Сочинения в 8 томах. Том 8. Литературная критика и публицистика

РЕЙХСТАГ^{145}

ак как весь день, не считая коротких реплик, говорит только один депутат со средних скамей, центр суетится вовсю^{146}. Он смеется, едва заподозрит остроту, и по мере надобности разыгрывает глухой негодующий ропот. Он тут как тут, когда угрожают выкрики слева: его голоса напоминают жирные руки, отмахивающиеся от мухи, которая кружится над пивом. Похоже, что именно здесь тысячелетняя душа католического христианства представлена весьма слабо; здесь представлены уклады и интересы вполне материального свойства. Духовенство — эти тучные господа, задыхающиеся под грузом собственных телес? Эти хитрые, грубые лица, отнюдь не озаренные верой в человека? Однако здесь, среди четырехсот избранников, которые и суть сама нация, они заполняют собой просторный центр; их уполномоченный говорит с утра до вечера. Он, конечно, обладает всей достижимой в немецком парламенте дееспособностью, дозволенным в этой среде честолюбием и той долей темперамента, которая здесь допустима. Работяга оратор чужд жестикуляции: его руки не отрываются от бумаг.

Время от времени, не вынимая рук из карманов, в зал заглядывает какой-нибудь консерватор — удостовериться, что дело делается. Оно делается. После вчерашней стычки с рейхсканцлером, в ходе которой с треском лопались секреты избирательной компании, вопрос о Марокко стал опасным, и ловким маневром^{147} парламент переключается на дебаты с социалистами. Фон Дреквиц^{148} кричит: «Слушайте, слушайте!» — а сам спешит вернуться к друзьям в фойе, на красный диванчик, где, подняв плечи к лысинам, можно развалиться с таким же удобством, как разве только поздним вечером в мягких креслах Palais de danse. Ухмыляясь в сверкающе-черные усы, они болтают о минутных радостях, о житейских заботах — и насколько же холенее, чем у духовных особ, эти лоснящиеся физиономии! Вот они расплываются в улыбке, ибо кто-то отворил дверь в зал, и стало видно, как там, не щадя сил, усердствуют пролетарии. Эта улыбка! Она говорит: «Комедия! Вы болтаете, а дело-то давно слажено». Она говорит: «Комедия! Вы все — объекты законодательства, субъекты сидят здесь». Она говорит: «Лейтенант и десяток солдат»^{149}. Это олоферновско-чингисхановская улыбка. Это спесивая улыбка всех свиней мировой истории: всех власть имущих свиней.

Фон Дреквиц кричал: «Браво!» — потому что оратор лихо поносит красную банду; но он застывает с открытым ртом, ибо теперь на трибуне стоит либерал и доказывает социал-демократам, что в случае войны они бы забастовали. Либерал явно убежден, что поступает наилучшим образом. Он не слышит и не видит иронии правых; он мечет громы и молнии против левых, против зачинщиков переворота. Он — врач, он ежедневно имеет дело с социал-демократами, ему надо бы знать, что эти господа отличаются от него самого не более чем двумя-тремя традиционными словесными ходами, что они — самые настоящие мелкие буржуа, единственное желание которых обеспечить своим детям и внукам сносное мещанское существование, и что ко всеобщей забастовке они относятся так же, как младотурки к священной войне, то есть сами боятся ее как огня^{150}. Однако соблазн казаться положительным и консервативным слишком велик: кровь ударила ему в голову, он уже невменяем. А ведь он еврей. Ему-то уж наверняка пришлось испытать на своей шкуре враждебность феодального государства, прикрашенного христианскими румянами. Стоило бы ему повернуть голову, сколько бы дерзко-презрительных взглядов встретил он справа! Нужды нет, он не глядит направо, на мгновение и он — господин, властитель, разговаривающий с народом, сидя верхом на коне (пока тот его не сбросил), и сопровождаемый свитой церковников и аристократов.

Доверие этой публики к своим инстинктам поистине абсолютно. В таком абсолютном виде его можно наблюдать только в дни больших событий. Нужно было потерять Марокко, дворяне должны были сильнее, чем когда-либо, унизить управляемую ими страну и в панике сплотиться вокруг так называемых государственных деятелей, являющихся не чем иным, как сливками их собственной клики, — вот какая блестящая комбинация нужна была для того, чтобы либеральный буржуа поддался на ординарную уловку оратора центра и обрушился вместе с ним — на кого? На социал-демократию!

То что он говорит о дипломатах, звучит весьма вяло; чувствуется смирение, подхлестывающее себя, чтобы выйти за рамки вежливости. До превосходства, однако, ему далеко. «Господа, сидящие там, наверху» так и остаются наверху, хотя и увязли в болоте^{151}. Буржуа принимает как должное то, что на все его нападки министр иностранных дел отвечает остротами. Зачем ему усложнять себе жизнь? Его истинное, увы, совсем неприглядное лицо знает только Европа. Здесь его видят не просто в желтом жилете, здесь его видят в броне. Все люди его типа чувствуют себя за рубежом пришибленными своим духовным убожеством, своей серостью, им не хватает там светского лоска и знания дела; но стоит им возвратиться домой после поражений, нанесенных им английскими купцами и французскими литераторами — и боже, — как они блистают перед оробевшими земляками, как шествуют, как подавляют своим апломбом — в промежутках между поражениями!

Они смешны, в них есть что-то отталкивающее; но возмущения они не вызывают, ибо в меру сил своих заботятся о самих себе и едва ли способны понять, что губят страну. Возмущение вызывают буржуа, вся эта масса образованных, состоятельных людей, всячески избегающих ненависти; приберегая менторски чванный тон для более радикальных соотечественников, они респектабельны с врагом народа, сидящим справа, словно находятся с ним на равной ноге, словно возможна коалиция, словно существует связывающая всех и вся человечность. Но таковой не существует. Разве у вас в жилах вода, а не кровь? Вы не выходите за барьер своей профессии, вы непричастны к государству, власти и почестям, вы не представляете перед миром достижений и ценностей, которые принадлежат только вам, — разве вам это не надоело? Разве вам не надоело всю свою жизнь выслушивать вопросы иностранцев, распоряжающихся вашей волей и даже вашим языком: «Что говорит ваш кайзер? Чего хочет ваше правительство?» А если у вас недурно варит котелок, то и такой вопрос: «Вы, наверно, принадлежите к аристократии своей страны?» — ибо среди угнетаемого трудящегося люда никто не ищет лиц с отпечатком высочайшей европейской культуры. Последняя насмешка немецкой судьбы — вас путают с фон Дреквицем, с этой элитой конюшен и ночных кабаков, с этой помесью директора цирка и спекулянта! Разве у вас в жилах вода, а не кровь? Разве у вас не чешутся руки при виде наглой касты, осмеливающейся еще показываться на свет божий, осмеливающейся еще повелевать здесь, в средоточии ваших гражданских усилий, в детище ваших отцов — рейхстаге? Вы держите перед ними благодушные речи, вам далек и чужд дух Конвента^{152}, далека и чужда великая история с ее «Ты или я», с ее «Долой его!».

В таком случае добивайтесь 12 января^{153}, чтобы вас оказалось немного больше в этих стенах: это ничего не изменит. Вы будете чаще говорить, а они будут вам еще презрительнее давать отпор. На их последнее слово, означающее насилие, у вас все равно не найдется ответа, ибо вы никогда не запрете кассу и не станете выжидать — направят ли они пушки на здания крупнейших банков. Такая попытка была бы просто смехотворна, и первая же потасовка показала бы, что так называемых правителей, являющихся правителями только благодаря гнусному сговору и гипнозу привычки, а не в силу идеи, ими олицетворяемой, и даже не благодаря тяжелой мошне, — что их никто не поддерживает, если они держатся только насилием… Но давать вам советы бесполезно. Должно смениться несколько поколений, должен исчезнуть тип, который вы собой представляете: этот отвратительный и интересный тип империалистического верноподданного, безответственного шовиниста, растворяющегося в массе почитателя власти, поклонника авторитетов вопреки опыту и политического скопца. Он еще не исчез. На смену отцам, которые мучились и кричали «ура», приходят сыновья с браслетами и моноклями, сословие настоящих вольноотпущенников, жадно прожигающих жизнь под сенью дворянства. Идите по домам, народные представители, возвращайтесь в мещанскую пустыню этой страны; а если захотите подкрепиться в своем смирении, ступайте в обеденный зал вашего рейхстага. Отдельно, обособившись от черни, кушает консервативное дворянство. Вам его не выгнать.

ЖИЗНЬ, НЕ РАЗРУШЕНИЕ^{154}

сеобщий мир, каковым, по-видимому, окажется только мир в Европе, не должен быть просто отказом от войны на том основании, что, мол, мы, европейцы, нашли ее в общем невыносимой. Мы должны покончить с войной сознательно, из внутреннего побуждения. Мы должны знать и сознавать, что взгляды и теории, рисовавшие нам войну как сносный источник существования или как освежающее впечатление, были ложны и всегда таковыми останутся. Великой эпохой пусть будет отныне мир: жизнь, а не ее разрушение. Пусть испытанное на опыте обогатит мир, пусть возвысит его.

Дорастая до демократии, мы, немцы, будем наиболее вооружены опытом. Народ не может добиться власти, не познав как следует человека и не достигнув известной зрелости в умении управлять жизнью. У народов, которые сами руководят собой, игра социальных сил ни для кого не составляет секрета, там люди, действуя публично и гласно, воспитывают друг в друге знание себе подобных. Но стоит нам прийти в движение внутри страны, тотчас же падут препоны, отделяющие нас от внешнего мира, европейские расстояния сократятся, и мы взглянем на соседние народы как на родных, идущих с нами одним путем. Пока мы прозябали в застое государственности, они казались нам врагами, обреченными на смерть, ибо в отличие от нас не закоснели. Разве всякая пертурбация — не признак конца? Разве не гибельно домогаться осуществления идей в боях и кризисах? Пусть такова же будет теперь и наша доля. Проникнемся волей к самосовершенствованию и верой в себя, в человека.

Вера в человека — вот чего часто недоставало в нашем мире. Считалось, что человека нужно держать на скудном пайке идей и свободы. Иначе, дескать, он пустится во все тяжкие. Радость жизни, буржуазный быт, мир — все это можно ему именно только позволить, как школьнику — перемену или свободные полдня, настоящей же строгой дисциплиной, ему подобающей, является война, к которой и должны неизменно, исподволь готовиться государство и общество. Мнение это поверхностно, как сама ненависть к человеку, и все же, признанное однажды, оно стало распространенным. Необходимость во всем человечном возникает, право же, лишь постольку, поскольку мы ее допускаем. Нельзя с уверенностью утверждать, что во все времена еще ощутимой для нас истории борьба за существование, эта война посреди мира, не знала никаких ограничений. И она должна узнать их в будущем. Можно представить себе поколения, которые в человеческой теплоте не захотят усматривать признак слабости, и счастье, достижимое только через человечность, будут, как правило, ценить выше, чем власть. Доброта и вера в равенство людей, прекрасная страсть созревшего восемнадцатого века — почему бы им не вернуться и, может быть, даже на более прочную почву, ибо она обильно вспоена кровью? Демократия, познание, мир — это пути. Долг же только в том, чтобы добиться счастья.

МОЛОДОЕ ПОКОЛЕНИЕ^{155}

лядя на двадцатилетних, нужно сказать себе: «Они уже знают, что такое страдание»; и: «Они рано учатся видеть, слишком много видеть». Нынешние молодые люди — строги к старшим; они проверяют нас в меру своих возможностей; они не засчитывают ни одной нашей заслуги, ни одной — даже из десяти тысяч, даже самой чистой и человечной. Они не хотят быть снисходительны к тем, кто сам был чрезмерно снисходителен к себе и считал более удобным «переучиваться» в моменты, когда следовало себя утверждать. Число тех, кого они считают достойными жизни, устрашающе мало. Но ведь сколько смертей они уже видели. Хочется назвать их дерзкими, но нужно себе сказать: «Они уже знают, что такое страдание, и виноваты в этом мы». Когда они появились на свет, мы уже действовали или позволяли событиям идти своим чередом, подготовляя, по большей части несознательно и безучастно, самим фактом своего существования эти не поддающиеся определению годы, которые для двадцатилетних и являются сейчас «молодостью».

Мы позволяли событиям идти своим чередом; а многие сделали больше. Когда мы начинали — одним словом, мы хотели только наслаждаться, а не исправляться и не исправлять. Те, кто жил духовной жизнью, по природе своей не отличались от преуспевавших в экономической и политической областях и даже от самых забитых и бедных. Жить ради идей, а не ради корысти и наслаждения — с конца века до 1914 года это казалось невозможным, тогда это походило бы на самообман или шутку. Даже бедняки со своими вождями понемногу теряли веру и боролись только за гроши, за крошечную долю благосостояния. Все были жадны к жизни, и мы тоже. Самая наглая форма этой жадности — превращать даже мысль в источник наслаждения, стремиться к ней не в силу ее нравственности, а только потому, что она способна ослеплять и щекотать. Безответственная несерьезность умов приводит к парадоксу. Парадокс — остроумная попытка уйти от истины. Истины считались у нас скучными и неудобными. Они были слишком давно известны и столько уже раз на земле претворялись в жизнь, что казалось пошлым бороться за них еще и для этой страны. Это казалось тем пошлее, чем больше мы чувствовали свою неспособность к такой борьбе.

Демократия, гуманизм, свободный литературный ум и сознание единства с другими странами Европы — все это с 1870 года постепенно отходило, по своему весу и значению, на задний план. Как заманчиво было пускать в оборот ложные ценности, разыгрывать умную бестию и отстаивать не очевидную необходимую правду, нет, а куда труднее доказуемую видимость. Вот что привлекло очень многих. Конечно, это были не самые лучшие и даже не всегда самые почитаемые, но они преобладали благодаря ежегодному возрастанию их числа и своей приспособленности к сущему и происходящему. Из года в год вплоть до войны умственные силы Германии все полнее и полнее растрачивались на оправдание лжи и на козыряние парадоксами. Выпячивающееся вперед «я» вместо повсюду осуществляемой нивелировки. Освящение установленного вместо вспыхивающего повсюду бунта. Государство и его величие вместо человека и его счастья. Власть вместо нравственности, власть материи, а не духа. Презрение к разуму — а отсюда презрение к человеку вместо европейской веры в его высшее назначение. Так было с большинством. Некоторые из нас сохранили свою чистоту, насколько мы, бренные смертные, вообще можем сохранить чистоту и не проникнуться мгновением, с которым уходим мы сами. Этих-то и признает молодое поколение.

Ибо оно иного склада. Оно не верит, что какого-то таланта достаточно, чтобы эстетизировать дух противоречия. Оно верит в абсолютный литературный шедевр, не веря, что появись он, за ним не окажется ничего, кроме капитуляции и банкротства. Оно хочет не играть, а осуществлять: ему нужны плоды идеи, будь то книги или действия.

Группы действия имеются уже в городах Германии, они состоят сплошь из молодежи, считающей веления разума обязательными, видящей за идеей непременное действие, воссоединяющей в своей душе литературу и политику, доселе беззастенчиво обособленные друг от друга. Эти группы вот-вот объединятся — и среди немецкой общественности снова возникнет то, от чего она давно отвыкла и о чем давно забыла, — партия идеи, первая попытка восстать против духа противоречия, организованного в гигантские корпорации и до сих пор нас терроризовавшего. Престарелым членам парламента, которые после сорока лет беззаботной жизни теперь неожиданно обнаруживают у себя под столом некоторые народные права, лежавшие втуне, — престарелым членам парламента предстоят неприятные дни. С этой молодежью не сладишь. «Реальная политика» престарелых окажется на поверку иллюзией, впрочем, в последнее время едва ли кто-либо заблуждался на этот счет. Они узнают разительную истину: подлинная действительность состоит в идеях, а не в фактах. Они познакомятся с силой, которая и не снилась этим политикам силы, — силой идеи. Великие перемены, глубокое обновление, но они наступят. Кто поверит, что довольно нескольких статей конституции — и дело с концом? Меняется представление о государстве, меняется чувство народа, меняется отношение к человечеству, меняется само мироощущение.

Государство. В пух и прах будет развеяно непристойное представление о государстве как о чем-то стоящем над человеком и не интересующемся его счастьем и его бытием. Таково было заблуждение породы людей, увлеченных внешней стороной вещей, признававших только «успехи», но не совершенствование, не прогресс. Государство зависит единственно от нас, людей, от нашей воли, от нашей крови. Хорошо оно или дурно, решают наши добродетели и наши пороки; и оно ведет нас вперед или толкает под откос в зависимости от того, что им управляет, — наши инстинкты или наш идеал. Ответственный сам за себя, народ вкладывает в свое государство свои творческие силы — тогда как деспоты используют только консервативные, а то и вовсе не вполне человеческие порывы народа. Отношение между немцами и их государством таково, что прежде они не придавали большого значения качествам, теперь в нем преобладающим, и что старые и важные силы Германии еще не участвуют в государстве. Молодое поколение пустит в ход эти силы. Государство наконец-то уйдет корнями даже в немецкий пейзаж, даже в немецкую музыку. В нем будут действовать мыслящий от имени всего человечества Гете, а свободолюбивый Шиллер будет столь же неотделим от него, как законодатель разума Кант. Государство, доселе скорее походившее на технический аппарат и экономический союз, принесенное извне, в результате войны, не то, о котором мечтали немцы, и в таком своем виде — еще не родина их души — оно станет государством, целиком выражающим собой этот народ, из природы которого, в основе своей нерушимой, оно возникнет.

Народ. Тогда он будет иным. Вы, племя двадцатилетних, достигнете высоких ступеней человечности, и ваше государство само вам их построит. Оно послужит вам не меньше, чем вы ему. Чтобы радеть о нем, радейте о самих себе. Храните каждый в себе сознание всеобщего равноправия и собственной ответственности. Демократии не устраняют индивидуальностей, они хотят, чтобы каждый был индивидуальностью. Не полагайтесь на великих людей, и вы избежите катастроф. Ни перед кем не преклоняйтесь, никого не презирайте. Знайте человека и заботьтесь о нем, тогда вы сразу достигнете и цивилизации и культуры. Ваш народ созерцает проникновенно и добродушно. Не бойтесь бороться вместе с ним. Конечно, вы менее всего станете бояться внутренней борьбы, этой самопроверки наций. Ее боятся только зазнавшиеся. Им везде чудится какой-нибудь «внутренний враг», которого они ненавидят. Вы же, равноправные и сознающие свою ответственность, будете любить даже во время борьбы.

Любя свой народ, вы не можете ненавидеть человечество. Только тот любит свой народ подлинной любовью, кто умеет быть добрым и к другим народам. Народ, обладающий всеми правами, в нашей части света не посягает на права других народов. Угнетателями становятся только угнетаемые, а вы свободны. Свободы больше там, где глубже чувство нормальной человечности. Кто из вас назовет себя патриотом, задавшись целью покорять и эксплуатировать чужие страны, вместо того чтобы искать собственного блага в счастье своего народа, а счастья своего народа в счастье всех народов?

Двадцатилетние, основой вашего жизнеощущения будет уверенность в счастье. Вы не побоитесь считать его достижимым. Никто не введет вас в заблуждение, говоря, будто оно противоречит некоему внутреннему закону, который велит нам исполнять свой долг и вовсе не велит быть счастливыми. Ибо ваш долг — это идея, одухотворение мира идей, государство как детище познания, взгляд на народ, исполненный знания души, жизнь, проникнутая тем ароматом свежести, которым веет от прекрасных творений духа. А это и есть счастье. Вашим долгом, двадцатилетние, будет счастье.

РАЗГОВОР С ТАЛЕЙРАНОМ^{156}

аревельер-Лепо^{157}, родившийся в 1753 году, был президентом директории^{158} Первой французской республики. Он пришел на смену Робеспьеру и тем, кто его устранил. Когда он пал, настало время Бонапарта.

Ларевельер-Лепо, молодой депутат Генеральных штатов, выступил против знатных сеньоров и потребовал для буржуазии права занимать такие же государственные должности и носить столь же достойный наряд, на какие имело право дворянство. В учредительном собрании он принудил министра Неккера^{159} отменить налог на соль. Чуть горбатый, невзрачный с виду, он не обладал ни богатством, ни именем; только авторитет разума и воля к добру давали ему мужество выступать перед власть имущими со своими требованиями. Он был искренен в каждой своей роли, ибо всегда уверял себя, что действует без личной заинтересованности; он лишь орудие общественного блага. Он без ненависти голосовал за смертный приговор королю, повинуясь единственно доводам рассудка. Преследуемый во времена террора, он только благодаря своей болезненной внешности избежал гильотины. Не стоило утруждать ее зря. Как и многие другие, блуждал он в лесах, проклиная страшную систему поголовного уничтожения людей и чудовище анархии. Но оно было побеждено, это чудовище, буржуазно-упорядоченная республика начала свое недолгое существование; из пяти выбранных директоров Ларевельер получил больше всего голосов. Лишь два голоса не были поданы за него — его собственный и голос его ближайшего друга. Он сам отказался от них, как от небеспристрастных, и именно поэтому столь многие голосовали за него. Они были за него, потому что он оставался честным среди воров, человеком — среди свирепых зверей, незапятнанным среди разыгравшихся вокруг него нечистых страстей.

Ларевельер хорошо это знал, и в этом была его гордость. Его доброта скорее повиновалась рассудку, чем безрассудным велениям сердца; в его стремлении к благому не было ничего неземного. И в самом деле, почему бы ему не наслаждаться своими добродетелями, если другие упиваются своими пороками? Он ясно видел, насколько выгоднее быть иногда (по возможности редко) обманутым самому, чем стать профессиональным обманщиком. Он видел, что зло в конце концов само себя губит. Уважение добродетельных, коих большинство, — капитал, приносящий доход. Поступай согласно долгу, как понимает его средний человек, не жадничай, не бахвалься, будь справедливым даже по отношению к отвратительным террористам, знай меру даже в борьбе с недостойными и сражайся как лев только тогда, когда будет поставлена под сомнение твоя собственная порядочность!

