Тонкая темная линия

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «Капля Росы Драйв-ин» и концессия. 1958 год

Меня зовут Стэнли Митчел-младший, и я хочу записать всё, что помню.

Это произошло в городке под названием Дьюмонт, и это правдивая история. Все это произошло за короткий промежуток времени, и это произошло со мной.

Дьюмонт получил свое название в честь одного из первопоселенцев по имени Хэмм Дьюмонт. О нем мало что известно. Он появился, дал свое имя этому месту, а затем исчез из истории.

На заре своего существования Дьюмонт представлял собой жалкое скопление деревянных хижин, примостившихся на берегу реки Сабин в самом сердце Восточного Техаса, в месте с красной глиной и белым песком, огромными соснами и болотами угодьями, кишащими змеями.

В библиотеке Дьюмонта есть выцветшие фотографии нескольких хижин первопроходцев на берегу реки, снятые на объектив примитивного фотоаппарата. Вы бы не подумали, что из этого места может что-то получиться, кроме, может быть, падения хижин в реку после сильного дождя, но с годами, по мере того как могучие деревья падали и превращались в бревна, эти простые хижины постепенно превратились в город, ознаменовавший переход от девятнадцатого века к двадцатому.

Позже городок разросся до небольшого города с населением около ста тысяч человек, но эти события произошли раньше, когда моя семья, Митчелы, переехала туда в конце 1950-х годов.

До того, как мы переехали в Дьюмонт, мой папа работал механиком в маленьком городке с населением в триста человек и очень точным называнием — Безынициативный. Однажды он пришел домой, устав от работы под машинами, лежания на холодном цементе и скрипучих лиан. Он сделал заявление, которое удивило нас всех. Включая маму.

Папа любил кино, и каким-то образом он услышал о том, что кинотеатр «Дьюмонт Драйв-ин» выставлен на продажу. Первоначальный владелец вскоре после открытия кинотеатра умер от инсульта. Его семья очень хотела переехать куда-нибудь на запад, поскольку долги липли к их задницам, как перья к дегтю.

Итак, папа собрал наши сбережения и, используя их в качестве первоначального взноса, перевез мою маму, которую он называл Гэл[1], меня, мою старшую сестру Кэлдонию и мою собаку, Нуба, в Дьюмонт.

Дьюмонт представлял собой длинную улицу с кирпичными зданиями по обе стороны от Мэйн-стрит, в их число входил и наш конкурент — театр «Палас» с крытым залом.

Я помню, как мы только приехали. Был жаркий ясный день, и над головой было голубое небо, усеянное облаками, и, взглянув на Мэйн-стрит, можно было увидеть припаркованные у обочины машины и снующих людей, а вдали и за ними — высокие деревья.

Наш «Капля Росы Драйв-ин» был расположен недалеко от города, рядом с престижным жилым районом.

Я уверен, что взрослые в этом районе неодобрительно относились к находящемуся рядом «Драйв-ин» и к тому, что он обслуживает немытых горожан или, если уж на то пошло, их собственных детей, приезжавших к нам по доллару за тачку.

«Капля Росы» был одним из тех автокинотеатров, где экран был полноценным местом жительства. Такие сооружения были редки, обычно экраны представляли собой не что иное, как щит из дерева или металла, закрепленный на большой раме, но создатели «Капли Росы» были прогрессивными и пошли на все.

Экран «Капли Росы» на самом деле представлял собой массивное здание, спроектированное так, чтобы снаружи оно выглядело как форт из вестерна. На нем была нарисована фреска с изображением индейцев в пышных перьях верхом на лошадях, преследуемых кавалеристами в ярко-синих мундирах и белоснежных шляпах. Клубы снежно-белого дыма свидетельствовали о стрельбе из пистолетов и винтовок солдат, а один индеец, очевидно, был ранен и упал с лошади, и уже больше никогда бы не смог ни оседлать её, ни снимать скальпы.

Необъяснимым образом над всем этим на крыше, прикрепленная к металлическому каркасу, висела огромная капля росы цвета океанской синевы, выглядевшая так, словно вот-вот капнет и расплещется, разбившись о крышу и заливая весь мир.

С другой стороны, там, где машины стояли перед экраном, стена была белой и служила этим самым экраном. Над ним, с этой стороны, капля росы была выкрашена в зеленый цвет, причём не в приятный зеленый, а в цвет, который наводил меня на мысль о нарыве, наполненном гноем. Я недоумевал, зачем её вообще нарисовали. Ночью, когда показывали фильм, она терялась в темноте, на фоне залитого светом на экрана.

За экраном, внутри нашего дома, все выглядело вполне обычно. На первом этаже располагались кухня, гостиная, ванная и спальня Кэлли. К нашим жилым помещениям примыкал киоск, где продавались хот-доги, попкорн, конфеты и безалкогольные напитки. Вскоре после перехода его в наши руки, мы добавили в меню жареную курицу и сосиски на палочке.

На втором этаже были две спальни, одна для меня, другая для мамы и папы. Я был в восторге от этого. В нашем старом доме в Безынициативном была только одна полноценная спальня, и мы с Кэлли спали ночью в гостиной на тюфяках. Здесь, в «Капле Росы», у нас были свои кровати, свое личное пространство, и это было здорово, поскольку я как раз недавно открыл для себя прелести мастурбации. Хотя я еще не совсем понимал, что это такое, но это было лучше, чем играть в шашки с самим собой.

Над всем этим был еще один этаж, что-то вроде чердака с лестницей, ведущей на крышу автокинотеатра, где находилась большая капля росы.

Оттуда, с крыши, было видно, как подъезжают машины, а если подойти к другой стороне крыши, то можно было увидеть, что представляет собой наш задний двор: колонки на столбах аккуратными рядами, а ночью — машины и множество людей.

Рядом с автостоянкой находился сарай для инструментов, запертый на висячий замок, а сбоку от него была детская площадка с качелями и горкой, на случай, если детям наскучит смотреть кино. Все это было обнесено забором. В основном жестяным, и цепным возле качелей.

В то лето я работал в нашем кинотеатре с Калдонией. Проектором заведовал чернокожий по имени Бастер Эббот Лайтхорс Смит, работавший ещё у предыдущего владельца. Он был старым, угрюмым, крепкого телосложения, говорил очень мало. В основном занимался своим делом. Он был таким тихим, что можно было забыть о его присутствии. Он приходил за час до начала сеанса, делал свою работу, убирал плёнку, когда всё заканчивалось, и уходил.

Мои мама и папа открывали драйв-ин с понедельника по субботу, за исключением дождей или зимних холодов. Даже в Восточном Техасе иногда становилось слишком холодно для посетителей автокинотеатров.

По этой причине мы закрылись за неделю до Рождества и открылись только первого марта. В это время папа ремонтировал колонки, привез свежий гравий, красил и столярничал.

Когда он не был занят этим, то, если ему нужны были деньги, подрабатывал механиком на лужайке перед драйв-ин. Он ненавидел это и мечтал о том дне, когда больше не будет крутить гайки и прислушиваться, не секут ли выхлопные газы из прохудившегося коллектора.

Папа любил драйв-ин так же сильно, как ненавидел работу механика. Иногда по воскресеньям, когда он был закрыт, папа любил посидеть перед входом в него в металлическом садовом кресле, а я садился на землю рядом с ним и обычно травинкой гонял муравьев. Он пялился на этих ковбоев и индейцев на лицевой стороне так, словно действительно смотрел фильм.

Думаю, в его сознании они двигались. А может быть, его завораживала идея собственного бизнеса. Папа был из небогатой семьи, у него было образование примерно в три класса. Он упорно боролся за все, чем обладал, и гордился этим. Для него владеть этим кинотеатром было все равно что стать врачом или юристом. Для того времени и для его происхождения, он считал, что зарабатывает неплохие деньги.

Я был самым младшим в клане Митчелов, и к тому же не слишком искушенным тринадцатилетним подростком. Я был так же мало осведомлен об устройстве мира, как свинья — о столовых приборах и манерах поведения за столом. Я думал, что секс стоит после цифры пять и перед цифрой семь.[2]

Как ни печально это признавать, но я совсем недавно перестал верить в Санта-Клауса и очень злился из-за этого. За полгода до того, как мы переехали в Дьюмонт, ребята в школе рассказали мне правду, и я здорово поругался по этому поводу с Рикки Вандердииром. Я вернулся домой с разбитой щекой, синяком под глазом, хромотой и общим чувством поражения.

Моя мать, расстроенная побоями и немного смущенная тем, что ребенок моего возраста все еще верит в Санта-Клауса, усадила меня рядом и произнесла речь о том, что Санта хоть и не существует, но живет в сердцах тех, кто в него верит. Я был ошеломлен. Я был до крайности ошеломлен. Я не хотел, чтобы в моем сердце жил Санта. Я хотел толстого бородатого мужика в красных одёжках, приносящего подарки на Рождество и умевшего протискиваться в дымоход или замочную скважину, как мама рассказывала мне, когда Санта приходил в наш дом, а не какое-то ничтожество, живущее в моем сердце.

Осознание этого факта привело меня к немедленному выводу: если не было толстого, веселого старого эльфа в красных одёжках, разъезжающего на волшебных санях, то не было и пасхального кролика, прыгающего вокруг с крашеными яйцами, не говоря уже о зубной фее, одной из немногих мифических существ, насчёт существования которой у меня были искренние подозрения после того, как я обнаружил, что один из зубов, который она должна была обменять на четвертак, лежит у меня под кроватью, вероятно, там, где его уронила моя мама — настоящая зубная фея.

Меня обманули, и мне это не понравилось. Я чувствовал себя большим ослом.

Мое невежество не заканчивалось на Санте и прочих мифологических существах. В школе я не был вундеркиндом. Хотя я был умнее и начитаннее большинства детей, математика давалась мне так плохо, что хоть стреляйся.

Приехав из Безынициативного, городка с тремя улицами, двумя магазинами, двумя переулками, заправочной станцией, кафе на шесть столиков и городским пьяницей, которого мы знали по имени и которого, как ни странно, уважали за преданность своему занятию, Дьюмонт казался настоящим мегаполисом.

