопожертвование. Я думаю о магдебургском обер-президенте Фальке, чье имя гораздо больше достойно воспоминания, чем имена Гиммлера и нацистских «партейгеноссе», которые сейчас у всех на устах.

После того как Гитлер захватил власть, дальнейшее было трудно^{252} предвидеть. В сущности вся Германия ожидала от Гитлера войну; война была только вопросом времени: поэтому Гитлеру позволили развязать ее. Он не принес с собой ничего, кроме войны. Мир делал его излишним, он отбрасывал его в сторону. Впрочем, с приходом к власти поджигателя войны возможность сохранения мира становилась нереальной. Вот когда надо было спросить немцев: «Как? Вы видели военные приготовления фюрера и вы помогали ему вооружаться? Почему вы не прекратили работу на военных заводах, а практически все заводы работали на вооружение? Лучше бы вам пойти на смерть, чем стать соучастниками будущих преступлений вашего властителя. Тогда бы погибли десять тысяч человек; но они спасли бы жизнь десяти миллионам, которые погибли в результате его дел».

Или же этот вопрос останется без ответа, так как, разумеется, никто не снимает вины с немцев. Или же надо искать объяснения в прошлом, как это я пытаюсь сделать. Народы всегда виновны и невиновны. Они учатся на опыте только сильных потрясений. Республика была слишком слабой для того, чтобы научить немцев решительности. Воспитание не подготовило их для республики. Гитлер установил в стране ужасающий террор, но он принес с собой сильную власть, и немцы получили, наконец, хороший урок. Не все немцы состоят в рядах нацистской шайки. В Германии столько противников гитлеровского режима, что небезызвестный Гиммлер требует двадцать дивизий для «внутреннего фронта» — это достаточно много для того, чтобы бороться с безоружным народом. Видимо, и у этого народа есть тайное оружие, как у чехов и других порабощенных наций. Не напрасно приносили жертвы самые различные слои населения еще до того, как началась война. Правда, не было десяти тысяч человек, которые пошли бы на смерть ради предотвращения самого худшего. Но отдельные герои взошли на эшафот — рабочий Эдгар Андре и сотни ему подобных. Длительным пыткам были подвергнуты писатель Оссецкий, капеллан Россэн, пастор Нимёллер и сотни других. В этом оправдание немцев. Но обвинение, которое им предъявлено, гораздо серьезнее. Они совершают потрясающие злодейства. Немецкие солдаты опустошают цивилизованные страны, которые хотели одного — никогда не видеть войны. Они убивают в своем неистовстве лучших людей, они забыли цену человеческой жизни, свою собственную они отдают бесполезно и зря. Их героизм стоит немногого, ибо при Гитлере человеческая жизнь ни во что не ставится. Он ни одним словом не благодарит за жертвы, он даже их отрицает.

Рабочие и крестьяне Советского Союза сражаются и умирают за свободу своей родины, они хотят жить по своим собственным законам. Немецкие солдаты беспрестанно убивают и гибнут потому, что так приказал фюрер. Германия никуда не посылала их, она не нуждается в их никчемном героизме. Германии не принесет счастья ни их победа, — ни их гибель. И надо опасаться — они это знают. Их преступление — в их покорности. Но в слепом повиновении они совершают неслыханные злодеяния. Они порабощают высокоразвитые страны Европы, как не смели порабощать даже самые отсталые колонии. Они расстреливают и вешают заложников; при этом они не могут не знать, что из всех воюющих сторон так поступают только они одни. Когда погибает один немец, чья жизнь, как это открыто признается, не имеет никакой цены, за него мстят ста невиновным. За одного высокопоставленного нациста — палача Гейдриха — убили тысячу чехов. Но жертвами мести пали и немцы. Ко всему сказанному надо еще прибавить эту мерзкую и нелепую затею с переселением целых народов, при помощи которой Гитлер надеется создать свою «немецкую Европу» и установить свой «новый порядок». Не только нацисты состоят в карательных отрядах, не только они участвуют в перевозке населения. Для того чтобы осуществить свои планы, несущие несчастье миру, Гитлеру не хватает нацистов. Преступления совершаются немцами — теми самыми немцами, которые в прежние времена следовали высоким общественным идеалам, которые чтили своих классических поэтов, свою великую музыку. Если теперь они преклоняются, перед кем-нибудь, то только перед бесноватым насильником. Его измышления они принимают за откровение истины, по крайней мере они прикидываются, что верят им. Каковы бы ни были наши чувства — таков этот народ: он не получил надлежащего воспитания, он не научился пользоваться своей свободой, своим разумом, не научился уважать самого себя. Таким он и останется, пока его собственная история будет показываться ему в кривом зеркале, пока история наиболее достойных изумления наций будет преподноситься ему в омерзительно искаженном виде.

На примере немецкого народа мы видим последствия недостаточного воспитания. Как случилось, что немцы-нацисты (к сожалению, и другие немцы) стали считать себя «расой господ», а все другие народы «расой рабов»? Помимо внушения, должны существовать другие причины. Доказательства следовало бы взять из немецкой истории, но она не оправдывает никаких притязаний на мировое господство. В ней содержатся вполне определенные указания на человеческие права. Хотя бы в немецкой истории встречалось некое подобие индийской империи! Германский император Карл V однажды сказал, что в его владениях никогда не заходит солнце. Это происходило потому, что он был обладателем испанской короны. Только при габсбургской династии мечты о создании немецкой империи приобрели на короткий срок осязаемую форму. Образование единого немецкого государства запоздало на целые столетия. Явился Бисмарк, но его идеи не встретили должного понимания.

Единственный великий государственный деятель Германии ставил перед собой две цели: улучшить немецкие границы и воспитать в немцах самосознание. Как же обстоит дело сегодня? Германия близка к гибели, ее границы сдвигаются все уже и уже. Самосознание тех немцев, которые смеют высказывать свои мнения, далеко от духовного здоровья. Даже те, кому приходится помалкивать, склонны объяснять события «ослабленным действием комплекса неполноценности». Отсюда возникает неуемное стремление показать, кто является хозяином в мире. Это ужасающее заболевание народа, который некогда ничем не отличался от других, надо лечить только воспитанием, нравственным воспитанием, для которого нужно использовать трагические события истории: господство Гитлера, его попытка уничтожить культурный мир, его провал.

Прежде чем вынести свое суждение о виновности и невиновности немцев, мир, если это возможно, должен убедиться в том, что имеется надежда на их излечение, он должен поддержать здоровые стремления. А они, бесспорно, существуют. Достаточно вспомнить хотя бы о том, как в 1941 году, в разгар войны, немецкие епископы возвысили свой голос против нацистского господства. Нацисты чванились показным благополучием — епископы заявили, что оно прогнило насквозь; они предсказали, что Германия обречена на поражение, потому что немцы отвернулись от религии и отбросили мораль.

Немцы нуждаются в нравственном воспитании и перевоспитании. Можно предложить наказание виновных. Однако оно одно не принесет улучшения. Мы имеем только случайные сведения о преступлениях немцев. Важнее узнать, поддаются ли они перевоспитанию. После победы Объединенных Наций, на которую мы все надеемся, угнетенные народы Европы притянут своих мучителей к ответу. О другом нечего и помышлять. Надо полагать, что немецкий народ еще более сурово отомстит своим властителям. Но самое важное — это чтобы немцы учились своей истории и истории других народов. Они ничего не знают; только наглый и тупой невежда способен на совершаемые ими злодеяния. В Париже они уничтожают памятники Французской революции, в Советском Союзе они разрушают места, связанные с именами великих русских — музей Толстого, дома Чайковского и Чехова.

