Томчин

Я подобрал его маленьким щенком. Гепардов считают за котов, но лапы у них собачьи, а уж характер – так и вовсе. Разве что не лает. Но бубнит постоянно, все обсуждает, разговаривает сам с собой. Мелкий такой попался, жалобный. Косточки тоненькие.

Для меня он так и остался щенком. Но – это для меня, остальные – только держись! На самом деле он тигр. Парень сразу решил меня охранять и, за неимением лучшего, посвятил этому жизнь. Даже охота – постольку‑поскольку, да еще и мне сделать приятное, продемонстрировать скорость и мастерство. Задушив добычу тут же теряет к ней интерес, по‑княжески презентует обслуге. Ест что дают (мясо, ессно), но предпочитает то, что побывало у меня в руках. Как‑то раз схрумкал репку, просто потому, что я от нее кусочек откусил. Гадость полнейшая эта средневековая овощ, только попробовал и тут же наткнулся на умоляюший взгляд. На! И пришлось парню делать вид, что вкуснее ничего не едал.

Его брат ужасный трус от рождения. Не дружу, но прощаю эту слабость, люблю – как неудачливого дитятю. Страх исчезает только если видит угрозу мне. Кидается защищать, зажмурив глаза и задержав дыхание. Было такое всего один раз, а то совсем никчемным считал. Любит охоту, и – побегать под надежной защитой вожака (меня) и брата. Просто домашний питомец, тем и живет. Но экстерьер великолепен, величественное животное. Могуч, красив, его довольное мурчание при чесании за ухом разносится по округе словно грозное рычание, которого, как раз, по характеру выдать он не способен. Любой желающий может его гладить, толкать, чесать – если не побоится… Меня. Пожалуй, он еще и добрый по натуре, но это лишь мнение. Может быть, я это выдумал. Простец. Кот.

Обжора! Ест понемногу (оставляет), но раз шесть на дню. Не боялся бы клянчить чаще – ел бы восемь.

Вот опять покинул свой пост у моего импровизированного трона и – бочком, бочком. Типа – в туалет. Р‑р‑р‑гх! К мисочке! На цепь посажу, ей‑богу. Поз‑зорище!

Мы понимающе переглянулись с парнем и одинаково вскинули правую бровь. Родственник, что поделаешь!

Иногда мне требуется принять более мягкое решение, но сам я этого сделать не могу. Непонятная доброта в нашем обществе воспринимается как слабость, с аналогичными последствиями. А если зарубежные властители прослышат про мою бесхарактерность, то вообще – сливай воду. Тут же набегут о Монголию ноги вытирать. Поэтому нужна мне интеллигентная высокоученая оппозиция, такая слабая, что снисхождение к ее просьбам о милосердии будет восприниматься подданными как снисхождение тигра к лягушке, просто побрезговавшего на нее наступить. Такая, своего рода, "общественная палата".

Я предложил уважаемому тезке императора стать нашим библиотекарем и кое в чем дальше мне помогать. На вопрос – почему? (вот же, интеллигенция!) выдал ему: "Царство, завоеванное на коне, не может управляться с коня". Пусть выучит, проникнется и собирает свитки, рукописи. Мои монголы получили указание сдавать найденную бумагу с рисунками, но, не видя в ней прока, бережно не хранят, жгут, теряют. Пропадают документы, будущее историческое наследие. Теперь все библиотекарю сдавать будут. У Чингизхана ничего не пропадет, сохранятся рукописи для следующих поколений. Я ведь читать так и не научился. Познакомится библиотекарь с нашим канцлером Чинкаем, через аппарат которого, не смотри, что монгол, все государственные документы проходят, и с учителем грамоты всей нашей знати, венгерским письменником Татотунгой, бывшим хранителем печати, а теперь – смотрителем государственного архива. Они его введут в свой круг. А мой брат Шиги, Верховный судья Монголии, присмотрит, чтобы все у них было ладно. А не справится – будет и мне на бараньей лопатке гадать. Лучше бестолковая оппозиция, чем никакой. Будем работать, длиннобородый? А куда ты денешься с подводной лодки?

Не отвлекаясь на мелкие стычки и завоевание городов и городков, уже не раз побывавших в наших руках, попытался решить проблему Цинь одним ударом. Дал еще раз хорошенько отдохнуть практически не пострадавшему корпусу Собутая и в конце лета отправил его на завоевание Южной столицы империи Цинь – Кайфына, в котором укрывался сбежавший император. Так сказать, за ушко и на солнышко. Пусть народ и крестьяне Цинь занимаются пока чем хотят: выращивают урожай или сидят, напрягшись, в гарнизонах городов и ожидают очередной осады. У нас с императором свой разговор. Если получится, остальное – дело техники.

Сорокатысячный корпус Собутая двинулся в глубокий рейд на юг, не обращая внимания на запертые города, и дошел до заставы Туньгуань, намертво перекрывшей горный проход в долину Хуанхэ. И там встал. Неоднократные попытки продвинуться дальше не дали ничего. Надо было дело делать, а не лоб себе разбивать, и Собутай повел дивизии в обход, по горным тропам. Переход Суворова через Альпы, в данном случае – через хребет Суньшань, удался. Войска вышли в долину у города Жучжоу, но тут императора забила истерика, и из Шаньдуна был отправлен особый корпус – около двухсот тысяч солдат. Битва произошла у городка Синьхуаин, примерно в десяти километрах от южной столицы. Монгольские дивизии были вымотаны горным переходом, и продвинуться дальше не удалось. Впервые – ничья. Собутай был вынужден отступить. Он был в бешенстве, но сколько ни ори, лошади этих криков не понимают. Конская часть корпуса в горах выработалась в ноль. А пешие монголы не на много лучше китайцев. Похрабрее, разве.

На конец года нами было взято восемьсот шестьдесят два города и городка, окруженных стеной и прочими укреплениями, в том числе – срединная столица Цинь Жунду, а также северная и западная столицы. В восточной сидел Пусянь: надутый, важный и развоевавшийся, к концу года перешедший в наступление и отобравший у киданей еще Шэньчжоу и Гуанин. Руки до Пусяня у нас так и не дошли. В южной столице сидел император. Я сделал еще одну попытку поговорить и переслал ему предложение: отказывается от титула, признает Цинь вассалом Монголии и сдает все города, которые пока удерживает. Отказался. Прав. Я бы тоже отказался. Больше всех этому обрадовался Собутай, он у нас очень мстительный товарищ. Глядя на его лицо, думаю: может, и зря император так поступил.

Поеду домой, соскучился.

Мясорубки пока не изобрели, да и изготовить ее в местных условиях ни один литейщик и кузнец не возьмется. Поэтому доставленную лесным сватом кабанятину, оленину и лосятину просто очень мелко нарубили и перемешали. Тесто приготовил и пельменей наделал. Хорошо, что моя женская бригада помогла, быстро схватывают. У китайцев пока манты не изобрели, так что, сделал я все‑таки вклад мирового масштаба в кулинарную науку. Прошел вклад на "ура". Сам Великий хан Монголии у котла стоял, лично помешивал. И лепил тоже. Не хухры‑мухры. Потеплеет – на шашлыки съездим. Еще один вклад организую. А мариновать мясо буду в кефире. С уксусом боюсь намудрить.

…Вот посмеиваюсь я над Пусянем, захватившим в очередной раз восточную столицу Цинь. Ну, досталось человеку смешное имя, вид от рождения хомячковый, чем старше и толще – тем комичнее становится. Но ведь он борется с этим, идет поперек течения жизни. Настоящий мужчина, если по делам смотреть. Упрямый, настойчивый, смелый. А что, нет? Если – меня не боится? Или – боится, но все равно делает? Мужской характер. А то, что внешность подкачала, так что мужчине – внешность? Кутузов одноглазым был. Наверное, еще примеры можно вспомнить. Молодец, Пусянь! Так и надо.

По зиме явился ко мне в Ставку император Железной империи киданей, совсем в расстроенных чувствах. Морозов не побоялся. Не стал я ему выговаривать, что от семьи меня отрывает. Тяжело ему без столицы, и вообще, злой Пусянь замучил, хоть волком вой, жизнь не мила. Поутешил я его, сына старшего к себе в гвардию зачислил, подтвердил все наши договоренности и союзнический договор с империей, дал поручение Мухали. А тот уже перебросил указание одному из своих генералов – Суесяню, их у нас теперь много. Суесянь без всяких хитростей захватил многострадальный город Ляолян и выгнал Пусяня в исходную точку, Цзюляйчен. Без хитрости, потому что работали все‑таки китайцы, а Пусянь удрал, так как эти китайцы – из группы войск Мухали. Передали cтолицу Елюю – владей, царствуй, успокойся. И поехали домой, зима на дворе, у всех отпуск. Тут же Пусянь отнял у Елюя столицу, да еще и провозгласил себя Небесным князем. Каково? Все, от приезда ко мне Елюя до провозглашения Пусяня, заняло месяц. Молодец, Пусянь! Но Елюю мы об этом не скажем.

Семь лет моему мальчику, настоящий воин, я в эти годы на пианино репетировал, в первый класс ходил, а мой маленький индеец летом в степи один неделю прожить может, а то и две. И воду найдет, и пищу себе охотой добудет. А я его так ничему и не научил, все брат Хасар старается, лучший стрелок, охотник и воин в нашей семье. Нечему мне моего сына пока учить, рано ему знать то, что потом в жизни пригодится, а что сейчас знать положено – тому мой сын еще меня поучит. Но в поход на лыжах по зимнему предгорью на две недели мы пойдем. Только вдвоем, моим ближе десяти километров я подъезжать запретил. Дежурная охрана на пределе видимости. Это они умеют: нас видят, а мы их нет. Палатка, мешок с припасами на неделю – и мы с сыном. Нет у меня возможности другое время выбрать, а откладывать нельзя. И у меня, и у него – такой возраст. Пусть сам рассказывает потом, какой у него отец был, а не героические песни слушает. Хоть на лыжах его бегать научу, это ему останется, а он меня охоте научит – еде через неделю конец. Или будем семь дней на морозе голодными пропадать? Мужская дружба и не в таких ситуациях спасала. Не даст погибнуть отцу, найдет решение. Правильное и быстрое. Будет гордиться, что самого Чингизхана спас. И это – в семь лет. Справимся, решим задачу, чтобы мама не волновалась. Вот такой у нас Артек получается.

Глава 20

Да нет другого решения. В этом году начинаем потихоньку снижать накал войны с империей и готовить страну к войне с Мухаммадом. Не успеваем мы добиться окончательного перелома в нашу пользу, еще надавим – завязнем. А Мухаммад уже на подходе, года два‑три осталось, страна должна отдохнуть перед его неизбежным нашествием. Со следующей зимы минимум наших войск, в спокойном режиме и планомерно, продолжат душить императора. Главное – вести позиционную войну без какого‑либо напряжения со стороны Монголии. Пусть наши китайские легионы бьются с императорскими. Но руки мне надо развязать. Этот год – год плавного перехода, он потребуется, чтобы и мысли ни у кого не возникло о возможном нашем отступлении.

Не будет этого. Додушим постепенно, не торопясь, но не завтра. Надо это как‑то вдолбить императору и его окружению. Держим лицо. Со следующего года – две дивизии, максимум. Остальные мне понадобятся на западной границе, и очень скоро. Не слишком бы скоро. Ну нет, два года у меня еще есть, не стоит себя накручивать.

На заре туманной юности, на втором курсе института я допрыгался.

Как с цепи сорвавшись, крутил романы с десятком совершенно разных по всем параметрам девчонок, пребывая на разных стадиях этого захватывающего процесса. Благо – халтурки появились, денежку зарабатывал, мать только вздыхала, когда опять уходил в ночь на одну из работ. Их у меня только официально числилось три помимо учебы и, в сумме, по документам, я был занят двадцать четыре часа в сутки, плюс институт в оставшееся время. О как! Еще с десяток трудовых книжек однокурсников удалось пристроить в пару мест, куда мои товарищи раз в месяц за червонец являлись получать причитавшуюся мне зарплату. Маленькую. Работу делал я. Тот же метод, что и у Стаханова: придумки‑наработки, а в основном – отсталость заложенных нормативов. сопряженных с тяжким физическим трудом. Крутился, но восемь инженерных зарплат, не покидая северной столицы… Папаша одной из моих пассий, солидный профсоюзный котяра, уточнив в первый же час знакомства мой финансовый статус студента‑сироты, жирным тенором (по‑отечески) посоветовал больше не маячить на горизонте. Ну я и завелся. Иногда все равно уставал. Еще на спорт время уходило.

Девушки появлялись, исчезали, жизнь била праздничным фонтаном. И вдруг – сразу два из пьянящих рОманов с самыми красивыми, такими, что в ресторан спокойно не зайти (даже оркестр играть прекращал – сбивались с темы), разрешились переходом в семейную жизнь. Практически одновременно. Блондинка и брюнетка с чарующими лицами и изюминкой в характере, фигуры обалденные. Тонкая, трепетная, чеканная красота славянского и европейского типа. Не принцессы – королевы! Пик породы, результат долгой счастливой жизни предков, только в Польше еще такое встречал.

Столько красавиц ходило по улицам… Вывезли их потом, в перестройку, что‑ли?

Моим взрослым подругам было двадцать два и двадцать четыре соответственно. Как будто друг друга чуяли, соперничество пошло (господи – за что?!!) и я очутился в положении приходящего мужа сразу на две семьи. Прочих участниц сладких снов разметало могучим ураганом. Может быть, моя неопытная жадность к доставшейся красоте сыграла роль в рухнувшем на меня счастье буриданова осла? Считал, что люблю обеих. Кто бы спорил, когда на улицах оборачивались, а людей при знакомстве пробивало на косноязычие. Да что говорить! Или девчонки решили бороться за меня друг с другом, до конца, но… Ежедневно я доказывал той, у которой ночевал, свою любовь. Делом, чтобы никаких сомнений. А потом ехал якобы домой, работать‑учиться, и оказывался в квартире второй, которая также не принимала в учет устных доказательств. Опять же – делом и с полной отдачей, чтобы никаких подозрений, что хоть каплю здоровья до дома не донес! Заврался совсем…

Эта круговерть продолжалась год. До сих пор не понимаю, что они во мне нашли. В самом начале, пережрав секса, я ждал, что все резко оборвется, сказке конец, не успею надышаться. Боялся этого – так и должно было произойти! Затем пришла мысль об их меркантильном интересе, меня охватило презрение.