И, однако, подобный буржуа в течение целой ночи удерживал на своих слабых плечах не более и не менее как свободу нации. Если б не он, она погибла бы уже в ночь с семнадцатого на восемнадцатое фрюктидора, а не восемнадцатого брюмера — в день Бонапарта^{160}. В то время как его коллеги вели себя либо двусмысленно, подобно зловещему Баррасу^{161}, либо предательски, как Карно^{162}, он единственный противостоял убийцам, атакующим свободу. Это он послал войска, упредив заговорщиков, это он писал прокламации, и, главное, это он не допустил кровопролития. На этот раз удалось спасти республику и разум, и он был последним, кому это еще удалось. После него все фурии вырвались на свободу: война, бесконечная и несправедливая, истребление народов, захват чужих земель, порабощение, а рядом погоня развращенного человечества за наживой.

Когда он все-таки пал (а это произошло 30 прериаля седьмого года Республики)^{163} — враги угрожали ему — он был непоколебим, друзья мнили себя уже на том свете — он их не слушал, — когда он все-таки пал, о, многие тогда узнали раскаянье, предвидя близкий конец всякого благоденствия. Только что совершив предательство, они восхваляли его теперь в Совете, они совершали паломничество в его маленькое имение, чтобы увидеть добродетельного человека. Преисполненный горечи, он никого не желал видеть. Он принял лишь двоих: некоего старца — услышать восхваление своих добродетелей из его уст казалось Ларевельеру утешением, и еще одного посетителя, слишком неожиданного, чтобы ему можно было отказать, — Талейрана-Перигора, министра иностранных дел при Республике, Наполеоне и Бурбонах.

Талейран прошел в сад, где на стволах деревьев были обозначены их латинские названия. Сельдерей и петрушка обрамляли дорожку, и там, в глубине сада, между искусственными развалинами античного дворца сидел на обтесанном камне низверженный. Его вьющиеся волосы ниспадали на непомерно широкие отвороты фрака, на тонких ногах были высокие сапоги. Книга в поникшей правой руке, в левой — полевые цветы; казалось, он дремлет под прикрытием нависших на лоб прядей. Но на его некрасивом добром лице темнели хитрые глаза.

Талейран придал своему красивому, гордому и открытому лицу выражение совершеннейшей простоты. Он попытался шествовать походкой философа, однако волочил ногу. Он не кланялся, не делал церемонных жестов; еще издали он заговорил искренне и сердечно. Он-де пришел к мудрецу, еще более великому здесь, в уединении, нежели на вершине славы. Он бесконечно счастлив уверить его в своей преданности.

В ответ на это Ларевельер отложил книгу, поднялся, протянул гостю руку и заговорил о своем сельском убежище. Здесь все ограниченно и скромно. Ведь вступив в Люксембургский дворец^{164} бедным, он бедным его и покинул.

— Я ушел пешком, хотя и имел право на карету.

Талейран выразил восхищение столь античной чертой характера. Далее он сказал, что Баррас и Сийес^{165} вряд ли поступили бы подобным образом. Эти упомянутые вскользь имена укрепили бывшего главу государства в предположении, что Талейран пришел по поручению их обоих. Поэтому он продолжал оживленно говорить о своем саде, уверяя, что с давних пор желал посвятить свои труды ботанике, а досуги — музыке. Талейран напомнил счастливцу, сколько забот и беспокойства оставил он позади. Положение Барраса и Сийеса сейчас менее прочно, чем когда-либо.

Этого Ларевельеру было довольно.

— Я не буду писать против них, — сказал он. — Я предоставляю их собственной совести: непоправим вред, который они нанесли республике. Им придется нелегко и без моей вражды. Я всегда предупреждал об этом. Когда они падут, падет государство — падет жертвой тирана.

Тогда Талейран заговорил доверительно. Он на ходу взял Ларевельера под руку и сообщил ему:

— Баррас и Сийес, которые хотели перехитрить не только его, но и друг друга, оба в конце концов обмануты братьями Бонапарта^{166}. — Он добавил: — Чему быть — того не миновать. Ты увидишь, гражданин Ларевельер, в будущем человеку ничего не выиграть честностью.

— А вы? Что выиграете вы?

Ларевельер высвободил свою руку. Ему казалось, что настало время подчеркнуть разницу между ними.

Талейран понял, что Ларевельер считает его мошенником. Он и сам это знал и, пропустив замечание мимо ушей, сказал только:

— Вы ошибаетесь. Я ничего не предпринимал против вас. И зачем же?

— А в тот раз! — воскликнул обиженный. — В самом начале, в том деле!

Он вспомнил давнюю историю.

— Ведь это я предложил сделать вас министром иностранных дел. А вы меня подвели, вы сговорились с Баррасом. Я думал, если человек, подобно вам, одновременно занесен в черные списки у роялистов, у церковников и у якобинцев^{167}, то это дает ему достаточные гарантии в глазах друзей конституционного порядка. Я должен был знать, что против испорченности и безудержного честолюбия нет гарантий.

— Вы снова заблуждаетесь, — сказал Талейран. — В том деле, которое вы имеете в виду, я был против вас не из-за честолюбия и не из жадности, а потому, что я вас боялся, да, боялся. Ни один светский человек не может оставаться в союзе с такой добродетелью.

Ларевельер тотчас успокоился. Он знал, что может гордиться своей добродетелью.

— Тогда Баррас снова украл, — сказал он. — Вы знали не хуже меня имя взяточника, которого недоставало в известном документе, это было его имя, не мое. Почему вы постарались запутать дело и не допустили признания арестованного взяткодателя, дав ему возможность бежать?

Так как собеседник молчал, он объяснил все сам.

— Я знаю, почему вы хотели, чтобы я замял это дело. Вы надеялись сделать меня своим сообщником, чтобы в следующий раз я воровал вместе с вами. Моя незапятнанность выводила вас из себя.

— Да, это так, — спокойно сказал Талейран. — Она стояла у нас на пути. Тогда я отделил свою судьбу от вашей. Разве я не был прав? Я все еще министр — а вы здесь. Людей страшит безупречность, подобная вашей.

— А то что меня выбрали всеми голосами, кроме моего собственного и голоса моего друга? А это паломничество сюда?

— Это раскаяние, — сказал Талейран своим красивым голосом. — Это тоска. Кому она неведома! Я знаю это лучше, чем другие. Я знаю, что такое добродетель, я был изгнан и скитался по свету, я был бедным и одиноким среди одиноких бедняков, я знаю, что такое бог. И все же я выбрал то, чем стал теперь. — И, понизив голос: — В этом я признаюсь только вам.

Настроенный снисходительно, Ларевельер заметил:

— Вы говорите о своей слабости, о слабости, присущей всем нам, которой, однако, еще недостаточно, чтобы делать добро.

— Нет, — заверил Талейран, — я этого и не хотел.

Ему показалось правильным взять теперь более легкий тон.

— А в том, чтобы выбрать зло, нет ли и в этом своеобразной заслуги? Интриги и ложь делают жизнь трудней, чем прямая дорога. Но не в этом суть. Суть в том, что человечество хочет зла. Поэтому-то им могут управлять люди, подобные мне.

— Оно хочет счастья, — с улыбкой верующего возразил Ларевельер.

Талейран начал снова.

— Я здесь не только для того, чтобы любоваться образцом добродетели. Я знаю вас как делового человека. Не буду упоминать о вашем великом дне восемнадцатого фрюктидора. Достаточно сказать о том деле — если бы мы с Баррасом вовремя не вернулись на правильный путь, вы бы уничтожили нас, вы с вашей проницательностью, с вашей непоколебимостью, с вашей несгибаемой волей.

— Волей к добру. Это наиболее существенное свойство человеческой натуры.

— Вспомните о городе Женеве, гражданин директор.

При этих словах Ларевельер вскинул руку.

— Я не хотел этого. Мы аннексировали Женеву^{168} и лишили ее свободы против моего желания. Сами женевцы просили о присоединении к Франции, но я хорошо знаю, что все это были происки наших людей.

— А также угрожающая близость наших победоносных армий и их прославленных военачальников, — заметил Талейран.

Гражданин Ларевельер холодно возразил:

— Мне уже давно кажется, что мы придаем слишком большое значение военной славе. Гражданские добродетели — явление более высокого порядка. Гражданские профессии требуют большего таланта, больших знаний и большей подготовки. Кроме того, преуспевающие военные слишком часто шли на службу к угнетателям, если сами не становились тиранами.

— После вашего падения для этого, к счастью, снова открыты все пути, — подтвердил Талейран. — Именно этого хотело большинство, которое вас свергло: этого, а совсем не счастья. Люди слишком долго внимали человеколюбивым обещаниям нашей революции и ее свершения им уже надоели. Бог и добродетельное счастье находятся где-то по ту сторону человеческого мира, мы слышали о них, мы им молились, а потом мы снова решили все это выбросить на свалку и уже не жалеть усилий, не бояться ничего и сделаться несчастливыми. И вот мы размыкаем объятья, отталкиваем от себя те самые народы, которые только что освободили, отдаем их на милость эксплуататоров, генеральных штабов, поставщиков и изменников отечества, которые вместе с чужаками разделили власть и добычу. То жалкое состояние, в какое мы сейчас ввергли такую страну, как Италия, будет иметь самые пагубные последствия для нас самих. И как раз этого-то мы и хотим, — закончил Талейран.

Ларевельер торжественно заверил его:

— Мы, люди, хотим счастья. Тяготение человеческой души к злу, на которое вы ссылаетесь, идет от тех бездн, из которых мы вышли и от которых мы все более и более отдаляемся. Почитание несправедливой власти должно исчезнуть, как неминуемо исчезнет из нашего мира сама власть, за исключением власти разума, которая уже тайно растет в наших душах. Катастрофы только ускоряют ее рост. Следовательно, катастрофы только приближают нас к счастью. По существу мы стремимся к катастрофам не потому, что испорчены, а потому что хотим счастья.

Талейран выслушал это молча. Ларевельер, взгляд которого был обращен к нему, вернулся к действительности и заметил, что Талейран смотрит в землю. Тот поднял глаза и сказал без иронии:

— Мы еще очень несовершенны.

— Мы еще очень несовершенны, — повторил Ларевельер, и они — горбун и хромой — распрощались.

Они больше никогда не видели друг друга. Ларевельер и позже называл Талейрана мошенником, а этот последний, сколь ни мало уважал он людей вообще, много раз в продолжение своей жизни говорил о Ларевельере, наполовину уже забытом, с каким-то тайным уважением.

КНИГИ И ДЕЛА^{169}

ти годы, когда обогатились, по-видимому, лишь немногие, все же многим принесли непреходящую ценность, большую, чем военные прибыли. Они, эти годы, приучили людей к чтению. Теперь книги покупают, книжная торговля процветает. Большинство впервые нашло для книг и деньги и время. Увеселения стали редкими и короткими, их сразу же оплачиваешь, раньше возвращаешься домой и тут замечаешь: работа, которая прежде служила отговоркой и оправданием, никогда не была истинной помехой для чтения, развлечение — вот что мешало.

Теперь люди начали задумываться, и тот, кто хочет разобраться в себе самом, охотно находит путь к книгам. Вскоре он начинает понимать: в каждой книге человек идет своим путем, от одной жизненной цели к другой. И читатель, следящий за его судьбой, как бы дает себе обет: он также должен познать мир и затем жить в соответствии с приобретенным опытом.

Книги требуют действий.

На фронте многие читали «Волю к власти»^{170}. Понимали ли они эту книгу?

Молодые солдаты Бонапарта носили в своих ранцах томик Вольтера. Они понимали: этот человек не может быть другом ненавистных им тиранов, ибо он учит их, солдат, разуму. Правильно понять — это все. Вас могут увековечить лишь те дела, которые соответствуют глубоким мыслям ваших великих книг. Велики же те книги, которые повествуют о делах подлинных.

В прошлом году мы праздновали трехсотлетний юбилей со дня смерти Сервантеса. «Дон-Кихот», — роман о вымышленных людях и событиях, и все же каждый день можно наблюдать подобные же события и характеры; уже целых триста лет во всех странах мира почти для всех, кто когда-нибудь прочел хоть одну книгу, этот роман стал сокровищницей опыта. Почему именно «Дон-Кихот»? Почему этот роман помнят даже старики, а дети переживают вместе с Дон-Кихотом?

Ребенок держит в руках первую книгу, которую он читает: сам «Дон-Кихот» с иллюстрациями Доре^{171}. На одной из иллюстраций изображен рыцарь в рубахе, пробивающийся с поднятым мечом в руках через погребок, в котором лежат бурдюки с вином. Эти бурдюки и есть враг: толстые, перекрученные, красные, как вино, и злые, словно чьи-то морды, они не похожи на обычные. Ребенку, который читает книгу, они кажутся такими же страшными и опасными врагами, как и самому рыцарю. Ребенок этот на стороне Дон-Кихота, и приключения рыцаря меньше всего кажутся ему смешными. Дон-Кихот вовсе не смешон, он и в прошлом совсем не был смешон для детей, а современники, когда они узнавали себя, тоже, наверное, только смеялись тихо и немного печально. Король Испании, вероятно, ошибся, и студент, который так смеялся, сидя на скамье перед замком, читал не «Дон-Кихота»; или он был уж очень глупый юнец. Ребенок, чьей первой книгой был «Дон-Кихот», несколькими годами позже узнает, что автор книги тоже был воином^{172}, — больше того, воином особого склада; ведь трудно себе представить, что человек, написавший такую книгу, действительно участвовал в войне. И если Сервантес жил, поступал и действовал с полной серьезностью, то как мог он сохранить душевные силы, чтобы вместе с рыцарем печального образа стремиться духовно облагородить жизнь? Читатель, который еще недавно был ребенком, понимает теперь, что война, из-за которой Сервантес стал калекой и даже попал в рабство, была войной ради денег и богатства, как и все другие войны, но для Дон-Кихота эта война все же была чем-то большим: война с Турцией, крестовые походы казались ему войнами за спасение нашей европейской совести, которая тогда называлась католицизмом. Поэтому Дон-Кихот и в страсти и в разочаровании был лишь таким же, как сам автор; они были достойны друг друга, и Сервантес создал свое великое творение, еще участвуя в войне и переживая ее. Так появляется великая книга. Бывают такие войны и такая жизнь, которые становятся непрерывной войной духа, и тогда, как плод этой войны и жизни, рождается великая книга. Что в конце концов остается, так это книга.

Только духовную жизнь и войны духа мы и должны вести.

СМЫСЛ И ИДЕЯ РЕВОЛЮЦИИ Речь в Политическом совете работников умственного труда, Мюнхен, декабрь 1918 г.

ак само новое время с его новыми институтами и людьми, так и это наше объединение — детище беды. Победоносное окончание войны никогда не привело бы к немецкой революции, и даже своевременное заключение мира предотвратило бы ее. Все мы сегодня — сыновья поражения. Но разве не естественно, что побежденная страна внушает своим детям большую любовь, чем страна торжествующая? Торжества и триумфы разоблачают много неприглядного. У Германии таких разоблачений было предостаточно. Сегодня она нам милее. Поэтому мы прежде всего заявляем, что любим ее всем сердцем и хотим служить ей в меру своих сил и умения.

Мы не склонны желать нашим победоносным врагам, чтобы их победа оказалась для них роковой, подобно тому как наши старые победы в конце концов обернулись для нас катастрофой. Напротив, мы желаем, чтобы нравственная зрелость, которой страна, побежденная пятьдесят лет назад, достигла благодаря поражению, сумела преодолеть и величайшую опасность — свою нынешнюю победу. Ну, а нам пора теперь и самим достигнуть нравственной зрелости. Не правда ли, теперь у многих такое чувство, — а раньше о нем и не подозревали, — что в непрерывном блеске наших прежних побед мы потеряли самих себя и что только теперь, в этом предрассветном скитании среди развалин и праха, появилась надежда снова себя обрести?

«Не будьте слишком справедливы!» — говорил своим немцам уже Клопшток; и эта мысль была, выражаясь тривиально, началом конца. Мы не можем быть вполне справедливы. Всякое отступление от безусловной справедливости чревато самыми чудовищными последствиями даже во внешнем мире; насилие над маленькими провинциями приводит через несколько столетий к гибели величайших государств. Но еще ужаснее потрясения, которые происходят в нашем внутреннем мире, стоит лишь нам открыть к нему доступ несправедливости. Фальсификация нашего национального характера, хвастовство, вызов, ложь и самообман как хлеб насущный, жадность как единственный стимул к жизни — такова была империя, к счастью, ушедшая в прошлое. И такова она была только потому, что в ее времена и во внешнем и во внутреннем мире на первом месте стояла сила и лишь на втором — право.

Сила вместо права означает во внешнем отношении войну, во внутреннем — тоже войну. Справедливость давно уже требует широкого осуществления социализма. Пусть она его теперь осуществляет. Мы за него не только разумом, но и всем сердцем. Мы желаем своим согражданам материального благополучия столь же искренне, как и самим себе. Они это оценят, если мы позаботимся и об их душевном здоровье. Душевное здоровье важнее; ибо судьба людей в большей мере определяется их манерой чувствовать и думать, чем экономическими условиями. Буржуа, рассуждайте справедливо! Если в каком-либо законодательном собрании вы получите большинство, не впадайте в роковое заблуждение, будто, проголосовав против тех или иных обоснованных притязаний социалистов, можно покончить с ними раз и навсегда. Но и вы, социалисты, рассуждайте справедливо! Если вы хотите осуществить социалистические преобразования только с помощью силы, не опираясь на сознательное мнение большинства, то вы ничего не выиграете. Диктатура даже самых прогрессивных остается диктатурой и кончается катастрофами. Злоупотребление властью во всех случаях одинаково ведет к смерти.

Не следует изображать дело так, будто максимальное обобществление человеческой деятельности — самое радикальное, что можно сделать в настоящий момент. Существует радикализм, оставляющий далеко позади всяческие экономические пертурбации. Это радикализм духа. Кто хочет быть справедлив к людям, не вправе бояться, поборник безусловной справедливости отваживается на многое. Если ему и приходится отступать перед насилием, все равно в его сдержанности, в его верности идее больше твердости, чем в любом насилии. Учись, наша Германия!

В этом Совете, намеренном давать только добрые советы, не раздастся ни слова в осуждение немецкой революции, даже если она предастся излишествам, ибо никакие ее излишества не сравнятся с преступлениями старого режима. У сегодняшних революционных фанатиков слишком много оправданий. Они получили их от тех всегерманских фанатиков, которым до вчерашнего дня принадлежало слово, которые только и ждут момента, чтобы снова его взять, чтобы еще раз опустошить землю, еще раз обесчестить ее и разорить. У кого было учиться справедливости революционерам, пришедшим к власти? Они же выросли во времена кайзера. Они говорят, что ни за что не откажутся от власти. Слова вполне кайзеровские. Кто так говорит, тому еще учиться и учиться законам подлинно свободного мира.

Мы собрались здесь, желая содействовать тому, чтобы нравственные законы освобожденного мира вводились в немецкую политику и определяли ее. Мы хотим, чтобы наша республика — до сих пор всего лишь случайный подарок поражения — получила, наконец, республиканцев. Мы не видим в республиканцах ни буржуа, ни социалистов. Это — зыбкое разграничение, а есть нечто более важное. Республиканцами мы называем людей, для которых идея выше пользы, человек выше власти. В среде республиканцев невинно осужденный — достаточный повод к самым ожесточенным моральным конфликтам, хотя бы они угрожали порядку, внутреннему миру, самой безопасности страны — и даже если эта республика — всего-навсего так называемая республика рантье. Империи же, будь она хоть трижды конституционной, такие моральные конфликты неведомы.

Пусть наша Германия будет такой справедливой, свободной и честной, как некоторым из нас мечталось и хотелось в самые черные ее дни, когда великое прошлое немецкого духа укрепляло нашу веру в его будущее. Что бы ни было, в этой стране в конце концов восторжествует дух. Он завоюет Германию и весь мир; подлинный победитель мировой войны только он. Кто станет ему сопротивляться, тот пропал. Кто его принимает, тот равноправен со всеми, тому все люди — братья. Наше примирение с миром осуществится во имя вечных идей, которые наконец-то стали у нас общими с ним. Мы, работники умственного труда, хотим быть в числе тех первых, кто помирит Германию с миром.

АНРИ БАРБЮСУ И ЕГО ДРУЗЬЯМ^{173}

аше воззвание позволяет нам причислить вас к своим единомышленникам. Нас могут заподозрить в том, что мы принимаем протянутую вами руку не с открытым сердцем, что нас принуждает к этому бедственное положение, в котором очутилась наша родина. Против этого подозрения говорит наше собственное отношение к войне: мы ее никогда не одобряли. Как это засвидетельствовано в документах, мы уже тогда стояли в оппозиции к кайзеровскому режиму. Но главным оправданием для нас служит вся деятельность нашего Союза^{174}, целиком направленная на то, чтобы посеять революционный дух в народе, добиться торжества справедливости и содействовать распространению благородной гуманности — лучшей гарантии против возникновения новой войны.

Наши заветные мысли перекликаются с вашими. Мы также стоим за духовный интернационал, за объединение борцов духа во всех странах. Для того чтобы жизнь народов строилась по велениям разума, необходимы совместные усилия всех мыслящих людей. Мы должны вскрывать гнусную и нелепую подоплеку ненависти, разобщающей народы мира, должны всячески выявлять и подчеркивать общность их духовной жизни, их характеров. Мы должны распространять убеждение в том, что ни одна культура не может существовать в отрыве от культуры других народов и что страна, которая замыкается в собственной гордости, идет к упадку.

Французы первые протянули нам руку; принимая ее, мы выражаем уверенность в том, что водворение мира между нашими двумя странами имеет особую важность и что сотрудничество между Германией и Францией, бесспорно, послужит ко всеобщему благу. Мы могли не понимать друг друга, пока форма и содержание национальной жизни были различны в обеих странах. В будущем разница между ними будет стираться, ибо теперь мы также являемся демократическим государством — да, демократическим государством, несмотря на то, что мы еще не избавились от многих пережитков старины. Как в былые времена Франция, немецкая республика, борясь и очищая себя, завоюет доброе имя, и наша совместная борьба за справедливость и за высокую человечность подготовит почву для того, чтобы обеспечить миру счастье, которого он жаждет.