Самый зловещий симптом это то, что они не отступают даже перед народным гневом. Но возмущение растет, независимо оттого, читают люди плохие книги или совсем не читают. Однажды в прусской академии мы попытались создать учебник для республиканских школ. Мы хотели научить юношество почитать труд и человека, а не героические подвиги ландскнехтов. Республика, с ее устарелым распределением власти и собственности, не решилась ввести наш учебник.

Министр, социал-демократ, был настроен благожелательно, но ничего не мог поделать. Будущей Германии надо во весь голос сказать правду!

ИЗ ОТВЕТА НА МАНИФЕСТ КУЛЬТУРБУНДА^{253}

ам, на родине, у моих соотечественников, иноземные солдаты, чиновники, корреспонденты, но у немцев нет еще своего правительства, нет и права выражать свою волю и заставить считаться с собой, как с некиим политическим целым. Внешняя жизнь Германии замерла. Тем знаменательнее становится ее внутренняя жизнь, тем многозначительнее, что именно приводит она в доказательство своей духовности. Весь мир настороже. Ни в театре, ни на радио немцы не являются более полновластными хозяевами. Среди иностранцев, живущих сейчас в Германии, много знатоков искусства, как, впрочем, в любом другом народе. Режиссерам придется хорошо поразмыслить, прежде чем ставить что-либо.

«Cavalleria» была первой оперой^{254}, возобновленной на берлинской сцене. Ею открыли сезон из уважения к памяти недавно умершего композитора, почитаемого как автора не только этого произведения. Но разве об этом нужно было думать при выборе оперы? Немцы, как и итальянцы, любят музыку больше всех других видов искусства. Германии предстоит еще много тяжелого. Но во всяком случае от оков тирании она уже свободна. В какой опере звучит тираноборческая тема? В «Фиделио», у Бетховена^{255}, а он — вершина германского духа. Гордость за того, кто всю свою жизнь воспевал свободу, решительно требовала постановки «Фиделио».

«Фиделио», конечно, поставят, и, может быть, очень скоро. Ведь Германия больше других стран нуждается в том, чтобы услышать, увидеть нечто такое, что возродит ее национальную гордость и, словно покаяние, облегчит совесть народа. «Да, мы смирились перед тираном и стали соучастниками всех его злодеяний; среди нас не нашлось благородного Флорестана, и это усугубляет нашу вину. Мы помним дни позора, когда тысячи невинных шли на каторгу, а мы, исполненные надменного злорадства, потворствовали этому, — о, если бы только этому! Вот что Бетховен называл рабством, именно это, а не справедливое низвержение деспотии со всеми его последствиями; теперь-то мы это хорошо понимаем. Познать истину, говорите вы? Она откроется нам со сцены, в звуках гениального творения».

Есть немцы, которые уже разрешают себе так думать; они должны узнать, как в той самой Америке, что разгромила их родину, артисты исполняли на немецком языке оду Шиллера — Бетховена «Радость, пламя неземное». Одно наступление сменяло другое, а в Соединенных Штатах разве только русскую музыку исполняли так же часто, как немецкую. Ежедневно, иной раз по пяти часов сряду, радиоконцерты воскрешали для слушателей славу немецкого народа. Люди, для которых всегда жило великое прошлое Германии, которые всегда преклонялись перед ним, эти люди претворят в жизнь идеи манифеста Культурбунда.

Вот лучшее лекарство для немцев, склонных к самоуничижению. Последнее незнакомо автору этих строк; не потому, что ему так легко далась эмиграция. Пусть знают его соотечественники, что это не так; но его поддерживало сознание, что он — один из тех, кто продолжает великие культурные традиции. Народ, создавший такую культуру, нельзя сбросить со счетов истории; такой народ имеет право на уважение. Разумеется, оно должно быть взаимным. И вот театральные деятели перестанут пренебрегать мировой культурой и прятать ее от взоров нуждающихся в ней людей. С этим покончено навсегда; это, как и все остальное зло, останется в памяти лишь омерзительным эпизодом. Скоро возобновятся шекспировские вечера Рейнхардта, ведь их так не хватает немецкому зрителю!

Вновь из великой страны донесется могучий голос ее духовного наставника — Толстого; и немцы совсем по-новому поймут его после потрясений последних лет. А соседняя Франция? Дружба с ней благотворна настолько же, насколько опасна вражда. Бесконечные духовные распри обеих стран — а их в основном поддерживали немцы — вот с чего начался процесс всеевропейского отчуждения. Европа была бы спасена, если бы Франция и Германия не отгородились в свое время друг от друга высокой стеной непонимания — ведь мысль человеческая всемогуща! Сейчас сильная и прекрасная Франция вновь обрела свой голос. Французские писатели говорят с нами из своего великого прошлого ясным и страстным языком. Нам нравится все то, что ясно. Мы плачем и смеемся, так зарождается в нашем сердце любовь.

Мольер всегда был признан в Германии. Но вряд ли его пьесы играли, как произведения писателя-обличителя, писателя-пророка, которого однажды вопреки недовольству придворных и буржуа похвалил сам король. «Мещанин во дворянстве» — это начало той цепи великолепных произведений, последними звеньями которой являются «Войцек»^{256} и «Бобровая шуба». И Жан Расин — несравненный художник, тонкий знаток человеческой природы; безотчетная, обнаженная страсть достигает своего апогея в «Федре» и «Митридате», и они потрясают нас как высокой гармонией целого, так и благозвучием стиха.

Радиопередачи слушают миллионы людей: ведь не всегда пойдешь в театр. Народные рассказы Толстого невелики, но сколько в них высокой мудрости! Немецкий рассказчик Гебель^{257} родствен Толстому своими идеями и изобразительными средствами. Затаив дыхание, внимают люди обоим авторам. А как уместно прервать концерт классической музыки небольшим отрывком, пронизанным мудрой насмешкой Лихтенберга^{258} или Анатоля Франса. Я хочу, чтобы литература стала неотъемлемой частью всей немецкой культуры, причем, литература живая, а не тот идол, что безмолвствует, погребенный под лавровыми венками. Высокая литература должна войти в репертуар радиопередач.

Никогда не молчит литература нации, жизнь которой достойна ее культуры. Помните Геллерта^{259}, его поразительный диалог с Фридрихом Великим, о котором рассказывала «Свободная Германия»? Фридрих узнал, что басни его скромного подданного читают и в Париже и в Лондоне.

— Уж не вздумали ли вы подражать Лафонтену^{260}? А ну, прочтите какую-нибудь свою басню.

Чего только не сделаешь в смущении! И вот он прочитал свои басни, а спустя двести лет они по-прежнему полны значения для простых людей, измученных противоречиями нашей эпохи.

Божественный Гете расточает нам, простым смертным, свою мудрость, как солнце — свою животворящую силу. Величие и простота — эти два человеческих начала, сливаются в нем в гармоническом единстве. Проникнув в тайны природы, он знал, что все живое находится в вечном движении, даже скала или кость; поэтому покой, не только в природе но и в человеческом обществе, представлялся ему ущербным явлением. В 1932 году Германия готовилась торжественно отметить столетие со дня смерти своего поэта; но в тот год она не смогла понять, что именно немецкая почва породила этого всемирного светоча; торжества получились жалкими; и будь Гете жив, он назвал бы их и то, что вскоре последовало за ними, явлением ущербным и противным природе вещей. Ну, а сегодня, спросите вы? Сегодня Гете нужен миллионам рвущихся к истине людей, которые не единой американской пшеницей живы…

«Мы должны осознать все, что мы сделали. Никто, кроме нас самих, не повинен в том, что произошло с нами. Мы заслужили свое будущее».

«Свобода — это отнюдь не распущенность».

«Человек должен стремиться не к долгой, а к достойной жизни».