И все же со временем Дьюмонт стал казаться сонным. По крайней мере, на первый взгляд. Особенно в течение долгого жаркого лета.

Потрясения 1960-х были еще впереди, но Дьюмонт все равно уже остался далеко позади. Люди одевались и вели себя так, словно на дворе были 1930-е или, самое позднее, 1940-е годы. По воскресеньям мужчины носили тонкие черные галстуки, плотные черные костюмы и теплые шерстяные шляпы. Они всегда снимали шляпы, когда заходили в дом, и по-прежнему приподнимали их, приветствуя дам.

Из-за того, что кондиционеры были редкостью даже в магазинах, в помещении и на улице стояла невыносимая жара, как будто тебя покрыли тонким слоем теплой патоки. Летом эти мужские костюмы тяжело давили на своих жертв, словно одежда, предназначенная для пыток. Тонкие галстуки лежали мертвым грузом на рубашках с пятнами пота, хлопок на плечах костюмов легко сминался, образуя комки; материал впитывал пот, как губка воду; поля шерстяных шляп обвисали.

Ближе к вечеру люди раздевались до рубашек с короткими рукавами или даже до маек, садились на веранды или на металлические садовые стулья и оживленно беседовали еще долго после того, как начинали мерцать светлячки. В помещениях они сидели под вентиляторами.

Летом темнело довольно поздно, и солнце, не закрытое высокими зданиями или жилыми комплексами, опускалось за деревья Восточного Техаса, как огненный шар. Когда оно садилось, казалось, что оно поджигает леса.

Некоторые выражения, сейчас звучащие как нечто само собой разумеющееся, редко можно было услышать в приличном обществе. Даже слово «черт» в присутствии женщин могло заглушить разговор так же верно, как молоток на бойне может оглушить корову.

Великая депрессия давно миновала, хоть и не была забыта теми, кто ее пережил. Вторая мировая война закончилась, и мы спасли мир от плохих парней, но времена экономического подъема, охватившие остальную часть страны, не коснулись Восточного Техаса. А если и коснулись, то не надолго. Пришли вместе с нефтяными спекулянтами, ищущими, где бы урвать куш, а потом так быстро ушли, что трудно было вспомнить, что когда-то были хорошие времена.

По радио крутили рокабилли, или рок-н-ролл, как его стали называть, но в воздухе, где мы жили, не чувствовалось избытка рок-н-ролла. Просто кучка ребятишек, днем и вечером зависавших в «Dairy Queen», особенно много народу было по пятницам и субботам.

У некоторых парней, как, например, у Честера Уайта, были дактейлы[3] и хотроды[4]. У большинства парней были довольно короткие волосы с помпадуром[5] спереди обильно смазанным маслом для волос. Носили отутюженные брюки, накрахмаленные белые рубашки и начищенные коричневые туфли, ездили на отцовских машинах, когда могли их раздобыть.

Девчонки носили юбки-пудели[6] и хвостики, но самое радикальное, что они делали — это снова и снова включали одну и ту же мелодию в музыкальном автомате, в основном Элвиса, а некоторые дети-баптисты танцевали, несмотря на нависающую над ними угрозу ада и вечных мук.

Цветные знали свое место. Женщины знали свое место. Слово «гей» по-прежнему означало «счастливый». Многие по-прежнему считали, что детей лучше всего видеть, а не слышать. Магазины закрывались по воскресеньям. Наша бомба была мощнее, чем их бомба, и никто не мог победить армию Соединенных Штатов. Включая марсиан. Президент Соединенных Штатов был веселым, похожим на дедушку, толстым и лысым человеком, любившим играть в гольф и бывшим героем войны.

Пребывая в блаженном неведении, я думал, что в мире все в порядке.

После переезда в Дьюмонт я познакомился с одним пареньком, с которым вскоре подружился. Его звали Ричард Чепмен. Он был немного старше меня, но учился в том же классе, потому что оставался на второй год.

Как и Гекльберри Финн, Ричард был не из тех, кто мог бы стать великим взрослым, но он был чертовски способным ребенком. Он мог ездить на велосипеде быстрее ветра, мог зажать перочинный нож между пальцами ног и не пораниться, знал лес, мог забраться на дерево, как гиббон, и жонглировать четырьмя резиновыми мячиками одновременно.

У него была копна каштановых жирных волос, которые становились еще более жирными благодаря обильным дозам Виталиса[7], пота и масла для тела. Ричард зачесывал свою копну назад, как Джонни Вайсмюллер[8], на которого он был похож.

Непослушные волосы Ричарда постоянно норовили испортить прическу, и он тратил большую часть времени на то, чтобы вернуть их на место резкими рывками головы, а зная, что там живут вши, это занятие заставляло нервничать. И все же в то время, когда у меня был хохолок и проплешина на макушке, я завидовал его жирной копне и мускулам.

Я думал, что если бы Ричард оказался в самолете, разбившемся в джунглях, он бы выжил и стал кем-то вроде Тарзана. Он бы научился охотиться, строить хижины и сражаться с туземцами.

Я же, с другой стороны, был бы съеден львами или забит до смерти обезьянами в считанные секунды.

Однажды субботним утром Ричард пришел ко мне, чтобы посмотреть по телевизору шоу «Театр джунглей». Пока он смотрел, он держал в руках мои ковбойские сапоги от Роя Роджерса[9] и любовался ими. Он был неравнодушен к этим сапогам; они были из красной кожи, а на ремешках серебряными буквами было написано «Рой Роджерс».

В семье Ричарда не было телевизора. Точнее, у них был когда-то телевизор, но однажды, когда шторм повалил их антенну и скрутил ее, как крендель, его отец решил, что это знак Божий, и продал телевизор грешнику.

Еще до окончания шоу «Театра джунглей» Ричард приложил один из моих ковбойских сапог к своей ноге, чтобы проверить, подойдет ли он, и сообщил мне, что ему пора идти, ему нужно вернуться домой, заняться делами по дому и получить взбучку, потому что он опаздывает и ушел из дома без спроса.

— Почему ты не отпросился?

— Потому что папа сказал бы «нет».

— Тогда зачем ты пришёл?

— Я хотел.

— А как насчет взбучки?

Ричард пожал плечами.

Ричард, привыкший к побоям, не слишком боялся этого. Он сказал мне, что если представить себя Тарзаном, которого пытают туземцы, то можно проявить твердость и выдержать их.

Ричард часто притворялся Тарзаном.

Когда Ричард говорил о работе по дому, он имел в виду работу взрослого мужчины на обветшалой ферме мистера Чепмена. Я собрал свою одежду и еще кое-что в этом роде, но Ричарду нужно было покормить кур, помыть свиней, заготовить сено для коров, посадить и собрать урожай. Он чинил изгородь и рубил столбы для забора, а однажды перед завтраком вырыл траншею длиной шесть футов и глубиной двенадцать футов для их пристройки.

Его отец заставлял его работать так же усердно, как и людей, которых он нанимал для работы на полях. Как правило, это был бесконечный цикл, в котором участвовали один или два цветных, иногда мексиканцы, которые, независимо от того, были ли они родом из Техаса или из-за границы, назывались «мокрыми спинами».

Эти рабочие, мигранты и временные работники — все, кто жил в Дьюмонте, знали, что на Чепмена лучше не работать — недолго задерживались на ферме и вскоре уходили, уволенные либо за лень, либо за религиозные прегрешения.

Мистер Чепмен считал себя призванным Богом и устроил в своем сарае что-то вроде церкви. Ричард сказал, что ему и рабочим приходилось заучивать отрывки из Библии и слушать проповеди Чепмена. Ричард полагал, что многие уволившиеся рабочие, уходили из-за этого, или же они просто уставали от такого количества работы за столь низкую плату.

Такая жизнь была мне чужда. Мой отец мог на меня обидеться, и я иногда получал по заднице. Но это было не так жестоко, как то, что случалось с Ричардом, и я не жил в страхе перед этим и не ожидал этого постоянно. На самом деле, с одиннадцати лет меня ни разу не шлепали.

Честно говоря, в тот день меня не волновали ни домашние дела Ричарда, ни то, какую порку он получит. Я был больше разочарован тем, что мне предстоит провести целый летний день, субботу, без кого-либо, с кем можно было бы поиграть.

После того как Ричард ушел, а телепередача закончилась, я избавился от комфорта нашего оконного вентилятора с водяным охлаждением и вышел на ослепляющую жару.

Мы с Нубом стали играть на опушке леса, за нашим участком, но недалеко от забора. Забор был высотой около восьми футов, из жести, и опирался на прутья размером два на четыре и два на шесть дюймов. Это было сделано для того, чтобы предотвратить проникновение в кинотеатр тайком.

Внешняя сторона жести изначально была расписана в виде фрески, и кто-то потрудился разрисовать четыре длинных куска красочными рисунками с изображением летающей тарелки и маленьких зеленых человечков, прежде чем послать все к черту и выкрасить оставшуюся часть заднего и бокового ограждения в тот же зеленый цвет, в который был раскрашен символ кинотеатра ввиде капли росы и придавал оттенок коже пришельцев.

Я играл в то, что называл «Бегством от Нуба». Это была простая игра. Я бежал, а Нуб пытался меня поймать, и, конечно, у него всегда получалось. Когда он догонял меня, то вцеплялся зубами в мои синие джинсы, а я все пытался убежать, а он висел у меня на штанине, рыча, как медведь гризли. Я некоторое время таскал его за собой, вырывался и снова убегал.

Он послушно следовал за мной, и мы повторяли этот процесс, преодолевая расстояние в сто ярдов между забором и лесом. Мы занимались этим большую часть лета, наряду с другими играми, такими как блуждание по лесу и бросание камней в пруд, к которому мне не разрешалось приближаться. Пруд был большим, а вода — зеленой, как наш забор. На его поверхности плавали болотный мох и листья кувшинок.