Демонстративно швырял деньги, посмеиваясь, как будто голубей на площади кормил. Нет, скорее – как синичек с руки. Потом деньги кончились, а ничего не кончилось. Мы все больше врастали друг в друга.

Буйная семейная жизнь оказала ожидаемое воздействие на мой могучий, но, таки – юный организм, я спал с лица и перестал интересоваться другими девушками. Вообще… Даже глазом не реагировал на мелькающие соблазнительные мордашки и фигурки, поражая выдержкой приятелей. Институтских – на остальных не оставалось времени. Уже "по‑пиву" перестали предлагать… Мои были лучше, а если что‑то стоящее проходило мимо – так и пусть себе мимо идет. Обе моих прелести дружным фронтом выступали за тихие семейные вечера, все больше окружая уютом, заботой и негой. Кончились театры и рестораны. Магазины, аптеки, поездки к пока еще немногочисленным родственникам. На конец (года), не видя иного выхода, сделал предложение обеим и стал готовиться к совместной жизни втроем. Потому как по очереди было уже невозможно!!! Снял квартирку на оставшиеся после бурного года гроши – таки девочки были из благополучных и родители присутствовали. Был даже папа‑генерал.

Мать давно настояла, чтобы завязал с большинством работ, а то уже на себя не похож, нервный, дома не бываю, ночью заснуть не могу. (Хрен уснешь – и тянет, и ломит). Так и с учебой проблемы пойдут. Не в деньгах счастье, а ей вообще ничего не надо.

И тут выяснилось. Дамы не желали делиться. Примерно через месяц я с чемоданами был выставлен из обеих гнездышек. Еще месяца два здорово болело (не там, в груди) – все‑таки, за год они стали моими женами, родными, что бы я об этом впоследствии не думал. А еще через полгода у меня наконец наметился роман с гораздо менее яркой спутницей и жизнь пошла своим чередом. "Все что нас не убивает делает нас сильнее." Ницше? Далее жил с матерью и никуда из своей конуры не выезжал. Хватит, учи ученого.

Что странно, кроме непосредственных участников никто ничего не заметил. Мама – точно.

Почему‑то вспомнилось именно сейчас. Два фронта…

Количественный состав войск на текущий год сохранил. Даже Ставку на том же месте оставил. Идеологию немного поменял. Мухали, получив две свежие дивизии взамен уставших, привыкает обходиться ими и своей китайской группой, решать четкие локальные задачи, имея в уме общий план кампании. Со следующего года он здесь останется один, будет моим Верховным представителем в империи со всей полнотой власти, наши китайские войска перейдут в его распоряжение. Если поставим задачу резко – может занервничать и даже запаниковать, привычно масштабно размахиваясь и рассчитывая на мою поддержку. А ничего сверх положенных двух свежих дивизий монголов я ему не дам. Соизмеряй желания и возможности, пугай больше, скачи меньше, и только туда, куда надо. Пусть задача небольшая, но доведи ее до конца и не теряй результат. Этот год потренируется, а дальше легче пойдет.

Задачами ему определим добить прошлогоднего мятежного молодчика Чжан Чжи, обидившегося на нас за казненного брата‑предателя, а также – разрешить проблему киданей и Пусяня. Пусяня привлечь на нашу сторону, нравится он мне, здесь мы Мухали поможем.

А свежий сорокатысячный корпус Собутая вновь сбегает по осени к южной столице, как только Хуанхэ покроется льдом. Перспектива складывающейся традиции заставит императора весь следующий год сидеть тихо, как мышь под веником. Глядишь, и Мухали через год полегче будет – при смирном императоре.

Не знаю, почему, но толстяк Пусянь мне нравится, а молодой красавчик Чжан Чжи – нет. Молодости его завидую? Нет, но кто поверит? Не знает никто о моем сравнительном анализе. Мне кажется, что молодой – бесчестен и глуп, а толстяк – храбрец. Я, конечно, не дама, не мне судить. В начале весны Чжан Чжи пошел в атаку и захватил Синчжун. Похвалить его должен, а мне не по душе. Мухали отобрал город, красавчик спрятался в родовой крепости. Хитрости наши превзошел, за стены не показывается, штурмовать – людей терять. Что с таким умным делать? Только замуж за него выйти. Мухали замуж поздно, заплакал и ушел дальнюю крепостишку осаждать, да и с той проблемы. Совсем ослаб кочевник, ползает по китайской земле, и некому эту гадину с нее выкинуть. Гарнизон в крепостишке маленький, сотни не наберется. То ли дело у красавца – тысяч пятьдесят в городе. Не выдержала душа поэта, схватил веник и побежал гнать монголов от своей мелкой собственности. Тут его от родового гнезда и отрезали, армией дорогу перекрыли. Но нам он не достался. Свои офицеры проткнули и только потом сдались. И вся провинция сдалась, кто раньше не успел. Без комментариев.

А у императора киданей Елюя в довершение всех его бед появилась своя оппозиция. Не ручная и интеллигентная, взывающая о милосердии и прочем, что я ей укажу, а реальная, недовольная слабостью хозяина. Лидеры оппозиции Есыбу, Цынгоу и Цину открыто порвали отношения с Елюем, приступили к ведению боевых действий против него и заявили о создании собственной империи Ляо на захваченной территории. В императоры выдвинули Есыбу. Семьдесят дней с ними бился Елюй, пытаясь доказать бывщим и настоящим своим подданным. Потом пришел Мухали, потушил свет, и империя Ляо закончилась. Император Есыбу был зарезан своим окружением, Цынгоу бежал в южную столицу Цинь, а Цину был разбит Елюем и удрал в Корею. В этом мире оппозиция – как известная болезнь: запустишь – лечить труднее. Профилактикой надо заниматься. Хорошо, что доктор рядом.

Назначил я горе‑императору столицу его Железной империи в Гуаннине. Пусть пока передохнет от жизненных неурядиц, а то очередная схватка с Пусянем его совсем доконает.

Мухали вошел в Ляодун, взял города Фучэн, Гайчэн, Гайпин и еще несколько, и, наконец, подошел к Ляоляну, где, замерев, как жаба на кочке, и тяжело дыша, сидел взволнованный Пусянь, ожидая решения своей судьбы. И таки он ее дождался. Я принял его присягу на верность, а старшего сына зачислил в свою гвардию. Молодец, Пусянь! Добился своего. Будет теперь и у меня, как у НикНика Дроздова, своя любимая жаба. Задача у него – охранять наши владения с юга от происков уцелевших гарнизонов империи Цинь. Уж Пусяня из Ляоляна никакими силами выгнать нельзя, не поверю. Наш человек!

По весне, как только открылись перевалы в горах, появилось, наконец, мое посольство к Мухаммаду. Ну, что сказать? Заинтересовался нами хорезмшах, главу посольства, Махмуда из Гургани, на другой день после официальной церемонии вручения подарков и посланий в своих подвалах лично допрашивал, в конце беседы даже камень из своего браслета подарил. Остальных его подручные трясли. Моего "дорогого сына" в обращении к нему списал на дикость кочевника, не понимающего, с кем общаться вздумал. Но переспрашивал, мимо ушей не пропустил. От моих подарков у него глаза на лоб полезли, жадный по натуре господин. Ему бы крокодилом или олигархом родиться, раз так халяву любит и людей. А вообще, все я правильно сделал, теперь нахрапом не полезет, будет разведку проводить: проверять и перепроверять донесения.

В основном его вопросы касались наших завоеваний и общего состояния армии. Никак не мог свыкнуться с мыслью, что мы завоевали Си Ся и находимся в столице империи Цинь. Об этих странах он слышал, а нас и за людей не считал. Пограничные вассалы завоюют – он и не заметит, если – без проблем. А Си Ся и Цинь интересовался, планы их завоевания строил. Так что, мимоходом нас теперь не разобьют, только по плану и целеустремленно, года через три‑четыре. Время я выиграл. Монголами еще интересовался и мною лично. Разведки у него, считай, никакой нет, агрессор‑дилетант. Бычара. Дикий совсем, но жестокий и хитрый. Круче всех. А тут какой‑то Чингизхан империю с миллионной армией на колени ставит. И, вообще, откуда я такой взялся? Ага, так я тебе и сказал!

Ответных подарков я, конечно, не получил. Разрешили мне торговать с его подданными, караваны отправлять. Спасибо, барин, за щедрую пенсию, век будем помнить твою доброту и ласку. Эта отрыжка капитализма даже не в курсе того, что караваны сотнями ходят у нас туда‑сюда, больше сотни его купцов у меня постоянно живут, здесь Китай и война. Людям домой съездить некогда, добычу переправляют. Большие караваны, до пятисот верблюдов, раз в месяц, как пароходы, отправляются, а мелкие, верблюдов по тридцать, как лодочки шныряют. И назад приходят не порожняком. Мои венгры так все отладили на караванных путях – залюбуешься. И товар нам его не нужен, он для нас транзитная страна, давно его тряпками насытились. Только его трофеи в обмен и берем: индийские и персидские, а местные – лишь камни и золото, иногда. Кажется, бирюзу. Нас арабы и мавры привлекают, десятикратный навар с оборота имеем. Жаль, что с Испанией я торговать запретил. Европа – табу.

Ближе к лету и Мухаммад, наконец, своих орлов прислал. Пришел скромненький такой караванчик, тридцатка, никто им ничего не говорил, путей не указывал, чужие. Так не спросясь до небольшого торга доковыляли, недалеко от китайской границы и моей Ставки, соответственно. Вот и все их координаты. Чужие у нас по стране не ходят. Ходят, конечно, но под присмотром. Эти ни пароля, ни рекомендаций к нужным людям не имели. Тамгой моей самой простенькой – не разжились. Хотя толку бы не было, они у меня номерные и по списку. Так вломились – дикая страна, варвары, дойдем до главного варвара у границы, ему и товар вотрем. И на него посмотрим. Что с Мухаммада взять – такие разведчики, других не нашел. Трое их, цену заломили, гонор проявили, на меня орлами смотрят. Прямо мистер Стэнсон из "Начальника Чукотки". Из нормального, фильм который. Сейчас трубу от граммофона впаривать начнут, на песцов менять. Вон их – целая горка. Песцов, конечно. А товар – тряпки х/б. Я же говорю, на фиг нам они нужны, на складах своих полно. И со мной так гордо один разговаривает, нет бы – на брюхо упасть и ползти, от ужаса завывая. Можно было, конечно, моим с ним пообщаться, чтобы оставшаяся парочка весь товар заблевала. Негоже так, принародно, отца нации провоцировать. Ну да ладно, во‑первых – не монголы, при таком подходе просто с ума сойдут. А во‑вторых, шпионы что‑то должны пославшему сказать, чтобы без войны и обиды. Купец за что болеет? Верно, за карман. За честь мужчина болеет. Приказал я забрать у наглеца весь товар в казну, а остальным заплатить, что потребовали, и выставить из страны вон. Ребята, вы персоны нон грата. Думаю, Мухаммад не поймет.

А у императора Елюя что‑то с головой не в порядке, или душа от всего пережитого болит. Казалось бы, сиди теперь спокойно, правь империей в безопасности за спиной у надежного Пусяня и в ус не дуй. Отдохни от войны, не твое это дело. Так нет, собрал девяносто тысяч воинов и пошел мстить Корее за укрывательство оппозиционера Цину. Дошел до крепости Куджу, нашел армию генерала Ким Чхире, получил несколько раз по морде и, хромая, вернулся домой. И что ты кому доказал? У меня друзья детства корейцы, очень дружелюбные ребята, всем улыбались. Корейской мафии вообще было не видно и не слышно. Знал бы ты, как их знающие люди боялись. Даже говорить об этом страхе не хотели, чтобы тишину не нарушать. Дурак ты, Елюй.

Тем временем корпус Собутая, расположенный на южных границах подвластных нам территорий Китая, занимался тем, чем было сказано – особо не напрягался. Скромные будни обычных рабочих войны. Завтрак, обед, ужин. Никого не захватываем, контролируем территорию, следим за порядком. Порядок не нарушают – день прошел хорошо.

Циньцы тоже использовали спокойное летнее время по назначению: переформировывали и доукомплектовывали армейские части, пополняли продовольственный запас в гарнизонах, латали дыры в стенах городов. Но синдром императора Елюя проник и в их нестойкий организм. Решили Си Ся наказать за… все! Она им слабой показалась, а долю добычи получила – о‑го‑го! Сама маленькая, а брюхо здоровое. И всеми накопленными силами организма рухнула Цинь на Си Ся. Только забыли они, что Си Ся – моя. Я и не напоминаю об этом никому: доля прибыли исправно поступает, даже из военной добычи, караваны идут, в оазисы сисцы не суются. Чего кричать, все нормально.

Армия Цинь вторглась на территорию Си Ся, в осаду попали административные центры восточных регионов. Удару подверглись наиболее густонаселенные области и сельскохозяйственные районы, урожай на полях вытаптывался, гибли люди. Из столицы понеслись жалобные писки в нашу сторону. Корпус Собутая выступил на Кайфын, император тут же отозвал все свои войска из Си Ся, но было поздно. Собутаю сходу удалось занять заставу Тангуань, считавшуюся неприступной в прошлом году и, фактически, разрушившую наши планы. Если у императора каждый год будет повторяться такая паника, какая охватила там всех, кондратий в Кайфыне хватит не меня, а его. Подтверждая сложившееся о нем мнение, император сосредоточил свои армии только на обороне столицы. Себя, сладкого. Все города на пути к ней брались легко и с удовольствием. Много городов. Разгромы мелких соединений только увеличивали хаос. Авангард Собутая уже жег предместья Кайфына. И пока он занимался экономической войной, к столице подошли войска, наносившие удар по Си Ся. Пора было возвращаться домой. Захватить город такими силами мы не могли. По некоторым оценкам численность стянутых и находящихся в Кайфыне войск превышала нашу в пятнадцать, если не в двадцать раз. А что они будут кушать зимой – это забота императора.

Но тут появился тангутский корпус, радостно преследовавший войска обидчиков от самой своей границы. Догнал, и был в пух и прах разбит в битве при Динси. Тут до императора, наконец, дошло, сколь велико преимущество в численности тех, кто спасался от нас. Тангуты объяснили. Пытаясь избежать окружения, Собутай спешно переправился через Хуанхэ, но уйти не успел, и у города Пиньян был остановлен армией генерала Сюй Дина. Собутай потерпел поражение, с большими потерями все‑таки сумел оторваться и уйти от преследования. Он лишился четверти состава корпуса, фактически, целой дивизии. Это было наше первое поражение от китайцев, и их численное превосходство нас не оправдывает.