КОНСТИТУЦИЯ И ПОДЛИННАЯ ДЕМОКРАТИЯ^{261}

ауль Меркер — автор двухтомной книги «Быть или не быть Германии», которая знаменует собой целую эпоху. Эта работа заслуживает высокого уважения, она должна сохраниться в людской памяти. Чистота намерений не подлежит сомнению, искренность сообщает изложению неотразимую убедительность. Тот, кто замыслил обман, не станет высказывать правду. Только ясностью может завоевать публицист подлинный авторитет. Эта ясность исключает тайные цели и скрытые оговорки. Авторитет, достигнутый игрой на низких чувствах, построенный на притворном уважении, не может претендовать на долговечность.

Проект конституции должен отличаться ясностью и правдивостью. Особенно важно провести широкое обсуждение проекта до его принятия. Это значит, что надо выявлять его истинные цели, показывать, что за ними не скрываются другие, что в основу положено благо, а не обман. С давних пор назначение конституций состоит в уравнении человеческих прав. Давно уже назрела необходимость перераспределения власти и имущества. Это уравнение должна была осуществить в свое время Веймарская конституция. На словах она ратовала за демократию, но ее благие намерения так и остались на бумаге. Ей воспрепятствовали не только устранить, но даже смягчить борьбу за существование. Всякая современная конституция должна в законном порядке избавить парод — весь народ! — от нужды, должна облегчить ему борьбу за существование.

Борьба за существование в ее прежнем виде является анахронизмом; она внушает отвращение почти всем людям Европы. Большинство людей она лишает всякой надежды и на всех оказывает пагубное действие. Если бы жизнь не могла предложить ничего лучшего, чем борьба за существование, она утратила бы свою ценность. Именно в этом надо искать разгадку вопроса: почему появляются гитлеры. Если бы человеческую жизнь достаточно ценили, им бы преградили дорогу.

Как известно, одна из статей Веймарской конституции предусматривала введение чрезвычайных полномочий и даже установление диктатуры. По иронии судьбы она стоит под номером 48^{262} — год революции, которая окончилась неудачей, ибо не смогла установить демократического строя. Имперские президенты могли отменять Веймарскую конституцию, они были своего рода неограниченными монархами — такими правами не пользовался ни один император. При республике парламентские решения повисали в воздухе. Никто, по-видимому, не сознавал, отчего это происходит, но когда имперский президент, имперский совет и имперский суд выступали против этих решений, рейхстаг оказывался практически бессильным. Впрочем, пока статья под номером 48 не применялась, это оставалось незамеченным, так как сам рейхстаг действовал вопреки воле своих избирателей. Выбирали кандидатов от левых партий, но благодаря закулисным маневрам правые снова оказывались в большинстве. На крайний случай оставалась статья о диктатуре.

Надо учиться, как правильно читать конституцию. Она не должна быть копией Веймарской, если только народ стремится к свободе и счастью или хотя бы к ослаблению борьбы за существование. Троица, состоявшая из имперского президента, имперского совета и имперского суда, держала народ в состоянии беспокойства и страха. Новый проект конституции должен упразднить пост президента и совет; что касается судебной палаты, то ее можно сохранить при условии, что она будет подчинена народной воле. Это уничтожит важнейшее преимущество капиталистического класса, который совершенно исчезает с разделением земельных угодий и с переходом крупных предприятий — в том числе и банков — в общественную собственность.

Выдвинутый Единой партией проект конституции отвечает требованиям реальной жизни. Такой и должна быть конституция в век всеобщего стремления к социализму, к социалистической — единственно подлинной — демократии, к социалистической переоценке жизни. Диктатуру одной партии следует отвергнуть, ибо она нереальна. В парламент, представляющий исполнительную власть, должны войти многие партии. Очевидно, мысль о достижении демократии на путях социализма получит всеобщее признание. Для этого потребуется оптимизм. Сильные имеют право быть оптимистами. Кто хочет знать всю правду — учитывает расхождения во взглядах, он старается извлечь рациональное зерно из всех мнений. Это учтено в проекте Единой партии. Меркер, прямодушный и решительный человек, видит, где истина.

По всей Европе действуют осознанные тенденции к преобразованию жизни в социалистическом духе. Социализм — это нечто большее, чем умозрительные рассуждения или узкопартийные интересы. Весь континент — вместе с Британскими островами — видит в социализме возможность возродиться для нового величия.

Во всех европейских странах кипит жизнеутверждающая созидательная работа. В том, что Германия вступает на тот же путь, нет ничего рискованного; это означает, что она снова обретает единство со всей Европой. Это означает, что она, наконец, возвращается в лоно Европы, с которой она связана неразрывными узами.

ПИСЬМО ИОГАННЕСУ БЕХЕРУ

ПИСЬМО ВИЛЬГЕЛЬМУ ПИКУ

СЛОВО К БЕРЛИНУ

ерлинцы: берлинские рабочие, берлинская молодежь и вы, люди старого поколения, которые сохранили память о прошлом и о нас — мы говорим с вами как близкие друзья; несмотря на долгое отсутствие, мы не чужие для вас. Нас разделяют моря и земли, но наша связь — неразрывна.

Берлин — не только ваш, но и наш город. Мы были бы с вами, мы бы не уехали, если бы нас не преследовала мстительная ненависть. Нам угрожала неминуемая смерть. Наших современников, схваченных стоявшими у власти убийцами, уже нет в живых.

Сколько ваших товарищей, наших товарищей пали еще до того, как началась война, являющаяся целью и смыслом существования всякой кровавой тирании. Кровь лилась с самого прихода фашистов к власти. Виселицы, лагеря, застенки — в памяти еще свежи неслыханные бедствия, которые обрушились в 1933 году на немцев, ваших братьев, вас самих и нас. Другие народы испытали все это после нас. Мы — первые.

Многие хотели умереть, многие действительно покончили с собой только для того, чтобы не видеть гибели своего Берлина. Не думайте, берлинцы, что никто не ведал о ваших страданиях, что ваши муки не вызывали у современников ни уважения, ни сочувствия. Это не так. Разрушая Берлин, союзные войска выполняли свой долг. К этому привела роковая воля Гитлера. Мир содрогался от ужаса перед его делами. Он имел наглость избрать Берлин своей столицей. С этих пор мир стал содрогаться от ужаса перед Берлином.

Вы знаете лучше тех, кто сражался против вас, о том, что представлял собой прежде Берлин, с его привыкшим к гуманности населением, с его ясным и прозорливым духом. Берлин был светочем разума в Европе, он был городом света — до того года, как над Германией сгустилась зловещая мгла. Берлин дольше всех преграждал путь гнусным извергам, рвавшимся к власти.

После того как — вопреки вашему желанию — нацисты прокрались к власти, они возомнили, что «радость бытия» состоит в тайной лжи и в тайных убийствах. С гневом и презрением относились вы к тому, что они творили. Из ваших рядов, берлинцы, вышла целая когорта героев, которые пожертвовали жизнью во имя избавления Германии от ужаса. Среди вас были не только соучастники открытых преступлений, которые совершались в течение шести лет, предшествовавших войне — среди вас были также жертвы этих преступлений; их — значительно больше.

Последовала война: последние шесть лет нацистского владычества. И вот тогда, наконец, все немцы, которые недостойны называться этим именем, все равнодушные немцы получили по заслугам за то, что позволили нацистам зайти так далеко, и не только позволили, но даже поддержали их.

Их не поддерживали широкие массы берлинцев, которые с глубоким сомнением взирали на попытки установления мирового господства и ограбления мира. Их поддерживали только спекулянты и безумцы. Мы плохо бы знали Берлин, если бы это было иначе.

Те, кто подвергся вашему нападению, должны были защищать свою жизнь и свою родину от войск преступного авантюриста (к сожалению, эти войска состояли из немцев). Они не могут знать обо всем. В былые времена и они восторгались городом. Весь мир знал о вас, высокосознательные рабочие Берлина. Ваш свободный ум и духовные запросы, ваши могучие организации, ваше стремление к социальной правде — все это вызывало уважение повсюду, все это служило образцом для других народов.