Мы предлагаем, чтобы единомышленники Германии и Франции объединились для создания интернационала человеколюбия. Этим была бы заложена основа для духовного союза всех народов.

ИМПЕРИЯ И РЕСПУБЛИКА^{175} Май 1919 г. Статья опубликована после заключения мира

БУРЖУАЗНЫЙ ГЕРОЙ^{176}

ТРАГЕДИЯ 1928 ГОДА

ОТВЕТЫ В РОССИЮ^{185}

ДУХОВНЫЕ ВЕЯНИЯ В ГЕРМАНИИ^{186}

обращаюсь к господам, которые, я полагаю, никогда не были в Европе, а о Германии знают разве только то, что такая страна существует.

Однако надо сначала сказать, чьими духовными детьми являются немцы.

Страна немцев расположена в центре материка. Границы ее широки — слишком широки для того, чтобы их можно было надежно охранять, но как раз достаточно широки, чтобы к нам проникало то, что происходит у других, в частности духовные веяния. Особенно духовные. Немцы иногда даже возмущаются тем, что слишком многое проникает в Германию, но тут уж ничего не поделаешь. Такова судьба их родины — быть полем сражения международных идей, мод, вкусов. В этом их призвание.

Потому их национализм, в отличие от национализма других народов, обладает той ожесточенностью, которая походит на средство защиты против собственных внутренних опасностей. Они бы гораздо охотнее восхищались и подражали тому, что должны презирать и ненавидеть. В этом достойное всяческого уважения противоречие. Своего так называемого врага, французов, они, собственно говоря, любят. Вот в чем секрет. Между прочим, французы первыми догадались об этом. Теперь они подвергают свое отношение к немцам необходимому пересмотру и наталкиваются на неожиданности.

Но и немцам пришлось испытать нечто такое, чего они еще никогда не переживали. С 1914 по 1923 год, в течение десяти лет, их границы были закрыты, — это значительный отрезок человеческой жизни, существенный и для народов. Сначала была известная затяжная война, закрывшая границы Германии. Потом, — ибо несчастье никогда не приходит одно, — потеряли цену немецкие деньги. Невозможны стали ни путешествия, так как никаким количеством марок не оплатить ни одну иностранную гостиницу; ни импорт, — прежде всего, разумеется, импорт книг, ибо книги, как известно, являются предметом роскоши и в плохие времена сразу же исчезают, между тем как такие предметы обихода, как духи и сигары, можно еще раздобыть.

Никакого общения с миром, доходят только слухи. Монастырская замкнутость, и к тому же заботы — столь многочисленные, столь тяжкие, что и общение с миром не принесло бы счастья. Когда же деньги, наконец, снова поднялись в цене, было уже поздно. Слишком много детей умерло, слишком много сословий обеднело. Слишком много духовных усилий, слишком много духовной энергии было утрачено — по той простой причине, что их носителям нечего было есть. Если общение с миром на протяжении столь долгих лет сводилось к дешевой распродаже и попрошайничеству, то последствия этого будут еще некоторое время ощущаться.

Духовные запросы, которые появляются в такое время у изолированного народа, по крайней мере свободны от чуждых влияний и неподдельны. Подражание стало невозможным, мод больше нет. Снобы вымерли. Люди, считавшиеся благородными, не покровительствуют больше уму и искусству. До войны слово «благородно» было наиболее употребительным в немецком языке. Оно исчезло.

Поэты старшего поколения с начала существования республики приглашались на официальные торжества, но выглядели лишь как грустное напоминание о лучших днях. Их даже читали — в минуты грусти. Деятельность молодых писателей вызывала больше шума. Главным образом потому, что они сами поднимали этот шум. Бедняги, им ничего другого не оставалось. Прежде всего жить! В лучшие времена даже неизвестный начинающий писатель почти всегда находил кусок хлеба, и это давало ему возможность спокойно, неторопливо трудиться, вынашивать свое произведение, быть терпеливым. Теперь все переменилось. Эти юноши должны проложить себе дорогу немедленно. То, что они, подстегиваемые необходимостью, изготовляют, рассчитано на сегодняшний день, им нужно выдвинуться за ближайшие несколько лет. Потом хоть потоп. Вот результат повышения покупной способности денег.

Но в сущности им не очень туго приходится, все их продвигают, поощряют, печатают, ставят, замазывают их недостатки и делают их нескромными, — если они сами еще не стали таковыми, — и все это следствие раскаяния.

Родители чувствуют, — хотя и не признаются в этом, — что они неверно поступали по отношению к детям. Столько детей погибло, потому что родители жили неправильно. Неправильно хозяйничали, неправильно ввязались в несправедливую войну. Они хотели бы все отрицать, но тирания молодежи уличает их. Ибо старики смиряются из раскаяния. Они разрешают молодежи на людях и дома дерзости, которые раньше немедленно были бы пресечены. Прежде юность пряталась. Теперь же молодые поднимаются на цыпочки, простирают руки и провозглашают: «Мы молоды!» И этого достаточно.

Если кто прячется, так это старость. На глазах у стариков ретивые юнцы во времена экономического хаоса зарабатывали больше денег, чем им, старикам, довелось видеть в течение всей их жизни. Они с готовностью объявляют себя духовными банкротами и снимают с себя ответственность.

Молодость всегда права. Как бы то ни было, остается надежда. Те, чья жизнь не удалась, цепляются за соломинку. Ах, если бы снова стать молодым! Сделать все сызнова и лучше! Сохранить себя до тех времен, когда жизнь опять приобретет цену, — вот идея, обуревающая всех, кто по натуре своей склонен быстро отступать.

Страну охватила лихорадка омоложения. Есть курорты, пользующиеся славой омолаживающих. Там не найти свободного места, несмотря на очень высокие цены. Охваченные страхом, все прислушиваются к медицине, как только она сообщает, что теперь действительно найдено средство и ничто не может помешать человеку дожить до столетнего возраста. Казалось бы, с них, стариков, должно быть довольно, когда они видят вокруг себя последствия своих благословенных деяний. Так нет! Дай им дожить до ста лет! Все духовные запросы этого времени порождены самыми простыми, самыми примитивными причинами. Старики раскаиваются. Хотели бы начать жизнь сызнова. Но устали. Но обессилены — и старые и молодые.

Истерическое бессилие заявляет о том, что оно не видит новшеств, — они кажутся опасными, во всяком случае утомительными. Слишком утомительны, и потому непопулярны размышления над великим знамением, именуемым Россией. Но теперь держава коммунистов для Германии — уже не далекий, легендарный антипод, как, скажем, для Америки. Это ближайшая действительность. Германия всегда была так же обращена к Востоку, как к Западу. Свобода вторглась туда с пушечными залпами французской революции. Но прусская монархия существовала, лишь опираясь на царизм.

И вдруг Россия оказывается Азией и большевизм не касается немцев. Они не представляют себе, как с ним поступить. Приспособление? Самооборона? Ничего. «Русский большевизм — это местное, чисто русское явление» — вот излюбленное выражение. Бездеятельность оправдывает сама себя.

Бездеятельность национализма, естественно, не нуждается в оправдании. На что может он толкнуть безоружный народ, даже если бы этот народ не был уже умудрен опытом? Теперь нельзя не признать, что национализм, который не стесняется разглагольствовать, отнюдь не помышляя о деле, — одна из составных частей всеобщей усталости. Конечно, силы были бы употреблены с большей пользой, — ежели бы они имелись.

Для переутомленного поколения устаревшее столь же нереально, как и новое, национализм — столь же призрачен, как и большевизм. Националисты удовлетворяются в сущности формулами, хотя иногда они и стреляют. Они называют инакомыслящих «германофобами», так просто и несерьезно, словно говорят: «Добрый день, как поживаете?»

Все это вместе взятое не способствует счастью. Тот, кто устал, не имеет денег и пришиблен неудачами, хочет, несмотря ни на что, получать хоть какие-то удовольствия. Танцы — первое, чем занялись после войны, — все же не могут долго владеть душой. «Душа», это не очень употребительное в немецком языке слово, мало-помалу настраивается на то невыразимое, что сейчас происходит. Душа заявляет о себе; она требует.

Немцы были рады возможности заняться только экономикой. Никаких других обязанностей, никакой другой цели, только экономика. Но одна лишь экономика не приносит счастья, — немцы теперь со страхом убедились в этом. Они познали нечто такое, чего давно уже не ведали удачливые, гордые, — страх перед жизнью.

Страху перед жизнью противостоит религия, преимущественно только она. Никакой разумный идеал не в состоянии воскресить душу обывателя, — разумными считаются идеалы науки и политики. Конечно, многие юноши борются против «существующего общественного порядка» в бедных маленьких объединениях, богатых только духом, — они одни делают это ради души, все же остальные — разве только для того, чтобы побольше заработать. Но гораздо больше душ все же склонно к своего рода восхищению верой, которой они, разумеется, не обрели и обрести не могут.

Германия в целом страна неверующих, тем не менее со времени существования республики религиозно настроенные католики имеют столь сильное влияние и вес, что заговор душ должен, пожалуй, действовать в их пользу. Ныне широко распространено восхищение церковью, этим древним институтом, стремящимся к власти, и наряду с этим — все же и к человечности. По-видимому, церковь воздействует на это поколение, потому что она объединяет людей, самых разных людей, представителей всех сословий, имущественных положений, степеней образования, — потому что она примиряет, вместо того чтобы разобщать. Но и всякое иное движение, всякая мысль находит приверженцев, если только она противостоит невыносимой обстановке взаимной ненависти и обещает лучшее будущее.

Рассчитывай на добрые порывы в людях, являющихся в виде исключения не злыми, жадными или жестокими, — и ты будешь иметь успех. Философские системы, театральные постановки и утопии должны быть исполнены стремления к миру и закаленной в невзгодах любви, — тогда их принимают с ликованием. Страстное желание умиротворить и даже объединить Европу, весь материк проникло вплоть до кругов, зовущихся шовинистическими и потому, собственно, заинтересованных духовно и материально в ненависти между народами.

Правда, даже материальные интересы меняются — и в Германии и по ту сторону границ. Господа, к которым я обращаюсь, возразят здесь: «Вы, стало быть, говорите не только о Германии, — это мы уже давно заметили. То, о чем вы говорите как о чисто немецком, — стремление к омоложению, усталость и страх перед жизнью, может быть и еще что-то, о чем вы охотнее умалчиваете, — свойственно всем разобщенным маленьким странам вашего, даже в объединенном виде небольшого, материка. Даже закрытые границы не смогли, таким образом, помешать Германии пойти по общему пути».

Так обстоит дело. Я преклоняюсь перед вашей равнодушной прозорливостью. Я не могу сообщить относительно Германии ничего такого, что не распространялось бы на всех. Но с этим они, несмотря на свои смутные стремления, все же не хотят открыто согласиться. Каждый народ хочет иметь свое собственное несчастье. В этом состоит вся национальная гордость.

МОЛОДЫЕ ЛЮДИ^{187}

ашей молодежи пришлось — не по своей воле — пережить несколько бурных лет. Повинны в этом родители. Но ведь и сами родители не ведали, пожалуй, что творят. Родители всего мира не желают признать себя виновными в событиях последних одиннадцати лет. Тем самым они отказываются нести какую бы то ни было ответственность и за судьбы своих детей. Вообще последние годы заставили нас поверить в то, что понятие ответственности уже не существует. Тем усерднее стремятся все жонглировать этим словом. Для того чтобы осознать, что же все-таки называется ответственностью, рядовой обыватель по крайней мере должен верить в бога. Знакомство с естественными науками не даст ему этого понятия.

Итак, помочь молодым людям не может никто. Но они сами должны найти выход из создавшегося положения. Иначе остается предположить, что они лишены каких бы то ни было здоровых инстинктов, чего еще не бывало ни с одним поколением. Они сами себе помогут, и жизнь их потечет дальше тем спокойнее и устроенней, чем более бурно она начиналась. Молодые люди, начинавшие жизнь в окружении предметов весьма энергических — ручных гранат, колючей проволоки, через которую пропускают электрический ток, и еще бог знает каких ценностей и каких безумных падений и взлетов акций, — эти молодые люди станут потом самыми благонамеренными гражданами.

Эксцентричные девицы превратятся в почтенных мамаш. Без острой необходимости никто не уклоняется на долгий срок от общепринятой нормы. Молодых девушек, которые по обычаю и по характеру нашего времени ведут себя довольно свободно, ничто не вынуждает избегать привычных путей развития, а развитие это снова приведет их в обывательскую колею. Лишь немногие останутся по ту сторону. Новые общественные типы, как, например, холостяк в юбке, всегда производили впечатление дикое и даже болезненное. Но постепенно новое становится нормой. Нормальные люди прибирают к рукам освоенную форму, семья приспосабливается к ней. Гретхен спасена.

Юноши еще проще добираются до обывательских идеалов. Им нет надобности создавать какой-то новый тип. Раньше одни из них были героями, многие — просто пройдохами, большинство же с трудом совмещало в себе и то и другое. Они с головой уходили в социализм или в нацизм, большинство же — и в то и в другое. Чего же хотеть от них? Всякая жизнь должна израсходовать какое-то количество силы, а их жизнь с самого начала была отягощена избытком силы. Это приводит к расслаблению, за расслаблением же следует усиленная и разумная деятельность. Придут люди, чуждые гениальному, без особых духовных запросов, зато весьма сведущие по части техники и коммерции, не прожектеры и не смелые новаторы, весьма озабоченные вопросами накопления и сохранения, намеренно чтящие всякие предрассудки, пока и поскольку эти предрассудки кажутся им охранительными, придет поколение консервативное в основной массе своей — так это будет.

Контуры будущего уже вырисовываются, и ход политических событий уже зависит от него. Если бы не благосклонное попустительство представителей нового поколения, вряд ли можно бы понять тот факт, что промышленные магнаты по-прежнему имеют возможность так блестяще обделывать свои дела за счет общества и насаждать в правительстве свою агентуру. Это стало возможным только потому, что возлюбившее покой поколение теперь помогает закрепить результаты былых переворотов.

Результатом имевших место в Германии боев, восторгов и бедствий явился переход власти из рук дворянства и военщины в руки промышленников. Все прочие объяснения ложны. В течение какого-то периода они прятались за обманчивой видимостью, теперь у них и этого не осталось. Единственные люди, которые насладились плодами революции, — крупные промышленники.

Им помогали все. Но ведь и весь французский народ с 1789 года доверчиво делал революцию, именно такую, какая нужна была денежным мешкам. В 1815 году были торжественно закреплены результаты ее. Во Франции это назвали реставрацией, но возвращение дворянства оказалось неэффективным и недолговечным. Истинной целью было установление и мирное процветание новой власти — буржуазии. Правда, денежные мешки думали, что им нужна монархия для сохранения от посягательств народа всего, чем они владеют. Наших сегодняшних богачей республика вполне устраивает — таковы наши достижения за последнее столетие.

Конечно, такую революцию и сравнивать нельзя с настоящей революцией. Настоящая революция вовлекает широкие народные массы и служит их благу. А та, которую пережили мы, обогатила лишь немногих и ненадолго. Большинству же она принесла полное разорение. Кто заинтересован в том, чтобы сохранять существующее положение? Ведь не молодые же люди, полные зрелых сил? И тем не менее именно они его поддерживают, что можно объяснить их разочарованием, их неудачами, напрасной тратой сил. Ничего не урвав для самих себя, они тем не менее защищают интересы счастливцев, преклоняются перед чужим успехом, почитают сильнейших — это единственное, доступное им высокое чувство. Во времена самой страшной инфляции, когда ее инициаторы, непосредственно в ней заинтересованные, почти задаром прибрали к рукам всю Германию, мужчины в самом расцвете сил, здоровые, преуспевающие дельцы, говорили: «Слава богу, что у нас есть Стиннес!»^{188} Трагическая усталость.

Теперь, правда, она не так безгранична. Это выражается в создании рейхсбаннера, то есть подлинно народного движения — безразлично, будет оно иметь успех или нет, — движения за избрание республиканца на пост президента^{189}. Об это движение уже сегодня разбиваются притязания плутократов, и точно так же будут они разбиваться впредь. Пока достаточно одного — сохранить республику. При всем нашем уважении к поколению, процветающему сейчас, мы вынуждены сказать: выше ему уже не подняться. После всего, что ему пришлось перенести, оно заслуживает бережного отношения, особенно если ему удастся сохранить республику.

Настолько у него достанет политического разумения, которое весьма схоже с практическим разумом. В остальном же ему очень мешает унаследованная романтика — вопреки обилию в его жизни суровых фактов. Одних фактов недостаточно, ум должен еще уметь отрезвлять. Каждое поколение обязано для самого себя создавать осознанное и оформленное представление о жизни — без такой доли духовного честолюбия просто нельзя обойтись. У нынешнего поколения этого честолюбия нет. Жизненные явления проходят мимо его сознания. Оно отвечает на них лишь порывами. Как мало в нем жажды знаний! Как много притворства и наивных иллюзий! Слабое понимание политики, присущее этому поколению, тесно связано с тем, что этим поколением не создан еще искренний и ясный роман об общественной жизни. Отсутствие политического чутья обусловливает и все общие слабости. Глубоко ошибочно считать, что у народа, которому ты отказываешь в политическом чутье, могут быть первоклассные творения. Если у какого-то поколения нет политического чутья, то и достоинства его творений очень сомнительны. Если какому-то народу не сопутствует удача в политике, ему следует заново пересмотреть все им продуманное и свершенное. Только в этом его судьба. Никакое загадочное политическое чутье тут не поможет.

Скоро должна прийти пора более жизнерадостного поколения. У молодежи 1925 года есть младшие братья, которые скоро выступят на сцену и которые еще не израсходовали своих сил. Лет пятнадцать — двадцать спустя после войны умение жить достигнет своего апогея, а дух — своих высот. Ущемленное большинство сможет, наконец, использовать существующую расстановку сил, которую сегодня оно не хочет даже осознать. Это большинство не совсем еще уразумело, что оно проживает в республике и потому само является хозяином всего. Но это еще придет. Плутократам недолго осталось радоваться, созерцая свою консервативную республику. Превосходство республики в том и состоит, что она может и даже должна превратиться в прогрессивную. Монархия же всегда остается неизменной.

И в 1890 году пришло неплохое поколение, лучше, пожалуй, если поразмыслить, чем все другие. Интеллигенция и молодежь с общественными интересами, рабочие, полные веры и жажды знаний, — общество, расцветающее и в хозяйственном отношении и отмеченное ростом духовных ценностей. Однако расстановка сил во времена монархии была несокрушимой и незыблемой; никакой рост самосознания не мог тут помочь. Мой недавно вышедший роман «Голова» изображает то трагическое поколение. Для талантов тогда был только один путь — в литературу, власти располагали лишь позициями, однажды завоеванными, оппозиция оставалась на улице тем вернее, чем сильнее была ее воля к обновлению.

В республике 1940 года господствовать будет именно она.

НОВЫЕ ЗАПОВЕДИ^{190}

«есять лет быть во главе!» — сказал один из современных писателей Франции. Это казалось ему самым большим из возможных успехов, — и не только ему одному. Примечательно, — и это ни для кого больше не секрет, — исчезновение понятия «слава». Куда оно девалось? Временный успех, может быть, еще один успех, потом последний, а за ним, вероятно, полное забвение: не это ли чувство испытывает человек, усталый духом?

Слава составляла романтику буржуазного мира, она предполагала долгую жизнь личности, устойчивую память мира, справедливость потомства, но прежде всего — продолжительное бытие всего сущего. Как только настоящее и будущее ставятся под сомнение, слава тотчас же рушится. При таком непрочном положении настоящего и будущего выжидательная позиция литератора уже есть проявление мужества, если это не простое легкомыслие.

Во времена расцвета буржуазии, когда она еще верила в себя, даже ее романтика была солидным капиталовложением. Работа в мансардах могла еще как-никак принести бессмертие, а пожизненный, непрерывный труд над словом мог породить великое сокровище, шедевр. Это ценность, непреходящая во все времена, и «Мадам Бовари» стала рядом с творениями Гомера.

Начинающим советовали: «Работайте над своей книгой много лет! Будьте беспощадны, будьте новаторами! Пишите для себя, а не для других! Вы не должны ни до кого опускаться, пусть ваша сила заставит других подняться до вас!» Так оно и получалось — через пятнадцать лет. Сколько бы это ни длилось, но даже и то время, в течение которого мы были известны только посвященным, было благословенным, — я это знаю. Это было самое благословенное время нашего жизненного пути.

Сегодня же начинающий сразу обращается к спортсменам. К танцовщицам и пловцам вместо посвященных. Среди его читателей нет ни одного просто образованного человека, почти никого, кто ставит литературный труд неизмеримо выше бокса, и уж наверное ни одного человека, который считал бы начинающего писателя выдающейся личностью. Хочет ли он, несмотря на все, идти своим особым путем, лишь с несколькими избранниками? Но для этого необходимы деньги. Люди, терпеливо осуществлявшие свои литературные идеалы, раньше имели ренту, пусть маленькую.

Юношам, которые обращаются ко мне, я отвечаю: «Вы должны добиться успеха. Но в состоянии ли вы угождать миру и все же не обманывать самих себя? И литературные мечты осуществлять и добиться хорошего сбыта? Теперь это случается уже чаще; кто помоложе, умеет, конечно, приспосабливаться к условиям своего времени. Надо надеяться, вы тоже сумеете. Я не думаю, что для вас подходят устаревшие советы: работайте над книгой много лет и т. д. Ведь тогда ваша книга никогда не будет закончена, материальные затруднения помешают этому. Социальные условия не допустят этого. Ваша книга не будет органичной, она не сможет жить».

Литература живет жизнью своего времени, — перешагнуть через свое время она не может. Ценность ее ныне измеряется произнесенным словом. Хороша лишь та фраза, которая только-только сошла с торопливых уст. Твое дело построить ее так, чтобы отнюдь не святые уста освящались ею незаметно для самих себя. Мера ныне — движение, но при всем том не умножай распространенной ошибки, будто транспорт заменяет мировоззрение. Но для того чтобы люди, могущие быстро передвигаться, все же уважали дух, сделай зримыми его крылья.