Я часто видел больших лягушек, сидевших кучками на палой листве, бревнах и просто вдоль берега. В этом месте стоял своеобразный запах, наводивший на мысли о чем-то первобытном, о доисторическом болоте с дохлыми динозаврами. Мне нравилось представлять, что там живут динозавры в состоянии анабиоза, и что в любой момент один из них, разбуженный раскатом грома или, может быть, ударом молнии в поверхность покрытого водорослями зеленого пруда, вылезет оттуда, разбрызгивая воду, и начнет бесчинствовать в центре Дьюмонта, и я надеялся, что сначала он разнесёт школу.

Мне нравилось ходить туда, чтобы наблюдать за лягушками и голубыми и зелеными стрекозами. Однажды я даже наткнулся на толстую водяную мокасиновую змею, гревшуюся на солнышке на берегу, а изо рта у неё свисали задние лапы лягушки.

Но в тот день, играя на территории между забором и лесом и убегая от Нуба, я вдруг споткнулся и упал. Падение было тяжелым, и лодыжка моей ноги, зацепившейся за что-то верхней частью моих черных теннисных туфель с высокими голенищами, почувствовала себя так, словно на нее уронили наковальню. Я сел, вскрикнув, потер ногу, снял обувь, чтобы убедиться, что все не так плохо, как я думал. Когда туфель и носок были сняты, я увидел только красную отметину, становящуюся фиолетовой в верхней части стопы и вдоль лодыжки.

Я потер ступню, а Нуб лизнул мои пальцы. Когда я посмотрел в ту сторону, где только что споткнулся, то увидел что-то темно-коричневое и острое, торчащее из земли.

Я надел носок и туфлю и, не завязав её, захромал посмотреть. Это был край металлической коробки, торчащий из земли. Я сразу же пришел в восторг, подумав, что, возможно, обнаружил какой-нибудь пиратский сундук с сокровищами, обломок летательного аппарата с Марса или, возможно, как в одной из книг, что я читал тем летом, «В центре Земли» Эдгара Райса Берроуза, наконечник металлической машины-крота, добравшейся до поверхности.

Я сразу отказался от последней идеи. Эта штука ничего не рыла. Она просто торчала из земли. «Возможно, — подумал я, — это наконечник механизма, и он заглох, а герои романа — Эбнер Перри и Дэвид Иннес — оказались в ловушке внизу и нуждаются в моей помощи».

Так вот, я на самом деле не верил в это, как не верил, что динозавр вылезет из того старого пруда и прогрызет себе дорогу через Дьюмонт, хотя должен добавить, что какая-то часть меня всегда верила в это и думала на каком-то уровне, в какой-то вселенной, в каком-то дальнем уголке в моем сознании, это могло быть на самом деле. Но, по большей части, я понимал, что это был край металлической коробки.

Я попытался раскопать её руками, но находящиеся в почве корни травы были слишком переплетены друг с другом.

Я зашел в сарай, воспользовавшись ключом от навесного замка, спрятанным под кирпичом рядом с сараем, взял там лопату и вернулся.

Когда я вернулся к тому месту, где мы с Нубом нашли наше сокровище, Нуб уже начал откапывать неопознанный наземный объект. Ему удалось довольно успешно воспользоваться своими лапами и зубами.

Я осторожно отодвинул Нуба в сторону и, не обращая внимания на боль в ноге, принялся копать.

Пару раз мне пришлось остановиться и перевести дух. Было так жарко, что казалось, будто с каждым вдохом я втягиваю в себя комки шерсти. Тогда я пожалел, что не наполнил и не захватил с собой армейскую флягу, подаренную мне дядей Беном, и даже подумал, не сходить ли за ней, но не стал этого делать.

Я продолжил в том же духе, и довольно скоро маленькая коробка была свободна. Она была примерно в два раза больше коробки из-под сигар, и ее скреплял маленький ржавый замок. Я подергал замок, и, ржавый он или нет, он все еще был крепким; на самом деле, ржавчина, возможно, только сделала его крепче. Замочная скважина была забита грязью и корнями.

Начался летний дождь. Только что на небе не было ни облачка, а в следующее мгновение набежали тучи и пошел дождь, мягкий и непрекращающийся, придававший земле тот сладкий запах, от которого хочется либо сажать, либо грешить.

Я знал, что мне нужно закончить то, что я делал, потому что мама захотела бы, чтобы я укрылся от дождя, да и время приближалось к обеду.

Я подумал, не воспользоваться ли лопатой, чтобы сбить замок, но засомневался. Я боялся, что в итоге сломаю лопату.

Я решил, что лучше всего будет взять из сарая более подходящий для такой работы инструмент. Но когда я вернулся в сарай с коробкой, то услышал, как мама зовет меня есть.

Я задвинул металлическую коробку на полку, поставил перед ней засаленную картонную коробку, набитую электрическими предохранителями и выключателями, и пошел мыть руки и есть.

Хотя сейчас я и представить себе этого не могу, но то, что произошло за обедом, заставило меня на время забыть о коробке.

Я полагаю, папа мог бы выбрать более подходящий момент, чтобы поговорить с Кэлли, и я думаю, он бы так и поступил, если б не то внезапное и шокирующие открытие, но мой отец никоим образом не был похож на отцов, которых вы видели по телевизору в 1950-х годах, спокойных, собранных и полных мудрости.

Мы сидели за столом и ждали его, в центре стола стояли тарелки с жареной курицей, картофельным пюре и соусом, и вот появился он, держа что-то пинцетом.

Я подумал, что это воздушный шарик. Он безвольно свисал с пинцета, был завязан наверху узелком и чем-то наполнен, и папина рука, державшая его, дрожала.

Он посмотрел на Кэлдонию и сказал:

— Я нашел это в твоей комнате.

Калдония покраснела, как костюм Санты, и сползла со стула. Даже ее конский хвост, казалось, поник.

— Ты не мог… — сказала она.

Но он смог.

Позже мы узнали, что он зашел в комнату Кэлли, чтобы закрыть окно от дождя, и увидел то, что теперь держал пинцетом. Но в тот момент все, что я знал, это то, что перед мной находился очень расстроенный человек, стоящий у стола со странным шариком, свисающим с пинцета.

— Тебе всего шестнадцать, — сказал он. — И ты не замужем.

— О, папочка, — воскликнула Кэлли и со скоростью молнии вскочила со стула, бросившись в свою комнату.

Все еще держа эту штуку пинцетом, папа посмотрел на маму, которая очень медленно встала, задвинула свой стул под стол и, всхлипывая, вышла из комнаты. Я услышал, как она плачет идя по коридору, а поверх этого — рыдания Кэлли.

Папа посмотрел на меня и сказал:

— Я просто избавлюсь от этого.

Не зная, от чего он собрался избавиться и что на самом деле произошло, я кивнул, а когда он вышел из комнаты, я просто остался сидеть в недоумении. В конце концов он вернулся. Он сел во главе стола и уставился в пространство. Наконец он заметил, что я тоже тут сижу и сказал:

— Ешь давай, Стэнли.

Я наполнил свою тарелку и принялся за дело, мне было любопытно, что происходит, но я ни в коем случае не собирался откладывать обед в долгий ящик. Я расправлялся со вторым кусочком курицы, когда вернулась мама, села за стол и стала деловито раскладывать салфетку на коленях.

Папа спросил:

— Ты говорила с ней, Гэл?

Мамин голос прозвучал довольно резко:

— Немного. Я еще поговорю с ней.

— Хорошо. Хорошо.

Она подняла на меня глаза, слабо улыбнулась и сказала:

— Кэлли не присоединится к нам за столом, Стэнли. Передай, пожалуйста, цыпленка.

Было воскресенье, и кинотеатр был закрыт. В те времена христиане относились к воскресенью серьезно, и ни один законный бизнес не работал. Некоторые христиане утверждали, что суббота — это истинный день хвалы Господу и отдыха, но закон считал, что это воскресенье.

В течение многих лет в Техасе действовал так называемый «голубой закон»[10], означавший, что некоторые товары нельзя было покупать по воскресеньям. Например, алкогольные напитки. Или вы могли купить молоток, но не могли купить гвозди, дрель, но не свёрла. Все, что может помочь успешно завершить работу. Если кто-то увидит вас за работой, он посмотрит на вас так, как будто вы только что подожгли здание суда, в то время как оно было набито розовощекими девочками-скаутами и их печеньем.

Насколько я помню, продажа некоторых предметов для ванной комнаты тоже считалась запретной.

Итак, в те времена по воскресеньям кинотеатр не открывался. Мои родители не ходили в церковь, и, насколько я помню, религия никогда всерьез не обсуждалась, по крайней мере, с теологической точки зрения.

И все же, независимо от того, во что верила семья, не было никаких сомнений в том, что в основе ошибки Кэлли лежало какое-то моральное событие. Достаточно того, что я слышал, как мама взывала к Богу. Дважды. Я думаю, она угрожала ему.

Папа, поняв, что я озадачен историей с завязанным шариком, попытался объяснить мне это в тот же день.

Мы были на заднем дворе, внутри кинотеатра, под навесом перед киоском, сидели на стульях, смотрели на зеленую изгородь вдалеке, наблюдая за тем, что осталось после дождя.

Папа, не глядя на меня, сказал:

— Сынок, ты знаешь, что случилось с Кэлли?

— Ты нашел в ее комнате кое-что, чего там не должно было быть.

Папа на мгновение замолчал. Я взглянул на него краем глаза, потому что каким-то образом понял, что это не разговор лицом к лицу.

— В каком-то смысле это верно, — сказал папа. — Сынок, ты знаешь о птицах и пчелах?

Конечно, знаю. Он спрашивал меня, о различиях между ними? У нас был разговор о птицах и насекомых? Я ответил:

— Думаю, да.

— Что ж, есть время и для птиц, и для пчел. Ты должен понимать, о чем идет речь.

— Да, сэр.

— Ну, Кэлли узнала об этом слишком рано. Или, может быть, она знала, но слишком рано увлеклась.

— Птицами и пчелами?

— В некотором роде.

— Ты злишься из-за этого?

— Да. Мне обидно. И мне немного страшно.