Бесчисленные знатоки высоко оценивали духовную жизнь Берлина, которая отнюдь не сводилась к деятельности мыслителей и служителей искусств, ибо никакой узкий круг людей не может претендовать на то, что представляет всю духовную жизнь Берлина. Только массы могут представлять ее, и только они имеют право на это.

Оставшиеся в живых интеллигенты помнят, как поддерживали связь с берлинскими массами. Большего удовлетворения они не испытывали за всю свою долгую жизнь. Оживленные разговоры, письма, людские толпы и их доверие, наши выступления в магазинах на Германплатце и в Веддинге, наконец ваши шествия и демонстрации, уличные бои — все это для того, чтобы предотвратить беду, нависшую над страной.

Не мы победили нашего врага, врага Берлина, Германии, всего мира. Это пришлось совершить за нас другим. Мы боролись нерешительно, мы заранее оплакивали свое поражение. И вот результат. Покорившаяся насилию Германия словно лишилась всякого рассудка; она принялась вымещать на других несправедливости, которые перенесла сама.

Никогда еще в истории не вели войну такими варварскими методами, к которым прибегли властители Германии. Всех нас приводят в ужас немецкие методы ведения войны; мы стоим перед последствиями их применения. Разве еще раньше они не приводили в ужас и вас, берлинцы? Возвращаясь домой, ваши братья и сыновья рассказывали шепотом о беспримерных злодеяниях, которые творились в захваченных странах, мы хорошо знаем вас, и мы уверены, что вы не радовались ни победам, которыми вам протрубили уши, ни замалчиваемым злодействам. Перелом, ознаменованный Сталинградской битвой, не должен был повергнуть вас в изумление.

Даже если бы вы не слушались предостережений своей совести, у вас достаточно сообразительности, чтобы сказать: это ведет не к добру, это никогда не может кончиться добром!..

Запомните то, что мы вам сейчас скажем: это очень важно. В том, что часть немцев (надеемся, среди них относительно мало берлинцев) опустились и пали так низко, виновата личность, которая называла себя вашим фюрером. Его усилия преследовали одну рассчитанную цель: добиться нравственного одичания немцев. Ибо только те, кто лишился человеческого облика, могли осуществлять его планы уничтожения Европы, ее населения и культуры.

Гитлер потерпел крах: прежде всего потому, что столкнулся с более сильными противниками. Однако мы полагаем, что дело не только в этом. Для достижения своих целей ему надо было превратить весь немецкий народ в озверелых варваров, а этого ему не удалось сделать. У него было много сообщников; порознь и группами они организовывали массовые убийства, создавали фабрики смерти, они предавали огню города, где не оставалось ни одной живой души, и церкви, в которых были заперты живые люди, они поднимали на штыки детей. Все это не спасло преступника. Ему не хватало внутреннего одобрения немецкого народа.

Мы должны были бы вам сказать (хотя это было бы жестоко и бессердечно): будьте довольны тем, что победители не причинили вам зла, что они отнеслись к вам человечно, не в пример вашим поработителям. Но мы не скажем этого. Завоеванные города всегда находились во власти победителя. Чтобы быть справедливым, он должен быть жестоким. Берлин, который он занял, для него уже не город, который высился, как светлый маяк, над Европой.

Он знает только Берлин, где вынашивались планы порабощения и истребления европейского континента, всего мира. Он видел только то, что перед глазами. Вильгельмштрассе и Бендлерштрассе — для него только места, откуда исходили чудовищные мероприятия. На ваши дома и жилые кварталы, берлинские рабочие, он смотрел с холодком и с опаской; он не мог забыть о том, что вы, как и все немцы, соучаствовали в преступлениях против человечества, совершенных бандой убийц.

Вот к чему приводит доверчивость народа, который, на свое несчастье, позволяет опутать себя ложью о своем превосходстве над другими народами. В конце концов он остается в одиночестве: его чураются. Презрение образует нечто вроде чумного кордона вокруг этого народа. Как отвечать на это? Как можете вы одни: с достоинством. Ваши действия должны показать всем, какими вы были до того, как попали под иго дошедшей до предела низости тирании. Докажите, что вы верны чувству своего достоинства, что вы прежний просвещенный народ Берлина!..

Взгляните на ваших освободителей, берлинцы. Все это время им приходилось не легче, а труднее, чем вам. Вы никогда не испытывали тех мук, которые они вытерпели от ваших правителей, вообразивших себя полными хозяевами Европы. Только величайшим напряжением сил им удалось отвести от себя опасность — опасность, исходившую от вас.

Что касается пережитого вами несчастья, то оно поразительно похоже на то, что пришлось вынести им. И у них смерть скосила почти целые поколения. Разрушенные города, лишенные пищи и крова люди, болезни — все то же, что и у вас. Ни на одно мгновение мы не забываем, берлинцы, с кем говорим. Вы слушаете нас, хотя сейчас вам неслыханно тяжело. Мы ценим ваше внимание и благодарим за него. Народы, которые вас победили, на фронте и в тылу прошли сквозь те же самые испытания, что и вы. Многие — не вы одни — никак не оправятся от полученных ран. И повсюду — несметные полчища мертвецов.

Что это значит? И вас и их, побежденных и победителей, объединяет одна и та же участь. Что осталось бы, если бы перечеркнуть все содеянное зло? Осталось бы братство; да, братство, несмотря ни на что! Не забывайте этого, никогда не забывайте этого! Нет большего заблуждения, чем считать одну нацию выше других. Как будто сила и удачливость — это все, что необходимо народу. В конце концов суровая судьба уравнивает всех — в страдании.

Ваши победители освободили вас от тех, кто, руководясь злыми побуждениями, намеренно заставлял вас страдать, — в этом заслуга ваших победителей. Они сделали это не ради вас: они хотели покарать вас за муки, причиненные миру, ваши собственные муки. Они предоставили вам реальную возможность освободить себя — не будь их помощи, вы бы не смогли этого сделать. Но освобождение, принесенное извне, — это еще далеко не все. Вы должны сами освободить себя. Другие победили ваших угнетателей. От вас зависит не допустить их возвращения.

Короче говоря, вы должны совершить революцию. Всякая великая современная нация, пользующаяся уважением, имела свою революцию. Одна произошла свыше ста лет тому назад, другая — сравнительно недавно. Немецкая революция запаздывает: отсюда обе захватнические войны, которые окончились впустую. Неудача постигла бы и третью войну, если бы ее развязали. Свободный народ, который является хозяином своей страны, не нуждается в грабительских войнах. Он не станет порабощать другие народы. Выброшенные на свалку истории лжецы старались внушить вам мысль о том, что захват ими власти, террор, который они проводили, их постыдные законы, подлоги и убийства — все это якобы «революция». Иногда вы верили, иногда нет. Теперь вы знаете, что это на самом деле — попытка предотвратить революцию силой.

Они задерживали ваше социальное освобождение, для того чтобы имущие классы могли беспрепятственно обирать вас как в Германии, так и вне ее. Целых двенадцать лет они утопали в роскоши, занимались грабежом и убийствами, насильственно растлевали человеческую душу и тело; они покрыли руинами землю, залили ее морями крови. Они были только марионетками нескольких промышленных магнатов, которые использовали их для борьбы против народов. Без их поддержки Гитлер и его клика не соорудили бы ни одного эшафота, не начали бы ни одной войны.

Берлинские рабочие и вы, берлинские интеллигенты, — вы привыкли объяснять общественные процессы причинами экономического порядка. Если вы еще не совсем отупели от лживой расистской пропаганды, то вы должны знать, что вступили в борьбу с миром, со своей родиной и народом не потому, что этого хотели белокурые выродки из расы господ, а потому, что такова была воля воротил, которые держат в руках все деловые нити и которые интересуются не судьбами Германии, а мировым бизнесом.