Стремительно меняющиеся направления от импрессионизма до экспрессионизма были признаками распада, эпоха шла на убыль. Не прибегай для собственного спасения ни к какому другому направлению, кроме близости к жизни. Оно самое трудное, хотя и самое ясное. Наш мир еще не сложился окончательно. Немногие капиталисты не заменяют бывшего буржуа, по смешанный потомок буржуа еще часто противится тому, чтобы быть простым рабочим. Безыменные силы господствуют над армиями пролетариев с различнейшими заработками; но если все идет хорошо, гарантирована разве только сообщность этих сил. Каждый в отдельности так же мало уверен в своем завтрашнем дне, как и ты сам. Как и у тебя, вся его опора и достаток — в его труде.

Придай ему мужества! Он должен подобно тебе быть мобилизован для успеха и потому исполнен сознания творческой миссии самой работы. Возникает новый социальный мир, и авторы романов и комедий попадут туда лишь в той мере, в какой они сами в него проникнут. Они тоже будут подвергнуты испытанию, насколько они отвечают общественным требованиям. Решающей будет их полезность.

Изворотливостью ничего не добьешься. Приподнятостью, динамичностью и нравственной беспечностью тем более ничего не добьешься, — динамичность, напротив, может быть лишь средством к достижению нравственных целей. Подлинной тайной возникающего мира является его мораль. Новые люди приносят с собой ту мораль, которая помогает им жить; только в новых обществах мораль играет роль жизненного фактора. Внешняя сумятица, борьба и тот факт, что для сомнений не остается места, — может ли быть обстановка благоприятнее для принципов?

Простые принципы. «Передай своим детям пример вместо денег, которые ты не можешь оставить им в наследство!» — «Вместо мнимых связей и уловок, которые должны принести деньги, или других благ, которые не освобождают больше от зависимости, положись на реальное дело, на мост, который ты строишь, на камень, который ты кладешь!» Так бывает в жизни, и комедии и романы, для того чтобы оказывать воздействие, должны показать людей такими, какими они могут стать. Нужно показывать людям только их самих и опрощать и без того уж простое поколение. Делать это — значит выйти за пределы времени и даже, как может показаться, ополчаться против него.

Моральные факторы начинаются там, где обесцениваются идеологии. Все они — осколки прошлого, все они буржуазные и уже бесполезны. Прежде не спешили действовать, теперь же действуют хотя бы только потому, что живут. Романы и комедии по крайней мере делают доступной идею сегодняшнего дня. Будущее, все далекое и то, что происходит не сейчас и не здесь, едва ли может обрести осязаемый смысл для данного поколения. Кто понимает утопии? Интеллигент, который не верит в них. Кто понимает прошлое? Уж конечно не тот, кто лишен памяти.

Именно новое значение морали дает литературе новые надежды. Она будет существовать, ибо моральным факторам она способна придавать более убедительную форму, чем киноискусство, как бы оно к этому ни стремилось. Киноискусство обладает другой особенностью. Оно раскрывает внешний мир, создает иллюзию движения, оно ласкает глаз, но не сердце. Впрочем, оно имеет тенденции, большей частью плохие тенденции; но даже будь они хорошими, где тот окрыленный и прозорливый дух, который чудесным образом возвышает человека и которому не доступно ничто человеческое? Слово — вот что, как во все времена, покажет обретшей новую душу эпохе ее моральную картину.

Оглянемся на недалекое прошлое, — в какое время слово было особенно могучим? В какое время оно считалось серьезным искусством, а не просто любительством? В эпоху натурализма, который больше интересовался нравами, чем самим искусством. Только натурализм охватил «народ», хотя это были и буржуа, которые после «Ткачей»^{191} подделывались под народ. Натурализм был преждевременным, он создавал впечатление, будто мир бедных людей уже существует. Сегодня он действительно существует. Его рабочая мораль была требованием, а не действительностью, она находилась еще в состоянии борьбы с существующим миром, она была полна горечи. Сегодня она была бы деловой и чистой.

Имена натуралистов продолжают жить. Слава еще существует. Не обращать внимания на славу, стремиться своим творчеством быть просто полезным там, где на карту поставлено нечто большее, чем слава, — может быть, это и есть тот путь, который приведет тебя к славе.

БЕЗНРАВСТВЕННАЯ ПАЧКОТНЯ^{192} (Против цензуры, за подлинную нравственность)

акон о цензуре, который пытаются протащить^{193} под именем закона о безнравственной пачкотне, сравнивают с юридическими новеллами по делу Гайнце. Однако эти новеллы причинили немало беспокойства и «попортили немало крови» Вильгельму II. Кайзеру пришлось пойти на попятную, потому что все общественное мнение — исключая просвещенных обскурантов — выступило против цензурных ограничений и выступило со всей резкостью.

В наши дни не так уж часто дают решительный отпор гораздо более грубому и наглому, чем когда-либо, наступлению на духовную жизнь. До наших протестов я не видел, чтобы кто-нибудь придавал этому делу большое значение. А между тем прежний закон предусматривал только судебное преследование автора и произведения. Общественность была в курсе происходящего и могла влиять на исход дела, свободно высказывая свое мнение. Но новый закон о цензуре вводит тайные процедуры. Тайное судилище должно рассматривать каждую книгу негласно и бесконтрольно, не принимая во внимание никаких возражений.

И в осуществлении связанных с этим законом мероприятий даже не предусматривается единообразия для всей Германии. Многочисленные цензурные Комитеты будут выносить различные постановления, но их запреты будут иметь силу по всему государству.

Центральный цензурный комитет — хотя бы из политических соображений — будет только подтверждать уже принятые решения. Единственное, что он может сделать, — это ухудшить их.

Члены органов цензуры будут назначаться местными административными властителями по своему произволу. Те, кто понимает и любит литературу, или даже просто духовно одаренные люди, окажутся в меньшинстве. Прочие же смогут без дальних разговоров отклонить книгу хотя бы потому, что она непонятна для них.

В качестве предлога, оправдывающего необходимость этого закона, выдвигается так называемая «охрана юношества». Что за гнусный предлог! Кто может принимать его всерьез? Книги не должны выставляться, не должны продаваться ста взрослым, потому что сто первым покупателем может оказаться подросток. Естественно, это относится к тем книгам, цена которых колеблется сегодня от шести до десяти марок и которые дети не в состоянии приобрести. Само собой разумеется, это относится и к тем книгам, о которых беспечные дети вообще не имеют ни малейшего представления.

Подлинно низкопробную литературу, если допустить, что она вообще сегодня продается и что она действительно, как это утверждают, производит опустошения среди молодежи, можно было бы вытеснить литературой более высокого качества. Эту литературу — при помощи государственных субсидий — можно было бы дешево распространять среди народа. Для этой цели пригодились бы средства, выделяемые на содержание будущих органов цензуры. В крайнем случае можно было бы запретить выдавать юношам книги, не прошедшие соответствующего одобрения.

Впрочем, безнравственность всего юношества можно объяснить только условиями жизни, но никак не чтением литературы. Лишенное чувства ответственности, старое поколение оставило в наследство детям грубую и бессмысленную жизнь. Война и послевоенное время, инфляция, беззастенчивое ограбление слабых, нужда, увольнения, слишком жестокая и слишком ранняя борьба за существование — все это сказалось на воспитании юного поколения. Подобные времена и без книг порождают наивные взгляды и убеждения, в которых часто нет места для уважения к человеку. Нравственность — это не что иное, как уважение к человеку. Сначала надо переделать жизнь в духе человечности, дать юношеству уверенность, что это нечто большее, чем арена для свирепых зверей. Одним из последствий этого было бы то, что хорошая литература вытеснила бы плохую.

Что за пропасть невежества и ханжества! Утверждать, будто путем конфискации книг можно излечить юное поколение, которому даже сама радость жизни отравляется изо дня в день. Как раз такие установления, как органы цензуры еще более отравят ему радость жизни. Злоупотребления власти, пренебрежение к духу, чванство заурядных и ограниченных лиц, от преследования которых не свободна даже человеческая мысль, — появление испорченной, безнравственной молодежи вызывается в действительности всеми этими чудовищными нарушениями человеческих прав.

Будьте настороже! В органах цензуры будут представлены интересы властей предержащих. А власти предержащие не потерпят ничего, что направлено против них. Они не допустят печатных выступлений против них. Это просто и ясно. Не вызывает сомнений и то, что вторжение чуждого элемента в духовную жизнь привело бы к расколу в среде интеллигенции. Интеллигенция обеднела со времен инфляции, экономические трудности во многом отрицательно отразились на ее духовном развитии — иначе никто не посмел бы выдвинуть проект подобного закона. Впрочем, если бы осуществилось самое худшее, для многих это было бы поучительным уроком. Они тотчас же осознали бы, до чего уже дошло дело.

Несомненно, что принятие этого закона имело бы далеко, очень далеко идущие последствия для всех тех, кто еще пользуется духовной свободой. Нельзя ограничиваться борьбой против законов. Государственный строй, который, очевидно, не уважает и не охраняет мысли и слова и даже предает их врагам, заслуживает презрения, как если бы он сам боялся мысли и слова. А это не остается без последствий. Никогда не остается без последствий.

СОВРЕМЕННЫЙ ТЕАТР^{194}

НАШЕ ВЛИЯНИЕ И СОВРЕМЕННОСТЬ^{195}

НЕМЕЦКАЯ РЕСПУБЛИКА

оворя по-немецки, немецкий республиканец средних достоинств твердо знает о своем государстве лишь одно: он знает, что это выгодное дело. Монархист придерживается о республике точно того же мнения. Да и вообще монархистов уже давно нет в природе. Есть только люди, превратившие свои былые монархические замашки в средство наживы. Кто готов поступиться своими замашками, того допускают в дело. Монархист превращается в заурядного республиканца, республика же приобретает по части лживости придворный оттенок.

Немецкий монархо-республиканец в душе своей — советник правления. Он взирает на платежеспособную толпу, как правление банка — на мелких акционеров. Последние не должны иметь никакого влияния, и участие их в прибылях следует по возможности ограничить. Отсюда проистекает разбавление капитала, сопровождаемое красивыми словами об общем благе. Каждому члену правления принадлежит несколько голосов, и до самой своей смерти он так и не поймет, что две трети голосов все-таки находятся в руках оппозиции.

Две трети немцев — рабочие и служащие, но где и в чем это сказывается? Среди оставшейся трети денег тоже почти ни у кого нет. Деньги по сути дела правят здесь единовластно, они приобретают исключительную ценность. Но правят деньги не потому, что они есть у нескольких человек, а потому, что все остальные денно и нощно мечтают о них. Потому что это всеобщая мечта. Потому что работу свою, которая на деле составляет всю их жизнь, люди почитают далеко не так, как почти для всех недоступные, чуть ли не воображаемые деньги.

Это — новшество послебуржуазной эпохи. Люди еще не знают, что теперь уже ничто не изменится, что мы навсегда останемся просто рабочими. Признай мы это, все тотчас бы приобрело совсем другой и более терпимый смысл. Но поскольку мы этого не признаем, мы разбрасываемся по мелочам и позволяем себя обманывать. Наше участие в прибылях, если только с ним будет связано наше представление о республике, легко уменьшить и свести к нулю. Искусное правление легко справится с этим.

Правда, мы с тем же успехом могли бы придерживаться совсем другого мнения о республике. Мы могли бы высказать иную мысль и отстаивать ее: республика — это мы сами. Мы взлелеивали эту мысль уже в годы монархии, ибо мир трудящихся уже тогда выступал против облеченных правами, и авторитет уже тогда отступал под натиском критики. Война была лишь очередным поворотом истории, не будь этого поворота, история все равно подарила бы нам республику. Никто ведь не станет утверждать, что великие перемены можно было предотвратить и что наше теперешнее положение есть чистая случайность.

Республика стала свершившимся фактом, она существует как выражение трудящихся масс, которые верят в справедливость и убеждены в силе разума. Таковы мы все, пока правительство не оглупит нас. Когда республика говорит нам о делах, не имеющих отношения к коммерции, мы начинаем прислушиваться к голосу своего сердца, ибо только там живет образ республики. Республика говорит нам о возвышенном. О том, что должен воцариться мир. О том, что должен повыситься общий жизненный уровень. О том, что никому не должно быть отказано в образовании, которое духовно вооружает человека для жизни.

Правительство со своей стороны вместо мира создает стальной трест. Мы ни разу не слышали от него ни единого слова о том, что мы хотим быть друзьями Франции. Мы можем быть лишь ее компаньонами. Каждое движение республиканского чувства должно бы сегодня толкать нас в объятия Франции. В ней воплощен наш государственный идеал — идеал людей более счастливых. Франция опытнее в этом вопросе, чем мы, она могла бы нам помочь, ее духовное признание пошло бы на пользу нашему государству… Но не тут-то было! Неприкрытый национализм создает железный картель и называет это взаимопониманием.

В один прекрасный день картель может отслужить свою роль и стать излишним; тогда они извлекут на свет божий «заклятого врага» или заставят этого врага выступить вместе с ними против других врагов. Рейхсвер требует куда больше средств, чем кто-нибудь способен или имеет право представить себе. Какое большинство несостоятельных избирателей могло уполномочить своих депутатов голосовать за армию, которая уже сейчас лишает избирателя всего, что он хотел бы иметь для себя — реальную помощь по безработице, снижение пошлин, государственную заботу о культуре и человеке, а в один прекрасный день на полях сражений лишит его и самой жизни?

Какие избиратели из неимущих уполномочили своих депутатов повышать пошлины на привозную муку? Из-за какого предательства, из-за какой подлости, совершенной из ненависти к духу, то есть иначе говоря, ненависти к обществу, появляются законы против свободы мысли и выступлений, хотя совершенно ясно, что в стране нет сколько-нибудь значительного большинства, желавшего этих законов и могущего себе отчетливо представить их последствия. Какое дело депутатам — две трети из них избраны от единого прусского государства — какое им дело до «федерализма» — а они злонамеренно голосуют за него с единственной целью вызвать социальный регресс. Не соберет большинства по стране и конкордат или сходный с ним закон о школе. И, несмотря на это, нас хотят вернуть вспять, к временам Вильгельма — в общественном и духовном смысле — последнее тоже лишь ради общественного воздействия!

Все, без исключения все мероприятия правления этой акционерной компании сознательно идут на обман и ущемление прав малых сих. Мы есть страна демократическая, насилие вышло у нас из каждодневного употребления, малым дано право голоса — но это право служит им же во вред. Тоном глубокого убеждения малым доказывают, что задача их в том и состоит, чтобы позволить сожрать себя. Сейчас у нас идет очередная кинокартина, призванная морально оправдать производство оружия: нельзя-де лишать рабочего куска хлеба. Хлеба! Куска кислого, черствого хлеба, за то чтобы рабочие снова позволили, когда придет срок, отравлять себя газом ради работодателей. Такова лицевая и такова оборотная сторона морали республиканского акционерного общества.

Какова мораль, таков и дух, таково и сердце. Тем людям, которые образуют в рейхстаге откровенно реакционный блок, направленный против неимущих, которые превосходно чувствуют себя в этом блоке даже тогда, когда он проводит закон об уменьшении детских рационов — тем людям нельзя внушить, что они мерзки, омерзительны в сути своей. Если бы они могли увидеть себя со стороны, они бы не сделали по крайней мере последнего. Нравственность как внутренняя эстетика им незнакома. Они знают лишь само слово «нравственность» как вспомогательное средство для того, чтобы кого-нибудь одурачить. В душе своей члены правления и в жизни зачастую тоже весьма склонные к этой должности, они не находят времени, чтобы чему-нибудь учиться.

В лучшем случае их можно попросить снова пробежать то, что они в дни своей молодости — пусть даже без особого успеха — изучали на школьной скамье: повторить букварь с поучительными историями, а также перечитать проповеди.

ВЕЛИЧАЙШЕЕ НЕСЧАСТЬЕ

исательница фрау Берта Ласк подвергнута полицейскому и судебному преследованию одновременно в Берлине, Касселе и Галле. Она обвиняется в подстрекательстве к государственной измене. Она ставила пьесы. В них, по мнению юристов, она призывает к гражданской войне, а также подстрекает к насильственному изменению конституции. А все юристы, как известно, являются ревностными стражами конституции.

Поступки, противоречащие закону, мы обычно представляем себе как темные, загадочные махинации. Что за вздор! Писательница фрау Берта Ласк нарушает закон на глазах у тысячи шестисот человек, в ярко освещенном зале и при всеобщем ликовании. Поразительно! Однако юристов не поражает то, что столько народу в самые обычные времена выступает против того, что они именуют законом.

Самих постановок я не видел и не должен видеть. Достаточно того, что они доставили духовное удовлетворение тысячам людей и могли бы доставить его сотням тысяч, если бы не наложенное на них запрещение. «Лейна 1921» без сомнения воссоздает перед рабочими зрителями картины их прошлой жизни, той самой жизни, тяготы которой испытывают на себе сотни тысяч людей. Юристы же смотрят на это дело иначе, а именно так же, как и враги рабочих. То, что знают и видят рабочие, не должно показываться на сцене: отсюда запрещение.

«Драма-ревю» под названием «Завеса ядовитого дыма над Советской Россией», очевидно, отражает в образной форме мечты, порожденные отчаянием и надеждами. И эти мечты живут в бесчисленных сердцах — рядом с ненавистью к своему настоящему, которая приводит людей к коммунизму, рядом со стремлением к лучшей доле, которое привлекает людей на сторону Советской России. Но мечты не должны жить в человеческих сердцах, они не должны воплощаться в картине или пьесе; открыто выраженные, они тотчас же навлекают на себя гонения.

«Женитьба Фигаро» также призывала к гражданской войне, она также подстрекала к государственной измене, как и «Лейна 1921». Однако она была поставлена на сцене и ее не преследовали. Как раз те, против кого было направлено острие сатиры, рукоплескали комедии. Это было неблагоразумно: последовала революция. Поскольку, к счастью, «Лейна 1921» запрещена, революции больше не будет — таково убеждение юристов. А кому, как не им, разбираться в этом деле?

Эти люди появились сто лет тому назад. Это они посадили в тюрьму Готфрида Кинкеля и Фрица Рейтера, изгнали Гейне и Гервега и возомнили, что спасли этим феодализм. С таким же явным успехом они спасают теперь плутократию. Буржуазия смотрит на это и считает, что на этот раз все в порядке. Прежде она сомневалась. Прежде она стояла за свободу мысли — правда, по зрелом размышлении, она удовольствовалась требованием свободы для собственной мысли. Пролетарская мысль совпадала с понятием свободы мысли, только пока буржуазная мысль еще была недозволенной. В то же мгновение, как буржуазная мысль воплотилась, наконец, в буржуазной республике, пролетарская мысль оказалась под постоянным запретом.

В конституции, столпами которой являются юристы, также записано кое-что о свободе слова и печати. Имеется в виду буржуазное слово, буржуазная печать. Тысячи инакомыслящих хотели бы собраться, для того чтобы увидеть на сцене то, что они уже знают, — свою жизнь, и то, во что они верят и о чем они мечтают, — свое будущее. Запрещено.

Конечно, рабочие и не помышляют свести свою деятельность к посещению театральных представлений. Пролетариат давно уже не живет одними мечтами, он вышел из стадии подготовки к развитию или к «государственной измене». Многое уже сделано им. У него свой собственный метод воспитания юношества. У него новая система образования, своя форма пропаганды, превосходство которой неоспоримо, еще не виданные способы взаимной выручки. Его ряды непрерывно пополняются — в этом также один из залогов его успеха. Пролетариат образует ядро общества, в котором осуществлены замечательные преобразования. Самостоятельно выработанные идеи и представления, собственный исторический опыт, пример по ту сторону границы, растущее возмущение господствующим злом, цель, правильность которой не вызывает сомнений, — все это дано ему. На его стороне все, что есть действительно живого. Кто может наложить запрет на это? Кто может наложить запрет на драматическое выражение жизни?

Своими запрещениями юридически образованные тупицы пытаются уверить юридически необразованных, что мир топчется на месте. Все, что исходит от плутократии, для этих тупиц «прогресс». Все, что сверх этого, — большевизм, подлежащий запрещению. Они называют большевизмом простое предположение, что в мире что-нибудь может изменяться, между тем как перед их глазами все ежедневно меняется.

Эти люди заслуживают глубокого сожаления — больше, чем их жертва, больше, чем писательница фрау Берта Ласк. Теперь повсюду имеются несчастные люди, которым преследование их убеждений причиняет жестокую боль. И у них есть одно преимущество перед их мучителями. Их положение можно ненавидеть, но не презирать. Им нечего стыдиться. Они не нарушают свобод, без которых сами были бы ничем, и не отвергают истин, после того как те перестают служить их выгоде. Погрязнуть так глубоко в несправедливости — значит отречься от духа, а это всегда величайшее несчастье для людей, независимо от их профессии и классовой принадлежности.

ЗАБЫТЫЕ С 1919 ГОДА

звестно ли, что десять рабочих — депутатов Баварской Республики Советов — еще и поныне находятся в заключении? Обстоятельства этого дела возникли у меня в памяти в связи с промелькнувшими в печати сообщениями. Ведь мы привыкли останавливаться только на самых тяжелых случаях. Так, Макс Хольц приговорен к пожизненному заключению, а эти рабочие только к двенадцати или пятнадцати годам. Для того, кто сможет все вынести, жизнь на этом не кончается. Причем, мы можем быть уверены, что судьи приговорили бы их к пожизненному заключению, будь их проступки хоть мало-мальски серьезными. Пятнадцать лет тюрьмы — это пустяки, после Баварской республики их давали за неуместное любопытство и невольную усмешку.

Как стары эти дела! После печального конца своей республики баварцы, как и все немцы, познали немало иных горьких истин, вытекавших из совершенно противоположных явлений. Кстати говоря, большинство немцев лишилось имущества отнюдь не из-за мюнхенских республиканцев, которые в лучшем случае конфисковали только яйца в домах богачей.

Мы живем в привычных заботах о собственных нуждах в мире, который с 1919 года совершенно преобразился и заметно утратил вкус к политике. А тюрьмы цепко хранят живые воспоминания, которые, ко всеобщему удовольствию, давно были бы преданы забвению. Все изменились, и только бедняк, приговоренный к двенадцати годам тюрьмы за 1919 год, в письме к дочери еще говорит о верности своим убеждениям. Освобожденный своевременно, он, вероятно, отдался бы всей душой пчеловодству.