Я всё-таки посмотрел на него. Я ничего не мог с собой поделать. Папа испугался? Мой папа казался мне непобедимым. Он был из тех людей, что ходят на медведя с хлыстом и заставляют медведя отнести хлыст домой. А тут он расстроился из-за каких-то птиц, жуков и завязанного воздушного шарика.

— Почему, папочка?

— Потому что Кэлли — моя маленькая девочка, и я хочу для нее самого лучшего, а она еще слишком мала, чтобы заниматься подобными вещами.

— Она бросала их в своей комнате?

— Что бросала?

— Шарики с водой?

Папа долго смотрел на меня, потом моргнул и сказал:

— О… О, я понимаю… Ну да, сынок. Бросала. Я этого терпеть не могу… Вот что я тебе скажу. Мы поговорим позже.

Папа встал и пошел в дом.

Я посидела там немного, а потом, сбитый с толку, заковылял внутрь. О чем бы ни был наш разговор, я был уверен в одном: это была не та тема, которую папа действительно хотел обсудить.

В следующие несколько дней произошло то, что показалось мне чередой случайных событий. О, я знал, что у Кэлли неприятности из-за шарика с водой, но меня удивило, что мама и папа сказали ей, что она не сможет выходить из дома в течение шести месяцев или дольше, а «может быть, и никогда», как выразился папа, если только это не будет вместе с семьей.

Кэлли все время плакала, и это меня удивляло. Обычно она переносила свои наказания довольно стоически, хотя мне казалось, что ей всегда все доставалось легче, чем мне. Обычно она обводила папу вокруг пальца, но на этот раз все было не так. Он был с ней строже, чем мама, а с мамой было нелегко. Она поручала Кэлли разные поручения по дому и иногда плакала, когда видела ее.

Парень Кэлли, Честер, с которым она познакомилась на второй день нашего приезда в Дьюмонт, и которому было девятнадцать, вскоре перестал приходить из-за того, что у них с папой произошло то, что мама позже назвала ссорой.

Если быть более точным, папа велел ему больше не показываться на глаза. Однако через несколько дней Честер проигнорировал его слова и однажды воскресным днем подошел к нему, желая поговорить с папой, как он выразился, «по-мужски».

Он подъехал на своем черном Форде хот-роде с нарисованными по бокам языками пламени, вылез из машины, его волосы были уложены так, что напоминали перевернутую черную соусницу. На нем были розово-черная рубашка, подвёрнутые джинсы и, как вы уже догадались, синие замшевые туфли.

Честер медленно выбрался из машины, словно высокопоставленный гость с планеты Рокабилли.

Папа уже получил известие о его приезде, так как мы с Нубом возились на переднем дворе, и как только появился Честер, я бросился в дом, чтобы рассказать ему.

Я последовал за папой на улицу. Честер выставил ногу вперед, стараясь походить на Элвиса. Он сказал:

— Сэр, я хочу прояснить для вас кое-что насчет нас с Кэлли.

Это был неподходящий тон. В ответ папа набросился на Честера. Папин кулак угодил Честеру в рот, и после этого удара Честер издал такой звук, словно кто-то мучает кошку. Затем папа сел на него верхом и стал избивать, как цирковую обезьянку.

На самом деле, если бы папа был настроен серьёзно, Честер бы никогда не встал. Папа то и дело бил его, приговаривая:

— Стал умнее, хрен набриолиненный, стал умнее?

Коэффициент интеллекта Честера, похоже, не повысился, но его голос определенно подскочил на несколько октав. Примерно через пять минут он стал таким же, как у теноров Венского хора мальчиков, только менее мелодичным.

Так и прошло утро, пока папа сидел верхом на Честере в тени стены драйв-ин, отчаянно пытаясь повысить его IQ многократными оплеухами. По крайней мере, так казалось. Я уверен, что папа лупил Честера минут пятнадцать.

Честер взывал к Богу, чтобы он спустился с небес и спас его, и хотя Бог не появился, пришли мама и Кэлли.

Опасаясь, что папа по-настоящему выйдет из себя и его оплеухи перерастут во что-то более серьезное, мы с мамой и Кэлли оттащили его. Папа обозвал Честера сукиным сыном, и Честер, прихрамывая, побрел к своей машине, его лицо было красным от пощечин, набриолиненные волосы свисали ему на лицо, дактейл прилип к шее, джинсы на заднице намокли от травы. Хотя его синие замшевые туфли все еще выглядели довольно прилично.

— Я же говорил тебе, чтобы ты здесь больше не появлялся, — прорычал папа. — Если еще раз тебя увижу, я так надеру тебе задницу, что тебе придется нанять чертову лебедку, чтобы вернуть её на место, чтобы ты мог посрать.

Разбрызгивая кровь из носа по всем окрестностям, Честер сел в свой старый Форд и рванул с места, так что из-под колес полетел гравий.

— Что, черт возьми, с тобой? — спросила мама папу.

Папа бросил взгляд на Кэлли и сказал:

— Главное, что с Кэлли.

— Стэнли, — сказала мама.

Позже появились копы. Папа отвел их в сторону и поговорил с ними. Я услышал, как один полицейский рассмеялся. Другой хлопнул папу по спине. И на этом все закончилось.

Честер все равно никому по-настоящему не нравился, так что в итоге ему пришлось просто стерпеть побои и принять их, как будто это был рождественский подарок, о котором он всегда мечтал.

Вот что происходило, а я понятия не имел, почему.

В тот вечер, перед тем как лечь спать, я начал читать книгу под названием «Остров сокровищ». Я и раньше читал книги о пиратах, но никогда ничего подобного. Я прочитал половину книги, прежде чем заснул, но на следующее утро, прочитав о сокровищах, вспомнил, как нашел старую ржавую коробку на заднем дворе автокинотеатра, и после завтрака пошел в сарай, чтобы открыть её.

Я нашел ломик и, встав на коробку и вставив железяку в петлю замка, смог, с большим трудом и пыхтением, а также с помощью Нуба, лающего и прыгающего вокруг, открыть её.

Внутри лежала кожаная сумка. В сумке, завернутая во что-то похожее на кусок плаща, находилась пачка коричневых конвертов, перевязанных выцветшей голубой лентой.

Это было не то, на что я надеялся.

Разочарованный, я положил их обратно в коробку, отнес коробку в свою комнату, закрыл дверь и сел на кровать.

Я немного нервничал из-за неё. Из-за одного шарика с водой у Кэлли были серьезные неприятности. Я задумался, какова может быть моя судьба.

Я открыл коробку, вынул сверток из сумки, развязал ленточку и взялся за верхний конверт. Он не был запечатан. Я сунул руку внутрь и вытащила что-то, похожее на письмо.

Я прочитала отрывок, и мое сердце упало. Это было написано какой-то девушкой, и полно романтики. Я вскрыл остальные конверты, просмотрел содержимое, положил все на место, закрыл коробку и задвинул ее под кровать.

Примерно через неделю папа нанял большую цветную женщину по имени Рози Мэй Белл. Она была крупной, толстой и очень черной, носила одежду, казалось, сшитую из маминых занавесок, а на голове у нее были разноцветные тряпки, которые она завязывала спереди маленьким бантом. Она была немного похожа на тетушку Джемайму[11] с этикетки одноименного сиропа. Или, как мы его называли, сурпа.

В ее обязанности входило убирать, вытирать пыль и готовить. Это произошло из-за работы в драйв-ин. Мама считала, что если она собирается всю ночь напролёт работать в кинотеатре, а днем возиться со мной и Кэлли, то ей нужна помощь в уборке и приготовлении пищи.

В уборке Рози Мэй оказалась так себе, но когда дело доходило до готовки, она обладала ангельскими способностями. Даже Божий стол не мог быть таким благословенным, как наш. Я мог бы сказать, что моя мама на самом деле немного завидовала Рози Мэй, и когда мы садились за ранний ужин — летними вечерами драйв-ин открывался в восемь, а это означало, что к настоящим приготовлениям мы приступали около семи — она всегда находила повод пожаловаться на бисквиты или соус. Но делалось это без энтузиазма, потому что мама знала, как и все мы, и как знала Рози (хотя она всегда делала вид, что согласна с мамой), что лучше и быть не может.

Мы с Рози привязались друг к другу, как утки к июньским жукам.

Днем, когда Рози должна была заниматься уборкой, она часто проводила время со мной, рассказывая мне истории или слушая, как я рассказываю ей о том, о чем никогда бы не рассказал своим родителям. Большую часть времени она сидела на диване в гостиной и читала романтические журналы. Ей это сходило с рук, когда мама уходила по делам, а папа косил траву перед домом или на заднем дворе, собирал стаканы, пакеты из-под попкорна и тому подобное, что посетители выбрасывали из окон.

Наряду с этим мусором, еще одним предметом, который с некоторой регулярностью стал появляться среди выброшенных вещей, были странные прозрачные шарики, похожие на тот, что был найден в комнате Кэлли.

В мои обязанности входило подметать территорию концессии и маленькую веранду перед ней, и я смотрел, как папа собирает мусор палкой с гвоздем на конце. Он протыкал мусор и складывал в пакет, но, казалось, он всегда мстительно тыкает в эти шарики. Постепенно до меня начало доходить, что подобные шарики обладают таинственным, возможно, даже зловещим свойством, о котором я раньше и не подозревал.

У нас с Рози Мэй был своего рода уговор. Я караулил её, когда подметал веранду или когда был в концессии и мог видеть папу из окна. А еще у меня был такой хороший слух, что Рози Мэй называла меня старшим братом Нуба. Если я слышал, что мама возвращается домой, или видел, что папа заканчивает, я заходил внутрь и звал ее по имени таким тоном, который означал, что ей следует встать, спрятать журнал, взять тряпку и начать шевелиться.

И у нее это ловко получалось. Журнал исчезал в большой сумке с пейслийским узором, которую она брала с собой каждый день, и она начинала обмахивать всё тряпкой для пыли. И видеть, как эта крупная женщина обмахивает пыль, было что-то особенное. Она была похожа на медведицу, вытирающую пыль в своей берлоге.