Ни меня, ни Собутая. Наш промах в планировании кампании: недооценка сил и грамотности противника, непродуманность путей отхода. Вот такой я хороший полководец.

Летом все время мечтал сходить с сыном на рыбалку. Или его ко мне на озеро привезти, или самому вырваться – дней на двадцать домой съездить. Один он у меня. А я, в заботах о государстве, совсем с ним не бываю. Зимой разве, но сколько той зимы? Сначала итоги подбиваю, потом планы строю, а сыну – остатки? За что ему это? А если бы мой отец меня забросил, в академики рвался, выше головы хотел прыгнуть, кому‑то что‑то доказать, а я его видел урывками? Мне же нормальное детство дали, я его своему сыну передать должен, не имею права растрачивать то, что сам получил. И мой папа мог сказать, что – все для науки, для прогресса человечества, цель бесконечно далеко. Не может маленький человек со взрослым спорить. Тем живет, что ему уделяют. Почему я его лишаю знания и понимания происходящего, он тоже человек другой эпохи, как и я, у него в том мире могилы деда и бабушки остались, там он тоже родной. Как случилось, что это происходит, и я ничего не могу исправить? И опять мне выбирать, мой сын или жизни сотен тысяч людей – только потому, что я не успел додумать.

Перевел несколько детских песен, которые вспомнил – так, по одному‑два куплета. Сыну напел. Главное, в них мелодии бодрые, жизнерадостные, а текст постарался сохранить максимально добрым, хотя для некоторых слов аналогов просто не подобрать. Я же для чего стараюсь про себя по‑русски разговаривать и думать? Если совсем перейду на их язык – скоро и в остальном превращусь в "замшелое средневековье". Здесь‑то оно, пока, раннее, а я по возрасту, бесспорно, сразу в замшелое войду. Радует, что сын с первого раза мелодии ухватил, распевать начал. Такой музыки этот мир не слышал. Я еще потихоньку пытаюсь ему классический репертуар напевать, на ля‑ля‑ля. Он у меня вальс Шуберта поймал на слух c одного раза. Это в моем хрипе и шептании мелодию разобрал – какой талант! Не скажу, что абсолютная музыкальная память, но "Сентиментальный вальс" Чайковского продолжил на два такта дальше, чем я ему пропел. Я пошел по пути акынов, горлом мычал. И нравится ему это все, напевает теперь постоянно, радует отцовское сердце. У Есун и Люськи тоже очень хорошие голоса, оказывается. Но у Есун со слухом проблемы, или она опять над нами подсмеивается. И не поймать!

Эти кара‑китаи потому так называются, что государство их образовано беглыми из Китая киданями. Образовали новое государство, стали всех вокруг воевать, и так успешно, что даже хорезмшахи им дань выплачивали. Сильнейшая страна получилась. Круче всех стояла, пока Мухаммад в гору не попер. Он им корни и подрезал. Правящая верхушка в державе, кара‑китаи – так называемые неверные, а население в основном мусульманское. На этом все и построилось. Мухаммад дважды ходил освобождать единоверцев. Первый раз девять лет назад – неудачно, был разбит и сам попал в плен, но Самарканд до этого у них оттяпал.

Из плена бежал, долго занимался возникшими в его отсутствие проблемами. Подчинил Хорасан, взял Герат, почти уничтожил государство Гуридов и казнил его султана. И тут к нему кара‑китаи за данью приехали, по привычке, не помня зла, причиненного другим. У нас в этом мире все такие. Да и в том. Кто деньги любит. Налоговую инспекцию порубили на куски, у этих ребят всегда наглость зашкаливает. А кара‑китайскую армию, отправленную кара‑китайским гюрханом Елюем наказать злостного неплательщика, защитники истинной веры, при полной поддержке поголовно мусульманского населения раздолбали вдоль и поперек. Живые попали в плен. Вся область Мавераннахра отошла хорезмшаху, приказавшему разрушить многие города вокруг Ферганы. Это случилось шесть лет назад. Мухаммад после победы присвоил себе титул – "Второй Александр Македонский". Вот так невзначай узнаешь, что здесь и первый был.

И тут на сцене появляется наш дорогой Кучлук. Великолепный пловец, можно сказать – разрядник и бывший комсомольский работник, подобный тем, которые осваивали богатства одной страны после ее развала. Распада? Путаюсь. И – просто красавец! Явив свои прелести гюрхану Елюю и его дочери, он женился на них. На ней. Не важно. Со своей найманской бандой грабит подыхающую страну, пользуясь отсутствием разгромленной Мухаммадом армии – нет никого, чтобы дать ему в морду. Грабит не по‑комсомольски, а на коне и с мечом, поскольку университетов не кончал. Но результат от этого не изменился, Кучлуку удалось захватить почти все владения гюрхана. Формально гюрхан остался на престоле, фактически страной владеет и правит его советник Кучлук.

Посмотрел на все это Мухаммад и потребовал у Кучлука выдать ему гюрхана, а также – всю казну государства. А мусульман своих пусть пока себе оставит. Знал, что попросить, но не учел – у кого. Гюрхана‑то не жалко, но тот как раз умер, а вот деньги отдать? Только что наворовашемуся – нереально. Кучлук предложил разделить подвластные ему земли, и Мухаммад сделал еще шажок к нашим границам. Было это в прошлом году.

И какой из этого вывод? Остался шажок. Кто и когда его сделает? К этой зиме Мухаммад полностью подчинил себе персидский Ирак, Мазандаран, Арран, Азербайджан, Ширван, Фарс, Керман, Мекран, Мангышлак, Кеш, Сиджистан, Гур, Газну и Бамиан. Фу‑у‑ух! Дальше – мы? В походы берет четыреста, иногда даже – шестьсот тысяч воинов. В следующем году собирается пойти на Багдад, хочет добиться, чтобы его признали султаном Ислама. А потом надо искать и бить неверных – нас. Слонами топтать будет. Ловим мышей?

Последнее тихое лето перед бурей я проведу с семьей. Кто как готовится к грозе. Бегают, суетятся. К чему это, когда все решено. У нашего государства есть характер, мой характер. Мужчина не должен склоняться перед грядущим ударом судьбы. Посмотреть еще раз в глаза дорогим людям, полюбоваться красотой жен, послушать заливистый смех сына. Нам этого достаточно. Наверное, потому мы и монголы. А смерти нет.

Глава 21

Все бы ничего, если бы не был Мухаммад маменькиным сынком. Папаша у него был лихой мужчина, а маменька – так вообще. Ей бы пивом в розлив торговать, да по вечерам, да у проходной. В результате: сидит мамаша в прежней столице, а Мухаммад в Самарканд перебрался. Не получается у него рядом с ней командовать. Народ постоянно к маме бегает, переспрашивает. С ним поссоришься – есть еще шанс в живых остаться, ежели у мамы – в родственниках числишься или в фаворе. А с мамой – без шансов, даже если ты шахский лепший друг. Были примеры. Мама у нас из степняков, из кипчаков. Помню, у Яна читал – такая мегера! В моем мире ее Чингисхан в конце жизни на цепи держал, титул себе присвоила – самой главной женщины мира. А смысл? Старуха уже. Даже, может быть, старше чем я. Меня сколько на цепи не держи – характер и взгляды не поменяю, поздно. Сдохну и все. Может в этом и смысл?

Мамаша Теркен‑хатун из кипчаков, а инстинкт материнский никуда не делся. Сыночку помочь завсегда готова. А тут в степь кипчакскую вывалились все гады, которых мы из Монголии повыгоняли. Приняли их, поддержали, да с умом. Лучших проводников и следопытов, знатоков лазеек для прохода в Монголию – не найти. Основная масса беглецов – меркиты, но там всех родов всякой твари по паре найдется, и моих родственников, в том числе. Не в национальности дело, а в характере и воспитании, ну да ладно. У меня родной сын меркит наполовину и что? Получают у кипчаков не только кров и подачки, а и вооружение, к походу на нас готовятся. Я вначале думал – обычный набег, опять в речке искупаем. Нет, под контролем ребята, сигнала ждут. Есть у меня накладка в понимании ситуации. Гнали мы их к кара‑китаям, с Кучлуком, потом разведка сообщала, что они дальше, к куманам ушли. Так не пойму: кипчаки и куманы – это одно и тоже. или разные племена? Куманов трогать бы не хотелось, а отщепенцев наших надо добивать. Мне здесь батальон "Бранденбург" или "Нахтигаль" не нужен. Гнать от местного Алтая до здешнего Урала, если он есть. Чтобы духу их поблизости от нас и Мухаммада не было.

Собутай получил одну дивизию. Свою. После прошлогоднего разгрома это лучшее для нас решение. Для обоих. С ней он отправится на северо‑запад, в долину Иргиза, на земли кипчаков, народа матери хорезмшаха, и найдет там меркитов. Тех, кто вместе с Кучлуком бежал от нас в последней битве на Западе. Тех, кто ждет возвращения на землю своих отцов, чтобы принести мщение, кровь и слезы. Тех, кто ждет Мухаммада. Не дождутся. Сыновья Тохтоа не должны больше увидеть нашу степь. Не будет у Мухаммада поддержки в степи, не будет проводников, не будет будущих полицаев, пятой колонны, ничего не будет. Не только они, но – их дети и дети их детей должны запомнить, что здесь для них земли нет. Нет земли для предателей своего народа. Собутай должен догнать каждого и каждому объяснить, даже если придется скакать за ними несколько месяцев. Никто из них не должен вернуться. А всем встреченным племенам предлагать нашу руку и дружбу, если они не встанут на сторону беглецов. Тогда дружбы не будет. Но Собутай должен привести свою дивизию назад. Потерь мы себе позволить не можем. На каждого нашего воина у хорезмшаха приготовлены пять, а наш равен двум шахским. Хотелось бы думать что трем, но это будет неправда, а новый Кайфын или Пиньян мне не нужен.

Думал ли я, отправляя Собутая и давая приказ – как он поймет меня? Что значит – догнать каждого? Как пройти тысячу километров или больше, преследуя врага и уговаривая его никогда (никогда!) не возвращаться? Думал. Собутай меня правильно понял. Что он объяснит своим командирам – не важно, но с этой стороны Монголия удара может больше не ждать. Другое меня беспокоит. Хитрый Чжирхо всегда найдет лазейку и превратит врага в друга. Собутай просто убивает врагов, думать для него – работа. Только в одном он превосходит людей моей эпохи: в умении воевать, а считать последствия не умеет. Десять тысяч монголов не могут победить народ кипчаков или куманов. Если там еще окажутся войска самого хорезмшаха, то Собутая я могу не дождаться. Стоит ли истребление потенциальных предателей такого ослабления нашей армии перед битвой?

Понял ли меня Собутай? К осени узнаем.

С Чжирхо приятно работать. Конечно, приказ выполнит, но при обсуждении планов кампании – дал более десятка очень удачных предложений. И это сходу, а я‑то голову ломал. Если Собутай – Жуков, мясник, конечно, но надежный, как топор, то Чжирхо – Рокоссовский, тонкая, интеллигентная рапира. Итоги те же, а крови не видно, узкий разрез. Захват остатков империи кара‑китаев он мог бы провести без меня, достаточно было отдать приказ и указать рукой направление. Результат был бы тот же. У обоих установка на сбережение людских ресурсов, но Чжирхо прекрасно понимает, что десяти тысяч враги бояться вдвое больше, чем пяти, и дорожит каждым свои воином. Собутай тоже это чувствует, но при случае – идет на размен, выполнить приказ для него важнее. Да и врагов не щадит, просто за людей не считает.

У монголов еще до меня сложилось национальное правосознание, что смерть на войне естественна и за удаль в бою не судят. А пока монгол на коне и саблей машет – он на войне и ведет бой. Когда это понимаешь, все становится на свои места. Хочешь без жертв у гражданского населения – давай четкий приказ, за нарушение которого – смерть. И, по концу битвы, изволь срубить головы всем, кто не подчинился. Прямо там, в окружении населения только что взятого города, подбадриваемый криками возмущенной жестокостью захватчиков толпы. Они тебе в ладоши похлопают, правозащитнику. Потом посмотри в глаза своих воинов и детей тех, кого приказал казнить. И воюй дальше, сволочь.

Склонность к предательству считается здесь наследственным признаком. Как у нас цвет кожи. Никакой пощады носителям этого генотипа. Зато я ввел правило, что самым доблестным противникам, попадающим в плен, предлагается прием в монгольское войско с правом выслуги, и это было принято абсолютно естественно. Вчерашний враг, буквально, попадает под опеку того, кого чуть на тот свет не отправил. Еще от ран не оправился, а трогательно заботится о новом боевом товарище. Надо понимать свой народ и любить таким, какой он есть. Я ему клятву давал и я монгол.

Наша с Чжирхо установка в войне против Кучлука была полностью украдена у Мухаммада. Кучлук преследовал своих подданных мусульман, их вероисповедание его раздражало. (Просто повод нашел, чтобы тиранить – на вероисповедание ему было наплевать. Но, уши за что‑то резать надо?) То, что в нашей стране между людьми не проводится никаких разграничений по религиозному признаку – знают все соседи. Давно живем. Это позволило нам выступить в роли освободителей братьев мусульман от религиозного тирана Кучлука и, даже, привлекло на нашу сторону нескольких военачальников его армии. Всех уже достал.

Чжирхо наступал на Кашгар и Хотан, легко разгромил силы Кучлука в одном крупном и нескольких мелких сражениях, далее силы совсем закончились. Хитростей не применял, громил в лоб тяжелой конницей, легко брал в плен и тут же принимал в наши победоносные ряды новых товарищей по борьбе с тиранией. Загнал его с горсткой сторонников в горы Гиндукуша и там один из отрядов, случайно наткнувшись на них, перебил всех. Плавать Кучлук умел хорошо, но в горах это не помогло. В этот раз и уплыть бы не дали. Работали на результат. Население активно помогало, все передвижения группы Кучлука тут же становились известными: "Дяденька! Вон, вон он побежал!"

Остатки некогда грозной державы кара‑китаев со столицей Баласагун в Кашгаре вошли в нашу Монголию. Мы получили участок границы с Хорезмом. Никаких ответных действий со стороны Мухаммада и не предусматривалось, он был занят Багдадом. Операция заняла три недели. Народ получил монгольское гражданство и был счастлив. После смерти Кучлука обнаружилась даже армия, которая стала бодро записываться в наши дивизии, не желая изменять любимой профессии. Приятно с Чжирхо работать.