Их ставленник Гитлер — так же как они сами, — не был настоящим немцем. Что оставил вам после себя этот никчемный негодяй, какова цена его словам? Он не оставил ничего, кроме развалин, крыс и чумы. Когда-то он заявлял, что посвятил себя «беззаветному служению» Германии. Он послужил ей на славу, нечего сказать. Благодарите его!

Но прежде всего поблагодарите тех, кто ссужал его деньгами, — это они навязали его вам, это на них ложится ответственность за его мерзкие бесчинства. Не успокаивайтесь, пока вы не уничтожите или не обезвредите их всех, по крайней мере в Германии. Распустить генеральный штаб? Правильно, но одно это мероприятие не может служить надежной гарантией против новых катастроф. Покончить с юнкерством? Да, но родовая знать и без того уже переживает упадок. Промышленники и финансисты — вот враг, которого вы должны разгромить. Это можете сделать только вы сами. Если вы не справитесь с этим, вам не помогут никакие освободители.

Не успокаивайтесь, пока все жизненно важные предприятия не перейдут из частных рук в общественную собственность! До тех пор, пока хотя бы в одной важной отрасли промышленности господствуют индивидуалистические принципы, вам, как и прежде, угрожают несправедливость и насилие. Хуже того, вам обеспечена новая война, которую ничто не сможет предотвратить так же, как и предыдущую. Вы должны решиться, лучше поздно, чем никогда, на революцию — иначе все потеряно. Это ваш долг перед самими собой, перед вашими детьми, перед вашей честью. Но одного революционного выступления недостаточно.

Нужны непоколебимые революционные убеждения, нужна революция, завоевания которой останутся бессмертными. Не останавливайтесь даже перед такими жертвами, которые вы понесли в войне. Тяжелая промышленность должна находиться под контролем. Непременно должна! Может быть, вы спросите, кому можно доверить этот контроль? Только вам самим! Вашему государству, при условии, что оно действительно ваше.

Ведите непреклонную борьбу за государство, которое не только ответственно перед народом, которое плоть от плоти его детище! Ответственность — пустое слово по отношению к государству, где имеются сильные и слабые, богатые и совсем бедные. Вспомните о Веймарской республике. Она не предотвратила несчастья, она была совершенно бессильна. Что принесла бы вам новая республика по старому образцу? Не допускайте принятия конституции, подобной Веймарской, в которой можно было найти оправдание для всего — даже для Гитлера. Она изобиловала лазейками и ловушками; в ней хитроумно закреплялось неравноправие трудящихся, нередко из нее даже делали вывод о необходимости антинародной диктатуры…

Берлинцы, вы, проницательные и полные решимости рабочие, вы, юноши, упорно стремящиеся к своим идеалам, и вы, вожди, черпающие в своих знаниях силу для борьбы за справедливость, — ни на миг не ослабляйте своих усилий! Сражайтесь стойко — до полной победы. Свободу нужно отстаивать снова и снова; нельзя терять выдержку и бдительность! Что вас могло бы испугать? Вы перенесли войну. На улицах, под ногами у вас там, где их застала смерть, погребены ваши близкие. Неужели вы упустите решительный момент для завоевания свободы? Нет, этого не случится. Вы добьетесь свободы и удержите ее в своих руках. Только любовь к свободе пробуждает самосознание, она делает равноправными все народы мира. Мы знаем, берлинцы, что вы отличаетесь бдительностью и прозорливостью. Боритесь же за свою отчизну! Не в войне, а в революции будет решаться вопрос: быть или не быть Германии. Если выскажете «быть», Берлин станет любимой столицей свободной Германии!

СОПРОТИВЛЯЙТЕСЬ ЗЛУ!^{264}

и в одной стране движение сопротивления не протекало в таких тяжелых условиях, как в Германии. Оккупированные страны боролись за освобождение от внешнего врага. Эта цель объединяла подавляющее большинство людей. Ясно, что внутренняя власть, всецело обязанная своим существованием внешнему врагу, — изменническая власть. Участнику движения сопротивления приходилось преодолевать многие трудности, но ему не приходилось одерживать верх над собой. Он бедствовал, глубоко страдал, он проливал кровь своих соотечественников. Но он боролся за освобождение страны, которая стремилась к освобождению.

У немцев было столько же и даже больше оснований, чем у других, для того, чтобы участвовать в движении сопротивления. Их родина была также разорена. В течение целых двенадцати лет ей угрожала опасность полного краха. Война была только открытым проявлением этой опасности. Но как бы то ни было, немцы не знали иностранного гнета; большинство из них полагали, что они сами выбрали себе власть, которая правила ими. Тот, кто оказывал ей сопротивление или просто отвергал ее, не мог обратиться за поддержкой к народу, он не чувствовал его дыхания за своей спиной. Он мог полагаться только на собственный разум, на то, что подсказывало ему сердце.

Каждый борец против господствующего режима сам выковывал свои убеждения, он нес ответственность только перед собой, большинство людей не знали его и не помогали ему, он должен был их остерегаться. Если его выслеживали и предавали казни — тем хуже для него. Его оплакивали мало, и только тайно в те далекие времена. Но мужественные борцы знали об этом наперед: это одна из жертв, которые они приносили. Их миссия — быть совестью народа. Их участь — пасть от рук палачей. Это больше того, что обычно переносят самые отважные люди, это гораздо больше того, что они готовы претерпеть по доброй воле. Чувство долга — вот что безраздельно владело ими. Оно было сильнее, чем все сомнения, чем боязнь остаться в одиночестве или ошибиться. Оно было сильнее даже смерти. То, что происходило, было необыкновенно. Никогда еще не достигала такой остроты борьба между насилием и подлинной силой, между злом и добром, между тупой подлостью и стремлением сохранить человеческое достоинство. Это были роковые часы истории, и они породили героев сопротивления в Германии, так же как и в других странах.

Разумеется, у этих героев были свои побудительные причины, которые придавали им силы и которые делали их способными к действию. Вначале у них было немного единомышленников; каждый из них действовал под влиянием своего ближайшего окружения, классовой принадлежности, воспитания. Прежде всего они опирались на учения, в истинность которых верили и от которых нельзя было отречься без стыда. Иногда требуются тысячелетия для того, чтобы доказать верность той или иной моральной истины. Существует громадный разрыв между сознанием и делом. Класс промышленных рабочих — самый сплоченный: он крепче других спаян общими интересами, практической деятельностью, идеями. Большинство казненных борцов против власти принадлежало к его рядам. Поразительной стойкостью отличались некоторые герои, которые с честью выдерживали все испытания. Они завоевывали уважение товарищей. Они приумножали славу своего класса.

Отнюдь не случайно одним из них был гамбургский портовый рабочий — Эдгар Андре^{265}. Андре вышел из низов и знал жизнь, он с детства говорил по-французски, он был типичным уроженцем многоопытного, свободного от предрассудков города, где не только он один, но и многие другие понимали всю гнусность преступлений, совершаемых тупоголовыми невеждами в городе, в Германии, в мире. Когда человек принадлежит к угнетенному, совершенно бесправному классу, но сознает, что он не уступает никому ни знаниями, ни практическим опытом, у него вырабатывается чувство реальности. В своей речи такой человек опирается только на факты. Своим участием в сопротивлении он помогает своим братьям по классу осознать их подлинное могущество.

Если бы истинные творцы жизни поняли свое могущество и пустили его в ход, даже в тогдашних трудных условиях они одержали бы победу.