Говорят, что рейхспрезидент не объявит амнистии по случаю своего дня рождения, будет только помилование. Забытым с 1919 года это не сулит ничего хорошего. А нация? Имеет ли она право оставаться равнодушной — ведь на нее ляжет вся ответственность? Судьбы, подобные этим, создает ее собственный кризис, и она должна отвечать за них. Не потому ли она предпочитает предоставить тех, кому выпала такая судьба, на волю случая? Правда, Помпадур тоже замуровала в Бастилии человека, имя его Лятюд, и только десятилетия спустя его там разыскали. Его проступок и в то время был пустяковым, в наш век его и вовсе не понять. Сейчас такому же дикому произволу попустительствуем мы сами — да, мы сами.

Я взял на себя смелость предложить рейхстагу как можно скорее взять судьбу амнистии из рук одного человека, который не в силах обо всем помнить. По-моему, это станет возможным лишь тогда, когда будет принят закон, по которому все политические приговоры через определенные промежутки времени будут пересматриваться и отменяться, если, во-первых, осужденный не пролил кровь и подвергся судебному преследованию за те или иные убеждения и если, во-вторых, обстановка в стране и умонастроение ее граждан изменятся до такой степени, что сохранение в силе старых приговоров покажется противоестественным.

Опасности и трудности, которые юристы несомненно усмотрят в этом предложении, преодолимы и должны быть преодолены. Ни при каких обстоятельствах не может быть ничего нетерпимее и страшнее положения, когда людей пытают, истязают до смерти за вину, которая уже давно перестала быть виною.

АМНИСТИЯ (Речь, произнесенная на митинге в театре на Ноллендорфплатц 18 октября 1927 г.)

еред объявлением амнистии, предвидя, что она не сулит ничего хорошего, я позволил себе внести одно предложение. Я требовал, чтобы рейхстаг принял закон, который сделал бы ненужной любую амнистию. Все политические приговоры через определенные промежутки времени должны пересматриваться и отменяться, если, во-первых, осужденный не пролил кровь и подвергся судебному преследованию за те или иные убеждения и если, во-вторых, обстановка в стране и умонастроение ее граждан изменятся до такой степени, что сохранение в силе старых приговоров покажется противоестественным. Я верю, что такой закон оказал бы иное воздействие, чем это недавнее подобие амнистии. Раньше других ощутили бы преимущества этого закона политические заключенные с любыми убеждениями.

Амнистия не распространялась бы, как теперь, только на заключенных, чьим убеждениям сочувствуют те, кто властен освобождать от ареста. Вы сможете оценить всю важность моего предложения, когда ознакомитесь с проектом нового свода законов. Ведь его составители, правда в запутанной и витиеватой форме, обязывают судей оправдывать только благонамеренных.

Что же произошло в действительности? В крепости Голнов шестнадцати политическим заключенным милостиво подарено в общей сложности двадцать семь месяцев, а одному, только одному, — семьдесят два месяца. Эти шестнадцать, разумеется, рабочие, тот один — офицер. Но в Голнове все еще было сравнительно пристойно, во всяком случае лучше, чем в других местах. В Рурской области двадцать четыре политических отбыли сообща сто восемьдесят семь лет каторги и девятнадцать лет тюрьмы. Помиловано было только пять, причем один освобожден на семь лет раньше. Однако ему угрожал новый арест. Он избежал его лишь благодаря помилованию. В Вюртемберге из девятнадцати заключенных помиловано было только четыре, причем вскоре же после амнистии было арестовано восемь рабочих. Восемь минус четыре, — правосудие и на этот раз выгадало четверых.

Хольц не был освобожден. Как это получилось? Он отказался от помилования. Никто не может быть помилован вопреки его желанию, — нет, правосудие не так бесчеловечно! Отказался бы он и от всеобщей амнистии? От амнистии, которая дала бы свободу и его товарищам? Вряд ли. Поэтому-то департамент юстиции побоялся предложить ему амнистию. И вот уже имеются веские основания к тому, чтобы только помиловать, но не амнистировать. Хольц, которого вся Германия считала невиновным, должен теперь уж и подавно оставаться в тюрьме. Иначе судьи утратят свой престиж, так им это, по-видимому, представляется. Они все еще не понимают, что для них это не так уж просто. Они уже добились того, что даже добрый порыв с их стороны не принес бы им пользы, так как может вызвать в народе лишь недоверие — ведь это так не похоже на них. Прояви они справедливость — и престиж бы укрепился, но утратить, утратить его еще больше? Нет, это не каждому дано.

Вернемся к баварцам! Господа! Я был сурово принят большинством из вас, потому что не осудил публично единственную ошибку баварской юстиции. Но разве мало ошибок, заслуживающих большего внимания? Бывает такая степень отчаяния, что с этим ничего уже не поделаешь. Презрение к ним было настолько сильным, что все от них отвернулись. Безграничное презрение порождает отчаяние.

Сейчас в Баварии якобы освободили республиканцев с 1919 года, всех, кроме двух. На самом деле их осудили условно, и срок их заключения кончается лишь в 1936 году. В течение этого времени их могут в любую минуту вновь упрятать в тюрьму. Достаточно жестоко и зло! Но это не идет ни в какое сравнение с теми условиями, в которых находится Линднер. Может быть, именно Линднера не нужно было задерживать! Любой другой мог быть примером несправедливого обращения, но ведь этот мясник Линднер — юридический близнец графа Арсо-Валлея. Это говорит о многом, куда больше, чем можно себе представить. Из-за Арсо процесс Линднера приобрел гласность и тенденциозность. Именно потому, что Арсо хладнокровно и расчетливо убил Айснера, Линднер слепо и бешено стрелял в Ауэра. Ауэр жив, Айснер мертв. Убийца Айснера уже давно освобожден из деликатнейшего заключения, отделавшись пустяковым штрафом. Теперь он оправдан полностью. К чему было подвергать его условному осуждению? Другого Айснера в Мюнхене нет. А Линднеру, его юридическому близнецу и единомышленнику, которого он подстрекал и увлек за собой, уготовано бессрочное заключение.

Почему?

Если по юридическим понятиям убийство Айснера не преступление, а заслуга, то чем же хуже Ауэр? Обе жертвы — социалисты, и для врагов марксизма все они одинаковы. Но преступники! Вот они-то не одинаковы. Ведь то, что можно графу, не дозволено мяснику. Не дозволено еще и потому, что этим поступком он умаляет «подвиг» графа. Точнее говоря, Линднер осужден не за покушение на Ауэра, этот-то правосудию безразличен, а за умаление графской чести, поскольку он посмел повторить «подвиг» героя. Если предположить, что Ауэр, преисполненный наивного гуманизма, просил бы помиловать своего врага, из этого ничего бы не вышло. Его могли помиловать только по ходатайству Арсо. Но в том-то и дело: тот, кто может стрелять в Айснера, не способен просить за того, кто стал преступником по его вине.

Так работает правосудие. Оно одобряет лишь холодный расчет и окольные действия. Но в этом лабиринте рождаются приговоры. Отсюда берет начало право. То, что сегодня оправдано, завтра будет осуждено. Приговоры, свидетелями которых мы были и будем, соответствуют духу так называемой амнистии. Это все те приговоры, которые трусливая республиканская пресса изо дня в день называет непонятными, вероятно потому, что на самом деле суть их не оставляет никаких сомнений. Это судьи, которые и во сне не смогли бы вынести одинаковый приговор двум одинаковым преступникам.

Зато они, сочувствуя убеждениям одного, одобряют по существу то, что должны осуждать, и сообразно этому мстят тем, кто придерживается противоположных взглядов. В чудовищности своих поступков они убеждались не раз. Это бездумные служаки, приверженцы идеи, той реакционной идеи, от которой не раз отворачивалась передовая часть нации.

Да и как может большинство народа быть сознательно реакционным! Если это случается, то лишь по недомыслию, — ведь это против их собственных интересов. Взгляды таких судей искренне поддерживает лишь небольшая прослойка. За ними меньшинство. В обществе они одиноки, по-настоящему одиноки.

Это следует разъяснить.

Говорят: профессиональная замкнутость, черствость, консерватизм. Думаю, что дело не только в этом. Тогда им следовало бы больше держаться друг друга. Между тем есть же судьи, которым близки интересы народа, они верят в его животворные силы и готовы на жертвы ради него.

Ведь сейчас очень трудно быть справедливым и выносить справедливые приговоры. Честные судьи, которые вопреки всему есть у нас, должны быть мужественными людьми. Сама структура нашего общества такова, что в нем все еще нет места справедливости. Что может противопоставить этому даже судья? Ему самому приходится расплачиваться дорогой ценой за стремление быть справедливым.

Такие слывут гуманными. Другие же являют собой исключение, это судьи принципиально и вызывающе несправедливы, они несправедливы потому, что не питают уважения к существующему порядку.

Республика утвердилась, но ее чиновники, военные, ее официальные представители чувствуют себя при таких судьях только уверенней, поскольку республика им тоже не по душе. Каприз? Легкое безумие? Выходит ли это за пределы человеческого разумения? Отнюдь нет. Эти люди вовсе не уверены в возвращении монархии, но они не считают незыблемой и плутократию. Да и почему они, скверно оплачиваемые чиновники, должны нежно пестовать порядок, при котором властвуют деньги? Они, как и любой, знают, что нравственная сила, гуманность чаще всего — достояние других. У наших судей нет слепого преклонения перед порядками, которые утвердились уже в большей части мира. Они не заявляют суеверно и простодушно, как судья Тауэр: «Обвиняемые виновны в любом случае, ибо они против существующего порядка». Вряд ли в Германии найдутся такие дураки. Судьи не так глупы.

Но прежде всего они хотят жить, а в критические времена самое простое — это признать правыми власть имущих и так блюсти существующий порядок, чтобы внушать страх. Сильнее всего им хотелось бы вознести на недосягаемую высоту судей, чтобы общество преклонялось перед ними, сделать правосудие всесильным и устрашающим. Существенно ли они отличаются от своих современников? От самоуверенных промышленников, социалистических лидеров? Или от их духовных врагов националистов? Сильно ли отличаются помыслы судей от диктаторских устремлений многих и многих? Разумеется, что положение судей вынуждает их действовать как диктаторов и ни перед кем не отчитываться.

Наша эпоха — это эпоха кричащих противоречий. Наше общество — это общество с ограниченной ответственностью. Повсюду диктаторы, а у нас судьи. Те и другие всегда поступают наперекор желаниям народа, требующего прежде всего честности и справедливости. И при всем этом такие судьи — естественное порождение наших общественных отношений. Поголовно все заражены сейчас абсолютизмом. Этого не заметно у подавляющего числа наших современников, но только потому, что у них вообще ничего не заметно.

Если они в какой-то мере разделяют и другие убеждения, то только из слабости и из чисто технических соображений, потому что нуждаются в клапане. Они делают это вовсе не из-за либерализма. Либерализм — это воззрение, которое не только терпит, но и примиряет разнообразные взгляды, считая такую линию прогрессивной. Либерализм — это убежденная терпимость. Он покровительствует критике. Он порождает скепсис.

Но современные немощные борцы за жизнь не терпят скепсиса, скоро они начнут чураться и критики. Мы абсолютисты и заслужили, я чуть было не сказал по праву, таких судей.

Нет, мы их не заслужили. Никогда и ни при каких обстоятельствах судьи не должны забывать о том, что из чувства справедливости они не смеют судить людей. Что они находятся на посту, искони облеченном глубочайшим доверием. Что только редкая скромность может искупить высокомерие, издавна свойственное их профессии. Что если беззаветная справедливость поднимает их бесконечно высоко в глазах людей, то отступление от нее означает падение.

Судьи с диктаторскими замашками должны сложить оружие. Полная и безоговорочная амнистия могла бы изменить порядок ведения новых дел. В том случае, если не будет амнистии, он должен быть построен так, чтобы судьи, опираясь на него, не могли бы из политических предубеждений гноить своих противников в тюрьмах. Закон, которого я требую, разрешает эту проблему. Он смягчил и сделал бы недействительной постыдную практику, узаконенную в новом своде законов и допускающую произвол в судопроизводстве в зависимости от убеждений судей.

То что я предлагаю, не есть нечто фундаментальное и законченное. Было бы не трудно требовать более жестких мер. Я все больше думаю о них, поскольку это представляется достижимым. Более жесткие и окончательные меры по отношению к юстиции — дело будущего. Для начала же я прошу вас подумать об освобождении политических заключенных, поскольку положение в стране и умонастроение ее граждан изменились и условий, при которых они были осуждены, больше не существует.

КИНО

МОГИЛЫ ДУХА ОТВЕРЗАЮТСЯ

ак как настал день, когда могилы духа того и гляди откроются, попробуем подготовиться к его возвращению.

Дух был для прежних поколений тем же, чем будет для последующих: он направлял и будет направлять человека к целям, возвышающимся над материей, к идеальным целям, нравственным целям. Человек знает, что ему нужно сделать. Если он не выполнил положенного, значит это слабость и собственная совесть ему мстит. Привыкши к претензиям собственной совести, ты ждешь и от мира, чтобы он подчинялся велениям духа, а не одним только требованиям его вещественности. Ограбление слабых, безнаказанность насилия, бесправие, торжествующее бесчинство — все это невыносимо и, пожалуй, даже иррационально для живой совести. Совесть как мировой дух ощущается даже в истории, на нее ссылаются потомки.

Так было и так будет. Нам самим дано выбирать — жить ли нам в эпоху, свободную от духовного закона, или такового придерживаться. И, между прочим, мы великолепно его придерживаемся.

Например, куда мы ни кинем взгляд, везде сидят в тюрьмах люди, о которых мы точно знаем, что они не заслуживают такой участи. Каждый это знает. Это знают судьи, которые отправили их туда. Это знает департамент юстиции, хотя и не отзывает пострадавших из мест заключения. Это отлично знает и та часть прессы, которая утверждает обратное, и та, которая молчит. Все, кто изо дня в день обедают, ходят на службу и в кино, спят со своими женами, абсолютно уверены, что в тюрьмах, и еще где-то множество людей несправедливо томится изо дня в день. И никаких серьезных возражений против этого от них не слышно.

Как же, в таком случае, обстоит дело с каждым из них? Кто считает, что мерзости, происходящие в мире, вполне естественны, тот не сумеет и сам от них отстраниться. Если обстоятельства заставят его творить их, этому воспротивятся его косность, его осторожность, его привычное миролюбие, но воспротивится ли решающая сила — совесть?

В одной итальянской тюрьме — тюрьма, пожалуй, главная достопримечательность этой интересной страны — человеку, не пожелавшему предать свою политическую организацию, был поставлен йодовый клистир. «Я только и слышу: йодовый клистир». Да, да, именно. Его труп был тщательно скрыт от любопытных глаз. Кстати сказать, в Англии правит партия, которая пришла к власти с помощью поддельного письма из России. Кстати сказать, в Венгрии человек получил семь лет тюрьмы за то, что написал несколько фраз, а между тем в человеческих языках нет ни одного слова, которое стоило бы хоть часа тюрьмы. Кстати сказать, в благоденствующей Америке, точно так же как и на несчастных Балканах, узаконены полицейские пытки. Кстати сказать, судья, обвинявшийся в том, что своей собственноручной, мнимоподдельной подписью отпустил на волю того, кто убил Либкнехта и Люксембург — кем стал этот судья? Он стал, наконец, главным прокурором. Давно пора. Его давно уже недоставало в суде, который одного карает за убеждения, а другого и за преступления не наказывает. Вооружившись статьями о государственной измене, он защищает настоящую измену и держит в кулаке страну, в сознании которой тесно сплелись тюрьма и правда.

Все это возможно только потому, что мы, мы сами, не вполне убеждены, что у права есть голос, а у мира — совесть. Наши отцы и деды, которые были твердо в этом убеждены, сделали лицо современного им общества благообразным. Они за это боролись. По лицу нашего общества текут слезы, окрашенные кровью, и кровь, отдающая нечистотами.

Диктат какого-нибудь случайного одиночки сводит на нет нравственные завоевания, ради которых предыдущие поколения не жалели ни сил, ни сердца. Так же легко, как суд присяжных, отменяются право утверждения бюджета, право большинства, право избирателей на доверие к своей партии. Едва избранные малыми сими, как депутаты, например депутаты центра, спешат переметнуться на противоположную сторону, к большим шишкам.

Три четверти избирателей неимущи, а между тем большинство, голосующее за введение имущественного ценза, становится все более подавляющим, и даже когда избирают левых, правительства неизменно получаются правые. Наверно, тут какая-нибудь хитрость? А тут и хитрости никакой нет. Противоположность того, что является правом и правдой, слишком привычна, слишком обычна. Каждый может найти ее в себе самом.

В экономике государства имеются, однако, таинственные провалы, подобные недавно открытым воздушным ямам. В них проваливаются, затем из них выбираются и летят дальше. Ускользнувшие сотни миллионов никого не беспокоят. Внимание привлекает к себе только главный архитектор, который брал комиссионные, словно он держался иной «установки», чем та, для которой его воспитывало его государство.

Может быть, существует какое-то разлагающее начало? Оно губит все, к чему ни прикоснутся люди, будь то самое чистое, самое желанное. Франко-германское сближение было за эти годы единственным фактом, будившим гордые мысли. А что мы слышим теперь? Влиятельнейшие круги обеих стран поддержат его только в том случае, если из него вырастет военный союз и если они сами, германские и французские промышленные магнаты, получат возможность сообща вооружать Германию. Против кого?

Вы знаете, где собака зарыта. Вы только делаете вид, что не знаете. Все события политического, морального или экономического значения имеют подоплекой следующую войну. Особенно наше моральное состояние не является больше отголоском последней, столь основательно забытой войны. Оно — предвестие войны следующей. Уже заранее повсюду ведется ложная борьба против так называемого коммунизма, которого на самом деле нигде не существует, а если он где и есть, то уж во всяком случае не в крестьянской республике России. Зато в России имеется вполне реальный керосин. Достаточно произнести вместо слова «керосин» слово «коммунизм», и зашагают все европейские армии.

«Индивидуализм» означает, может быть, только то, что какой-нибудь английский диктатор антирусского керосина волен печатать фальшивые рубли и никто не видит здесь ничего предосудительного. Ну, а если не иметь в виду самых богатых? Что тогда означает «индивидуализм» и какие социалистические нововведения грозят нам более тугой петлей социальной зависимости, чем та, которой каждый из нас уже стянут?

Не дрожите! В течение ближайших ста лет — получи мы возможность наблюдать столь большой отрезок времени — мы не заметили бы в Европе никаких признаков социализма. Ибо он явился бы сам собой и незаметно. Вместо этого вы рады накликать катастрофы. Даже если бы через сто лет наступил стопроцентный социализм, неужели он ужаснее, чем война за керосин через десять лет?

А она придет. За всю нашу жизнь, на которую выпало немало значительных событий, еще ни разу не было случая, чтобы какая-либо угроза не оправдывалась. Чему мы позволяем прийти, то и приходит. Стало быть, нужно вмешаться.

Нужно перестать верить, что насилие, бесправие, произвол непобедимы именно в наш век, тогда как многие другие поколения великолепно их побеждали. Если мы больше не допустим, чтобы деньги и корысть одерживали верх над всем человеческим, если не захотим за это бороться, фанатически бороться, кто же еще поможет деньгам творить преступления? Ведь это делаем только мы сами, мы, у которых денег нет. А тем, у кого они есть, тоже свойственно ошибаться.

Германские и французские промышленники, которым разрешено вооружать нас для войны с Россией, — пешки. Мировой капитал выделяет этим торгашам комиссионные, точно так же как некогда Англия — немецким князьям, поставлявшим ей солдат. И вы уже сегодня по праву об этом шумите. Но поглядите, насколько ужаснее дело обернется теперь, именно теперь! На этот раз мы все, весь континент, будем брошены против страны, которая, как любая другая, однажды в жизни поборолась за свободу, за чуть более сносное существование. Она будет хорошо защищаться. Но если даже допустить, что континент, специально для этого объединенный, ее победит, он сам будет побежден чужеземным мировым капиталом.

Однако и побежденный он продолжал бы жить. Слабое продолжает жить в любых условиях — так бывает с человеком и тем более с человечеством. В нашей собственной власти — надеяться, уверовать и решить, что предел унижения достигнут и что нам пора восстать. Могилы духа, совести и человечности однажды уже отверзлись.

СО ВРЕМЕНИ ПОСЛЕДНИХ ЖЕРТВ^{196}

инуло десять лет со времени последних жертв. Но — последних ли? Ужасы войны еще тяготеют над нами — все еще умирают раненые и изнуренные. Все еще дети умирают от недоедания. Трудно передать жизненную силу новым поколениям, ибо старшее поколение само преждевременно утратило ее. Средства к существованию и воля к победе отняты как у целых классов, так и у тех индивидуумов, духовная ценность которых достойна настоящей жизни. Какое опустошение, какой упадок! Сколько людей, непосредственно не участвовавших в войне, сошли в могилы рядом с ее героями и жертвами!

Бесконечные годы войны со всеми ее жертвами наступили потому, что мы ее допустили. Война никогда бы не вспыхнула, если бы мы преградили ей путь. И подготовка войны и самое ее возникновение зависят исключительно от воли людей. Воле тех, кто желал войны, не противостояла решимость воспрепятствовать войне. Война разразится вновь, если бдительность не преградит ей дорогу. Не понимать это до 1914 года — еще могло считаться простительным. Однако теперь не было бы оправдания доверчивости — к благим ли намерениям правителей, или к стихийному течению событий.

Можно видеть факты и все-таки не верить им. Тогда также многие не верили тому, что они видели и могли бы понять. Главное — не сомневаться ни минуты в реальности постоянно грозящей опасности. Необходимо быть внутренне вооруженным против всякого посягательства на жизнь наших детей. Тот, кто действительно хочет мира, всего менее имеет право на примиренчество. Так уж устроен свет.