Почему‑то у меня государство Си Ся никак с мужским психотипом не ассоциируется. Как Си Ся – так сразу она. А ведь в ней миллионов десять народу живет и половина из них мужчины. Наверное, это потому, что характер их политики – женский. Нелогичный в чем‑то. Повоевала Си Ся года три с Цинь. По своему почину. Я мог приказать, есть такой пункт в нашем договоре, но – зачем, если сами инициативу проявили? Сами воевали, сами добычу получили. Молодцы. Но за все хорошее приходиться платить и Цинь, в прошлом году, пыталась изнасиловать Си Сю на полянке. Не получилось. Погналась Си Ся за обидчиком: может – костюм порвать хотела, может – плюнуть ему, гаду, в рожу, пока я его за руки держу. А обидчик развернулся на своей территории и ткнул Си Сю ножом в живот. Корпус тангутский под Динси положил. И мне в задницу нож воткнул, почти дивизию уничтожил. Какая у нас реакция должна быть? Разная? Я ошибки учел, новых допускать не собираюсь, воюю дальше. А Си Ся решила в переговоры за моей спиной с Цинь вступить, новый союз против меня создавать хочет. Как это в мужском обществе называется? Ладно, пусть будет – слабая женщина. Но, я бы добавил – на передок.

Самое смешное, что Цинь Си Се на встречу идти совсем не собирается. Си Ся, по‑женски, не в курсе, а надо бы разведку завести, чтобы сдуру серьезным людям под руку не гадить. Горит циньское сердце обидой на Си Сю, а разгром корпуса подтверждает сердцу, что все совсем не безнадежно. Не будь монголов, имела бы Си Ся проблемы на свою вздернутую задницу. В общем, хочет Си Ся иметь китайцев – будут ее иметь китайцы. Есть у меня такая Черная Армия, под командованием знаменитейшего уже в Китае генерала Ши Тяньсяна. Я бы сказал, что это пешие монголы, настолько мне не стыдно за ее боевые успехи. Раз китайцы, ребята, то их, естественно, много. Сто тысяч в этой Армии и пока она у Мухали месяца на три свободна. Связываться с ней никто не хочет. Сходит эта Черная Армия к столице Нинся и, еще разок, подпишет наш договор, раз память у Си Си такая короткая, девичья. А что такое сто тысяч китайцев на полях, когда они только едят и ни фига не работают, пусть Си Ся посмотрит. Если уж так, невтерпеж, пусть с империей Сун контачит. Та с удовольствием против Цинь хоть с чертом договор заключит. Места надо знать.

Самый неутомимый у нас в этом году – это император киданей Елюй. Его уже два раза корейцы били. Нашел себе человек развлечение: раз в полгода ходить бить корейцев. И никак ему этого сделать не удается, все наоборот получается. Бьют его корейцы и как‑то по‑тихому. Вроде и шума не слышно, битв гремящих, а ползет уже от границы Кореи Елюй, за спину держится. Или за голову, что у него там – ниже спины? Хоть бы письмо корейцам написал, объяснил, чего его туда к ним тянет? Может, они сами отдадут, а то ведь совсем уже на императора не похож, гладиатор травмированный, на нем заживать не успевает. А много раз битый император теряет почтение у своего народа и может умереть от профессиональной болезни вождей. Зарежут.

Прибыл наш дорогой товарищ Жуков – всеми любимый коллега Собутай. Хоть с коня сошел, а то и мне бы досталось. Ишь, как хочется о выполнении приказа доложить. Чувствуется, повоевал – где‑то под тысячу народа не хватает.

Ладно, проблему с отщепенцами он решил, но при этом маленькую войну начал. Сыновей Токтоа догнал и уничтожил на реке Чуй. Приказ выполнил. На реке Иргиз куманы оказались недовольные. Не понравились им методы внушения Собутая, не благородно он себя повел. Это да, но мы его еще будем воспитывать. В общем, шутки шутками, а война у нас теперь с куманами. Побил их пару раз Собутай, а потом и они его разок побили. Тогда он домой поехал, от границы – далеко, решил возвратиться. А в оправдание говорит, что сам наши границы раздвинул, но показать, насколько, не может, карты нет. Так что придется нам по местам его похода Зучи сгонять, с его дивизией. Пусть посмотрит и объяснит, что наш славный генерал с ноль классами образования объяснить нам не может. Так вернее будет. А пока – пусть отдыхают. Нелегкое это дело: предателей истреблять и границы расширять.

И генерал Ши Тяньсян отчитался. Здесь все штатно. Взял несколько городов, осадил столицу Си Ся, провел переговоры, все им объяснил, переподписал договор и удалился. Сейчас отчитывается. Вот – все бы так. Где тут Собутай? Позовите, пускай послушает.

И аккуратный Мухали потихоньку город за городом у Цинь откусывает, городок за городком, тихо и не торопясь. Нормально ведет дела. На такого друга можно положиться.

Поздней осенью прибыл Зучи. Он дошел до мест, где Собутай разгромил меркитов, хотел двигаться дальше, но на него напала армия Мухаммада. Именно на него напала, боевые действия начались неожиданно. У Мухаммада было около сорока – пятидесяти тысяч, большинство пешие, легкая кавалерия. Не смотря на мой приказ не вступать в боестолкновения, Зучи ничего не мог сделать, войска было уже не расцепить, висели на плечах. Тогда он принял решение наступать, у него половина кавалерии тяжелая, рыцарская. В атаке практически неудержима местными.

Пять тысяч рыцарей – этого сейчас ни у кого почти нет. За трое суток непрерывных боев потерял более двух тысяч личного состава, потери противника оценивает в двадцать – двадцать пять тысяч. После подхода конных куманов принял решение отступить. Его больше не преследовали. Пленные, канглы и карлуки, говорят, что войска возглавлял сам Мухаммад. Подробностей не знают, шел к меркитам. Как такое может быть, Мухаммад должен находиться с армией под Багдадом? А границы действительно раздвинули, до самых кочевий куманов. По‑моему, сейчас нам это радости не принесло. Тут не знаешь, что с хорезмшахом делать. Не до куманов.

В Кашгар, в бывшую столицу государства кара‑китаев, пришел очередной караван шпионов от Мухаммада, совсем запоздали, уйти уже не успеют – перевалы закроются. Зимовать останутся здесь, может, так и было задумано. Уже не таких наглых прислал и товар привезли нормальный. Учится Мухаммад, дрессирует разведку помаленьку.

Вот и кончается последний мирный год. Такой вот – мирный. Зато с семьей не расставался. Во всем можно найти что‑то хорошее. Главное, не надо вешать нос.

Махнул рукой на все и решил нарисовать себе на память портреты Хулан и Бортэ. Бумаги у канцлера набрал, тушь двух цветов: обычную и красную (для императорских документов, наверно) и приступил. Был о себе лучшего мнения. Первую кипу бумаги извел меньше чем за неделю. И тушь, соответственно. Постоянно лезут в голову образы из прошлого и накладываются на наброски. Один раз отпустил себя, просто: ну на, на, рисуй! И занялся оттачиванием здания биржи на стрелке Васильевского с ростральной колонной на ее фоне.

Была же мысль, а я ерундой занимаюсь.

Так два месяц и убил, пока, наконец, удовлетворительный вариант получился. Но – не то это… Совсем не то. Раньше легкость линии была, а теперь куда‑то исчезла. А старательный рисовальщик из меня никакой. Не вышло ничего – плохие копии с совершенных оригиналов матери природы. Нет души. Только похожи. Рвать не стал, оставил на память Есун и Есуген. Пусть хихикают. А то все рычал на них, из юрты выгонял. Не вышло из меня художника. И на что, дурак, рассчитывал?

Мухаммада не было на Иргизе. В это время он находился во главе своих сил, выступивших на Багдад. В поход было отправлено около шестисот тысяч воинов, из них четыреста тысяч всадников. На Асадабадском перевале вблизи Хулвала сначала пошел, а потом просто повалил густой снег и ударили морозы. Три дня армия замерзала, пали все верблюды, многие воины отморозили себе руки и ноги, а снег все не прекращался. Наступление было сорвано. Местные племена кочевников и курды бросились уничтожать разрозненные беспомощные войска отступающих. Хорезмшах спасся и сейчас находится на дороге в Нишапур.

Захваченные нами в битве при Иргизе пленные принадлежали к тому же роду канглов, из которого происходит Теркен‑хатун, мать Мухаммада. Похоже, это она прислала войска в поддержку меркитов и куманов. Кто командовал – не известно, но были распространены слухи, что во главе сам Мухаммад. Кстати, куманы и кипчаки – одно и то же. Название кипчаки пришло к нам по линии гурганийской агентуры, так там называют племя родственников матери хорезмшаха, активно внедряемое ею на все государственные должности. Куманы, судя по всему, те, кто не покинул степь и ведет прежнюю кочевую жизнь. Мама сама решила нас повоевать. А у сына проблемы. Потерь не знаю, но, скорее всего, армия у него ополовинена и за год восстановлению не подлежит. Надо продумать. Предмет есть?

По весне отправил посольство без подарков, со скромным текстом пожелания взаимных успехов и развития торговли. Ждал реакции Мухаммада на прошлогодний инцидент. Никакой реакции. Мухаммад, уже больше месяца, находился в Самарканде и, по‑моему, совсем не знает, чем без него здесь занималась матушка. Формальный, ни к чему не обязывающий, ответ и подтверждение согласия на обмен караванами. Живем уже совсем рядом, посольство за месяц обернулось. Кажется, после Багдада ему сейчас ни до чего.

Вскоре от хорезмшаха поступил первый нормальный большой караван с настоящими купцами и хорошим, неформальным товаром. Первый, о котором, наконец‑то, знает и сам хорезмшах, так сообщил глава каравана. Встречали его в Каракоруме, новой столице свободной Монголии. Теперь все посольства можем принимать здесь. Кварталы ремесленников, купцов – построены и продолжают расширяться. Настоящий город мастеров, с достойным для здешнего мира производственным потенциалом и торговым оборотом. Made in Mongolia. Черные камни – неплохое название для города. Надеюсь, город у нас первый, но не последний. Этот достроим – можно и для следующего место подбирать. Не при мне уже, конечно.

Вроде и нормально все. Чего бы так не жить?

Зучи сказал, что мои войны, которые я постоянно веду и планирую, привели к гибели большого числа людей во многих странах. Сошел с ума Чингизхан от старости. Пора решать вопрос о передаче власти в Монголии в руки первого наследника и срочно оказать помощь Хорезму в восстановлении сил после постигших страну бедствий под Багдадом. Быстрее заключить союз с Мухаммадом. Примерно так. Сказал своему второму брату, Чагатаю. Не знаю пока, что думать. Все из рук валится. Хорошо, хоть Чагатай не донес на брата.

Итак, что у нас на этот год, по уму. В Китае Мухали полностью овладел обстановкой и результаты его деятельности только радуют. Перспективы на год хорошие, каких‑либо неожиданностей он не допустит, можно об этом не думать. Мое решение – дать ему титул Правителя Китая, кажется мне верным, оно четко определяет его статус и развязывает ему руки в общении с нашими чиновниками. Предельно ясно: все, что касается Китая – к нему.

Далее. Си Ся. Продолжая делать уже вялые намеки на возможный брак с империей Цинь (которая таки по‑мужски недоумевала, о чем, собственно говоря, идет речь), чисто по‑женски, нечаянно, захватила Ланьчжоу. Думаю, циньцы тоже от этого обалдели, как и я. Зато указание пальцем на Сун, как на возможного контрагента по переговорам, дало немедленный результат. Завязалась активная переписка по поводу координации военных действий против Цинь. Читал в списках и остался в восторге от их взаимных прожектов. Еще бы Луну захватить пожелали и спорили, кто первый полетит. Обе стороны готовят друг друга на роль снаряда. Ну, дай им бог.

Третье. Елюй и Корея. Надо ввести войска и разделить этих петухов. Придержать петуха Елюя, это он туда бегает. Попрется опять – примем меры: у него скоро поля зарастать начнут, весь народ войной замучил. Ох ты, как… Перерыв.

Вот и сердчишко барахлить начало. Сколько мне? Примерно щестьдесят семь. Уже давно отца и дедов обогнал, живучий попался. Ладно, Мухаммад и кипчаки. Мы не умеем обороняться, да и негде нам – в наших‑то степях, с детьми и обозами. Индейцев – в такой ситуации, в Штатах, почти всех перебили. Мухаммад вряд ли в резервации будет загонять, много чести для неверных. На нашей территории нам с ним не справиться, даже, если удастся затянуть наше истребление. Вдвоем с Китаем доконают и прочая свора присоединится. Порвут, как Тузик грелку, голова Мухаммаду отойдет, а Китаю, как всегда – задница. Разберутся.

Снимаем с рассмотрения пораженческий вариант, рассматриваем атаку. Умеем, и города научились брать. Тяжелой конницы нашего качества нет ни у кого в мире. Война на два фронта? Или, даже, на три – считая куманов‑кипчаков. Если попытаться разбить их по частям – может получиться. Только Мухаммада – первым и пожестче. Вряд ли кипчаки на нас накинутся, пока перевес в битвах всегда был на нашей стороне. А на самоубийц они не похожи. Для этого тоже характер надо иметь. Мой. Но шансы невелики. Война на два фронта возможна, если мы очень быстро задавим Хорезм. Год, максимум – три. Нет, три не выдержим. Максимум – два. Если очень жестко, то может получиться. А если это не только Зучи? Хорошо, что Хулиган не имеет никаких прав на престол. Похоже, его бы уже убили. Хватит сердце рвать. Перерыв.

Зучи уже тридцать семь лет, вот и надоело ему ждать, когда власть в руки упадет. Как бы там ни было, но это – обычный кочевник из небольшого племени, когда‑то приличного коня не имевший, что ему наши дела? Жизнь проходит, а на пути стоит старик и не отец совсем. Мучит своими запретами. Почему Мухаммад делает, что пожелает, а Зучи должен… А‑а, что говорить. Все понятно. Молодой самец и так далее. Но, все равно, сердце щемит. Он сын Бортэ. Останется жить, сделаем вид, что… Ничего. Ни‑че‑го. Бортэ жалко. Я ей обещал передать ханство сыну. Из четырех зверей более всего подходит третий – Октай. На него ориентир, стратегическое мышление присутствует. А Зучи весь мир передушит, с радостью или без.

Один из пленных передал Зучи сообщение от Теркен‑хатун. Что было в сообщении – неизвестно. Пленный мертв. З‑зучи!