Многие немцы отождествляли врага родины с родиной: это осложняло и тормозило развитие движения сопротивления в Германии, и в то же время способствовало успехам тех, кто его подавлял. Классу, без которого немыслима жизнь, пришлось бороться с тунеядцами, которые пришли в мир, для того чтобы сеять зло и уничтожать тех, кто не повинуется. Смертными казнями палачи не добились ничего, кроме страха; при этом они сами были напуганы не меньше тех, кого хотели устрашить. Они обезглавили рабочего Эдгара Андре — тогда это казалось им ужасающим актом физического уничтожения. Впоследствии даже газовая камера не внушала больше ужаса: просто они сокращали число живых. Первый способ отошел в область истории, второй — высшая современная мера наказания. И тот и другой использованы для пропаганды тления и смерти.

В Мюнхене погибла целая группа студентов^{266}. Все бы они охотно остались в живых. Но никто не хотел жить, когда все кругом разваливалось и рушилось, когда под Сталинградом умирали солдаты и, погребенные развалинами домов, гибли дети. Не на благо родины отдавали они свою жизнь — это знали не только студенты, но и гамбургские рабочие. Мюнхенские студенты видели насквозь этих прожженных авантюристов, которые требовали всяческих жертв для себя, только для себя и своей выгоды. Умудренные опытом короткой, но напряженной жизни, они сумели заглянуть в самую сущность происходящего. У власти находились духовные отбросы общества; в своей собственной стране они установили режим, который был ничем не лучше оккупационного. Они приучили людей к подавлению духовной жизни, к моральному отупению. И все эти позорные деяния прикрывались возмутительной пародией на мировоззрение.

У молодых людей, которые восстали на борьбу, — свое мировоззрение. Ошибочно оно или нет, они не отступились бы от него. Ради него они готовы на самопожертвование. Они мыслят и чувствуют — они должны умереть. За манифест, который они написали, может быть только одно наказание — смертная казнь; они знали это, но не отступили. Но они пошли на смерть не для того, чтобы блеснуть своим превосходством над теми, у кого недостает решительности. С ранних лет они старались сочувствием и делом помочь бедноте, которая составляет большинство народа и которая должна жить во что бы то ни стало. Им оставалось только одно — показать, что лучше добровольно избранная смерть, чем жизнь, купленная ценою молчания.

Гамбургский рабочий также исполнен гордости. Рабочий и студент — оба убеждены, что призваны помочь народу; без них дело не сдвинется с места, ибо большинству не хватает моральной смелости. Они также убеждены в том, что нравственная отвага выше физической. Ее может не быть, но если она выработана, то принуждает сознание к действию. Нельзя описать в словах этот неуклонный рост человеческой совести, которая в конце концов приводит к борьбе и которая не нуждается ни в чьей поддержке для того, чтобы возвысить свой могучий голое против сил зла, в то время как другие тайно выжидают. Зачем выжидать? Постепенно неизбежность краха становится очевидной. Предотвратить его может только восстание смелых духом людей. Верных до гроба людей. Может быть, даже и после смерти. Среди тех, кого казнили в Мюнхене, были брат и сестра. Стоя под виселицей, брат сказал сестре: «Мы расстаемся только на мгновение». Студент-медик, он хотел сказать, что они увидятся в ином мире. Девушка, также медичка, высказала ту же мысль. Утешали они друг друга? Или пытались поддержать себя надеждой? Многие разделяют эту надежду, но немногие идут на смерть только потому, что верят в загробное существование. Воля и стойкость, проявленные этими молодыми людьми, ярко и наглядно показывают их превосходство над теми, кто умертвил их. Они были смертными существами, но на их стороне были бессмертные законы жизни. И в последнюю трагическую минуту, охваченные душевным трепетом, они подумали о своем бессмертии.

Рабочий Андре, без сомнения, знал, что народ не забудет его, что память о его делах переживет критические времена истории, переживет его смерть. Студенты понимали, что нравственные начала неминуемо восторжествуют. Но не все в раздробленном обществе могут выступить в их поддержку, когда кажется, что они пошатнулись. Их спасение зависит от непоколебимых в своих убеждениях людей, которые без ложной гордости сознают свое назначение и которые жертвуют собой ради их торжества. Силу проявляли не только рабочие и студенты, но и другие; все они приносили себя в жертву. Их много, и они принадлежат к различным общественным слоям. Но все-таки они не представляют собой всего движения сопротивления. Оно охватывало также и тех, у кого не хватало сил выступить открыто и показать пример другим.

Страх не всегда являлся причиной молчания. Можно относиться с презрением к угрозам властей, можно устраняться от сотрудничества с ними. Но надо бороться за сохранение своей жизни ради другого существа, которому грозит погибель. Люди жертвовали всем состоянием, для того чтобы предотвратить арест и осуждение своих жен. В безмолвии смерти, с риском для собственной жизни боролись они за своих подруг. Это тоже была одна из форм сопротивления, она заменяла открытую борьбу. И здесь восставала совесть: ее движущей силой была любовь. Это чувство порождает ненависть ко всему, что его ранит. Тем и характерна тирания, что она отравляет любовь.

Другие люди восставали против морали и доктрины, которые им навязывали и которые они считали бесчеловечными. Они замкнулись в себе, они безмолвствовали. Многие считали, что при прежнем режиме все же существовала справедливость. Им казалось, что прежде они действительно знали свободу. Они замкнулись в себе, они безмолвствовали. Нет сомнения в том, что все, кто сопротивлялся, вдохновлялись благородным примером бессмертных борцов за свободу, в которых видели свое лучшее «я». Это имело большое значение: создалась определенная атмосфера, влияние которой испытывали даже те, кто ничего не требовал. Выдающиеся личности не составляют большинства, но уважение перед ними объединяет все возрастающее число людей. Рано или поздно выдающиеся личности своей стойкостью добиваются признания своей правоты, в то время как в результате преступлений власти ее престиж падает все ниже и ниже.

Когда первые борцы против гнусного насилия пожертвовали своей жизнью, их друзья и не подумали считать их изменниками; вероятно, их действия одобряли также те, кто безмолвствовал. Выступление студентов и их казнь произошли в то время, когда у власти были развязаны руки; она была сильна, хотя и потерпела некоторые поражения; в этот момент она была особенно опасна: правду надо было держать при себе. Некоторые круги называют этих молодых людей благородными идеалистами. Эти круги завоевали бы на свою сторону большинство, если бы осмелились высказать правду. Благородные идеалисты — это только слова, но в них есть проблеск истины. Эти молодые люди сражаются за правду, запрещенную в эти дни под страхом смерти.

По мере того как приближалось поражение, торжество истины становилось все более очевидным. Оставалось только уничтожить тех, кто держал в своих руках бразды правления. И вот тогда было предпринято покушение. Не напрасно искушенный в своем ремесле палач пытался создать впечатление, что он повесил всех участников заговора. На этот раз с бомбами выступили маршалы и полковники. Уже не рабочие, не милые юноши, а лица, привыкшие повелевать и наказывать, взошли на эшафот. Без сомнения, это потрясало самые основы власти. Казнь этих людей внушила недоверие к палачу даже тем, кто еще верил в него. И они начинали возмущаться. Это было уже нечто большее, чем движение сопротивления против признанной власти, в прочности которой не возникает сомнений.

Немецкое движение сопротивления возникло не в ходе борьбы против иноземных захватчиков, оно появилось в ходе борьбы против власти, которая — как это казалось — торжествовала повсюду (в действительности же только в Германии). В движении участвовало меньшинство народа; для того чтобы одержать успех, оно должно было пробудить в массах, которые не желали думать, сознание их нравственных прав. Другого пути не было. Жертва, принесенная ими, была неизбежна. Манифесты, скрепленные печатью смерти, стяжали право на бессмертие. Будущие участники движения сопротивления несомненно учились бы на их опыте. Весь народ, как только захочет, вспомнит о своих беззаветных борцах. Тогда больше не надо будет умирать, а те, кто пал за свободу, могли бы остаться в живых и победить.