Однажды утром, в субботу, когда у Рози Мэй был выходной, я сидел на веранде рядом с папой на одном из металлических садовых стульев, он выстругивал палочку и рассказывал о новом фильме Джимми Стюарта[12] «Головокружение»[13], который показывали этим вечером. Он сказал, что ему не удастся его посмотреть, потому что у него так много работы, и его это бесит, потому что он любит Джимми Стюарта и думает, что в воскресенье он мог бы просто показать фильм для семьи и пригласить друзей, но Кэлли не сможет пригласить никого из своих. Она могла посмотреть, но в остальном она всё ещё была наказана.

Я выслушал это, и мне понравилась идея, особенно то, что Кэлли не будет приглашать друзей. Я действительно наслаждался ее наказанием. Я также завидовал тому, как она легко заводила друзей. За то короткое время, что мы жили в Дьюмонте, она успела завести их очень много. Она была такой хорошенькой, такой веселой, что стоило ей только появиться, и парни сходили с ума от нее, а девушки, хотя поначалу, возможно, и завидовали ей, вскоре тоже прониклись к ней симпатией.

Ну, большинство из них.

— Могу я пригласить подругу? — спросил я.

— Конечно. Кого?

— Рози Мэй.

Папа повернулся ко мне и сказал:

— Сынок, Рози Мэй цветная.

— Да, сэр, — подтвердил я.

Он улыбнулся мне.

— Ну, она ничего. Она мне нравится. Но белые люди не проводят время с цветными. Так не принято. Я ничего не имею против нее, понимаешь. На своем месте она ничего, но если бы я пригласил кого-нибудь из наших друзей, не думаю, что они захотели бы сидеть с цветной и смотреть фильм.

— Почему нет?

— Ну, цветные — другие, сынок. Они не такие, как мы с тобой. Хорошие, порядочные белые люди просто не проводят много времени среди ниггеров.

Полагаю, мне следовало бы знать об этом, но в Безынициативном я с ними не сталкивался. Там единственными цветными, которых я видел, были те, кто ехал в повозках, запряженных мулами, с плугами в кузове.

А еще был дядя Томми, точивший ножи и чинивший домашнюю утварь. Он жил у ручья в однокомнатной лачуге с пристройкой на заднем дворе. Я знал, что цветные люди, виденные мной, были бедными, но только в тот момент я понял, что они были другими, считались неполноценными по сравнению с белыми. И хотя я уже слышал слово «ниггер» раньше, теперь я понял, что его можно произнести таким образом, что оно будет подобно удару, даже если его произнесет белый человек.

Мне также пришло в голову, что у папы и мамы не было настоящих друзей в Дьюмонте, и они, скорее всего, проводили с Рози Мэй больше времени, чем с кем-либо из тех, кого они могли бы пригласить.

Папа, почувствовав мое разочарование, сказал:

— Если хочешь, можешь пригласить кого-нибудь из своих друзей. А как насчет того парня, Ричарда? На мой взгляд, он немного похож на хулигана, но, по-моему, с ним все в порядке.

— Да. Хорошо. Может быть.

— Думаешь, у него вши?

— Он часто чешется.

— По-моему, у него странная причёска.

Ричард был классный. Он мне нравился. Но именно тогда я понял, что чувствую более сильную привязанность к Рози Мэй, хотя я знал ее еще меньше, чем Ричарда.

Мы с Рози Мэй часто проводили время вместе. Мне не нужно было думать о том, что я собираюсь сказать, прежде чем заговорить с ней. Ричарду я точно не говорил, что люблю читать стихи, но я сказал об этом Рози Мэй. И хотя она не отличила бы стихотворения от коровьего дерьма, она понимала, что я люблю поэзию, и ценила мой интерес, и даже позволила мне дважды прочитать ей одно из произведений Роберта Фроста. Она также смотрела все фильмы о Тарзане с балкона кинотеатра «Палас», где их смотрели цветные, и она смотрела в чёрном кинотеатре в соседнем городке Талмонт фильмы, которых я никогда не видел и даже не слышал о таких. «Черные ковбои». «Черные гангстеры». Негритянские мюзиклы. Я понятия не имел, что такие фильмы вообще существуют. Она называла их «цветными киносеансами».

Догадываясь о моих раздумьях, папа сказал:

— Я просто хочу, чтобы ты знал, что я ничего не имею против Рози Мэй.

Я подумал, что она не ниггер. Я пошел в дом, поднялся наверх, лег на кровать и почувствовал себя… странно. Я не знаю, как по-другому это описать. Информация, которую я получил в тот день, поразила меня, как пуля, и это было похоже на рикошет, предназначавшийся для Рози, но попавший в меня.

Я оставил дверь открытой, и, когда я лежал на кровати, в комнату вошел Нуб и запрыгнул рядом со мной. Вскоре после этого в дверь постучала Кэлли. После инцидента с шариком папа и мама поменялись с ней комнатами, переселив ее наверх, в соседнюю со мной комнату.

Кэлли была босиком, волосы собраны в конский хвост, на ней были розовые бриджи и белая мужская рубашка большого размера. Как и большинство девочек в ее возрасте, она злоупотребляла духами. Если уж на то пошло, три года спустя я тоже злоупотреблял одеколоном.

Она прислонилась к дверному косяку и сказала:

— Если мама застанет тебя в обуви на кровати, да еще с собакой, будут неприятности.

— Ты должна всё знать о неприятностях, — сказал я. — И ей наплевать на Нуба. Она пускает Нуба к себе на кровать.

— Может, и так, но ты ничего не знаешь о том, что у меня за неприятности, Стэнли Митчелл-младший. Ничего. Я ничего не сделала. А теперь я под домашним арестом в самое лучшее время моей жизни. Я должна веселиться.

— У тебя в комнате не должно быть таких шариков.

Я повернул голову, чтобы посмотреть на Кэлли, и увидел, что она покраснела.

— Я хочу, чтобы ты знал, что это не то, что ты думаешь.

Я не был уверен, что я думаю, но ничем не выдал своего невежества и просто сказал:

— Да, как скажешь.

— Джейн Джерси забросила его в мое окно… Ну, по крайней мере, я так думаю. Кто-то, кому нравится Честер, не хочет, чтобы мы были вместе, и хочет создать мне плохую репутацию. У Джейн Джерси и так плохая репутация. Не говоря уже об уродливой прическе. В ее волосах можно спрятать арбуз. На самом деле, они похожи на проволочную ловушку для рыбы.

— Почему тебе нравится Честер? Он жуткий. Он похож на пришельца с другой планеты. Кажется, я видел его во «Вторжении обитателей летающих тарелок»[14]. Он был маленьким монстром слева.

— Ты просто злой, Стэнли.

— И ты хочешь сказать, что Джейн Джерси пришла и закинула к тебе в окно этот шарик? И я должен на это купиться?

— С большинством девушек я лажу, но некоторые ревнуют. Джейн самая ревнивая. Раньше она встречалась с Честером. Но я их не разлучала. Они уже расстались. Я встретил его в «Молочной королеве», и мы сдружились. Ничего серьезного. Он просто веселый. Разный. Джейн из-за этого повела себя со мной отвратительно. Вечно хмурилась и просила оставить в покое ее парня. Она закинула эту резинку…

— Резинку?

— Так называется шарик, Стэнли. Его не называют шариком. Деликатно, его называют профилактическим средством. Но то, что она подсунула его в мою комнату или поручила кому-то из своих друзей сделать это, это просто подло. Я действительно не знаю, хотела ли она, чтобы мама или папа нашли это, но, думаю, она хотела показать мне, что получает то, что, по ее мнению, получаю я. Но это не так. А если бы и было, у меня хватило бы ума подобрать и избавиться от него. И если Честер получает то, что, по ее словам, он получает, я не хочу иметь с ним ничего общего.

В конце концов, я сдался.

— И что же она получает такого, чего не получаешь ты?

— Получаю что?

— Джейн Джерси. Ты сказала, что она хотела показать тебе, что получает то же, что, по ее мнению, получаешь и ты. Что вы с ней получаете?

Келли закрыла дверь.

— Ты действительно не имеешь представления об этом, Стэнли?

— У меня есть идея.

— Нет у тебя никаких идей. Ты продолжаешь называть это шариком.

— Ну, это и есть шарик. Вроде как.

Кэлли рассмеялась.

— Ты понятия не имеешь, что это такое.

— Ну, я знаю, что папа очень зол. Это я точно знаю.

Кэлли присела на край кровати.

— Папа не прав. Я думаю, он знает, что не прав. Он просто ждёт, чтобы убедиться.

— Чего ждет?

— Чтобы проверить, не забеременела ли я. Чтобы узнать, была ли протечка.

— Забеременела? Протечка чего?

Я знаю, это удивительно, но я на самом деле понятия не имел, как наступает беременность. Просто тогда об этом не говорили ни родители, ни в приличном обществе.

Кэлли, однако, была во всем этом осведомлена и относилась к этому не так настороженно, как мама и папа. Она спросила:

— Хочешь знать, как девушка беременеет?

— Наверное.

— Ну, сначала позволь мне кое в чем тебя просветить. Я ни от кого ничего не получала… Запомни это. Ты помнишь тех собак во дворе? Тех, которых папа поливал из шланга?

— Тех, которые слиплись задницами?

— Их задницы не слиплись, — сказала Келли. — Мальчик-пес повернулся, и они оказались задом к заду, и у него там застряла его штучка.

— Его штучка?

— Верно. Его писюн.

— В ее попе?

— В ее пипиське.

Мне становилось очень неловко.

— Позволь мне объяснить тебе, — сказала Кэлли.

Когда она закончила, я был поражен.

— Люди так делают?

— Да.

— Почему?

— Потому что это приятно. По крайней мере, мне так сказали.

— С шариком будет приятно? В нём причина?

— Я не знаю, с ним приятно или без него.

— О-о-о, ты и набриолиненный Честер?