Эта старуха нанесла мне удар, не сравнимый ни с чем. Она отравила своим ядом сердца членов моей семьи. И с этим я должен жить.

Гори оно огнем, ничего в этом году делать не буду. Пока душа не пройдет. Зучи… Если бы не Бортэ…

Чертов Елюй поперся опять в Корею. Я его предупреждал о своем неудовольствии всем происходящим в последний год? Не внял. Отправил дежурную дивизию. В стычке (сражением это трудно назвать) Елюй убит. Мои разграбили несколько корейских городов. Видимо, отдавая приказ, я был несколько не в форме. К Корее претензий нет, вопрос был только в Елюе, он находился на чужой территории, грабить было не обязательно. Не надо было. Хорошо я к корейцам отношусь, но, что поделаешь, так вышло.

Оставили в Корее своего посланника и с ним триста человек, для быстрейшего изучения корейского языка. Будем формировать полноценное посольство. Реакция корейцев на все произошедшее: добровольно признали свой вассалитет и решили выплачивать мне ежегодную дань. У меня, последнее время, настроение неважное, шучу плохо и чужих шуток не понимаю. Включил их в сферу Мухали и попросил его как‑то урегулировать дань до минимума. В память о моих друзьях из другого мира. Ну, не так сказал, конечно. Корейцы себе такую дань заломили, что самим на еду не останется. Цель у Мухали поставлена: постепенно разойтись бортами с Кореей, безущербно для репутации обеих стран. А срок не поставлен. Каждый год как‑то заново выкручиваться надо. Вот что Елюй натворил. А кого вместо него – пусть опять Мухали думает, а то у меня только Пусянь в голову лезет, но он не кидань. Не варит у меня голова в этом году.

Нельзя умирать, нельзя болеть, нельзя раскисать. Первое. Выполнить клятву, данную стране и народу моей Монголии. Защищать всеми силами, не допустить уничтожения людей, поверивших в меня, людей, доверивших мне свои жизни и жизни следующих поколений. Народа, который принял меня в свое сердце, и сердце которого бьется в моей груди. Живи, Монголия. Пока жив я и живы мужчины нашего народа женщины и дети не увидят войны на своей земле.

Второе. Бортэ. Слово офицера.

Ее дети получат свое ханство. Я не трону Зучи, не трону и остальных. Никто не узнает. Получат. Но, не сейчас. Сегодня эти дикари лишь передерутся друг с другом, вырывая из пасти брата самый сладкий кусок. Страна еще не способна противостоять их жадности и глупости. Этот даже с Мухаммадом согласен, главное побыстрее… Какой, все‑таки, дурак! Эх… Погубят все начинания. За десять лет вернут все к прежнему состоянию раздробленности, нищеты и всеобщей ненависти. Столько жертв и все напрасно. Старый дикий варвар, мечтавший о завоевании мира… Даже понять не способны. Чтож, каждый судит по себе.

Третье. Мои проекты о создания союза стран с общим законодательством и хорошей защитой для мирной жизни. Этим не надо. Не только я их воспитывал и не всех смог воспитать. Поэтому. Я должен оставить страну такой, чтобы даже наследующие мне варвары не cмогли сокрушить ее своими примитивными инстинктами.

Надо дать им армию, которая продолжит дело объединения стран под общей властью закона. Не смогут удержаться, продолжат.

В этом году я изменю Ясу и сделаю невозможным отклонение от ее заветов для будущих подханков. У меня еще будет время для корректировки и я приложу все усилия. Ишаки пойдут туда, куда я их поманю клочком сена. Я их заставлю продолжить дело моей жизни в этом мире. Даже утопая в роскоши они и после моей смерти долго еще будут ползти в нужном направлении.

Хотя, какая там роскошь у этих несчастных. Тот же красный пиджак и так далее. Скорее, к власти рвутся. Во всех мирах. Но, это не мне исправлять. И контроль, еще раз контроль, не давать делать глупостей. Никому.

Очередь оборвалась неожиданно. Не было тишины, был хруст осыпающихся справа мелких камешков, шумное дыхание Кисы и молотки в висках. Потом я услышал стон мальчика. Это был мальчик, ребенок. Только это я успел подумать, подбегая к нему. Он уже умер, стон был последним и единственным. Лет двенадцать. У уткнувшегося рядом лицом в землю старика вывернуло наружу перебитый позвоночник. Киса толчком в плечо перевернул его и придержал сапогом. Старик молча смотрел на меня, а я смотрел. Не мог отвести взгляд от мальчика. Почему они нас так ненавидят? Это сказал Киса. Внуки не понимают, почему я никогда не рассказываю им о войне.

Глава 22

Все когда‑то кончается, кончилась и эта зима. Побежали ручьи, побежали и караваны. Через перевалы Алтая и Гиссароалая, спускаясь к плодородной Ферганской долине и междуречью. Туда и оттуда. В числе первых туда побежал караван шпионов Мухаммада. Или его матери. Нам все равно. Я так думал. В голове прояснилось, не пью, завязал. Вскоре, после его ухода, вышел и от нас из Каракорума большой караван‑пятисотка.

За зиму у всех накопились дела и вопросы. Накопились и у меня. С вопросами с караваном в Самарканд шли Омар из Отрара и Гамаль из Мараги, а по делам туда же был отправлен мой личный официальный представитель – Ухуна. К Мухаммаду, лично, и возвращаться был не должен, а должен был сделать собственные выводы из ответа на вопрос: кто стоит за подготовкой нападения на нас? Этому человеку я доверял делать выводы, на основании которых был готов к поступкам.

Караван исчез, не дойдя до Самарканда. Потом – новые данные. В Отраре нападение, Ухуна и Омар убиты, Гамаль спасся один. Убиты более сотни караванщиков, имущество захвачено наместником Мухаммада и отправлено в Бухару для продажи. Зря мне было все равно, чьи это были шпионы. Наместник Отрара Хайдар‑хан – протеже Теркен‑хатун, ее племянник и пристроен ею туда подальше от глаз Мухаммада. Он сообщил Мухаммаду, что прибыл караван лазутчиков Чингизхана, и тот отдал приказ. Деньги забрал себе. В Отраре крупный базар. Весной и осенью кочевники пригоняют скот, рабов. Меняют на ковры, меха и все прочее. Наш караван был новостью только для Мухаммада, с его непомерной жадностью. Отрар такого насмотрелся, только товар уходил мимо носа, не для этих мест предназначен. Торговле конец. Вот и ответ.

На два дня съездил в горы – успокоиться. Не горячиться. Гнев – плохой советчик, и я – не железный человек, мне тоже свойственна слабость. Не на людях. Я знаю, что мы не готовы. Но, сколько не думай – и так край, и так. Не отвяжется от нас эта старуха. Да и смысл, затягивать? Мухаммад только лучше подготовится. Мобилизацию проведет. Горе слабодушному.

Если не справимся за год – всему конец, раздавят. Подождем еще год – все равно раздавят, может и раньше. Давно решено, а начинать – рука не поднимается. Лучше бы в Египет занесло, хоть бы отдохнул, камни поворочал. Шутить надо, чаще шутить.

Сделал себе последнюю уступку, отправил в Самарканд посольство: Богру с двумя помощниками. Ничего не решит, но все‑таки, вдруг – какое‑то чудо? Хотя, какое может быть чудо, если требую выдать племянника – убийцу. И так весь народ косится, не понимает, почему медлим и не вырежем в отместку этот проклятый Отрар. А потому не вырежем, что название мне знакомо и не хочу я в эту Среднюю Азию – сил нет. Если бы не клятва…

В общем, посидел опять на горке и на степь посмотрел. И – как воевать с превосходящими силами кровожадного мясника Мухаммада иначе, чем это делал настоящий Чингисхан – я не знаю. В этот муравейник только на танке можно. Висит на мне Чингисхан, за руки цепляет, по земле сзади волочится.

Выбор у меня, конечно, есть. Или мой народ – или его. Пока я свою страну обихаживал, даже город построил, эта скотина и Бухару, и Самарканд, и Газну, и черте сколько городов пожгла, а свалят на меня. И Богру он казнит. Отправлял – в глаза смотреть не мог. Кому такую судьбу пожелаешь? Все, решение принято. Осталось только узнать результат.

Богра убит, помощники обриты наголо и выброшены в степь. Лучше бы убил или хозяйство отрезал, все – воинское увечье. А так – ребята будут смерть сами искать, в первом же сражении. Но волю проявили, до нас все‑таки добрались, чтобы сообщить. Не стали, оружие найдя, назад возвращаться для последней битвы. В прошлый раз, объявляя войну Китаю, семейный совет собирал, объяснял, рассказывал, к выводам подводил. А сейчас – не надо. Любой монгол поймет. Тяжело теперь воинам Мухаммада придется, плохо их будут в плен брать. Уж не знаю, какой героизм им потребуется проявить. Народ уж второе десятилетие с честью живет, кланяться не приучен, такого не стерпит. Хорошо, но сначала Отрар.

Времени, конечно, мало, но для семьи – всегда найдется. Малышка Есун решила его использовать правильно и, после долгих велеречивых рассуждений и славословий, поинтересовалась: кто страной будет править, когда я кони двину от военного перенапряга. А хорошо поинтересовалась, вовремя. Пока я только злой, а для войны надо еще и веселым быть.

Не стал я откладывать свое веселье и пригласил всех четырех братьев на дружеский серьезный разговор. Повеселят, дурака поваляют. Интересно же посмотреть, на что я столько времени потратил и результат увидеть. Предложил Зучи высказаться, но не успел тот себя похвалить и царем назначить, как второй брат, Чагатай, набросился на выскочку и обозвал его бастардом, не стесняясь присутствия опозоренной им матери. Драться решили, сцепились будущие повелители судеб, как два пьянчуги у пивного ларька.

Разогнал, пристыдил и назначил Октая. Придется старшим теперь стараться, из штанов выпрыгивая и злобно поглядывая друг на друга. Тут уж не до советов Теркен‑хатун. Не хотел, чтобы Бортэ все видела, но – необходимо. Понимает, видит – рано. Может, больше меня понимает, но что поделаешь – дети. Потом вдвоем решать будем. Может, какой‑то выход пока поищет? Заодно призвал брата Шиги, передал надиктованные писцам дополнения к Ясе. Пусть в единый кодекс сведет. Братья грамотные, потом сами прочтут. Война и рассудит, и даже помирит. Не получается пока развеселиться. Ну, злость – тоже хорошее дело, бодрит.

А есть ли у вас план, мистер Фикс? Есть у меня план, давно уже есть, да войск у меня, как всегда, мало. И для плана моего, и для войны с Мухаммадом – в целом. Свои две свежих дивизии для Китая Мухали получил. Нельзя его беспокоить, он и так – делает все возможное. А вот тридцатитысячный корпус, артиллерию мою осадную – он мне в прошлом году собрал, лучших спецов туда выделил и все они у меня стоят в бывших кара‑китайских владениях, на самой границе с Хорезмом. Друг. Все технари получили статус граждан Монголии и, в случае победы, передадут его своим семьям. А у китайцев семьи – это не семьи. Это батальоны. Этак, через пару лет, если нам повезет, весь север бывшей империи Цинь коренными монголами будет заселен. С правом выслуги у мужчин и всей социалкой, положенной прочим нашим гражданам и гражданкам. Вот тогда вместе о Сун начнем думать. А пока – пусть думают, как города в Хорезме брать. Как свои халабуды на место доставить. Полезные размышления, скоро пригодятся.

С Китаем – все. В Монголии оставим три дежурные дивизии: две уставшие – от Мухали и прошлогоднюю – Зучи, потрепанную главной дамой. Отдохнут, весенним призывом пополнятся, за порядком последят, если что – наготове будут. Боорчу за страной присмотрит и за младшим моим братом, Темуге. Этот от меня остается – головой кивать, если Боорчу потребуется поддержка брата самого Великого Хана Монголии. Не хочу его с собой брать, а так – при деле будет.

И чем мы тогда располагаем для нанесения пинка в живот объединенным вооруженным силам Хорезмской республики, во главе с обожаемым светочем всех правоверных султаном Мухаммадом? Семь регулярных дивизий монгольской кавалерии, из них пять – в броне, рыцарская конница. Восьмая – моя гвардия. Две свежих дивизии дает сват‑онгут. Итого десять.

А что наши доблестные сограждане немонгольской национальности, но с монгольским гражданством? И здесь все хорошо. Три дивизии кара‑китаев. Хотя кара‑китаев там – кот наплакал, больше местных мусульман. Ничего, под нашим руководством снова вспомнят счастливые времена побед и походов. Пока – во второй эшелон будем ставить, в осаду городов. Венгры дивизию сформировали, что с людьми жизнь в Монголии делает? Не улыбаюсь. Достойный народ, у нас на них вся экономика держится. Этих можно бы сразу по домам распустить, пусть делом бы занимались, но – не хочу им обиду наносить. Поставим в охрану караванов, для вывоза добычи и переправки ремесленников. Так и венгров с передовой постепенно с добычей вывезем.

Ну и – все. Четырнадцать дивизий кавалерии и тридцатитысячный корпус осадных машин. У каждого по четыре коня. У моих гвардейцев по пять. Ничего не забыл? А Си Ся? У нас же, по договору, должны предоставляться войска? Когда и куда скажу. Как же, как же! И ответ получили. "Если у тебя не хватает войск для войны, какой же ты хан?" Девушка, я все помню.

А что у светоча веры? Конницы раза в три побольше, чего считать. Кипчаков подтянет – в пять раз больше будет. И так далее. Но, есть один маленький лучик надежды! Передерутся у светоча все сунниты, шииты и прочие поборники тонкостей и различий в вопросах веры. Очень они не любят друг друга за всякие разночтения. И дисциплина в войсках хромает. А мы в вопросы веры не лезем и ни на чем не настаиваем. Со всеми согласны дружить. Нам ведь еще местные легионы набирать. Еще лучики есть? Погода там или надежда, что Мухаммад от рождения на голову больной? Может, подданные у него имбецилы, в бой идут в ночных горшках и в порванных сзади колготках? Нет? Нет. Дальше головой думать придется. Привычка, китайский опыт.

И что же мы имеем по географии перед маленькой войной за свою свободу и жизнь наших близких? Троечку, максимум. Наше монгольское плоскогорье отделено от среднеазиатских степей цепью гор. Там, за ними, уже есть два плацдарма, обеспеченных позапрошлогодними операциями Чжирхо на юге и Собутая на севере. С них и будем наносить Мухаммаду основной и отвлекающий удары. Левой в живот, правой в челюсть.