Народ узнает о том, что пережили эти люди. Подвиги порождаются внутренней борьбой. В них проявляется любовь к истине. Осознанные законы жизни зовут к борьбе; человек отвечает: «Я здесь!»

МАКС РЕЙНХАРДТ^{267}

начинаю с основы основ — с чувства жизни. Это высокое чувство необходимо всякому творческому работнику. Человек, глубоко чувствующий жизнь, носит в себе задатки мастера.

Макс Рейнхардт — большой и горячо любимый человек — исходит не от предвзятых идей и представлений, он не связывает себя каким-либо мировоззрением. Все отвлеченные построения опровергаются, мировоззрения нередко оказываются ложными. С их помощью можно обманывать людей или вселять в них разочарование, но нельзя завоевать их любовь.

Тот, кто в совершенстве чувствует величие жизни, ее драматическое безмолвие, ее внушающий трепет трагизм, ее праздничное торжество и ее скорбь, — тот наделен всепокоряющим обаянием. Чтобы постигнуть все это чувством и обнять всю жизнь подобно божеству, надо быть всемогущим волшебником, увлекающим человеческие сердца в безвозвратный плен.

Это чувство было у Шекспира, у Гете. В способности чувствовать величие всеобъемлющей жизни им равен деятель театра, которому принадлежит изречение: «Я верю в бессмертие театра!» А Гете? Он верил в бессмертие души, ибо его собственная — бессмертна.

Как это преломлялось в реальной форме? Шекспировские постановки Рейнхардта привлекали не меньше, а даже больше зрителей, чем оперетты. Редкие произведения легкого жанра удостаиваются пятисот спектаклей. В Немецком театре Макса Рейнхардта пьеса «Сон в летнюю ночь» — называю точные цифры — выдержала четыреста двадцать семь представлений, «Венецианский купец» — триста шестьдесят три, «Как вам это понравится» — двести девяносто один, «Гамлет» — двести двадцать семь.

Где и когда ставили Гете в будничные дни и для неподготовленной аудитории? Первая часть «Фауста» шла в Немецком театре триста восемьдесят один раз, вторая часть — сто раз. Перешагиваем через столетие: «Пробуждение весны», драма, написанная Ведекиндом в 1889 году. Семнадцать лет ее не понимали, недолюбливали или считали несценичной. В 1906 году ее ставит Рейнхардт: шестьсот пятьдесят семь представлений — число, которое даже его театр не смог превзойти! Это настоящее волшебство; я пользуюсь случаем выразить перед своими слушателями трепетное благоговение, которое я всегда испытывал перед этим человеком, знатоком жизни и театра. Как некий заклинатель, он вызывал дух жизни из неизвестных пьес, из стихов, которые за все свое долгое существование никогда не были так близки народу, как отныне близок ему Фауст. Сотни вечеров — один и тот же спектакль. Сблизить Гете и народ, Фауста и народ — такая заслуга стоит большего, нежели преходящая благодарность.

Его усилия не пропадут даром. То, чем был Берлин во времена Макса Рейнхардта, то, чем была немецкая сцена благодаря ему и его влиянию, — все это не исчезнет бесследно, даже если не останется камня на камне от театров, где шли его постановки. Тот, кто одарен способностью ярко и сильно чувствовать жизнь, всегда может извлечь прошлое из-под обломков катастрофы.

Даже великие творения Шекспира утрачивали свою свежесть в театре, пораженном недугом равнодушия. В лучшем случае какой-нибудь одаренный актер-одиночка избирал для своего бенефиса Отелло; эту роль он играл на фоне запыленных кулис, среди безличных статистов. Такие постановки мне доводилось видеть в старой Италии. Но вся Европа — вместе с Англией — увидела возрожденного Шекспира в Берлине.

Рейнхардт любил и уважал актера, выражающего духовную жизнь во всей ее глубине и сложности; все он может постичь и выразить при помощи жестов.

В этом великолепном суждении Гамлета об актере раскрывается сам Шекспир, оно же может служить кредо и Макса Рейнхардта.

Для него сцена не только означала мир — она была им. Какое счастье, если бы радость игры-творчества, стремление к обновлению сошли с его подмостков в мир. Но по интенсивности жизни мир уступает хорошему театру. Кто серьезнее всего относится к жизни? Дети, занятые игрой, — так полагал Макс Рейнхардт.

Его самого я увидел впервые в «На дне» Горького, пьесе, которую в то время он еще не ставил. Хрупкий юноша — он играл странника Луку, кроткого мудреца, стоящего над всеми ужасами жизни, который переживает страдания опустившихся обитателей ночлежного дома сильнее, чем они сами.

Свою жизнь — как всякий незаурядный человек — он провел в трудах и борьбе, которых он почти не замечал, ибо реальностью считал только высокое творчество-игру, способность глубоко чувствовать треволнения жизни, изображаемой на сцене. В своем кабинете в Немецком театре он повторил мне свои излюбленные слова: «Здесь, на верхнем этаже, театр отвратителен. Прекрасна только сцена».

Настало время выразить свое отношение к нему и его работе. Я считаю, что его деятельность носила революционный характер. Внутренняя насыщенность жизни, полная отдача себя — это революционные качества. На одной из репетиций Вольтер сказал: «C’est le diable au corps qu’il faut avoir pour exceller dans tout les arts» [7]. Дьявол, сидящий в нас, революционен. Стремление к новизне и совершенству, умение вдохнуть жизнь во все ужасное, во все кроткое, постигнуть до конца характеры действующих лиц, не отступать ни перед тем, что внушает страх, ни перед тем, что слепит взоры, — вот из чего складывается подлинный обновитель искусства.

Всем ведомо, что он революционизировал театр. Особенно хорошо известны его технические новшества, перенятые во всех странах: пространственное расположение кулис, вращающаяся сцена, круглый горизонт и то, что действие сошло со сцены в театральный зал, зрители оказались непосредственными участниками показываемых событий. Но все это только внешняя сторона дела.

Я помню, как снова и снова он возвращался к нашему Шиллеру, к молодому революционному Шиллеру. Как забыть о великом открытии Рейнхардта — о Бюхнере, революционере уже далекого прошлого? Кто выразил с такой силой, с такой прямотой безмолвные человеческие муки и осудил их виновников, как это сделал Рейнхардт в бюхнеровской драме «Войцек»? А сцена в конвенте из «Смерти Дантона» — какое мастерство требовалось для ее изображения! Режиссер с такими политическими убеждениями, как Брам^{268}, вероятно отвергнул бы сатирические комедии Штернгейма^{269}; они по-новому рисуют восстание против обывательского класса. Рейнхардт не побоялся поставить Штернгейма!

Вот что сделал человек, который умел чувствовать жизнь, как никто другой. Этот великий знаток жизни остается с нами и после своей смерти!

НЕ ВЛАСТЬ И БОГАТСТВО — ЧЕЛОВЕК! (О книге Альберта Нордена «Уроки немецкой истории»)

нига Альберта Нордена «Уроки немецкой истории» насквозь реалистична; кажется, что сама правда водила пером автора. Приводятся факты и цифры, называются имена — прежде всего имена. Досадно, когда народы имеют только самые общие понятия о социальных условиях, об экономических законах и их действии. Надо знать, что за люди вершат судьбами народов, каковы их моральные убеждения. Только тогда можно видеть жизнь такою, какая она есть; часто это бывает фантастическое зрелище.

Вот некто по имени Функ, человек, принимавший «приношения», иначе говоря взятки. Он был так называемым министром государства, именовавшегося Германской империей, хотя от империи оставались только рожки да ножки. Законодательство, внутренние установления, внешние границы — во всем проявлялась тенденция к созданию «Великой Германской империи». Эта цель продиктована интересами картелей, она не имеет ни малейшего касательства к заботе о нации и человеке. Именно поэтому монополисты осыпали Функа золотом, хотя в этом не было необходимости, ибо он делал бы свое дело и без всякого вознаграждения.