— У нас ничего не было. Позволь мне кое-что сказать тебе, Стэнли. На самом деле Честер мне не очень нравится. То есть, он мне нравится, но не в этом смысле. Он немного глуповат. Мне нравится кататься на его машине, но, по правде говоря, мне нравится Дрю Клевз.

— Никогда о нем не слышал.

— Он довольно популярен в старшей школе. Он на год старше меня. Он красивый. Играет в футбольной команде. Очень популярен. Правда, я не фанатка футбола. Хотя и хочу стать чирлидершей.

— Ты еще даже не начала ходить в школу, а уже все это знаешь?

— Да. В отличие от тебя, я не противная. Я нравлюсь людям. Ну, большинству из них. Думаю, мне придется вычеркнуть Джейн Джерси из списка.

Поскольку Кэлли так охотно делилась информацией, я решил задать вопрос, беспокоивший меня.

— Кэлли?

— Да?

— Папа говорит, что Рози Мэй — ниггер. Это так?

— Это ужасное слово, — ответила Кэлли. — Мама говорит, чтобы мы его никогда не употребляли. Папа не должен его говорить. Рози Мэй — негритянка. Или цветная.

— Он говорит, что нам не следует находиться рядом с Рози Мэй, если только она не работает здесь.

— Так не должно быть, Стэнли, но, наверно, так и есть. Я ничего не имею против цветных, но сомневаюсь, что буду пользоваться популярностью среди негров.

— Так вот почему они не ходят в нашу школу? Потому что они ниггеры?

— Стэнли, я надаю тебе по заднице, если ты еще раз произнесешь это ужасное слово. Цветным не нравится, когда их называют ниггерами. Может, мне и не хватает смелости проводить время с неграми, но я знаю, что это неправильно, и я знаю, что называть их ниггерами неправильно. И тебе тоже не стоит. Мир просто еще не пришел к тому, что мы должны относиться к ним, как к людям, Стэнли… Что это?

— Ты о чём?

— Что за старая ржавая коробка торчит у тебя из-под кровати?

— Я нашёл её.

Кэлли вытащила коробку.

— Что в ней?

— Просто несколько писем.

— Где ты её нашёл?

Кэлли открыла коробку.

— Она была закопана на заднем дворе. Мы с Нубом нашли её.

— Закопана? Ого!

Я сел на край кровати и стал смотреть, как Кэлли достает сумку, вынимает письма и развязывает ленточку.

— Это мои письма, — сказал я.

— Они принадлежат тому, кто их написал. Ты только нашел их, мелкий придурок.

— Это просто любовные письма.

Кэлли прочла первое письмо. Когда она закончила, в ее глазах стояли слезы.

— Это так мило.

— А мне показалось, что это слащаво.

— Это очень мило. И так старомодно. Ты видел дату?

Я покачала головой.

— Это было написано во время войны. В первый год.

— Это было так давно.

— Я родилась во время войны. В тысяча девятьсот сорок втором году. Значит, это было не так давно. Это похоже на письмо женщины своему возлюбленному.

— Ты хочешь сказать, что эти письма хранил парень?

— Определенно, похоже на то. Хотя, может быть, это могут быть письма от парня к девушке. Тут используются инициалы. От Эм к Джей, так что я не уверена. Может быть, если я прочту ещё…

— Как получилось, что они оказались там закопаны?

— Я не знаю.

Кэлли вытащила другой конверт и вынула письмо.

— Оно тоже подписано буквой «М». Думаю, для них это было в порядке вещей. Только инициалы. Ты заметил, что на конвертах нет ни марок, ни адресов?

— Что это значит?

— По-моему, это значит, что они, вероятно, не были отправлены по почте, а доставлены вручную.

Келли начала просматривать всю пачку.

— Эй, не все из них — письма. Только четыре верхних. Остальные — вырванные страницы из дневника, исписанные на обороте и лицевой стороне. И исписаны крест-накрест.

— Крест-накрест?

— Они исписаны так, как ты обычно пишешь, спереди и сзади, затем страницы переворачиваются и пишется поперек. Видишь?

Я взглянул. Конечно. Я спросил:

— Как можно читать такое?

— Люди делали так, чтобы сэкономить бумагу, особенно в старые времена. Я полагаю, что привыкали такое читать. Где именно ты нашёл всё это?

Я ей сказал.

— Пойдём посмотрим.

Мне больше нечем было заняться, и я согласился. Кэлли положила письма и страницы из дневника на место и задвинула коробку под кровать.

Она надела туфли, и мы вышли на улицу. На заднем дворе я показал ей, где нашел коробку. Нуб копал в яме, как будто в ней еще что-то могло быть, а потом внезапно бросил это занятие и кинулся в лес, неизвестно за чем.

Вскоре после этого мы услышали лай Нуба.

Я позвал его, но он не пришел.

— Странно, что их закопали прямо здесь, — сказала Кэлли, — на опушке леса… Нуб, заткнись!

— Не разговаривай с Нубом в таком тоне!

— У меня от него болит голова.

Я позвал его снова, но он так и не пришел.

— Давай посмотрим, — предложил я.

Лес был густым, с соснами и ежевикой. Идти за Нубом было трудно, но вскоре мы его нашли. Он стоял, опершись передними лапами о старый дуб и запрокинув голову, и лаял на белку. Все, что было видно от белки — это ее хвост, развевающийся на ветру.

Я схватил Нуба за ошейник и оттащил от дерева. От его резкого лая у меня разболелись зубы.

Я сказал:

— Тише, Нуб!

— Боже мой, Стэнли, посмотри!

Я обернулся, но не увидел никого, кроме Кэлли, но, присмотревшись, понял, что там были какие-то старые ступеньки крыльца, наполовину погруженные в землю. Затем я увидел очертания дома, большого дома.

Присмотревшись еще внимательнее, я увидел, что кое-где бревна сгнили и упали на землю и были в основном покрыты сосновой хвоей и дубовыми листьями.

Кэлли подняла глаза.

— Боже мой…

Я осмотрелся. С веток, словно уродливые рождественские украшения, свисали истлевшие доски. Там была оконная рама с осколком стекла, все еще торчавшим из нее, поддерживаемый сосновой веткой. Там же был большой кусок каркаса крыши. Даже почерневшая дверь, из которой на месте дверной ручки торчала ветка.

Самой необычной была спиральная железная лестница, начинавшаяся у земли между двумя соснами и поднимавшаяся на высоту тридцати футов, по пути натыкаясь на сосновые ветки, переплетающиеся с перилами так, что деревья и лестница слились воедино.

Я осмотрел ржавую лестницу и увидел, что она на самом деле не касается земли. Она была приподнята на несколько дюймов от земли. Я взялся за нее и потянул.

— Не надо, — попросила Келли. — Ты стянешь ее себе на голову.

Я поднялся на пару ступенек.

— Она прочная, Келли. Я мог бы подняться до самого верха.

— Ну… не надо.

— Ты думаешь, торнадо разнесло дом?

— Я не знаю. Это произошло не так давно, но и не так уж недавно. Этот большой дуб стоит здесь неизвестно сколько времени, но эти сосны совсем молодые. Дуб, вероятно, рос на заднем дворе, но сосны выросли уже потом. Смотри.

Кэлли наклонилась и подняла обломок дерева, частично спрятанный под сосновой хвоей.

Она протянула его мне. Это была неровная почерневшая доска толщиной менее фута. Она крошилась у меня в руке, оставляя черные следы на пальцах.

— Пожар, Стэнли. Дом сгорел дотла, и деревья по мере роста постепенно разламывали его на части. Разве это не удивительно?

— Это жутко.

— Это был большой дом, Стэнли. Держу пари, что мы сейчас в его центре. В сердце дома.

— Ты хочешь сказать, что это был здоровенный особняк?

— Похоже на то. Если так, то коробку могли вообще не закапывать. Во время пожара она провалилась сквозь горящие половицы и со временем её засыпало. Вокруг неё выросла трава, вода размыла грязь. Все изменилось. И она лежала там, пока вы с Нубом её не нашли.

Нуб снова сосредоточился на белке. Она бегала по веткам, глядя на Нуба, издавала тот странный стрекочущий звук, который издают все белки, и махала хвостом.

Нуб умудрился вскарабкаться по слегка наклонённому стволу дуба и теперь сидел на низко нависшей ветке, лая на белку.

Кэлли рассмеялась и сказала:

— Спусти этого глупого пса, а то он себе голову расшибёт.

Я позвала Нуба, но он не пришел. В конце концов я забрался наверх и стащил его, зацепившись ногами за ветку и передав Нуба Кэлли. Потом я вскарабкался обратно на ветку и спустился вниз.

— Ты такой плохой пес, — сказал я, гладя Нуба по голове.

Когда мы вышли из леса, белка громко защебетала, призывая меня вернуть ее товарища по играм.

Кэлли хотелось внимательнее изучить письма и дневник, но уже почти настало время ужина, а потом надо было готовиться к открытию драйв-ин.

Суббота была для нас самым важным вечером. В этот вечер папа нервничал больше всего. Он начинал заламывать руки и пить пищевую соду, разведенную в воде, чтобы успокоить желудок.

Успешная суббота часто означала наличие достаточного количества денег на предстоящую неделю. Все остальное, с понедельника по пятницу, было просто глазурью на торте. Но в субботу у вас бывали семьи и парочки на свидании, толпы людей собирались, чтобы поклониться богам большого белого экрана.

Поскольку Рози Мэй не работала по субботам, у нас вошло в привычку устраивать ужины с телевизором, хот-догами или жареными цыплятами из киоска при концессии. Но в этот вечер, возможно, из-за того, что мама не хотела, чтобы мы забывали, что она умеет готовить, когда это необходимо, мы плотно поужинали жареной ветчиной, зеленой фасолью с беконом, коричневой подливой и картофельным пюре, таким легким и пышным, что его можно было подбросить к небу, и оно воспарило бы облаком. Это было похоже на то, как если бы мама пыталась соревноваться с Рози. И какой бы вкусной ни была мамина еда, соревноваться с Рози было все равно что пытаться играть против флеш-рояля, ничего не имея на руках.