А был бы я левша?

Основная группа войск идет с севера в обход озера Балхаш с западной стороны. Неважно, как оно теперь называется. Мне так понятнее, сразу карту вижу.

Валет червей – угадал? "И всегда ходи с бубей, если хода нету."

Плохо шучу.

Зучи, с дивизией, сбегает на разведку в свои любимые кипчакские степи. Посмотрит обстановку на главном направлении. Удара? Про удар я никому ничего не говорил. (Да, Зучи, никому). А ему приятно вспомнить, и нам информация пригодится. Вот с юга – Чжирхо нанесет отвлекающий удар, прямо через новую границу, выходя с востока к Фергане. Две дивизии ему на это выделяем. А пока Зучи с информацией ждем, Чжирхо в пограничных предгорьях Тибета нам еще народ соберет. Каждая сотня на учете, а народ его любит, спасителя. Всех, кто саблю держит и на коне сидит – на охоту приглашаем. Славная будет охота. Жив еще Акела, не промахнулся.

Нам предстоит двумя рукавами лавы, огибая справа и слева горный хребет Тянь‑Шаня, протянувшего свой язык уже в пределы Хорезма, прорваться сразу вглубь страны. Если это получится, то мы уподобимся сходу горной лавины на его города. Паника неизбежна, потеря управляемости войск, каждый спасается или дерется в одиночку. И это – наш шанс. Выигрыш или проигрыш войны будет зависеть от сохранения боеспособности наших сил, при переходе длиной более двух тысяч километров через горные хребты и безводные пустыни. Я или погублю нашу армию, или добьюсь победы. Вот так все просто…

А кто сказал, что одиннадцать одного не ждут? Ждут, как миленькие, если это дивизия Зучи, отправленная на разведку. Здесь, в верховьях Иртыша, назначен общий сбор войск. Все уже на месте, военная тайна перестала быть таковой, согнанные стада скота, часть которого останется здесь на лето для откорма, полностью демаскировали нас перед Мухаммадом. Это уже не учебные маневры. Сейчас начнется встречное движение его войск и, если я прав, Зучи получит возможность себя показать. Вряд ли противником окажется серьезная войсковая группа. Надеюсь, что‑нибудь вроде корпуса пограничной стражи, проба пера. У Зучи тяжелая конница. И пожестче их, пожестче, чтобы сразу вызвать страх.

Военная связь – одно из удачнейших моих достижений в этом мире. Благодаря подвижным заставам патрулей, размещенных по всему интересующему нас маршруту, скорость доставки сообщений достигает пятисот километров в сутки. В Монголии, из‑за стационарного размещения таких почтовых застав (я их ямами назвал, от слова "ямщик"), скорость доставки доходит до шестисот километров. Конечно, цифры приблизительны и достижимы только в степи, но, если сравнить со скоростью движения караванов, то это – что‑то.

Ну, наконец. В этот раз, похоже, с войсками был сам Мухаммад. Оценки опять приблизительны, боестолкновение продолжалось несколько часов. Наши потери менее тысячи, но Зучи уверяет, что был близок к победе: к концу сражения, перед очередной тысячей, которую он бросал в намечающийся очаг сопротивления, войска противника начинали разбегаться. А было их от двадцати до сорока тысяч. Легкая конница. Только такой самодовольный болван, как Мухаммад, мог бросать ее лоб в лоб на моих рыцарей. Ладно, время покажет. Сейчас его южане порадуют. Думаю, Чжирхо постарается. Бойся, Мухаммад. Начнем помаленьку.

"Эх, путь дорожка фронтовая, не страшна нам бомбежка любая…"

Зучи отправил к Чжирхо, для усиления. Не одного, конечно, а то потеряется. Дал ему три тысячи всадников. А у нас теперь – так, каждый человек на счету. Генералов много, а рядовых не хватает. Не надо по десять процентов вверенных тебе войск за одну битву терять. И побеждать так – не надо. Особенно – почти побеждать. Взял бы Муххамада в плен, легче бы было оправдываться. Чем три тысячи не ядро дивизии? Остальных на месте доберешь, из местных. Привыкай. Их не убивать надо, а под свою руку забирать и потом беречь пуще глаза. У Чжирхо учись. А то подханков у меня – четыре, переизбыток, зато воинов всегда не хватает. Или – идите вчетвером Мухаммада на кулаках побеждать, вам не привыкать, только он сам вряд ли согласится. Не совсем из пастухов.

И не надо обижаться на "пастуха". Вам, с Чжирхо, Алтайский хребет по перевалам Кизиль‑Арт и Терек‑Даван переходить. Кто может справиться, только пастухи! Да Мухаммад, неженка, там бы от грудной жабы умер, просто задохнулся. А вы – герои. Опять же, вам не впервой. Так что, пастух – звание скромное, но заслуженное. Справитесь, я в вас верю. И не забывайте народ подбадривать. Чингисхан верит в вас! Наша победа в ваших руках!

Чжирхо – главный, дальнейшие инструкции у него.

Все веселье у Чжирхо, в долине Ферганы. Надеюсь, Мухаммад оценит задумку. А у нас – что, обычная работа будущих победителей превосходящих сил противника. Ножки переставлять в указанном направлении. Сначала через перевалы, тоненькой, бесконечной струйкой. Одни давно пришли, другим выходить не скоро. Дрожащие от усталости и напряжения ноги людей и лошадей. Хрипы и кашель вместо дыхания. Вот так и побеждают, если по‑настоящему. В любом деле. Работа, которую сделать немыслимо. но ты все‑таки смог. Этот этап мы прошли, смогли. Все. Старше меня в армии никого нет. Спасуют – как детям в глаза смотреть будут? Спустились к озеру Балхаш, нашли выпасы и уселись ждать, пока все соберутся и кони придут в норму. Героический этап и без потерь. Пока нам просто везет.

Отдохнули, рассредоточились по дивизиям и, выдвинув разведку и боевое охранение, неторопясь, широким фронтом, двинулись в сторону среднего течения Яксарта – Сырдарьи. Мышка не проскочит. А есть ли там кто, кого в воду загонять? Что у Чжирхо? Как дела у Мухаммада? Так и едем себе потихоньку, на хана своего поглядываем. Знает, куда нас ведет. Вон, какое у него лицо – решительное, умное. С нашим ханом не пропадешь! Ну… да, правильно, надеюсь.

А как дела у Чжирхо? Как сегодня – не знаю, но дня через два‑три – узнаю, как только шестнадцать тысяч, отправленные мною Зучи, наступающему в направлении на Коканд, достигнут его и пришлют связного обратно. Зато я знаю, какими были его дела четыре дня назад и, вообще, про все его дела с момента прохода им перевалов. Как только они появились в долине Ферганы, хорезмшах побежал туда с севера. Проникся серьезностью момента, прихватил уже с собой народ, соответствующий по количеству поставленным целям и задачам, и… И! Три раза – и! Получил по морде. Количество в качество не переросло.

Три дня они икали, сходясь и расходясь, меняя направления ударов и командование. И – ничего, мои устояли. Неправильно сказал. Мои продолжали атаковать, пока не стало ясно, что хорезмшах проникся. Идеей, что его воины, всей своей массой, ничего не способны ему принести. Идея зрела и, когда почти созрела, а Мухаммаду захотелось рвать и метать от осознания своей беспомощности и ненужности, рвать оказалось некого. Монголы исчезли. А потери остались. Что и требовалось доказать, потому что Мухаммад опять пытался ломить голой силой, а Чжирхо берег людей. Он считает, что соотношение потерь достигло один к десяти – не в пользу хорезмшаха. При таком соотношении – бойся, хорезмшах! Мы втрое превосходим твою армию! Что, собственно, я и собирался скромно сообщить нашему визави. Удар в животик прошел.

Здесь Мухаммада настигла новая весть о нашем северном наступлении в направлении Сырдарьи. С выпученными глазами оголтелого огородника он спешит спасать свои драгоценные грядки от невиданного нашествия страшных и непобедимых монголов. Или монголо‑татар. Еще не понял как правильно. Да, война на два фронта – тяжелая штука, если без подготовки. По себе знаю. Доверить хозяйство некому, хоть разорвись. Паника у главнокомандующего, сейчас метаться начнет. С севера на юг, с юга на север. Уже начал. Не зная, в какой точке мы нанесем следующий удар, пытается защитить все, распыляя силы по городам и гарнизонам. Дай мы ему передышку на пару месяцев и это пройдет, да кто ж ему даст? Съест ведь, бродяга.

А Чжирхо разделился с Зучи и отклонился еще дальше на юг, растаскивая силы хорезмшаха. Продолжая переходы через горные перевалы, он отправился в верховья Амударьи, отрезая Мухаммада, планирующего как‑то со мной бороться, от Бухары и Самарканда. Вот и вопрос: драться со страшным прожорливым кроликом на грядке или спасать фазенду, к открытой двери которой крадется соседский пес? А там кухня, холодильник незапертый. А плов? Какой плов, до сих пор помню его вкус! Пальчики оближешь. Вот так шесть соток могут довести человека до инфаркта. Нет, ну мы тоже стараемся, я не отрицаю.

А вот теперь стоп и чуток подумать. Подождать. У Мухаммада есть два козыря, неподконтрольные моим расчетам: наследник и резервы в Персии, в Хорасане. По тем данным, что мне предоставила за эти годы наша агентура, будь у власти Джелал‑ад‑дин, а не его папаша, шансов у нас не было бы вообще. И если сейчас перепуганный родитель даст сыну возможность проявить себя во главе армии страны, мне, как правильному кролику, надо срочно искать дыру в заборе. Мое сегодняшнее решение об отправке корпуса для взятия проклятого Отрара может оказаться ошибкой. Потому что, наследник способен объединить под своей крепкой рукой до двухсот тысяч кавалерии, разбросанной по ближайшим к нам районам и организовать активную оборону в среднем течении Сырдарьи. И у нас будут проблемы в чистом поле.

Пока нам удается сметать разрозненные, без единого командования, части, хаотично блуждающие в темноте, тоскливо сидящие у никому не нужных городков и, через силу, пытающиеся нас остановить. Самим не хочется. Половина из них тут же забывает, зачем пришла и переходит под нашу руку. Мелкие городки и поселения, оказавшиеся на нашем пути, открывают ворота, если есть что открывать. Но, как только появится жесткая рука, мне понадобятся все мои резервы. Вот, послал бог наследничка. И почему не мне? Как бы узнать, что там у Мухаммада с сыном?

Логически рассуждая и опираясь на мои представления о его характере, он должен Джелала отослать для набора резервной армии в Хорасан. Приказы наместникам, наверно, уже отданы. Это еще двести‑триста тысяч воинов и два‑три месяца срока. Может, больше. А сам, пока все еще здесь не завершилось полной катастрофой, пытаться, по‑прежнему, единолично, решить судьбу страны. Шанс, что сынок не ограничится победными реляциями, но и, под шумок, спихнет папу с трона, конечно, есть. Хорошо бы так. Чтобы не с трона спихнул, а за резервами поехал. Придется опять рисковать. Хоть бы кто потом шампанского предложил.

Пока все неплохо. По новым данным Мухаммад, отправив еще часть войск на перехват Чжирхо, растянул оборону по линии Сырдарьи, в долине которой готовиться дать нам решающее сражение. Сам! Что радует. Работаем по плану.

Подмаслил пылающие гневом монгольские сердца Чагатая и Октая, выделив им пять дивизий для осады Отрара и Ташкента. Попутно должны взять Тарс, выходя к устью Сырдарьи. Пять дивизий для осады, а не для штурма, людей беречь. Подойдут части из инженерных китайских войск, соберут свои агрегаты и вес произойдет само собой. Если постараться. И человечек у меня внутри города есть, к ним выйдет, поможет. Слабые места прояснит. Да, вообще, всю городскую обстановку. Две задачи им, обязательных к выполнению. Хайдар‑хан, виновник гибели наших людей, племянник Теркен‑хатун. уйти из города не должен, не должен погибнуть, но – должен все рассказать о своей тете. Правду. Поэтому: никакой беспорядочной резни, пожаров и прочего. Никаких заявлений, что погиб в огне, под обломками. Знаю я эти обломки. Просто удрал. Список ответов на вопросы мне курьером. И, пока не скажу, чтобы был жив. Второе. Людей из окрестных районов вербовать в наши полки. По китайскому принципу. Пусть сами воюют, как смогут. Не смогут – на инженерные работы сгонять. Китайцы объяснят. Потери сами за вас скажут, кто здесь будущий хан.

Основная масса оставшейся армии Мухаммада расползлась по городам и притаилась за стенами. Каждому из моих соединений выдается путь следования от города к городу и так, потихоньку, двигаясь по указанным маршрутам, мы перебьем все, что хорезмшах мог бы собрать в единый кулак. Но не собрал. И даже наследника держит под рукой, не давая тому пошевелиться. Хоть премию ему выписывай за такую отцовскую любовь. Резервы сами не соберутся, их контролировать надо. Кому захочется провинцию ослаблять, всех мужиков собрав и отправив в неизвестность? И, вообще: "Нас только что завоевали, мы морально не готовы, от прошлой войны не отошли". Без Джелала процесс затянется, как пить дать. В конце концов, я Мухаммаду не мама. И – хорошо! Это их семейное дело, с самого начала.

Чжирхо с остатками своих двух дивизий, вместе с Сукегу, двигается в направлении вверх по Сырдарье на Ходжент и Бенакет, а, после их взятия, отправляется на соединение со мной. Главная задача – привлечение на нашу сторону максимального количества встреченных войск хорезмшаха. А не привлекутся? Что ж поделаешь… По крайней мере, у Мухаммада будет меньше сил. Собственно, мог бы и не говорить. Эту часть операции вместе рассчитывали. Учи ученого. Просто – я хан, мне положено

Зучи с полученным подкреплением идет в сторону нижнего течения Сырдарьи, по маршруту Сыгнак – Узгент – Барчинлыгкент – Ашнас – Джент. В Дженте остается ждать моих указаний. Задачи те же, что и у Чжирхо, а вот исполнение… Посмотрим. Мне, когда их инструктировал, ясно была видна разница в словах "завоевание" и "покорение" Ферганской долины. Только бы теперь не перепутал.

Ну, а я сам – чего? Того? Потихоньку крыша едет? Пять дивизий себе оставил, главную монгольскую драгоценность охранять? Правильно оставил. Раритет, историческая личность, Чингизхан, старенький уже. Пришибут, и никто знать не будет, что с этой кучей разрозненных осад и наступлений делать.