Он, как и его фюрер, был только проводником воли картелей. Вначале зрелище золотого дождя повергло его в изумление; точно так же была поражена мифическая Даная, которая, однако же, вскоре осознала свои достоинства и стала принимать происходящее как должное. Функ загребал деньги лопатой, его банковские вклады росли со сказочной быстротой, но то, что с ним случилось, не казалось ему сном. Люди, извлекавшие выгоды из фашистского надувательства, принимали его всерьез; они верили в тысячелетнее существование нацизма. Даже те, кто знал жизнь, считали, что война выиграна с мнимым подчинением Франции. Но они забывали о многочисленных свидетельствах истории. Они также забывали о нравственных истинах. Они запутывались в тенетах лжи.

Пренебрежение истиной в конце концов ведет к катастрофам, которые ранее казались всем немыслимыми; к сожалению, они испытывают это на себе. Однако перед окончательной катастрофой бредни рассеиваются под натиском сомнений. А у некоторых даже начинает возникать сознание своей силы. Достигнув вершины могущества, Гитлер вообразил, что для его желаний отныне нет никаких границ. Ему казалось, что он совершил невозможное.

Из его высказываний видно, что он придерживался не слишком высокого мнения о своей особе, не испытывал он и особого уважения к утопающей в богатствах клике, которой обязан своим возвышением. Лишь бы они повиновались ему и позволяли использовать себя в корыстных целях! Его вид, поведение, речи, его духовное развитие — во всем ощущалась его тесная связь с ними. 27 января 1932 года фюрер «прорвал линию» западногерманских промышленных воротил. После этого они подчинялись ему, сперва по доброй воле, а потом и по принуждению.

Ни он, ни они не отличались проницательностью. В течение двенадцати лет он правил самыми глупыми и бессердечными методами, какие только можно придумать. Он так и не постиг законов, которые уничтожили его, прежде чем он понял, как это произошло. Силы, которые его поддерживали, сохранились — только не в прежнем виде. Действия, которые они совершали через своего ставленника, кончились плохо для них.

Разумеется, были осуждены генералы, министры, журналисты — все, кто только исполнял чужую волю. Для главных же виновников событий 27 января не нашлось ни одной виселицы. Это и понятно, они были связаны с победителями договорами, мировые тресты давно уже помогали фашизму. В Германии еще в давние времена было шестьдесят американских предприятий, но не только они работали на нацистов с начала войны, были и другие. В то время как с той и другой стороны гибли солдаты, тресты были связаны круговой порукой. Измену искали повсюду, только не в высших сферах, которые наживались на том, что приносили в жертву как свои, так и чужие народы. Владельцы заводов Фарбениндустри наживались на бомбардировке немецких городов. Ни одна бомба не была сброшена на их центральные здания во Франкфурте. Но эти люди несут ответственность не только за войну, но и за события, предшествовавшие ей.

Немецкие промышленники ни капли не дорожили Германией: иначе они не навязали бы ей Гитлера. В то же время они не предвидели его неизбежного краха. Это они настоящие преступники; все, кроме завзятых стяжателей, видели, что выдвинутый ими фюрер не принесет ничего, кроме бедствий. Неудержимая страсть к обогащению подавляет в отдельных людях — как и во всем обществе! — зачатки понимания жизни; она окутывает туманом истинное положение вещей в мире. Человек перестает соображать: он занят наживой.

Сейчас они вынуждены служить на побегушках у победителей. К этому привела их тупая ограниченность, которая является органическим свойством не только немецких богачей. Они прилагают все усилия, для того чтобы выжить: ведь тресты продолжают существовать. Те, кто правил миром, временно отодвинуты на задний план, но они не утихомирились. Одержимые глупостью и ложными идеями, они продолжают разрабатывать все новые и новые планы, опирающиеся только на власть и богатство, и поэтому — бессмысленные.

Родина — социалистическое понятие. Тресты не знают родины. «Уроки немецкой истории» подводят читателя к пониманию этой мысли задолго до того, как она высказывается автором. Истины, доказываемые в книге, должны стать достоянием всего мира, они содержат поучительный урок для всего мира. Приложение примечаний вполне оправдано. Надо, чтобы каждый понимал все: слова, факты, людей, и каждый должен прочитать заключительные слова книги: «Вот урок, который мы должны извлечь из политических и экономических событий за последние пятьдесят лет: мы, немцы, перепробовали все методы буржуазного управления — все они оказались непригодными. Мы позволяли вести себя по самым извилистым дорогам. Они кончились пропастью — ничем! Только на один путь еще не вступала Германия; только одной силе еще не доверялась она. Сила, о которой мы говорим, — социалисты. Указанный ими путь ведет к свободной и счастливой Германии, к Германии, которая покончит с нуждой, горем и эксплуатацией человека человеком!»

ГОРОД, ДОСТОЙНЫЙ ЛЮБВИ

ермания разделена на части, та же участь постигла и Берлин. Но, несмотря на раскол, немцы понимают друг друга — этого достаточно. Для достижения согласия созданы благоприятные внешние условия: они отсутствовали во времена движения сопротивления. Появились также и необходимые внутренние предпосылки.

Как это происходит? В 1914 и 1944 годах Францию было невозможно расчленить: ибо Франция — это Париж. Попытка раздробить Францию была предпринята. Но почему непосредственная власть захватчиков простиралась только до Луары; югом управляли их ставленники, причем даже они выступали против раскола? Францию — пока она жива — немыслимо оторвать от города, который говорит от ее имени, олицетворяет ее.

Величие Франции воплощено в ее столице, которую многие боялись и даже ненавидели, но к которой ни один француз не относился равнодушно. В течение столетий с нею делили радость и горе, ей выражали свою признательность и восхищение: и все это скреплялось любовью. Страна любит себя в своей столице.

Ненависть к Берлину порождает недоверие ко всей Германии. Само ее существование — сейчас под вопросом. Победители хотят ее расчленить? Часть немцев, немцев, не заслуживающих этого имени, согласны на раздел. Что им до народных страданий — лишь бы сохранить свои пагубные привилегии.

Главные преступники, которые в зените своего могущества именовали себя «индустрией», открыто перебросились на сторону победителей рейнской державы. Лучше поделить власть с ними, чем полностью отказаться от нее! Бавария уже не довольствуется автономией — она требует для себя суверенных прав. Германия — уже не великая держава; в баварских школах даже не считают нужным обходить молчанием ее столицу, как это делалось в былые годы.

Само собой разумеется, что при помощи подобных уловок аристократия, церковь и фабриканты пытаются сбить с толку народ, который продолжает бастовать и в расчлененных землях. Его толкает на это голод — если не любовь к Германии. А какая сейчас уйма министров! И грустно и смешно подумать об этом. Десятиминутная поездка в автомобиле, и вы уже на территории, подвластной другому министру.

Наверное, они уже написали национальные гимны для каждой из своих маленьких земель, как об этом можно прочесть в Америке. И они еще насмехаются над народом! Он этого не заслуживает. Их престиж рушится с такой быстротой, потому что они никогда не сознавали, где корни Германии. Они не сумели завоевать любви народа, который видит себя в своей столице.

Однажды Гете обратился к Эккерману с такими примечательными словами: «Столица нашего отечества — Вена». Старая империя пребывала в дремоте, и вот — явно растроганный — он вспоминает о своем любимом городе. Те же мысли и чувства можно отнести к Берлину, утраченному и возвращенному Берлину. Рано или поздно он займет подобающее ему место.

Людям, отвергающим мысль о единении Берлина с Германией, не удастся восстановить старых порядков. Этого не допустят честные немцы, которые составляют подавляющее большинство. Они возвращают вам город, город, который наконец-то достоин любви!