Обо всех жертвах войны, о павших на полях сражений или погибших после боев надо постоянно помнить; но не для того, чтобы пышно их чествовать, ведь никто из них не хотел погибать. И не за правое дело они гибли. Благосостояние человеческого рода и наше собственное благополучие не может быть построено ни на гибели людей от голода, ни на их гибели от пуль. Пусть помнят о погибших, как о предостережении. Если что-нибудь и улучшилось в нашей общественной жизни с того времени, то именно ценой их смерти. Мы, живые и работающие для жизни, должны и дальше идти вперед рука об руку с теми, кто погиб.

ПЯТЬ ЛЕТ СО ДНЯ СМЕРТИ ЛЕНИНА^{197}

усской революции выпало великое счастье иметь всеми признанного героя. Ленин был ее зачинателем, и он все еще остается тем, кто продолжает эту революцию; ибо он и после своей смерти по-прежнему живет в сердцах и умах всех борцов революции, как бы сильно они ни отличались друг от друга. Сегодняшние продолжатели дела революции во многих своих речах прежде всего произносят имя этого первого государственного деятеля революции. Действовать в его духе они, очевидно, считают долгом совести и любви.

Вожди другой революции, французской, сменяли один другого, и все они были равны перед лицом истории. Но каждый из них побеждал своего предшественника и убивал его. Наиболее полным выразителем французской революции был ее последний герой, Наполеон, который одновременно принес эту революцию в другие страны и ослабил ее силу.

Ленин, напротив, остается сильнейшей концентрацией революционной мысли.

Он — начало, он никем не был побежден, и так много людей ссылается на него, так много людей прославляет его величие.

НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ^{198}

омас Манн получил сегодня Нобелевскую премию.

Все вы знаете, что Томас Манн — автор «Будденброков». Роман этот появился в начале века, выдержал за короткий срок множество изданий, и в течение почти тридцати лет им зачитывалось одно поколение за другим.

Не успело издательство объявить на днях о новом массовом тираже «Будденброков», как книжные магазины поспешили заказать двести пятьдесят тысяч экземпляров. Судите же сами, какова популярность романа!

А ведь Томас Манн писал «Будденброков» непризнанным, еще духовно неустоявшимся молодым человеком. В то время он еще сомневался в своих силах; силу, а также веру в могущество общественной мысли он обрел лишь в работе над романом. В те годы он боялся толпы; толпу он покорил своим трудом; и с народом его связали тесные узы именно тогда, когда он трудился для народа и завоевал его признание.

Писатель шел к духовной зрелости, работая над собой и совершенствуясь, но им владела честолюбивая мечта: быть полезным народу. Он изучает истоки той духовной общности людей, что зовется Германией, он жаждет посвятить себя интересам и стремлениям этой общности, — если не сейчас, всем талантом своим, то хотя бы в будущем, преданностью и верным служением. Он мечтает создать истинно национальные, нужные и желанные народу произведения и находит в себе для этого много любви, равно как и критического ума.

Чтобы служить людям, будь то одному человеку или целому народу, нужно любить и знать людей. Любовь без знания быстро иссякает, а одно лишь знание — равнодушно и бесплодно.

На примере Томаса Манна видно, сколь благотворно сочетание этих двух начал. Человек, вступивший в жизнь преимущественно как созерцатель, превращается в гражданина, в писателя, которого благородное сердце и ум вывели на путь служения народу.

Он все яснее сознает, все больше убеждается в том, что живет и творит не в одиночестве, отстаивая только себя, а повинуясь воле множества людей, представляющих в свою очередь народ во всем его многообразии. Мир славит его творения, и славу он делит с народом, и в этом он видит свой долг. Поэтому каждое новое произведение Томаса Манна отражает и душу народа и судьбы его на разных этапах истории. Содержание «Будденброков» еще ограничено жизнью немецкой бюргерской семьи, ее радостями и печалями. «Рассуждения аполитичного» — это уже произведение о радостях и печалях всей нации в тяжелые для нее дни. Что же до «Волшебной горы», то по этой книге немцы изучают становление человеческой личности. Роман этот прежде всего говорит о значительности долгого пути, пути самого Томаса Манна от молодого отпрыска бюргерской семьи, поделившегося воспоминаниями об отчем доме в Любеке, до художника, радеющего о народе своем.

Ревностный труд и постоянное чувство ответственности — вот залог высокого успеха писателя. Эти качества — ответственность и усердие — придают законченность облику того, кто своим талантом, то есть силой образного мышления и способностью творить, создает высшие ценности.

Не забудьте, однако, что в этом мире люди не так-то легко вознаграждают даже самую высокую добродетель. У жизни свои законы. Люди желают услышать каждую истину в свое время, не позже, но и не раньше. Люди не прощают писателю ни высокомерия, ни строгих наставлений. Писатель должен улучить именно ту минуту, когда общество готово вступить на путь истины. А пока он разделяет с ним все, даже его заблуждения. Только при этом условии общество добровольно приобщается к духовным ценностям. Оно нуждается в философии умеренности — этой разумной добродетели.

Француз Анатоль Франс был одним из лучших писателей века. Подобно Томасу Манну, он был осыпан почестями, а на склоне жизни удостоен Нобелевской премии. Ему было тогда уже восемьдесят лет. Он не получил премии раньше, ибо не почитал добродетелью разумную умеренность. Ему дали ее в конце концов потому, что наряду с высокими нравственными добродетелями Франс обладал еще и необычайно важной светской добродетелью: успехом.

Успех не банальный. В связи с Анатолем Франсом или Томасом Манном о таком успехе и речи не может быть. Суть не в том, что такой-то писатель импонирует читателям, что его любят, а он веселит или трогает их; что он потакает их страстям и вообще только то и делает что очаровывает и искушает род человеческий. Таким успехом переполнены мирские будни, он преходящ, и не его венчают лавровым венком.

Я имею в виду высокий успех. Тот высокий успех, когда некто привносит в толпу идеи разума, морали, эстетический вкус, короче — все то, что иначе было бы уделом лишь избранных. Высокий успех — это соучастие многих в труде взыскательном и по природе своей, право же, индивидуальном. Сделать духовное широкодоступным — это и есть высокий успех.

И вот такого рода успех вознагражден. Томас Манн получил премию, и получил ее в расцвете творческих и жизненных сил. На что награда отжившему старцу! В этом году Нобелевская премия в области литературы — это двести тысяч марок. Для большинства европейских стран это вполне приличное состояние. Писателя, который и без этого признан, премия причисляет к рангу богатых. Быть по сему! Пусть эта Нобелевская премия послужит доказательством того, что деньги даже и сегодня зарабатывают не только промышленники и дельцы. Литература искони была и сейчас остается силой; сила же согласно вселенской мудрости — это деньги, следовательно деньги идут по своему назначению.

Вечно будут жить на земле писатели — властители человечества, — которые приносят ему в дар будущее и настоящее, крылатую мечту и трезвое понимание будничных нужд.

Томас Манн получил сегодня Нобелевскую премию.

ДУХОВНЫЕ ИНТЕРЕСЫ^{199} Доклад

ременами раздаются жалобы, что люди мало читают. Я всегда удивляюсь, когда слышу это. Ведь в действительности публика читает гораздо больше — если говорить не об отдельных людях, а о массе. Книги проникли гораздо глубже в гущу народа, чем прежде. Хорошие романы и жизнеописания читаются сегодня и в тех кругах, которым прежде были по душе лишь десятипфенниговые книжонки. Выдающиеся произведения издаются ныне массовыми тиражами, неслыханными ранее. Если «На западном фронте без перемен»^{200} и «Будденброки»^{201} смогли выйти недавно в одной только Германии тиражом в миллион экземпляров, то дело это прежде всего результат улучшения пропаганды; но важнее всего то обстоятельство, что в современном обществе все сословия без различия участвуют в общественной жизни. Литература бесспорно неотделима от общественной жизни. Тот, кто хочет принять участие в дебатах, в выборах, настоять на своем мнении, должен обязательно читать, иначе он будет неполноценным членом общества.

Вместе с тем это обстоятельство очень хорошо известно и авторам. Они сознают, что сегодня они обращаются к общественности, а не только к более или менее значительному кругу частных лиц. Поэтому они многократно обсуждают не вопросы, имеющие частное значение, а проблемы, которые вызывают сегодня или могут вызвать завтра всеобщий интерес. Именно этим объясняется появление военных романов, а также биографий тех людей, чья жизнь способна служить образцом и дает нам в нашем несколько запутанном положении возможность извлечь те или иные уроки.

Для того чтобы мы, писатели, могли влиять на других, нам необходимо прежде всего высокое мастерство. Самые настойчивые попытки разрешить вопросы, интересующие многих, оказываются бесплодными, если автор по-настоящему не прочувствовал то, о чем хочет писать, не воссоздал эту тему в своем воображении, не явил ее пред нами неповторимыми средствами своего искусства. Но если автор хочет считаться не только с современным ему светским обществом, но и с будущими читателями, с потомством, — о, тогда его мастерство должно быть особенно могучим и совершенным. Не надо забывать, что в книгах в конечном счете самое важное — мастерство. Актуальность проходит, мастерство остается. На протяжении тридцати лет изменились даже преобладающие человеческие типы, и ни один человек сейчас точно не знает, какова была действительность. Она нам кажется такой, какой ее представил сильнейший из нас.

Существуют самые различные методы, чтобы нарисовать картину переживаемого нами времени, дать так почувствовать смысл событий, как мы сами их ощущаем, и показать, что за люди живут сейчас: кто ты, кто я. Ведь именно в этом цель всех романов, всех жизнеописаний: мы хотим узнать, что мы собой представляем. Литература обретает свое особое значение только потому, что стремится объяснить или выявить не единичное, не частное в природе и обществе, а каждый раз заново открывает самого человека.

Чрезвычайно эффективна удачная хроника. Роман такого рода претендует как на полноту, так и на достоверность. События, действительно имевшие место, в общем и целом не преувеличиваются в нем и не ослабляются, персонажи не приукрашиваются, не искажаются. И если все же события оказываются преувеличенными и ослабленными, а персонажи приукрашенными или искаженными, — автор делает это не намеренно. Притом персонажи и события не вполне совпадают с теми, что были отмечены в хронике дня, — они имеют фигуральный смысл. Этот результат во всяком случае удивителен. Вместо исторических событий найдена параллель, которая, однако, может быть столь же историчной при условии, если читатель разделяет взгляды и убеждения автора. Простая случайность, что исторической действительностью является не эта параллель, а нечто иное. Она тем не менее остается правильной. Она полностью соответствует тому, что пережито если не всеми, то отдельными очевидцами, — причем не обязательно подразумевать именно этот конкретный случай. С другой стороны, люди принадлежат к действительно существующему типу, не обязательно являясь теми индивидуумами, которые выступали и действовали в самом деле. На улице им посмотрят вслед: знакомый? Нет, обознался, но он мог бы им быть.

Самый метод имеет, как мне кажется, свои достоинства и недостатки. Романист может строить свое здание человеческих судеб и проступков из того же самого материала и в тех же масштабах, которые он наблюдал в действительности и которые каждый тотчас узнает. Успех этого творения гарантирован с самого начала и впоследствии его будут восхвалять знатоки. То же самое мы наблюдаем и в другой области искусства. На какой-нибудь выставке точное воспроизведение рыночных ворот старого Милета^{202} и удачная копия Берлинского Ульштейнхауза^{203} со всем его интерьером заинтересует каждого. Чрезвычайно эффективна удачная хроника; искусство заключается здесь прежде всего в подлинности. Нет ничего более сенсационного, чем сама жизнь, — если только роман способен оживить перед нами те необыкновенные события, участниками которых мы были. Писателю поистине ничего не нужно добавлять, чтобы быть уверенным в успехе у современников, которые могут его контролировать, так как сами все пережили, но не сумели столь наглядно сконцентрировать это в своем сознании.

С другой стороны, хроники всегда производят впечатление лишь случайных единичных событий и интермедий, — они никогда не присягают духу самой жизни. Дух жизни далеко не всегда верен действительности, — он сверхреалистичен. В самом добросовестном судебном отчете, например, его нет, как бы ни волновал нас этот отчет в данный момент; не улавливает духа жизни, нашей жизни и совершенно правильное, искусно построенное описание быта и характера людей и положения той или иной страны в то или иное время. Дело обстоит гораздо сложнее, и одна лишь правильность еще ни о чем не говорит. Великие романы всегда без исключения высоко поднимались над массой и над законами действительности. Мысли и чувства людей представлены в них более пылкими и бурными, судьбы более величественными, дела и события более напряженными, а атмосфера — более непринужденной и в то же время ослепляющей своим блеском. Великие романы обладают характерным стилем — это не язык корреспондентов, в них воплощена напряженная и предельно решительная позиция того, кто берется воплотить целое. Я не отступлюсь, пока не благословишь меня, — таково положение.

Все авторы великих романов считали, что дело не в правдоподобии и подлинности. Важно только, чтобы ваш страх перед жизнью, ваши тщетные порывы и мечтания, которые вкупе с окружающей средой и насилием изнуряют вас до предела, — чтобы душа людей и их общества предстала в романе обнаженной и неприкрытой. Великие романисты думали: «Я отважусь на риск; возможно, о моей книге будут говорить, что она сделана не только искусно, но и искусственно. Я допущу ошибки, но это будут поверхностные ошибки, и через тридцать лет ни один человек не узнает о них, потому что поверхностные факты сегодняшнего дня позабудутся». Даже и сегодня иной человек, прочитав мою книгу, забудет их, потому что в ней охвачена и показана в неожиданном свете внутренняя сущность его мира и его жизни. Когда человек взволнован, он не считается ни с каким точным фактическим отчетом, и никто не ощущает в нем необходимости, но дух жизни не может быть забыт. Каждый подлинно великий роман сверхреален, не говоря уже о том, что он и реалистичен и что в жизни все могло бы произойти примерно так же. Самый знаменитый из реалистических романов, «Мадам Бовари» великого Флобера, на деле представляет собой совсем не то, чем он кажется, и автор его знал об этом. Язык этой книги поднимает ее над современными ей романами — к духовному сообществу, к которому принадлежит Гомер, но не так называемый зоркий наблюдатель, каким, кстати говоря, в свое время считали Шанфлери^{204}. Язык — это целеустремленное сцепление слов и недоступное сияние, которое они излучают, — он отрешает книгу от действительности и приближает ее к духу жизни. Язык книги безусловно определяет мировоззрение автора и в то же время значимость произведения и продолжительность его жизни.

Должны ли мы, писатели, высказывать свои суждения? Мы судим, естественно, с точки зрения профессионалов. Наше собственное представление о людях и мире уже выражено и запечатлено в наших книгах; но мы руководствуемся им, когда судим о чужих книгах. Мы можем сказать что-либо значительное лишь в той мере, в какой мы сами значительны для других. Мы можем, пожалуй, привести доводы и в пользу книги и против нее. Но нельзя забывать, что другие найдут более убедительные доводы — просто потому, что они — публика, масса. По поводу одной особенно нашумевшей книги последних лет я узнал мнение многих людей, не имеющих прямого отношения к литературе. Это вовсе не значит, что они всегда умнее или обладают лучшим вкусом, нежели мои коллеги. Но их преимущество в том, что они совершенно неответственны за свои впечатления. Они могут говорить так и этак, для них убеждения, логика, глубина возможны, но не обязательны. Предубеждений художественного или идейного порядка или совсем не приходится опасаться, или же читатель ставит их себе в заслугу. Главное же, эти индивидуумы в своих суждениях не одиночны — они представляют типы, профессиональные сословия или человеческие типы; десятки тысяч судят так же, как один из них.

О романе «На западном фронте без перемен», об этом столь популярном произведении Ремарка, один мелкий предприниматель, не имеющий служащих, высказался на берлинском жаргоне следующим образом: «Я прочел только половину книги. Для человека, находящегося в гуще жизни, она ни к чему. Мне все здесь кажется приукрашенным. Что веского может сказать о войне человек, не знающий жизни». (Он имеет при этом в виду студентов и учеников — главных героев книги.) «Что мне еще сказать, я не стал читать до конца».

На вопрос о том, какого рода книги он читает охотнее всего, этот человек ответил совсем не глупо: «Книги, которые отвечают моим интересам». И если в какой-нибудь книге речь идет, например, о товариществе, он, ничего о нем не ведая, не зная никакого товарищества, поглощенный только своей собственной борьбой за существование, — бросает читать. Сколько знамений времени начинаешь понимать, узнав об этом!

Жена одного таможенного чиновника так высказалась по поводу романа «На западном фронте без перемен»: «Всем тем, кто не участвовал в войне, книга рассказывает правду». Но она быстро изменила свое мнение, когда кто-то возразил, что Ремарк сам не участвовал в войне. Таким образом, у этой тридцатичетырехлетней женщины совершенно ни к чему не обязывающие впечатления. Можно также сказать: она не питает чувства благодарности к автору и отступится от него, как только кто-нибудь выскажется против него, хотя бы и несправедливо. А ведь он взволновал ее и заставил по-новому взглянуть на жизнь!

Супруга одного секретаря полиции вынесла суждение: «Ужасно — и многое кажется мне невероятным». (Она имеет в виду сцену, разыгравшуюся между мужчиной и женщиной в госпитале.).

Секретарь полиции, ее муж, читал и другие книги о войне, но ни одна из них не произвела на него такого впечатления, как «На западном фронте без перемен».

Тридцатилетняя женщина, многое пережившая, заявила: «Это книга, которая от начала до конца держит читателя в напряжении, хотя некоторые сцены кажутся неправдоподобными и преувеличенными. Но она не только страшная; хорошо, что в ней есть и юмор».

Теперь очередь за крупным предпринимателем, — прежде, когда он еще противозаконно продавал русским медикаменты, он был социал-демократом, ныне ему пятьдесят пять лет и он националист. Для него успех — критерий всего, в том числе и доброкачественности книги. Он, правда, говорит, что ему непонятно, какую цель преследует автор книги «На западном фронте без перемен». Но «сбыт свидетельствует о том, что вкус массы угадан». Этим он удовлетворяется.

Большой интерес представляют суждения одного учителя. Ему лет сорок пять, во время войны он был лейтенантом запаса и получил Железные кресты первой и второй степени. Его любили, подчиненные защитили его, когда вспыхнула революция. Он называет «На западном фронте без перемен» самой спорной книгой сезона. Она представляется ему книгой, рисующей войну со всей беспощадностью. В человеческой душе открываются такие уголки, что и теперь, более чем через десять лет, война путает нас, потому что эта душа способна на такие вещи. Это не пустые слова. Такие суждения со стороны учителей не остаются без последствий. Объединение этих учителей, называемое «Педагогической неделей», провело конференцию, посвященную военной литературе. Кроме народных учителей, к этому обществу принадлежат также преподаватели высших школ. Мнения о романе «На западном фронте без перемен» были различными, в зависимости от возраста членов корпорации. Пожилые педагоги отказывают Ремарку в праве на создание такой книги. Молодые же, в большинстве своем участники войны, отделенные от старших по меньшей мере целым поколением, напротив заступились за Ремарка. Старые педагоги отстаивали точку зрения, что война это нечто великое и возвышенное, что она раскрывает в человеке лишь благородные и прекрасные черты. Военные же книги, в которых благородные черты не являются преобладающими, пагубны. С этим мнением не согласилась молодежь, участвовавшая в войне. Молодые педагоги выступили за верность писателя жизни и объективность. Ремарк для них — представитель объективного мироощущения, которое и они разделяют, — и они воспринимают книгу прежде всего как отражение действительности. Война, так же как и все прочее, для этих современников — лишь факт действительности.

Эту книгу все читали, о ней столько говорили — и как по-разному! Стоит только прислушаться к тому, что говорят хотя бы некоторые представители народа, — и одна и та же книга оказывается то сенсацией и своего рода «романом ужасов», то драгоценным уроком. Одни обнаруживают в ней тысячи красот, другие даже не дочитывают ее до конца.

Как я это себе объясняю? Дело главным образом в том, что читатели почти лишены возможности сравнивать. Слишком часто хорошую книгу все начинают читать лишь тогда, когда она уже стала гвоздем сезона. Но нужно знать и другие книги, поскольку они представляют интерес для сравнения. Только тогда можно правильно судить о каждой из них. Тот секретарь полиции, для которого ни одна книга о войне не может сравниться с романом «На западном фронте без перемен», знает по крайней мере, что говорит, так как он читал и другие книги.

Произведения существуют не изолированно, — есть группы книг, каждая из которых дополняет и объясняет другие. Желательно, чтобы люди побольше читали, могли составить себе представление о каждой группе, каждом направлении и не слишком полагались на одну-единственную книгу только потому, что она пользуется наибольшим спросом. На свете столько талантов — а поэтому и единичный талант не нужно воспринимать как откровение. Эпоха и присущее ей умонастроение вызывают к жизни множество форм для их выражения. По моему мнению, их нужно рассматривать в совокупности, и только тогда можно будет понять, что они означают как выразители эпохи и ее мировоззрения. Искусно сделанная вещь сама по себе уже есть нечто ценное. Но еще ценнее научиться постигать смысл переживаемых нами событий, путь нашего общества. Тогда видишь, как беспорядочная масса книг располагается по группам и каждая группа объясняет одну из мыслей данной эпохи, все же вместе — господствующее ныне мироощущение. Я хочу поговорить о некоторых отдельных книгах или авторах и на их материале охарактеризовать целые группы. При этом не столь важно, многие ли читают эти книги, представляют ли они собой нечто выдающееся. В конце концов даже самые поверхностные явления литературы, как, например, детективные романы, отвечают определенным глубоко человеческим склонностям. Рассмотрим же эту столь излюбленную читателем группу!

Жанр детективного романа всегда имеет своего счастливого представителя, — ныне таковым является Эдгар Уоллес^{205}. Его издания на немецком языке в целом составляют более миллиона экземпляров. Известные нам высказывания читателей не только содержат похвалу, — каждый писатель удостаивается похвалы, почитания, восхищения. Нет, многие письма свидетельствуют о том, что их авторы счастливы, бесконечно счастливы от сознания того, что на свете есть такой человек, как Уоллес. «Порой именно поэтому мир кажется мне совершенным», — признается один.

Итак, установлено, что эти романы доставляют огромное удовольствие, — да, удовольствие, которое радует сердца и рождает чувство благодарности. Какого рода это удовольствие? Чем эти книги захватывают читателя и куда они его ведут? Занимательность, которая производит такое сильное впечатление, заслуживает внимания. Она обусловлена определенными человеческими качествами и не лишена социальной значимости.