Мы закончили есть и уже собирались идти по своим делам, когда услышали, как открылась входная дверь, которую мы редко запирали (хотя со временем это изменится), и раздался голос:

— Митчелы, вы дома?

Это была Рози Мэй, она окликала нас от входной двери. Она стояла, наклонившись вперёд, как будто никогда раньше не переступала порог нашего дома.

Мама отозвалась:

— Входи, Рози Мэй.

Рози Мэй вошла и остановилась в дверях кухни, прижимая к себе свою пеструю сумку, как будто держала котенка.

Повязка на голове исчезла, и ее пушистые волосы были заплетены в косички, подпрыгивавшие вокруг головы, как кроватные пружины. На ее черном лице выделялись ещё более темные круги вокруг глаз, губы распухли, а на одной губе красовался порез, красный, как первородный грех. Ее платье было растянуто у ворота, а правый рукав порван до самого плеча.

— Боже мой! — воскликнула мама. — Что с тобой случилось?

— Я не хотела вас беспокоить, но я просто не знала, куда еще пойти. Мой старик, Бубба Джо, выбил из меня всю душу, и, может даже поделом, потому что я нахамила ему, но на этот раз он меня напугал. Вытащил нож. Он сказал, что порежет меня.

Мама подошла к холодильнику, открыла лоток для льда, высыпала лед на салфетку и свернула ее.

— Посмотрим, удастся ли нам хоть немного снять отек с твоего глаза. Бедная девочка. Хочешь, мы вызовем полицию?

— Нет, не надо. Это бесполезно. Я уже звонила в полицию. Они говорят, что это личное дело, и если негр хочет избить свою женщину, это не их дело. Кроме того, мы не женаты.

— Тогда у вас даже нет прав драться, — сказал папа.

— Нет, конечно.

— Это не смешно, Стэнли, — сказала мама.

Мама усадила Рози Мэй на стул у стола и приложила полотенце со льдом к левой стороне ее лица, выглядевшей наиболее опухшей. Под таким углом ее волосы казались спутанными змеями; она могла бы сойти за Медузу.

— Здесь больше всего досталось, — сказала мама.

— Да, он бьет меня в основном правой, так что это место пострадало сильнее всего. Левой он тоже бьет довольно хорошо. Но ему нравится бить меня в основном правой. И на этой руке у него кольцо.

— В чём, ради всего святого, причина? — спросил папа.

— Я дерзила ему.

— Из-за чего? — продолжил спрашивать папа.

— Из-за чего? — вмешалась мама. — Неважно, что она сказала. Она имеет право возразить мужчине, не боясь наказания.

— Ну, некоторые женщины не знают своего места, — возразил папа.

— Стэнли-старший, — продолжила мама. — Я тебе скажу, мое место там, где я сама решу. Ты слышишь?

Папа не ответил, но по цвету его лица было ясно, что он смущен, и по тому, как поникли его плечи, было ясно, что он понял, что пришло время заткнуться. Он тоже знал свое место.

— Если меня когда-нибудь ударит мужчина, — сказала мама, — лучше бы ему больше никогда не засыпать.

Она посмотрела на папу так, словно он мог подумать о чём-то подобном. Он в шоке посмотрел на нее в ответ.

— Да, — согласилась Рози Мэй. — Я как раз об этом и подумала. Убью его, когда он будет спать. У меня на заднем дворе под ведром есть старый топор. Я использую его, чтобы забивать кур, и я могла бы зарезать его, как курицу, если бы он спал. Он должен спать. Он крупный мужик. А ещё я подумала, что могла бы плеснуть щелочью в его злобную рожу. Многие ниггеры, которых я знаю, используют щелочь, и это, несомненно, хорошо помогает. Выжжет ему глаза, попортит краску на лице черномазого… Но у меня не хватает духу сделать ни то, ни другое… Я не знаю, зачем я пришла сюда, мисс Митчел. Я просто не знала, куда мне еще пойти. Он, вероятно, не станет приставать ко мне в доме белого человека. Вот о чем я подумала, понимаете?

— Ты просто посиди здесь, пока не почувствуешь себя лучше, — сказала мама. — И позволь мне положить тебе чего-нибудь на тарелку.

— Это очень мило с вашей стороны, мэм, но я не думаю, что мне следует сидеть здесь за вашим обеденным столом, чтобы вы накладывали мне еду в тарелку.

— Это другое дело, — сказала мама. — Если ты работаешь на нас, то с этого момента ты будешь сидеть с нами за одним столом и есть вместе с нами.

Я заметил, как папа бросил на маму взгляд, но мама ответила ему таким взглядом, который мог бы отрубить рога быку.

— Кэлли, принеси Рози Мэй вилку, нож, тарелку и салфетку. Положи всего и побольше. Стэнли-младший, принеси ей чай со льдом.

Мы с Келли собрали все необходимое и принесли. Когда Кэлли поставила тарелку перед Рози Мэй, она похлопала ее по плечу.

— Так за что он тебя ударил? — поинтересовалась мама.

— Это неважно, — заявил папа. — Ты же сама только что так сказала. Просто немного нахамила.

— Неважно, потому что он не должен был этого делать, — сказала мама. — Но мне важно знать, почему он ударил ее. Если, конечно, ты хочешь поговорить об этом, Рози.

— Он ударил меня, потому что я не отдавала ему все деньги, заработанные здесь. Он требует их все, но при этом тратит деньги на азартные игры и выпивку. Он хочет, чтобы я пошла и сделала еще одну небольшую работу, но я не желаю делать это.

— Какую небольшую работу? — спросила мама.

— Ну, мисс Митчел, я не могу обсуждать это при детях.

Мамины глаза расширились.

— О, — сказала она.

— Да, эту работу. И я не собираюсь подобным заниматься. Он и раньше заводил таких женщин, но я хорошая, порядочная женщина, и не собираюсь делать ничего подобного. Ни для кого. Даже если меня снова изобьют. Он убьет меня раньше, чем я это сделаю.

— Он избил тебя, потому что ты сказала ему «нет»?

— Я, пожалуй, выразилась слишком откровенно, слишком дерзко. Он этого не оценил. Но он остынет. Он всегда остывает. Когда денек-другой не пьёт и трезвеет. Тогда какое-то время он будет вести себя вполне прилично. Обычно по пятницам, когда приходит день моей зарплаты, он напивается. К понедельнику или вторнику ему становится лучше.

— Получается у тебя, возможно, два хороших дня в неделю, — сказала мама. — Рози Мэй, тебе не обязательно возвращаться к нему сегодня вечером. Ты поужинаешь, а потом ляжешь спать в гостиной. Я не хочу, чтобы ты приближалась к этому человеку.

Папа сидел с открытым ртом, не зная, что сказать. Мама убрала полотенце со льдом с лица Рози Мэй и сказала:

— А теперь ешь. Мы уже поели.

Сначала Рози Мэй вела себя неуверенно, но вскоре голод взял над ней верх.

— Как тебе? — спросила мама.

— Это действительно вкусно, мисс Митчел. Стручковую фасоль нужно немного посолить, но все очень вкусно, и я благодарю вас.

— Посолить? — спросила мама.

— Да, конечно. Совсем немного.

Когда она доела, мама сказала:

— Рози Мэй, если хочешь, иди приляг вон там, на диване. Нам пора открывать драйв-ин.

— Мисс Митчел, — ответила Рози Мэй. — Вы меня накормили и пустили переночевать. Я буду рада помочь вам на кухне с жареной курицей. Со всем, что вы будете делать.

— Ну, кроме курицы, ничего готовить не надо, — сказала мама. — Но, конечно. Ты можешь это сделать. Но если почувствуешь усталость или боль, иди и ложись на диван.

— Большое вам спасибо, мэм.

— Всегда пожалуйста, Рози Мэй.

Покончив с едой, Рози Мэй отправилась на кухню, чтобы помочь маме жарить курицу. Я знала, что это будет самая вкусная жареная курица, которую когда-либо подавали в нашем драйв-ин, а может, и где-либо вообще, и в ней будет как раз нужное количество соли.

Папа сидел за кухонным столом, глядя в сторону уходящих женщин, и на его лице было такое выражение, словно он только что проснулся и обнаружил, что его прежняя жизнь была сном, а левая нога превратилась в вяленый окорок.

Мы с Кэлли закончили убираться и, извинившись, сказали папе, что скоро вернемся и начнем помогать с работой в кинотеатре, а сами вернулись в мою комнату, где вытащили коробку, и Кэлли начала читать письма.

— Эти все от Эм к Джей. Упоминались ли где-нибудь настоящие имена?

— Не думаю… не знаю. Я не читал всего.

— Эти последние страницы, они как будто из дневника… Ну, это странно.

— Что странно?

— Это отрывки из дневника, но, похоже, это дневник девушки. Стиль письма совпадает со стилем писем. Он надёжно перевязан и уложен в запертую коробку, что наводит на мысль, что это что-то, чем кто-то дорожил, но хотел сохранить в тайне. Это заставляет меня думать, что все это принадлежит одному человеку, Джей. Я думаю, это могло принадлежать девушке, которая писала письма и вела дневник, но она никогда не отправляла письма. Ты понимаешь. Просто выдавала желаемое за действительное… Или, может быть, Джей отдал их обратно. Такое иногда случается, когда люди расстаются. Тогда, во время войны, письма ценились гораздо выше, чем сейчас, Стэнли.

— Почему из дневника вырваны только эти страницы? Где остальные?

— Странно, правда?

Кэлли внимательно изучила дневник.

— Здесь есть кое-что интересное, хотя, возможно, ты еще слишком мал, чтобы услышать подобное.

— В последнее время я узнал гораздо больше, чем рассчитывал, — сказал я. — Я не верю, что еще немного информации убьет меня.

— Она упоминает о сексуальных контактах в своем дневнике. Она пишет… Я не знаю, стоит ли мне читать это тебе. Может, тебе стоит самому прочесть это?

Она дала дневник мне. Я прочитал и спросил:

— Что это за фингеринг?

Кэлли покраснела.

— Вот почему я попросила тебя прочитать это самому, дурень. Я не хотела ничего произносить или объяснять.