Вредный стал, недоверчивый. Почему – никому не сказал? А зачем им? И так сойдет. На указанные рубежи выйдут, города возьмут – те сами сдадутся, когда объясним. Войска разгонят, частью уничтожат, сил хватит. С нашей рыцарской конницей это – милое дело. Кое‑кого под нашу руку привлекут. И венграм домой пора, и нам народ пригодится. Еще как.

А подумать? На картину в целом сверху взглянуть? То‑то мои подханки взовьются. Старый хитрец, решил в одиночку генеральное сражение у Мухаммада выиграть? Не наигрались в войну еще… Всю славу от похода себе захапает, а сыновьям – опять шиш? Да сдался мне этот Мухаммад. Сейчас обойду его правый фланг, спущусь к низовьям Сырдарьи и переправлюсь через реку. Чего он мне сделает, он меня еще долго здесь ждать будет. Кому в голову придет, что я туда попрусь. Там же пустыня, Кызылкумы. И это верно. Но как победа достигается? Ножками, ножками… А за пустыней – Бухара.

Глава 23

Слышал я, что в Китае есть один даосский монах. Старец, астролог, алхимик, лекарь, что‑то еще, в общем, народ его уважает. Даже до меня информацию довели. Поговорить бы с ним. Как объяснить то, что со мной случилось? То, что сейчас происходит. Замкнутый цикл. Может, он меня на ответ натолкнет. Откуда вокруг столько совпадений с моей реальностью? Бесконечность повторений жизненных ситуаций и никакой возможности вырваться из круга истории.

Не хотел в Китай, а жизнь заставила. Сейчас по пустыне тащусь в Бухару. Шестьсот километров непроходимой пустыни. Месяц уже прошел, сколько еще? Почему я не погибаю? Это бессмертие? Или судьба повторяет свой цикл в каждом из возможных миров и, сколько я не выкручиваюсь, гонит меня, как осенний лист по ветру? Где же проявление моей воли? Хуже, чем было у нас – сделать могу, а лучше – никак. Я же Китаем занялся, потом в Индию собирался. Чертов Мухаммад, чертова Теркен‑хатун! А позволю им победить – сожрут Монголию. Постоянно на пределе сил. Да я всю историю, которую учил почти шестьдесят лет назад, позабыл давно. Бухару возьму, потом Самарканд. Отрежем Мухаммада от возможных подкреплений из Хорасана. Достали меня эти местные разборки. Двадцать лет почти здесь воюю, когда же это кончится!

А что, Бухара? Хороший город. Для данной местности – большой, для Китая – средний. Гарнизон засел, восемьдесят пять тысяч, все боятся. Как всегда. Может, Мухаммад не в курсе, что я в Китае почти тысячу городов взял, до своих этого не доводил? Скучно, девицы. А есть ли у меня в Бухаре агентура? А, есть. Ну так и послушаем их, не штурмом же брать. Вообще, пора обедать. Эй, вы, необразованные! Дикарь пришел! Чингизханом кличут. Быстро и организованно сдаемся, а то снег на башка упадет, совсем мертвый будешь. Что у нас там первым номером? Ставим плотную осаду, оставляем лазейку для выхода гарнизона и спокойно ждем, глядя на поплавок. Клюнут?

Четыре дня не клевало, но потом пошел жор. Вышли, даже наживку менять не пришлось. А еще город высокой культуры, книжки читают. Для горожан объяснение: жрать захотелось, побоялись беспокоить местных жителей, вдруг тем самим не хватит. А по мне – просто неуютно в осаде себя чувствовали, не привычно. Точно не определили, что беспокоит, вот на желудок и ссылались. А это страх, ребята. Трусы вы и подлецы, бросили свой народ. А на хрена нам трусы? Небось, радовались: дурак Чингизхан, осаду проводить не умеет, вон дыра какая – отсюда видно. Пойдем туда, где его нет. Темно, авось не заметит. Ну что, построились в походную колонну? Есть у нас кто‑нибудь по имени Абдулла? Есть? Хорошо. Абдулла, поджигай.

Под Бухарой был уничтожен почти весь гарнизон. Тысячи две осталось в цитадели. Вышедших покушать сначала засыпали стрелами, а потом ударили в копья с двух сторон. Около пятидесяти тысяч погибли в течении двух часов. Тысяч тридцать сдалось, когда их, все‑таки, стали брать в плен. Еще несколько тысяч вылавливали почти неделю, пока возились с отдельно стоящей цитаделью. Сожгли, этого защита не предусмотрела. Пленных из цитадели оставили в живых и предложили вступить в одну из дивизий.

Отказавшихся отпустили, таких было большинство. А цитадель сожгли уже после того, как город был наш. Горожане сами открыли все ворота и неделю, пока шли бои, сидели тихо – как мыши. Куда им было деваться – с такими защитниками? Привыкли в мирное время жрать в три горла. Когда успокоилось, приказал созвать местный генералитет: сообщил о возможности записываться во вновь формируемую дивизию, остальных граждан Бухары обложил.

Налогом. Не надо торговать краденым, счастья не будет. Мои венгры уже стояли в низкой стойке. Кто‑то предпочел расстаться с имуществом. Может и правильно, военная судьба переменчива. Пацифистов отправили ломать ворота, пробивать бреши в стенах и доламывать цитадель, китайцы подсказывали – где.

Бухарская конная дивизия была сформирована в рекордно короткие сроки.

А что же наш огородник? Где бежит он сейчас с высунутым языком? А неизвестно – где, шпионы его не видали. Сначала он перенес ставку в Балх, когда узнал о направлениях маршрутов движения моих войсковых группировок. Потом в Самарканд, куда загнал те войска, которыми собирался дать мне генеральное сражение. Но непостоянен нрав нашего дачного сторожа. Прослышав про клеши, которые мы с Чжирхо своим обходным маневром заготовили для нежных царских ягодиц и, не дожидаясь моего появления из пустыни под стенами Бухары, рванул любитель грядок куда‑то на юг, спасая главную ценность всех местных империй – императора. Опять пугливый попался.

Мог бы, кстати, там резервы пособирать. Очень отвлекает от напрасных переживаний. Ладно, не маленький, найдется.

За то время, пока мы с моими дивизиями добывали победу тяжкими изматывающими переходами, зарабатывая боевые мозоли на пятках и иных деликатных местах, трущихся о седло, наша прочая братия, разосланная по городам и весям, тоже старалась внести свой посильный вклад. В основном, вклад вносился путем изъятия со встреченных городков и поселков городского типа ежегодного налога, приготовленного для сдачи в хорезмшахскую казну. Желательно в твердой валюте, но – и прочее барахло тоже принималось. Налог уплачен – далее все вопросы только к нам. Если будут вопросы. Нам тоже надо на содержание войск, а поскольку других, кроме наших, войск не видно, то все нам, а хорезмшаху – кукиш.

Инцидентов практически не было, всей этой мелочи все‑равно, кого кормить, главное – чтобы жить не мешали. В качестве расписки оставляли сломанные трудолюбивыми руками горожан городские укрепления. Гарнизонов не оставляли, народа не хватало катастрофически. Общими усилиями и своим хорошим поведением собрали целых три дивизии местного ополчения, которые с энтузиазмом, достойным лучшего применения, жадно посматривали по сторонам, выискивая бреши в обороне укреплений бывших коллег. Оставлять на местах их просто не решались, боялись, что совместят полицейские функции с карательными, а это почти наша страна. Поэтому выглядело все – как обычно. Не было монголов. Был монгол и – нет его. Ну, кто постарался, те заметили. Другое дело в городах, где засели гарнизоны. С этими каждый справлялся в меру сил и наличия талантов.

Самая монгольская работа выпала на долю Чагатая и Октая. Тарс, Ташкент и Нур сдались без боя. Чуявший свою вину Отрар заперся и не дышал. Пятьдесят тысяч кипчаков‑канглов, присланных в качестве гарнизона Теркен‑хатун, дружно замерли на вдохе. Тут дыши – не дыши, а города, где были убиты послы, считаются у монголов "черными городами". Все предатели и нет им пощады.

Так что, можно друг друга не пугать, это правда. Был в караване мой личный посол. И, в конце концов, чем сказки на ночь друг другу рассказывать, можно было покинуть город. Пока монголы не подошли. А когда подошли – пришлось уже грязью, камнями и прочей дрянью заваливать городские рвы. Тем, кто далеко не ушел, в городских предместьях остался. Все на работу против черного города! Раньше кончим – раньше по домам пойдем.

Китайцы подошли? Все на помощь китайцам! Собираем, расставляем, переставляем. Ну, как всегда. А кто трудиться не любит и воевать привык – на помощь своим братьям. Две местных дивизии штурмом стен и ворот периодически занимаются, им пополнения завсегда нужны. За пять месяцев осады народ пообвык и втянулся. Всем уже этот Отрар поперек глотки встал. Энтузиазм возник, соревновательность. Стокгольмский синдром в действии. Братство по оружию у штурмующих, даже – если за стенами твой родной брат засел. Для обеих сторон никаких тайн не осталось. Они знали, что их убьют, а мы знали – как. В общем, они бы там вообще переженились и внуков общих завели, но тут поступила информация о взятии мной Бухары, осада закончилась и начался штурм.

Хайдар‑хан бился даже после падения города и, уже безоружный, швырялся камнями. Был схвачен и переправлен ко мне для допроса. Судьба остальных была менее печальна. Гарнизон канглов, пытавшийся напоминать о своих общих корнях с кочевниками‑монголами, перебили весь. Уцелевшие горожане, после небольшой передышки, приступили к разборке своего города. Контроль осуществляли их бывшие соотечественники, не желавшие, чтобы такое когда‑либо повторилось в их жизни. Прониклись. Не будет Отрара больше. Хайдар‑хан рассказал все о Теркен‑хатун. Потом он умер. Он уже сам хотел. А умер так, как этого хотел я.

Корпус Чагатая и Октая выдвигается к Самарканду, на встречу со мной. Выжившие отрарцы идут с ним, будут рвы засыпать в Самарканде. Их никто не простил.

Даже их ремесленников к нам в Монголию переправлять бесполезно. Перебьют по дороге.

А ведь весна на дворе. Наш путь лежит через долину Зеравшана и – уже ничем не напоминает "Пыль" Киплинга. Скорее, "Путь далекий до Типперери" – ее и мурлыкаю. Сады перемежаются огородами, огороды сменяются полями. Свежий ветерок обдувает голову. Хорош‑шо. Курортные места: дачные дома и небольшие крепостишки напомнили пейзажи по Приморскому шоссе в сторону Зеленогорска. Через каждые двести‑триста метров очередное бунгало, где вкушает райское наслаждение новый бухарец, даже не проявивший интерес к происходящему невдалеке. А зачем? Хорошие жены, хороший дом – что еще надо человеку, чтобы спокойно встретить старость? Даже завидно. Наша разведка, заскакивая, все‑таки поставила хозяев в известность о событиях в мире и сейчас, проезжая мимо, наблюдаю череду искательных рож, выглядывающих тут и там. Пара дачных участков, как сообщила разведка, оказывает сопротивление досмотру, там я уже никого не увижу, будут заметно отличаться от этой идиллии, тишины и покоя. Наверняка, у них даже павлины имеются. Верещагина на вас нету, морды.

Здесь мне пришлось вернуться. Как же я не люблю возвращаться, примета плохая. Но – пришлось. Бухара сгорела. Для взятия Самарканда мне потребуются все войска, до которых смогу дотянуться. Я не оставлял гарнизона. Потом, когда все уляжется, сформируем, с большой долей участия местных, временные власти, а пока все так зыбко – обойдутся без нас. Недальновидно поступил.

Часть бухарцев, ощутившая свою близость к новой власти, сразу после нашего ухода кинулась пополнять похудевшие кошельки за счет имущества, утратившего своих хозяев в это лихое время, а может – и просто, за счет соседей, не способных организовать отпор. Сутки после нашего ухода в городе шли грабеж и резня, а потом начался пожар и деревянный город сгорел. Я приказал выгнать из него всех уцелевших и провести сортировку. Ремесленников, которых смогли определить, отправил в Монголию. Те, на кого указали, как на виновных в грабежах и убийствах, пойдут засыпать рвы в Самарканд. Остальным приказал расселиться в пригородах.

Кстати, только сейчас вспомнил про Насреддина. В Бухаре его не оказалось, никто даже не слыхал о таком возмутителе спокойствия. Вряд ли его прятали от меня. Непременно назначил бы в городскую администрацию и, отогнав подальше всех, чтобы не видели, посчитал бы за честь пожать ему руку. Ну, или обняться по‑братски, как здесь принято. Несколько видоизмененные сказки о нем рассказывал сыну и внукам. Имя сохранил неизменным. Попадись он им – никто не тронет, сами будут охранять. Вообще‑ то: Наср‑эд‑дин ходжа или Насир‑эд‑дин, так должно быть правильно и, даже не "эд", а "аль", но – это совсем никуда. Ладно, жаль, что его нет. Наверно, народная легенда.

В городе оставил тысячу своих воинов, для присмотра. Вывод. Большой город, после взятия и смещения старых властей, здесь – без гарнизона оставлять нельзя. Гарнизон должен жестко подавлять любые попытки неповиновения. Это мой город, и – только я могу его жечь и грабить. Приказ будет доведен до всех наших частей. Лучше приостановить наступление и потерять время, восстанавливая и контролируя мирную жизнь, чем получить новую Бухару. Какой город сгорел, даже каменные мостовые есть. Лет через пять‑десять восстановится, никуда не денется, была в моем мире Бухара и здесь будет.

Продолжим наше путешествие по сказкам "Тысячи и одной ночи" в сторону Самарканда. Довелось посмотреть. Похоже. Природа, конечно, царская. Сейчас дорога идет по аллее, так совсем… Что за деревья – не помню, как они называются? Листики, кислород. Когда я себе повозку заведу, сколько можно – все верхом и верхом? Медленнее же получается, чем в повозке. Почти шагом едем.

Так что у нас там с Чжирхо? Да как всегда – нормально. Этот любимец публики, испытывая крайнюю нехватку в людском составе, умудрился навербовать целых пять дивизий местных ополченцев. Не кавалерийских, конечно, пехотных. Кого он туда брал? Такое ощущение, что всех подряд, кто соглашался сменить мотыгу на плохонькие копья или меч. Судя по всему, все местные бандиты и разбойники нашли укромное местечко у него под крылом. А что прикажете делать? У Чжирхо, после тех трехдневных боев во устрашение Мухаммада, осталась едва одна полная дивизия под командованием Сукегу. Потом уже, под Ходжентом, подошла дивизия Тохая, освободившаяся у Зучи. А так – как хочешь, так и побеждай. В общем, этому хитрецу как‑то удалось воодушевить на подвиги пятьдесят тысяч всякого сброда. Думаю, грабежом города соблазнил, но не говорю. А что говорить – дело‑то сделал.