Большинство людей смотрит на жизнь поверхностно. Они считают ее трудной, но обыденной, хотя в процессе их собственного бытия самые невероятные вещи становятся фактами. Они не очень удивились войне и уже забыли ее. Но совсем иное дело, когда преступники запирают наследницу в подземелье. Такие ужасы возбуждают фантазию, и никакая действительность не в состоянии предоставить читательнице возможность так легко превратиться из жертвы в наследницу — пусть даже ценой пребывания в подземелье. Подземелье символизирует глубокую тайну, большое наследство равнозначно волшебному сюрпризу. И то и другое по душе читателям. Сюрприз и тайна. Удовольствие, доставляемое детективным романом, основывается на этих двух требованиях нашей натуры. Мы не всегда любим, чтобы нам ясно представляли то, что касается нас. Мы любопытны, но иногда интересуемся больше разоблачениями, чем простой правдой; и иногда мы хотим, чтобы нас не убеждали, а поражали.

Наши неосознанные симпатии, существующие наряду с осознанными, часто на стороне какого-нибудь похитителя тайн и борца с опасностями, какого-нибудь спасителя жертвы, попавшей в беду. В жизни целых народов порой встречаются такие герои, — почему же ему в таком случае не быть и в романах? Здесь он называется детективом. Спасенная им жертва, наследница — почти всегда стенографистка. Это подтверждает общераспространенность заветной мечты; по меньшей мере пятьсот тысяч женщин — служащих различных предприятий — в мечтах видели себя спасенной наследницей. Благодаря своим собственным возвышенным представлениям, они превратились в типично романтических героев, — пока читали Уоллеса. Затем они неожиданно становятся невинной, совершенно беспомощной добычей в «Похищении сабинянок». Темнокожие похитители необычайно энергичны. Это — в книгах. В жизни, напротив, пассивность и предприимчивость присущи примерно в одинаковой степени служащим и мужского и женского пола; в повседневной жизни, полной забот, нет и в помине ни спасителей, ни жертв.

Чем труднее нам жить, тем настоятельнее потребность в необыкновенном. Этим объясняется длительный успех детективных романов. Когда человек читает, ему хочется, чтобы вымысел, который он переживает, был полон приключений, — в противовес тусклой повседневности. В самом деле, кто подозревает, что он сам, собственной персоной участвует в гораздо более объемном приключенческом романе, в авантюрах приобретения, классовой борьбе, в тайной, а может быть, уже явной войне, охватившей все человечество, войне между двумя в высшей степени враждебными друг другу силами, борющимися вокруг нас?

Вместо этого скромный читатель увлекается заминированными домами с бесчисленными ловушками, западнями, потайными выходами. Хорошо, под таким домом тоже можно подразумевать человеческую жизнь, и именно поэтому читатель невольно дает увлечь себя. Он смутно чувствует, что живет среди бесчисленных опасностей — отсюда его сочувствие всем персонажам Уоллеса, подвергающимся неслыханным опасностям. Самым опасным преступником во всей книге в конце концов оказывается тот безвредный, добродушный человек в очках и с бородкой, которого никому не приходило в голову заподозрить. В этом нет ничего невозможного. Некоторые романы Бальзака обязаны своей увлекательностью подобным же средствам. И они тоже передают потомству беспокойный, авантюрный дух тяжкого послевоенного времени.

Но у Бальзака, — если отважиться на подобное сравнение, — тайны не задерживают нашего внимания дольше, чем это необходимо; действие романов, развертываясь, раскрывает перед нами не столько внешние опасности, с которыми борется детектив, сколько внутренние опасности, заложенные в самих людях. В книгах Бальзака или у Достоевского мы познаем человека через его вину, через его преступление. Там нет так называемых преступников, потерявших облик человеческий, и автор никого не настраивает против каких-то персонажей, которые с самого начала ничем иным не могли быть, кроме как преступниками. По своему знанию общественной жизни Бальзак, конечно, стоит выше всех других, иного нельзя и ожидать. Не говоря уже о человеческих образах. Но как обстоит дело, — если уж сравнивать Уоллеса и Бальзака, — с простой человечностью? Как воспринимают этот столь широко читаемый ныне автор и его поклонники несчастье? Ведь совершить преступление — это же несчастье? И разве виселица ничего не доказывает?

К сожалению, в этих книгах, которые читает весь мир, виселица доказывает все. Она — нравственный аргумент, цель поступков и борьбы, да, она чуть ли не высшая радость победителей. Загнать преступника на «меловой круг» или в «западню» — вот вершина успеха. Подлинные герои автора — трое сыщиков-любителей, трое «справедливых», которые самым добропорядочным образом совершают еще большие зверства, нежели столь ненавистные им преступники. За них справедливость, — ну хорошо, справедливость! Но многое против них — их садизм, их социальная беспринципность и человеческая тупость. Но эти молодцы увлекают за собой миллионы верующих — ту самую массу читателей, которая все воспринимает через веру, которая когда-то читала гуманные истории о преступниках. Что же изменилось? Как же все изменилось!

У Бальзака тихо и почти всегда невидимо (по Парижу) двигается шеф тайной полиции времен последней монархии Бурбонов, он олицетворяет режим и его страшную власть. Вместо этого ужаса современный детективный роман пользуется только ужасом быстрых средств передвижения; впрочем, полицейский попадается в каждую ловушку, устроенную преступником, и в конце концов все-таки побеждает благодаря случайности, ибо она — привилегия справедливых. Но у Бальзака и преступник порожден обществом. Вотрен порожден резким и бурным переходом от феодального государства к буржуазному. Ужас истории питает его собственный демонизм. Какого рода величия хотят достичь преступники 1931 года в книгах Уоллеса? Делового; в этом отношении они вполне нормальны и современны. Отклонение в сторону ужасов составляет разве только то, что они должны раздобыть неслыханное количество денег, иначе они сразу же обанкротятся. Кроме того, они безумны.

Безумие столь многих уоллесовских преступников — уступка медицинской науке. Социологической же науке не делается никаких уступок. Безумие, сверх того, используется с целью сделать преступников отвратительнее и ненавистнее читателю, а связанные с ними впечатления — как можно страшнее. Безумие здесь выполняет ту же задачу, что и техника, — и то и другое подчиняется интересам рассказчика. Нельзя поверить, как дух техники, завладевший романом, может придать самому человечному делу полнейший автоматизм! Это наблюдалось и восемьдесят лет назад. Не люди, а тысячи бездушных аппаратов. Не общество, а нечто непрерывно вращающееся. Юмор в соседстве с ужасным напряжением, негодование по поводу гнусностей не дают читателю опомниться, осознать, что его удовольствие запретно. Но оно не запретно, потому что удовольствие не так-то легко становится запретным. Нужно быть благодарным тому, кто любым способом доставляет нам удовольствие в нашем мире, не вполне приспособленном для этой цели.

Надо надеяться, что читатели какого-нибудь Уоллеса все же вспомнят, после того как уляжется их возбуждение, что изображенное пред ними общество поддельно. Разве это общество — эти резко и окончательно разграниченные сферы деятельности тех, кто употребляет на благо свои моральные силы, и тех, кто употребляет их во зло? Читатели, наверное, уже заметили, что так называемые преступники почти всегда плохо одеты и что хорошо одетых людей редко называют преступниками. Они, вероятно, догадываются, что квалификация преступления зависит не столько от безусловной справедливости, сколько от действующих лиц. Детективные романы полезны, ибо доставляют удовольствие. Но они должны были бы иметь своим источником более глубокие знания и добрые намерения. Им еще слишком часто не хватает божественного сомнения, не позволяющего слишком серьезно воспринимать действительность, и божественной веры в то, что мы можем улучшить ее.

В этом, собственно говоря, предпосылка социального романа. И вот перед нами новая группа, которая отличается от всех других. Социальный романист любит людей не только каждого в отдельности, не только ради них самих. Его гораздо больше волнуют социальные причины, их названия — общество, порождающее их, неизбежная борьба за существование и ее законы. Его герой будет не только любовником, но и не только узким специалистом. Он прежде всего современный человек.

Например, Отто Пуппе, герой молодого Ганса X. Хинцельманна^{206}. Я избрал это произведение как пример социального романа европейского и немецкого склада. Герой нравится автору. Его восхищает головокружительность и жестокость современного производства, появление промышленного магната, связанное не только с миром нищеты, но и с миром преступления. Старые богачи, известные почтенные коммерсанты, повержены в прах новым типом, который, со своей стороны, должен приспособиться к ним. Но он заражает бывшую буржуазию пролетарской моралью, которая сильнее буржуазной. «Мы все уже заметили, — восклицает молодой Хинцельманн, — что вся нынешняя социология с ее разграничением человечества на слои неудержимо катится вниз». И еще он восклицает: «О, современники! Все, что бродит, бурлит, разъедает с сокрушительной силой, извергается из нижних слоев. То, что было наверху, давно отравлено». Именно это и волнует его.

Самые безобразные явления становятся поводом для восхищения социального романиста. Он воспевает преступления общества, — что же еще оно может позволить ему воспеть? Он чувствует, что преступления не являются только преступлениями; они прежде всего — движение. Куда они ведут — он не знает. Но как движение они благоприятны для художника; какой-нибудь Отто Пуппе значит для него не меньше, чем какой-нибудь Наполеон. Благотворность явлений заключается в том, что они волнуют нас. Общество, в котором еще совершаются крупные преступления, не может считаться безнадежно плохим. Оно еще вызывает, еще поддерживает интерес и, может быть, когда-нибудь породит звезду.

В социальных романах преступление обладает несомненно большей силой воздействия, нежели в детективных. Тот, кто изображает общество, вынужден собрать воедино отдельные его сферы. Жажда приобретения связывает классы между собой, хотят они того или нет. Так, приятель выскочки может быть укрывателем краденого, к которому с помощью этого выскочки попадают векселя и тайны благороднейших людей. В конце концов судьба какой-нибудь знатной семьи оказывается в руках маленькой проститутки, на которой женился укрыватель. Воля девушки подчиняет даже страшного преуспевающего дельца, толкавшего ее когда-то в воду. Фантастическая фабула! Можно ли было ожидать ее от нынешнего молодого человека, который, как Хинцельманн, к тому же родом из Любека и достаточно искушен в торговом ремесле. Но жажда приобретательства неизбежно создает фабулы наподобие этой. Она всегда их создавала — у Бальзака ли, у Золя, или у Хаклендера^{207}.

Для того чтобы стать скорее Бальзаком, чем Хаклендером, надо обладать способностью до конца, не давая собственным склонностям увлечь себя, держать в поле своего зрения социальные характеры. Решающим является интерес писателя к цельной человеческой личности, к почве, на которой она выросла, к незаурядному характеру. Великие образы Бальзака порождены его восхищением жизненной энергией общества. Его католические убеждения должны были бы скорее вызвать в нем отчаяние при виде такого мира. Но большие преступники ему милее, чем маленькие святые, и только великая святая делает его снова набожным. В Европе каждый социальный романист по сути дела романтик. Он относится к социальной действительности с возвышенным благоговением, как к возлюбленной. Она может быть отвратительна — но она возлюбленная. В этом все дело. Восхищение жизнью в ее социальном выражении — в этом все дело.

Ни восхищения жизнью, ни сильного чувства к подлейшей возлюбленной, называемой обществом, мы не найдем у Эптона Синклера, по крайней мере в «Бостоне». Это пример из американской литературы. Куда менее значительный первенец любекского юноши обогащает наши представления одним образом — еще рыхлым и далеко не во всем новым. Но он живой, подвижный. Благодаря своей подвижности он производит впечатление силы, или по крайней мере внушает, будто исполнен предчувствия силы. Впрочем, он и все его движения обладают легкостью. Этого опять-таки не хватает в «Бостоне». Зато американскому роману присуще то, что редко встречается в европейском: терпение, крепкие нервы, несгибаемая воля к точности и нечто само собой разумеющееся, но становящееся редкостью, — совесть.

Американскому романисту недостаточно дела Сакко-Ванцетти^{208}. Судебное преступление само по себе все еще остается необъясненным, несмотря на возмущение, сочувствие, несмотря на то, что ясно видны и действующие лица и пострадавшие. При этом необходимо принять во внимание окружающий мир, способствовавший преступлению: сословие, город, система. Весь общественный строй сразу ставится под вопрос. Два анархиста были неповинны в грабительских нападениях, но зато банки совершали грабежи и юстиция была продажной. Чем более продажной и грабительской была система, тем меньше шансов сохранить невиновность было у противников. Все делалось для того, чтобы сделать их виновными. Их можно было представить в глазах толпы врагами государства, — властители ведь и являются государством. Кроме того, гуманизм натолкнулся на патриотическое пристрастие. Наконец вся Америка была вовлечена в борьбу не только с немногими местными защитниками обеих жертв, но и с теми, кто во всем мире взывал к справедливости.

У истоков захлестнувшей весь мир аферы стоят несколько лично пристрастных к ней людей. «Бостон» начинается, как семейный роман. Раскрываются двери почтеннейших домов города, и социальный романист Америки показывает то же, о чем свидетельствовал автор, изобразивший его современника, — Отто Пуппе: буржуазная добропорядочность и мошенничество ничем больше не отличаются друг от друга. Затем автор, как всякий социальный романист, старается связать между собой различные классы общества. Он связывает их не всеобщей жаждой наживы, а в виде исключения — отказом от приобретательства. Старая женщина покидает богатый дом, становится работницей и усваивает образ мыслей бедных. Вооружившись таким образом, она борется за бедных против богатых, — разумеется, тщетно.

Не все богатые — исторические личности, писателю предоставлена некоторая свобода действий. Сакко и Ванцетти не дали ему такой свободы, или он сам не нашел ее. Он пишет о них отчеты — внутренне взволнованные, но все же только отчеты. Им противопоставлены более живые фигуры и сцены, хотя ни одна сцена и ни одна фигура не выходят за рамки буржуазных представлений. Зато все дано в натуральную величину, события естественно развиваются на восьмистах страницах. Никаких сокращений, никакой попытки путем сильной взволнованности выразить больше, чем это возможно в длинных отчетах, или заменить ряд рассуждений одним жестом, как в самых слабых из европейских романов. Этот американец ничего не может опустить, ибо он исполняет глубоко осознанную миссию — контролировать общество, которое до него было лишено надзора.

В этом отношении он первый или один из первых; общество его родины чувствовало себя до тех пор слишком благополучно. Он должен был вселить в него сомнения, для этого многое надо было сказать. Нужно было сказать все, ничего не пропуская. У него не было опыта, который для каждого европейского писателя, изображавшего общество, был накоплен его предшественниками. Бальзак еще был слишком щедр на подробности в описаниях окружающего мира, он обстоятельно подготавливал действие. Затем уже следовала та вспышка, которую он каждый раз называл «le drame».. У Эптона Синклера даже величайшее преступление не представляет собой чего-либо из ряда вон выходящего; все либо слишком буднично, либо слишком научно. Американец чужд нам своими пространными произведениями; Никто в Европе не утруждает себя подобным образом. Ему чуждо многое, чем здесь уже владеет самая зеленая молодежь, да, именно зеленая молодежь.

Когда мы читаем американский социальный роман, мы осознаем свой подлинный возраст и понимаем: то, что мы называем темпом, явление не американское и уж во всяком случае не следствие избытка молодости. Многое уже давно известно, и больше люди знать не хотят; в таком случае на помощь приходит темп, который стремительно мчит через это многое. Американский социальный романист обращается к ничего не подозревающим читателям, он усердствует пред ними, он не щадит ни их, ни себя. Он имеет совесть, — нечто само собой разумеющееся, но тем не менее достойное славы. Но он также не позволяет себе восхищаться жизнью в ее социальных проявлениях, — впрочем, проявления эти такие же, как всюду. Общество во всей его подлости не его возлюбленная; он еще не извлекает из него образы, более значительные, чем оно само. Это мужество обретают позднее.

Можно стремиться изобразить общество. Но теперь часто случается, что в романах описан и представлен только определенный возраст: молодость. Рисуется не общество, а только отношение молодою поколения к нему. Возникает новая группа книг — чуть ли не жанр, — характерных как раз для нашего времени.

Что означает этот пресловутый, ныне ставший для нас столь привычным страх перед жизнью? Сперва он назывался страхом перед завтрашним днем и им были одержимы даже богатые. Страх перед завтрашним днем может быть сильнее страха за жизнь; как ясно мы это видим на окружающих! Кажется, будто обычный так называемый темп, равно как и вся подавляющая неестественная деловитость вместе с теперь уже привычным высокомерием молодежи, — будто все это лишь сопутствующие явления такого существования. Однако колеблется не только существование: сомнению подвергается сама ценность жизни. Наше бытие движется на холостом ходу, — говорят некоторые. В одном романе, который так и называется «Человек на холостом ходу», об этом говорит молодой Карл Нилс Николаус^{209}.

Сама форма его романа носит на себе отпечаток упрямства его автора, которое легко может быть истолковано и как левый и как правый радикализм. Сегодня все одинаково подчиняются партийной дисциплине. Николаус же явно не причисляет себя ни к какому иному объединению, кроме как к молодежи, которая, правда, тесно сплочена против других возрастных групп. У него «вера молодости в крови», и утверждает он следующее: во-первых, молодые хорошо разбираются в машинах, тем самым они уже имеют одним шансом больше, чем, например, какой-нибудь старый банкир. Они доходят до обоготворения машины — деловитого обоготворения; но бог, все-таки бог оживает в машине. И вот происходит то, в чем Николаус не признается прямо: чрезмерное увлечение молодежи машинами в домашнем обиходе оттесняет развитие других интересов — в частности, духовных. Молодежь сама становится такой же точной и послушной, как ее машины. Она ни во что не ставит непредвиденное. «Мы хотим получать приказы. Ничтожество жаждет броситься в бой, это составит его счастье». Жизнь должна быть отрегулирована как в технике, — по приказу «ее включают»; «свобода» же, напротив, для этой молодежи — не что иное, как техническая неполадка. Николаус устраивает в своей книге целое железнодорожное крушение, чтобы показать, как выглядит свобода: она уподобляется поезду, сошедшему с рельсов. Он и ему подобные не хотят, чтобы свобода развратила их. Развратить! Оказывается, ничего другого свобода теперь уже не может сделать, но кто виноват в этом? Свобода, ради которой жило и умирало столько великих и талантливых поколений! Кто ее боится и не переносит, — тот ни смел, ни силен. Теперь ясно: их страх перед жизнью порождает свободоненавистничество.

Свободе, которая столетия назад проложила себе путь и стала, наконец, господствовать в Европе, материк обязан кое-каким беспорядком, но и великими деяниями и незаурядными личностями. Новый идеал повиновения, разумеется, не смог до сих пор ничего дать миру. Он еще не получил всеобщего признания, и пока мы видим больше пропаганду повиновения, нежели само повиновение. Не следует ловить на слове и молодого Николауса. Твердо только одно: он ненавидит отсутствие убежденности и нравственную слабость, — и то и другое, конечно, возникает там, где люди свободны. Но ведь первые борцы и провозвестники свободы были исполнены веры в высокое призвание рода человеческого и отличались суровостью. Весь вопрос в том, взрастит ли будущее посредством приказов и повиновения более высокий тип человека. Еще совсем недавно и именно в Германии мы видели, что и то и другое губит людей. Но, быть может, необходимо время от времени менять методы, хотя бы для того, чтобы вернуть подлинную значимость пренебреженным достижениям. У молодых поклонников машины и повиновения нельзя отнять по крайней мере восторженности. Они чувствуют себя «невидимым войском», ищущим «единого фюрера и единого знамени». А затем — в поход, к победе! «Молодость должна стать силой», — провозглашает и тот роман, о котором мы говорим.

Роман Николауса, независимо от того, считаются с ним или нет, так полно выражает определенную «систему взглядов», как редко встретишь в другой книге. Прежде всего все представители старшего поколения здесь — сластолюбивые старцы, шантажисты, от которых нужно спасать каждую молодую женщину, каждого молодого человека. Кроме того, старцы, как там говорится, «не осознали границ денег», поэтому они и их царство должны погибнуть. Молодежь, даже девушки, исповедуют образ мыслей, который раньше назвали бы грубым. Но мужчины по желанию взаимозаменяются — не только применительно к женщинам, но и вообще, что является следствием механической однородности. Это одно. Но как ни мало значение индивидуума, моральная ответственность принуждает его ко многому, — этого требует род и раса, возвышающиеся над отдельной личностью. Супруг приходит к любовнику своей жены и настаивает, чтобы его жена имела от него ребенка. Любовник отказывается — только потому, что в вопросах евгеники он еще более добросовестен, чем муж. Гомосексуалисты вследствие охраны общественного здоровья кончают плохо, против них рекомендуются даже пулеметы. Вообще насилие — начало и конец всего.

Как это, собственно, сочетается? Восприятие жизни как точно заданного течения технически оформленной силы — и наряду с этим непрерывный мордобой, который никогда ведь не обходится без произвола? Но это происходит потому, что первое есть страх перед жизнью. Он появился еще прежде любви к машине, и сила, которая хочет полностью подчинить нас машине, — его доктрина, доктрина страха перед жизнью и боязни свободы. Самое подходящее орудие для осуществления насилия, конечно же, молодежь. Непримиримость и непонимание — старое наследство, все мы когда-то его получили, чтобы затем потерять. Правда, прежде мы и в Германии переживали моменты, когда молодежь была способна к снисходительности и пониманию. Но это, наверное, было не по правилам и не могло продолжатся долго. Вслед за этим должна была разразиться великая война и снова все выправить. Мы не так уж отличаемся от других, как думаем. Другие поколения, другие народы позволяют себе то же самое под разными предлогами.

Несмотря ни на что, и сегодня даже молодые писатели способны спокойно, с улыбкой наблюдать происходящее. Не исключено, что при этом им становится не по себе, и только строгая самодисциплина делает их способными к этому. Они видят существующий мир не более прекрасным, чем их ровесники — проповедники насилия. Только они не знают, что делать с насилием. Чем оно может помочь против моральных факторов? Молодежь этого типа прежде всего убеждена в господстве морального фактора, что свидетельствует об ее разумности и предполагает начинающуюся зрелость. Они приобретают многое, чему угрожает опасность исчезнуть. Поэтому они образуют самую интересную из охарактеризованных здесь групп. Один из ее представителей — Германн Кестен^{210}.

Он ненавидит и любит общество. Он страдает и создает иллюзию, которую называет обществом и о которой никто, кроме романиста, не заботится. Когда политик занят, скажем, восточной политикой, Запад перестает для него существовать. Политики и дельцы используют каждый раз только определенный круг людей и интересов; все другое должно быть отстранено. Пока длится эпоха, никто не уясняет себе, что все его образы стоят друг друга, все рождены более или менее одинаковыми, одинаково отжили, и спокойно можно было бы обойтись без их так называемой борьбы — все равно у них ничего не вышло. По сути дела, еще никогда не было победителей. Прежде чем они достигли цели, они забыли обо всем, во имя чего хотели победить; то же произошло и с их противниками. И те и другие уже столько раз отчаивались, столько раз внутренне склонялись к врагу, совершая предательство по отношению к самим себе. Ненависть, готовность помочь и недостаток веры в себя попеременно охватывали их, пока, наконец, не выпадало решение. Оно — лишь вмешательство безотчетных сил в возню ненадежных слабосильных людишек, которые в противном случае могли бы без конца продолжать копошиться.

Подлинное или фальшивое, — впрочем, оно подлинное, — общество, рассматриваемое таким образом, все же составляет некое единство. Романист делает его таким, ибо противники, в жизни редко попадающиеся на глаза друг другу, здесь все пропущены через его сердце и чувства. Там они познают, что все они — дети своего времени, в которое стоит жить, — познаем это также и мы. Из романа Германна Кестена «Счастливые люди» люди кое-что узнают, а потом уже критикуют его. Роман называется «Счастливые люди», хотя герои в нем чаще всего несчастны, а многие даже упиваются своим несчастьем, в полном соответствии с тем, что имеет место в самой действительности. Примечательно, что такой человек к концу может стать счастливым, нисколько, собственно говоря, не изменившись при этом. Долгое время такие существа были несчастны из-за своей слабости. Из слабости же они в один прекрасный день отдаются счастью. Их счастье стоит другим жизни; но и несчастье их требует жертв. В счастье они обзаводятся мнениями, которыми хотят объяснить свое счастье. Прежде они имели взгляды, соответствовавшие их несчастью. Ни одна из их философий ничего, разумеется, не доказывает. Их свойства остаются неизменными при любом положении, — дело лишь в том, что они сами дают им выгодное толкование, как только позволяет положение.

Детища этого времени, они ни в коем случае не являются продуктом собственных усилий. Сообщество, работающее подобно машине, из одного напоследок делает миллионера, а другую — его единственную подругу — преждевременно толкает под колеса поезда метро. Это еще не значит, что первый был сильнее; напротив, его уступчивость помогла ему сохранить жизнь и, как ему кажется, стать счастливым. Но они не счастливы по-настоящему, равно как и неосновательно чувствуют себя несчастными. И то и другое, строго говоря, дозволено лишь личностям. Судьбы не было, ее ведь завоевали. Зато теперь они пользуются только случаем, а это нечто иное. Или же не успевают ухватиться за случай, — но и тогда все идет своим чередом. Будущий миллионер прежде часто испытывал такое чувство, что дело пойдет и без него. Он сомневался в своем праве на существование. Кто был послан в этот мир намеренно или с обоснованностью, близкой к намеренности, тот еще никогда не ставил себя под сомнение, но сегодня все без исключения действительно склонны к этому. Они здесь лишь случайно.

Основное зло — нерешительность, раскол всего современного сообщества на две враждебные части и глубокая неуверенность каждого в отдельности. Если бы такой человек должен был сегодня принять какое-нибудь решение, он не сделал бы этого. Персонажи Кестена ведут себя в частной жизни совсем как и общественные партии; уже в этом видна их верность действительности. Молодой Блаттнер и Эльза Пфлейдерер безумно любят друг друга и готовы скорее умереть вместе, чем отказаться друг от друга. Он верит в это — или почти верит. Она верит, потому что превратила это в свою религию. Ее любовь — смысл ее жизни. Смысл потерян, и она бросается под поезд метро. Если бы вместо любви к Блаттнеру она жила другим чувством, она находилась бы еще среди нас. Этим чувством не обязательно должна быть любовь. Таков результат ее жизни, в то время как о молодости Макса Блаттнера не останется даже воспоминаний, ибо он отрекается от нее. Он никогда не хотел быть безоглядным, но трусливым противником господ Пфлейдерера и Круммхольца. Ради дочери Пфлейдерера, совершившего обман, Макс должен раздобыть денег, и он не придумал ничего лучшего, как взять их из чужой кассы. Застигнутый при этом Круммхольцем, он попадает в руки этого торговца недвижимым имуществом, — у самого же Круммхольца одно на уме — жениться на Эльзе.

Страшна власть человека, — Круммхольц мог бы просто посадить в тюрьму своего соперника Макса. Между тем он не делает этого, — да и кто здесь делает то что хочет? После смерти Эльзы он, умиленный, принимает Макса в свое дело. Смерть порождает доверие; Круммхольц поучает Макса, что ремесло имеет гораздо большее значение, чем думает молодежь. Тем временем папаша Пфлейдерер поплатился свободой за свою глупую ошибку, а мамаша пропала в суматохе еще до того, как бедная Эльза купила себе за двадцать пфеннигов возможность самоубийства. Такова внешняя сторона действия.

В нем довольно много кульминаций. Кипит борьба вокруг знаменитых четырех тысяч марок, из-за которых все терпит крушение — любовь, молодость, жизнь, не говоря уже о второстепенных персонажах и деловых операциях. «Борьба» — это сказано слишком сильно, «терпит крушение» — тоже. Ведь тот, кто стал миллионером, не потерпел крушения, а борьба — что называют эти люди борьбой? Поддаваться соблазну и угрожать друг другу, — это, как известно, называется борьбой. Писатель рисует сцены, в начале которых люди сталкиваются как враги, в дальнейшем примиряет их и, наконец, заканчивает выражением чувств, которых нельзя было и предвидеть. Идти на уступки, на постоянные уступки — вот что называется борьбой у наиболее умных из нас. Именно потому так важны теперь в романе монологи. Они показывают, как современный человек перерождается и изменяет самому себе. Любой разговор вслух, по необходимости ведущийся с достоинством, сопровождается внутренним монологом, совершенно бесчестным, — произносящий эту речь начинает с ненависти, через страх и презрение доходит почти до готовности помочь, для того чтобы затем снова запутаться в противоречиях. Поток мыслей всех действующих лиц — это нечто характерное для романа Кестена. Столько слабостей раньше не замечали у живых людей. Когда же их стали замечать, они вызвали к жизни совершенно новые литературные формы.

Роман «Счастливые люди» имеет много, очень много достоинств. Он современен, богат жизненным материалом, который добыт в результате сосредоточенного наблюдения над окружающим миром, — что встречается редко. Он богат действием. Персонажи действуют — все равно, к чему бы это их в конечном счете ни привело. Через них действуют социальные силы, кажется, будто само время действует, и потому действия, как, впрочем, и размышления, то стремительны, то вялы. Автор создает свои образы на основе огромного материала; легко заметить, что, после того как та или иная фигура уже завершена, остается излишек материала. Роман этот уже не такой тощий, как молодежные романы. Его питает изобилие, являющееся предпосылкой совершенства. О зрелости автора свидетельствует и то, что он умеет подводить итоги. Нет, он не все прощает своим героям, как это свойственно молодому писателю, приходящему в восторг от собственной прозорливости. Он наделяет своего героя, пусть лишь на одно мгновение, серьезным самосознанием. Здесь раскрывается не будущее того Блаттнера, который сразу забывает свой приступ откровенности, но, может статься, перспектива будущего творчества романиста Германна Кестена.

В его иронии угадывается пробуждающаяся суровость, и его деловитость означает уже силу. Позднее он захочет не только описать окружающих людей и себя самого, он будет претендовать на то, чтобы трудиться над ними и, изображая их, преображать общество. По крайней мере таково всегда было честолюбивое желание тех, кто воплощал в романе какое-нибудь общество. Он станет моралистом и потому у многих людей будет вызывать ненависть. И если он уже стар, они будут с возмущением поносить его совершенно честные труды и клеймить их позором. Это нам знакомо. Если он сохранит присущую ему мягкость и способность понимать страдания, ему удастся перенести эту ненависть. Он понимает людей. Пусть же он в один прекрасный день полюбит их, ибо к тому времени они действительно, без всяких оговорок, станут «счастливыми людьми».

Ныне почти забытая любовь к человеку, вера в человека и в его призвание быть счастливым, — я желал бы, чтобы потомки снова познали вас и чтобы литература стала вашим глашатаем.

НЕМЦЫ РЕШАЮТ^{211} (По какому пути пойдут немцы)

инструкциях Гитлера для национал-социалистских ораторов есть указание и о том, чтобы все без исключения собрания проводились только по вечерам. Вечером, мол, толпу обработать и одурачить легче, чем днем. Вечером она уже утомлена, и ее можно быстрее завоевать.

В Германии сейчас вечер, если даже не полночь. Это дает господину Гитлеру, как ему хорошо известно, большие преимущества. Если бы немцы могли с ясной головой обдумать свое собственное положение, они не стали бы добычей Гитлера. Правда, и сейчас большинство немцев еще не думает сдаваться. Все же многие теряют часть своего мужества, в то время как противник словно вообще не испытывает никаких колебаний. В действительности же он только делает вид, что это так. Республика популярна в массах, и в ее руках находится значительная часть общественных институтов. Партия, которая яростно нападает на государство, особенно же ее руководители вряд ли заблуждаются по этому поводу; они берут наглостью и блефом, как это принято на войне. Никогда не следует забывать, что это партия явных милитаристов! Она для того и сколочена, чтобы побеждать хитростью и силой. Заняться же, добившись победы, чем-либо полезным, кроме грабежа, — об этом она даже и не помышляет.

Не думаю, чтобы в других странах производило большое впечатление то, что Гитлер посылает туда своих посланников, словно дипломатические представительства республики уже ликвидируются, или то, что он «принимает» иностранных корреспондентов. В других странах его не боятся и могут спокойно смотреть ему в глаза, которые стали глазами василиска только для многих немцев. Тот, кто взглянет однажды в глаза этому чудовищу, станет его жертвой. Причина в том, что немцы не преодолели в себе войну: мысль о ней владеет ими по-прежнему, и в глубине души война для них никогда не прекращалась. Они говорят: «В мирное время было иначе», — и совершенно забывают, в какое время они живут. Они честно старались освоиться с новым, послевоенным положением. Но это было для них непосильно, война казалась им чем-то вечным, навсегда данным. Почти все они желали мира, многие стали пацифистами; и, несмотря на это, их больше тянуло довериться тому, кто выступал за войну. Он, немец, столкнулся с действительностью, с миром жестокости, в котором чувствуешь себя, словно в тюрьме, с почти беспросветным существованием большинства, с неуверенностью за свою собственность и за свое будущее. Большинство немцев было бы настроено демократично и мирно, они даже и по сей день таковы и таковыми останутся. Они лишь не находят в себе достаточно сил для сопротивления тем, кто действует сейчас военными методами, не говоря уже о том, что правительство республики вообще никогда не оказывало этим людям серьезного сопротивления.

Состояние Германии определяется прежде всего духовными факторами. Все внешние факторы отступают перед ними на задний план. Крах экономики не был бы чем-то необыкновенным; в той или иной мере экономика терпит сейчас крах повсюду, но лишь в Германии этот процесс оказал столь сильное влияние на умы. Вспомним, что устойчивость валюты во всех странах также находилась под угрозой, но лишь в Германии произошла инфляция; немцы сами, в силу свойств своего характера и вследствие отсутствия внутреннего сопротивления, позволили, без крайней в том нужды, совершенно подорвать стабильность валюты.

Таким же образом может случиться, что они теперь допустят национал-социалистов к власти, ибо они вновь слышат в себе губительный зов бездны. Немцы достаточно часто его слышат. Весь вопрос в том, откликнутся ли они и в этот раз на зов бездны. Быть может, катастрофы прошлого их чему-нибудь научили. Какие здесь за и против?

В пользу победы национал-социализма говорит прежде всего то, что в Германии демократия никогда не завоевывалась кровью. В исторический момент после проигрыша войны возникновение демократии было известным выходом из положения по сравнению со зловещей монархией и внушавшим страх большевизмом. Но только выходом, а не целью, и еще меньше желанным событием. Если бы немцы в 1918 году знали, что они совершают, они бы уже тогда приняли необходимые меры для защиты своей демократии. Все те, кто с тех пор получил возможность подрывать устои республики, уже тогда раз и навсегда были бы обезврежены. Вместо этого немецкая демократия повела себя так наивно, словно во всей стране не было никого, кто не признавал бы избирательной системы. Она видела, что другие демократии в большинстве своем держатся прочно, и считала такой порядок вещей незыблемым. Она совершенно не подозревала, какой ценой достигнута эта устойчивость и какие уроки получили противники любой прочной демократии, прежде чем пойти с ней на соглашение. Немецкая демократия даже гордилась своим отказом от насилия. До нынешнего дня она предоставляет право прибегать к насилию своим противникам, которые наилучшим образом используют это любезное разрешение. Пусть мир осознает на этом примере, сколь несправедливо было бы считать немцев безоговорочными сторонниками насилия. Нет, большинство из них все это время верило в простую условность, в избирательный бюллетень, совершенно не подозревая, что, не считаясь ни с какими бюллетенями, их могут пригнуть к земле, ограбить, лишить гражданских прав. Такой наивности и доверчивости не проявил бы, вероятно, ни один другой народ.

Сейчас большинство немцев взывает о помощи к государству — вместо того чтобы самим помочь себе. Им до сих пор еще не ясно, что государство в основном уже бросило их на произвол судьбы, если оно вообще когда-либо служило этому большинству. Правосудие никогда не было республиканским. О рейхсвере не известно ничего определенного. В то же время все видят, что нынешнее правительство рассматривает личную гвардию Гитлера не как угрозу своему существованию, а как желательное дополнение к вооруженным силам. Какую же позицию занимает правительство? Совсем не ту, на которую еще надеется большинство, когда оно взывает к правительству о помощи. Один из государственных министров заявляет, что правительство не должно изолироваться от народных масс. Имеет ли он при этом в виду большинство или же меньшинство, которое волею случая завладело оружием?

Достаточно, что это и многое другое, в том числе сила денег, говорят в пользу победы национал-социалистов. Но важнее, несравненно важнее то, что говорит за их поражение, в пользу прочности демократии. Ибо эти факторы должны быть ясно поняты, иначе они никогда не будут полностью использованы. Демократия может надеяться на инстинкт самосохранения в народе. Немецкий народ не беспечен, его дух глубоко истерзан. Должно же быть у него чутье, которое появляется даже у животного, когда его ведут на бойню. Народ хотят подавить, а затем погнать на новую войну с другими странами. И это народ все-таки предчувствует. Если он долго медлил и дал себя парализовать, он, возможно, в конце концов еще соберется с силами. Пролетариат, который разобщен только из-за идеологических расхождений между его вождями, мог бы объединиться. Затем еще совершенно не очевидно, что общественные институты, поскольку они до сих пор находятся в руках республиканцев, будут отданы без боя. Исход же борьбы был бы по меньшей мере неясен. Если рейхсвер из осторожности воздержится от вмешательства до тех пор, пока не выявится, кто сильнее, то более сильным окажется большинство, коль скоро оно непременно захочет добиться этого.

Самый же крупный козырь демократического большинства — это сомнительная нравственность его врагов и неверие их в добрые качества человека. Национал-социалисты и их главари, не считаясь ни с чем, рвутся к теплым местечкам, к власти. Они крадут чужие идеи, которые все же оказываются умнее их. Национал-социалисты продажны, и, прежде чем они достаточно окрепли для того, чтобы разыгрывать из себя спасителей Германии, они были наемным отрядом клики промышленников. Все это чувствуют многие немцы, находящиеся в полном неведении. В глубине души немцы понимают, как мало прав имеет сам Гитлер и его окружение на присвоенную ими роль. Когда Гитлер с пеной у рта поносит Францию, каждый думает про себя: это как-то странно для бывшего австрийца. Человек, рожденный восточнее германской границы, не может так сильно ненавидеть «заклятого врага» Германии. По-видимому, он комедиант. Что ему до судеб даже самой Германии? Австрийский комедиант использует один из пороков немцев — антисемитизм — по какому праву? Каков сам он и многие из его окружения? Все это немцы чувствуют, и именно это чувство имеет решающее значение. Было бы весьма странно, если б определяющим для будущего национал-социализма оказалась его очевидная жестокость, а не его внутренняя слабость.

Допустим, они победили и установили свою тупую деспотию. В чьих, собственно, интересах они будут править? В интересах своих кредиторов, того определенного круга лиц, именующих себя «опорой экономики», которые уже дважды приводили к гибели государство, на чьи дела они оказывали влияние. Первую империю они ввергли в войну, вторую — в национал-социализм. Неужели вдруг иссякли все их таланты и они ни во что больше не смогут втравить и третью империю? Третья империя рухнет из-за своей несостоятельности и зависимости. Затем начался бы невиданно кровавый период в истории Германии. Империя фальшивых немцев и фальшивых социалистов будет воздвигнута в потоках крови, но это ничто по сравнению с морем крови, которая прольется при ее падении. И тогда демократия исправит свои прежние упущения, вступит в борьбу и, наконец, отомрет, и вообще это уже будет не та несовершенная демократия прошлого века, а истинная демократия, какой ее мыслит себе народ.

ПИСАТЕЛЬ И ВОЙНА^{212}

иру снова грозит война, и это после всего, что мы делали, дабы воспрепятствовать ей. На этот раз писателей, тех, которых считают таковыми по праву, не в чем упрекнуть; со времени прошлой катастрофы они действительно сделали все, что было в их силах. Ни в одной из книг, подлинно ценных и пользующихся успехом в Европе, война не приукрашена. Не знаю, есть ли у военной партии какой-либо страны свои писатели, — если есть, они писатели только для этой партии, а остальные творят для всего мира.

Мы, писатели, неустанно разоблачали подлинную сущность войны, вскрывали ее гнусные, грязные мотивы — все, что обычно завуалировано красивыми фразами. Мы словно рентгеновскими лучами просветили сложную психологию человека на войне. Неужели все было напрасно?

Нет, не напрасно. Сила наших ударов растет, и мы боремся с удвоенной страстью. Писатели уже давно разгадали войну и заклеймили ее своим презрением. Но вспомним о прежних временах; иронические выпады Вольтера в «Кандиде» относились к малым войнам. Чудовищная война, которую мы пережили, вызвала у нас более гневное и более зрелое возмущение. Теперь писатель и участник войны — часто одно и то же лицо; раньше это случалось редко; сейчас писатели выступали от имени всех, их воспоминания вобрали в себя воспоминания всех, и их слова шли из самой гущи народа. В прошлом так не бывало.

Между тем в массах происходят быстрые изменения, ибо они становятся моложе. Приходит новое поколение и приносит с собой неведение, дух бунтарства, мужество, страсть к приключениям и, наконец, те же дурные инстинкты, на которые с успехом могли рассчитывать поджигатели войны и в 1914 году.

Все-таки поджигателям войны и тем, кто в ней заинтересован, в следующий раз будет труднее. Мы своевременно начали борьбу с ними. Они вынуждены будут прибегнуть к новым уловкам, чтобы перехитрить народы и лишить их разума.

Это очевидно уже сейчас.

Заговор против мира сначала носил название автаркии. Все началось с таможенной войны. Затянувшийся экономический кризис, это порождение немощи и эгоизма, — уже преддверие войны, которое, хотя и незаметно, но переходит в войну.

Безработица, которую сейчас почти не пытаются устранить, армия безработных, у которой наглой рукой отнимают ее социальные права, — все это непосредственные причины войны, ее начало. Для безработных война — последняя возможность работать, выбора у них нет. Нацистская военная партия предоставляет им последнее прибежище, другого выхода у них нет. Национализм уже по самой сути своей всегда означает войну, даже если он и не выражает себя в таких крайних формах, как в настоящее время.

Из этого следует, что все, кто еще хочет спасти нравы своей страны и Европы, все, кто не представляет себе существования без духовной жизни, все люди мысли, люди творчества, все, кто из одного чувства самоуважения любит Свободу и Справедливость, — все они в создавшемся положении неизбежно должны работать во имя мира, выявить как старые, так и новые причины войны и бороться с ними: с пошлинами, с кризисом, с нуждой, с болезненным властолюбием политических проходимцев и с не менее болезненной уступчивостью обманутых и приносимых в жертву. Кто трудится во имя мира, сегодня не ограничивается увещеваниями, а сам берется за его организацию. Мы хотим помочь трудному делу создания таможенного союза для всей Европы и прежде всего немецко-французского. Мы всеми силами поддерживаем международный экономический план, ибо никакого другого плана быть не может. Ни одна страна не жизнеспособна сама по себе. Европа может существовать лишь как единое целое, или она утратит свое значение в мире. Европейское единство в духовном отношении уже существует; все европейцы ощущают смертельную опасность, грозящую их континенту; они чувствуют себя тесно связанными друг с другом; раскаиваются в распрях и близки к тому, чтобы считать эти распри предательством по отношению к Европе. Таковы мысли и чувства передовых европейцев, и они составляют весьма значительную часть населения. А так как духовное начало лишь предваряет все, то экономическое и политическое соглашение завершит процесс объединения.

Это и будет окончанием войны, правда, пока только для Европы; но Европу, разумеется, нельзя представить себе без России! Изоляция России, о которой мечтают определенные круги националистов, была бы не чем иным, как немедленным объявлением войны! Мы должны быть бдительными, вести непрерывную борьбу и смело признаваться в своих промахах. Стремление к миру не дает права отдыхать! Любовь к миру обязывает нас быть суровыми к самим себе; достижение подлинного мира — это не только единственно справедливая, но также самая тяжелая, не знающая окончательного исхода война. Ибо это война духа против силы.