Ходжент – город‑крепость, расположенная на берегу Сырдарьи и, как‑бы запирающая вход в Фергану. Десять тысяч конных монголов могут очень долго стоять на берегу и смотреть на воду. Зрелище затягивающее, но к результату не приближает. А больше они, по уму, ничего не могут. То ли дело пятьдесят тысяч пехоты, разбитые на сотни и руководимые монгольскими офицерами. …И китайцы прихромали… Это постепенно дало результат, город был взят. А крепость, находящаяся на острове на реке, с тысячным гарнизоном – нет. Мало того, гарнизоном руководит Тимур. Не железный хромец, а просто железный парень. Монгол на воде – это даже не смешно, это просто финиш. Тимур построил двенадцать баркасов и стал с них регулярно обстреливать войска на берегу, подплывая и величественно отплывая назад. И почти семьдесят тысяч народа, учитывая подошедшую дивизию Тохая, ничего не могут с ним поделать. Какую‑то часть гарнизона перебили в перестрелках – и все. Пока все.

И к Зучи у меня тоже претензий нет. Он, с самого начала, хотел, чтобы все было по‑хорошему. Проявить во всем блеске требуемые качества будущего властителя стран и народов. Первым, на указанном ему маршруте движения, был Сыгнак: город‑крепость на правом берегу Сырдарьи. Зучи встал лагерем неподалеку от города и выслал парламентером мусульманина Хасана‑ходжу с обычной просьбой: сдаваться. Хасан был убит сразу, его даже не выслушали. Убийство посла. Через семь дней непрерывного штурма город был взят, а все жители вырезаны. От себя замечу, что без фанатизма и с использованием элементарных, давно наработанных приемов, того же результата можно было бы достичь в более сжатые сроки, с меньшими потерями и не так измотав своих воинов. Кстати, у Зучи совсем нет вспомогательных частей. Чему только его Чжирхо учил? …Вечно я придираюсь.

Затем были Узгент и Барчинлыгкент, сразу открывшие ворота, стандартно выплатившие хорезмский годовой налог и беспрекословно поломавшие свои укрепления. Там Зучи отдохнул, восстановил несколько утраченную боеспособность подчиненных и двинулся к Аншасу. Парламентера выслушали, сдаваться отказались. И опять, вместо хитроумной операции, навал голой силой. Город держался, сколько мог, но подошли китайцы со своей техникой. Осажденные не сдались, у них просто несколько ослабла воля к сопротивлению и – эта обреченность в их глазах привела к тому, что город пал. Часть жителей уцелела. Кем он потом править собирается? С кем вместе воевать? Всех убью, один останусь? Настаивая на этом принципе, Джучи отправил почти не понесшую потерь дивизию Тохая на помощь своему учителю Чжирхо, завязшему под Ходжентом. Никто мне не нужен, я сам все могу. В таком виде он хочет приступить к конечной цели отведенной ему части операции: взятию Джента. Недели две уже, как хочет. С силами пока, наверное, собирается. Или мыслЕй тужится. Ждем.

А у нас Самарканд на горизонте. Пока ехали, были следы сопротивления двух небольших крепостиц. Дабоус и Сарапул. Что‑то вроде этого. Сожгли крепостицы, никому не захотелось на осаду отвлекаться, столица впереди. И людей вокруг них я не видел, перебили, наверно, сгоряча, или под стены Самарканда угнали.

Зеленый город. Недалеко протекает Зеравшан, много арыков, воды достаточно. Дачные предместья брошены, полно дворцов, всего полно. Благодать! Только не расслабляться. Город обнесен крепостной стеной с четырьмя воротами. Дальше – пустыня. Цитадель и здесь расположена отдельно, дважды придется воевать. И изрядно. В столице около полумиллиона жителей, да тысяч сто из пригородов набежало. Главное, тут сидит стодесятитысячный корпус, армия Мухаммада. Двадцать боевых слонов, целый зоопарк. И к этому зоопарку надо прибавить пятьдесят тысяч канглов во главе с дядей Мухаммада, Тугай‑ханом. Интересно, это не тот – из наших сказок? Здесь мы его в сказку не пустим, отсортируем.

А вот мне пора в сказке разместиться, дать организму отдохнуть. Синий дворец, звучит‑то как в переводе! А по местному – Кок‑Сарай. Предложи мне так кто‑нибудь – ей богу, обиделся бы. Чем в сарай хану идти, лучше уж я в саду, на природе. А сады здесь – просто прелесть. Шпионы говорят, что и внутри города много садов, у всех богатеев есть. И не жалко было все это стеной обносить? Мне вот – жалко. Даже ломать. Постараемся обойтись по минимуму. Город стоит на Великом шелковом пути, ремесленников полно, лучших к нам отправим. Здесь еще наростут, а мне Каракорум поднимать надо. Это будет их взнос за убийство посла. Зато – остальные останутся жить, здесь жить. Гражданские, конечно.

Итак, что мы имеем? Сто шестьдесят тысяч воинов. Слонов считать не будем, не стоит животных мучить, так постоят. Что есть у меня? Девяносто шесть тысяч монгольской кавалерии. Десять тысяч бухарской туземной и, около восьмидесяти тысяч отрарских и бухарских землекопов. Из них почти сорок тысяч бывших бухарских военных прожор. А вот и китайская идея номер два. Сорок тысяч желудков дисциплинированно разбиваются на десятки и получают из обоза элементы монгольской военной атрибутики. Халаты и знамена. Вооружаются палками, прочим дрекольем и приступают к штурму заветных ворот, по нашему выбору, подгоняемые туземной конной дивизией. А чего их подгонять? За воротами жратва, сами прорвутся. Остальные сорок тысяч демонстративно засыпают рвы у места готовящегося прорыва. Отрарцы учат бухарцев. Для начала – неплохо. Наши держат блокаду. Смотрите! Нас больше! Похожу вокруг стены, выберу место и – алга. И костры по ночам пожжем, пусть думают, что нас полмиллиона.

На третий день подготовки я счел ее достаточной, и все сорок тысяч порядком оголодавших бывших вояк стройными колоннами двинулись на штурм городских ворот. Сказывалась привычка к парадам и второй день без еды. Я, для достижения у них полной внутренней гармонии и их природного героизма, велел денек не кормить. Когда в середине девяностых у меня был приступ панкреатита – тринадцать суток не ел и не слишком ослаб. Этих позавчера накормили, злее будут. И, с позиции ранения в живот – самое то. Другие сорок тысяч уже откопошились свое во рву под воротами, были осыпаны стрелами и чем‑то облиты. Сочтя, что эффект присутствия достигнут, разрешил им отойти. А что? Все очень правдоподобно.

Таки да, я был прав и из ворот хлынул поток защитников, вдвое превышавший скромные возможности наших клоунов. Клоуны попятились, угрожающе помахали палками и, решив, что еда сейчас не главное, кинулись бежать. Достойные горожане яро преследовали безоружных мнимых монголов. Когда все убежали довольно далеко от открытых ворот, ловушка захлопнулась. Осыпаемые стрелами, недавние герои трусили в припрыжку назад, двойной кросс их порядком вымотал, поэтому успели не все. В ворота проскочили тысяч тридцать. Остальные были уничтожены в течении двух часов. С нашей стороны потерь не оказалось. У монголов.

Наши труды не пропали даром. На пятый день от начала осады к нам перебежало целых тридцать тысяч канглов в полном вооружении, во главе с дядей хорезмшаха – Тугай‑ханом. Похоже, это у них в национальном характере сидит: предавать тех, кто доверил им свою защиту. Мы приняли перебежчиков с распростертыми объятиями. Сформировали три дивизии, переназначили командиров. Мне еще город и цитадель штурмовать. Город уже не пришлось, на следующий день он открыл нам свои Молитвенные ворота. Парламентерами были местный кади и шейх‑уль‑ислам. Я распорядился к каждому священнослужителю в городе приставить телохранителей. И к законоведам, и к ученым мужам. Во избежание повторения Бухары.

Поскольку примерно шестьдесят тысяч воинов Мухаммеда и двадцать тысяч канглов опять предпочли раствориться в народе, пришлось вновь выгнать всех на природу, за стены и тщательно прочесать город. Заодно мои венгры составляли опись имущества, предполагаемого к изъятию. Искомые восемьдесят тысяч вояк были отделены от чистых, к ним были добавлены тридцать тысяч мастеров по спискам, составленным руководителями гильдий. Тем была прогарантирована личная безопасность, сохранение их статута и места жительства за проведение серьезной и вдумчивой работы. Нас интересовала серединка: не самые умелые, но и не полные бездари. Отобранные ремесленники сразу, в сопровождении венгров и дивизии охраны, были отправлены в Монголию с обозом. Кто хотел, брали семьи и барахло.

На этом наши дела не закончились. Семьдесят тысяч землероек приступили к избирательному прогрызанию стен и ворот, окружавших город, а десять тысяч добавились к тем восьмидесяти, что просто подрывали цитадель. Тридцать тысяч канглов и Бухарская дивизия охраняли всю эту толпу, посменно проводя атаки на цитадель. Которая плевалась, шипела и не желала покоряться. Параллельно шли формирование нового руководства города, сбор ежегодной дани хорезмшаха, подготовка следующих обозов. Все были при деле. Землекопы лишили цитадель водоснабжения, перекрыв канал. На такой жаре все решали часы. Мы открыли пасть, рассчитывая скушать обезвоженные тушки защитников, а они пошли на прорыв, проскочили между зубов и ушли в пустыню. Где‑то около тысячи. Остальные сдались.

Труженики лопаты тут же приступили к разрушению цитадели. А мы разоружили тридцать тысяч канглов Тугай‑хана и перебили их. Не люблю предателей. Еще двадцать тысяч кипчаков, взятых в городе, продолжали копать и ломать, испуганно оглядываясь. Трудитесь, ребята, привыкайте, у вас еще будет работа. Бухарская дивизия спокойно справлялась с охраной и в помощи не нуждалась. Этап был завершен.

Просидев в Самарканде месяц, в ожидании результатов от Чжирхо и Зучи, приступил к формированию туземных дивизий местного ополчения. Конных дивизий. После разгрома воинства Бухары и Самарканда у нас на руках осело такое количество воинского обмундирования, доспехов, оружия, что монголам этого хватило бы на сто лет. Насмотревшиеся на нас горожане и прочие поселяне из окрестностей, бояться до ужаса перестали, но особого желания вступать во вновь формировавшиеся дивизии не испытывали. Гражданский народ.

У меня накопилось сто шестьдесят тысяч землекопов, а у них появился новый взгляд на прошлую жизнь и существующие реалии. В течении двух недель я получил десять дивизий туземной кавалерии, с моим командованием во главе, и шестьдесят тысяч прочих разных. Такое соотношение меня вполне устраивает. Отрарцев и канглов призыв не касается. Обжор берем только рядовых. Первая бухарская переживает, они об землекопов ноги свои боевые вытирали, а тут чуть ли не вровень с ними теперь стоят. Через командиров передал, успокоил. Гвардейской туземной сделал и, сразу, восторг в глазу, лихость в посадке. Осталось воевать научиться. Если мои еще потянут, придется к учениям приступать. Работы в этом году полно. Да, еще, разрешил всем желающим выкупать любого из шестидясятитысячников, кроме тех же отрарцев и канглов. Недорого, всего двести серебряных дирхемов за голову. А желающих не оказалось. Ничего, может, мне еще пара дивизий потребуется, судьба – она такая, всем шанс дает.

Наконец то Зучи завершил свой поход. Достигнув Джента, он привычно выслал парламентера, привычно получил отказ и, все‑таки, решил задуматься. Стены‑то у города высокие, сил же для драки у наследника почти не осталось. А за стенами трясутся горожане, только на их высоту и рассчитывающие, а в остальном – вполне мирные и добропорядочные люди, никак не заслуживающие резни и истребления. В общем, как и задумано матушкой природой, силы нет – ума надо. Повезло нам, не очень долго думал, и придумал просто гениальный ход. Лестницы! Остальное время было потрачено на их изготовление. Как только запас этих средств достиг критической величины (не знаю, какой – у Зучи свои критерии), он пустил их в ход и приказал монголам перелезать по ним в город.

Горожане с ужасом наблюдали, как воины наполняют улицы любимого городка, но ничего враждебного не предпринимали. Наконец, открыли ворота и добрый Зучи на коне их посетил. Фантазии Зучи еще хватило на то, чтобы все население выгнать за стены, пока его герои семь дней проводили беглый досмотр имущества. Хорезмский процент был отложен и отправлен на Родину, а до остального я докапываться не буду. Слава богу, что хоть все живы с обеих сторон. Зучи там еще долго находиться, контролируя из этого центра все прилегающие окрестности и приводя к покорности мелочь, которую мы просто не заметили. Под конец хочу его похвалить. Не стал пыжиться и изображать из себя мудрого всезнайку, а назначил управителем города кого‑то из местных торговцев, Али‑ходжу, перешедшего к нам на службу. Может петь себе дифирамбы, будущий повелитель мира.

Чжирхо, в Ходженте, наверное, долго смотрел на воду, мечтая добраться до Тимура. А Тимур ему навстречу не шел. Тогда Чжирхо решил выпить море и стал строить мост к острову. Почти пятьдесят тысяч ополченцев за двенадцать километров таскали камни и сбрасывали их в реку, неприятно приближаясь к осажденным. Ну, не все так страшно, по цепочке работали, а не карячились в одиночку с каждым камнем. Их труды возымели действие: Тимур с приближенными на лодочке бежал с острова, а крепость сразу сдалась. Ниже по течению стоит город Бенакет, к тому времени тоже захваченный нами, и там реку перегораживала цепь. Тимур и ее преодолел, продолжил свое путешествие. Но еще ниже находится город Джент и мой Зучи, соответственно, перегородивший реку уже понтонным мостом. Здесь нервы у мореплавателя сдохли окончательно, из лодки вылез, рванул в пустыню. На коне, конечно, а то бы догнали. Зучи ловил, но погоня вернулась ни с чем. Железный парень этот Тимур, бегает хорошо.