— Ну, я прочитал, а теперь — объясняй.

Она так и сделала.

Я сказал:

— О, — и вернул ей дневник.

— В дневнике говорится о том, что они с этим парнем, Джеем, делали. Она пишет, что они занимались этим в лесу, на одеяле. Она ничего не рассказывает в деталях, просто упоминает, что они сделали друг друга счастливыми. Это значит, что у них всё получилось.

— Что получилось?

— О, ради всего святого, Стэнли, что ж ты такой тупой! Помнишь о собаках?

— О, да.

Я почувствовал себя еще хуже, чем когда обнаружил, что Санта-Клауса нет. Происходило что-то, о чем, казалось, знали все, кроме меня.

— Ты сказала, что они делали это в лесу. Ты имеешь в виду тот лес, где был старый дом?

— Не знаю. Я думаю, что дом был там, когда были написаны эти письма. Так что, скорее всего, нет. Я думаю, что Эм вырвала эти страницы из своего дневника и подарила их Джею на память. Думаю, так оно и есть, и именно поэтому у Джея есть страницы Эм. Я думаю, на сегодня с тебя этого достаточно. Я не хочу, чтобы у тебя мозги закипели. Тебе понадобится укрытие получше для этого, чем под кроватью. Мама или Рози Мэй рано или поздно узнают об этом… как узнала я.

Кэлли продолжила читать странички. Я спросил:

— Что там?

— Она думает, что, возможно, беременна… Вот послушай: «Мне жаль ребенка. Но все будет хорошо. Все можно устроить». Она говорит о том, чтобы избавиться от него до того, как он родится, Стэнли. И вот еще: «Или мы можем научиться жить с этой мыслью. Было бы не так уж плохо, если бы у нас был ребенок».

— Что ты имеешь в виду, говоря «избавиться от него»?

Кэлли потратила несколько минут на объяснение.

— Так делают?

— Некоторые врачи могут такое сделать, но это противозаконно.

— Значит, Джей, должно быть, жил в доме на деревьях?

— Наверное. Но тогда он не был на деревьях.

— Я понимаю.

— В тебе никогда нельзя быть уверенным, Стэнли. Когда у нас будет время, мы должны выяснить, кому принадлежал старый сгоревший дом. Это могло бы помочь нам решить, кому принадлежала коробка.

— Звучит заманчиво. Как загадка. Как у братьев Харди. Или Нэнси Дрю.

— Это интересно, Стэнли, но меня не особо цепляет. Понимаешь?

— Для меня это звучит как убийство.

— Может быть, дело как раз в нём, — сказала Кэлли. — Джей не любил ее так, как Эм любила его, и когда она забеременела, он решил от нее избавиться. Возможно, так оно и было. Но если он ненавидел ее, почему сохранил письма?

— Он спрятал их.

— Почему он просто не уничтожил их?

— Вот видишь, — сказал я. — Тебе тоже интересно.

— Я полагаю. Но это не значит, что я сумасшедшая, раз пытаясь разобраться в этом. Я просто хочу сказать, что, поскольку мне больше нечем заняться этим летом, может быть, мы сможем попробовать. А может, и нет. Посмотрим. Ну давай же. Нам ещё нужно помочь маме и папе.

Кэлли ушла. Я поставил коробку в шкаф на верхнюю полку и накрыл ее сложенной рубашкой, а сверху — своей енотовой шапкой Дэви Крокетта[15].

Последний показ «Головокружения» закончился далеко за полночь. Так было в разгар лета. Темнело поздно, поэтому, чтобы провести два сеанса, нужно было крутить фильмы почти до утра.

В тот вечер наше заведение было переполнено. Все хотели посмотреть новый фильм Хичкока. Я, конечно, ничего смотреть не стал. Я ждал наш семейный совместный просмотр.

Я помогал в кинотеатре, а когда в одиннадцать мы закрылись, папа занял позицию у выхода, чтобы убедиться, что никто не попытается проникнуть внутрь в течение последнего часа фильма.

На уборку ушло около часа, и настроение Рози Мэй, казалось, стало намного лучше. Она даже что-то напевала, пока, надев шерстяные рукавицы, переливала жир из сковороды в бочонок.

Рози Мэй вымыла кастрюлю и другую посуду, а когда закончила, спросила, не хочу ли я побыть на улице, пока она выкурит сигарету, так как она боится своего мужчину, Буббу Джо, а моя мама не разрешает курить в доме ни друзьям, ни родственникам.

Мама подслушала нас и сказала:

— Лучше бы тебе не выходить на улицу. Мне страшно подумать, что там может быть Бубба Джо. Почему бы тебе не подняться на крышу и не позволить Стэнли составить тебе компанию?

— Да, — согласилась Рози Мэй.

Мы поднялись наверх и прошли по наклонному пандусу, который вел на крышу через люк. Мы вышли прямо под гигантской каплей росы.

Было видно, как последние машины выезжают из драйв-ин, и их фары загораются, освещая ночь. Я видел, как Бастер выходит из киоска с термосом в руке и направляется к выходу, медленно двигаясь мимо отъезжающих машин. Мне показалось, я услышал, как кто-то крикнул «ниггер» из одной из машин.

Бастер не поднял головы. Он продолжал идти.

Рози Мэй достала банку «Сэра Уолтера Рэли» и высыпала немного табака на бумажку для самокруток. Она быстро свернула её одной рукой, облизала и сунула в рот с ловкостью ковбоя.

Она достала из своих растрепанных волос большую кухонную спичку, приподняла бедро, чиркнула ею сбоку об платье, и закурила.

— Oooooeeee, — сказала она. — Это то, что нужно.

Она начала кашлять практически сразу.

— А вот это не нужно. Хлопните меня по спине, мистер Стэнли.

Я хлопнул, и довольно резко.

— Спасибо. Не в то горло пошло.

— Вам не обязательно называть меня мистером, — сказал я. — Я всего лишь мальчик.

— Да, но вы белый мальчик.

— Зовите меня Стэнли.

— Хорошо, Стэнли.

— Этот ваш мужчина… Он опасен?

— Он пугает меня. Я знаю, что некоторые ниггеры переходят на другую сторону, когда видят, что он приближается. Я ношу с собой бритву.

Рози Мэй сунула руку в складки своего платья и достала бритву, щелкнула ею и открыла. Лезвие скользнуло, как язык, разрезало темноту, закрылось и нырнуло обратно в платье.

— Впрочем, у него тоже есть такая. И он резал ей людей. Я никогда никого не резала. Но однажды я пригрозила этим ниггеру. Он перешел мне дорогу, вот что я пытаюсь сказать. Но я не хочу никого резать. Особенно его.

— Вы его любите?

— Люблю, Стэнли. Люблю. Я не знаю, почему, и я не должна любить, но люблю. Мне следовало бы зарубить его старым куриным топором, но я не буду. Он только и делает, что сводит меня с ума и расстраивает. Он путается с другими женщинами, пьет какую-то гадость, играет в карты и кости. Он совсем никудышный.

— Тогда почему вы его любите?

— Я даже не могу сказать, милый. У меня нет причин. У мужчин есть свои причины, и их немного, и они недолговечны. Но у женщины… у нее нет настоящей причины. Она просто любит.

— Но вы же его боитесь?

— Боюсь. Люблю его, но и ненавижу тоже.

— Любит ли он вас?

— Я не знаю, любит ли он кого-нибудь. Он даже себя не любит. И мистер Стэнли… Стэнли. Ты должен полюбить себя, прежде чем сможешь полюбить кого-либо еще. Даже если это цветок или какой-нибудь старый куст, что ты выращиваешь. Ты слышишь, что я говорю?

— Да, мэм.

— Ты такой вежливый.

— Так вы думаете, он может причинить вам вред?

— Да. Но не суди его слишком строго. Ты помнишь, что Библия говорит о том, чтобы не судить других, если ты не хочешь, чтобы тебя судили самого?

— Не знаю, — сказал я.

— Ну, там так написано. Где-то. По крайней мере, так мне сказал один проповедник, но поскольку его рука лежала на моем колене, я не уверена, что он говорил правду. Я сказала ему, что если он хочет, то может не судить, но мне определенно нужно, чтобы он убрал руку с моего колена. И он это сделал…. Бубба Джо, ему пришлось несладко, мистер Стэнли.

— Просто Стэнли.

— Да, сэр. С ним плохо обращались белые люди.

— Белые люди? Как?

Рози Мэй рассмеялась.

— О, милый, ты просто прелесть. И пока ты ничего не знаешь, и это хорошо, потому что когда-нибудь ты кое-что узнаешь и станешь другим. Тогда все цветные станут ниггерами.

— Я так не думаю.

— Надеюсь, что ты прав, милый. Очень надеюсь.

— Как с ним обращались, Рози Мэй?

Рози Мэй затянулась сигаретой, выпустила дым маленьким белым облачком, повисшим у нее перед носом, расплывшимся и исчезнувшим.

— Он мужчина, Стэнли, такой же, каким будешь ты, когда вырастешь. Такой же, как твой папа. Он мужчина. А с Буббой Джо обращаются как с мальчиком. Белые называют его мальчиком, а он взрослый мужчина. Крупнее большинства мужчин, которых ты когда-либо видел. Он ростом шесть футов и три дюйма, весит около трехсот фунтов. Крепкий, как бык. И я скажу тебе еще кое-что. Он герой войны.

— Правда?

— Именно так. Он отправился в Корею, и он герой. У него было ранение, из-за которого он ходил с трудом. Но когда он вернулся, приехал в Даллас, ему сказали, чтобы он шел в заднюю часть автобуса. Ему сказали, что он не может сесть с белыми. Вот как с ним обошлись, Стэнли. И как обошлись с его семьей.

— Когда он был мальчишкой, эти клаксеры[16] узнали, что папа Буббы Джо украл арбуз и курицу, потому что его семья голодала, и они схватили папу Буббы Джо, отвезли в отдаленное место, где жестоко избили его. Потом они раздели его догола, а в джутовом мешке у них был большой старый щитомордник, и они заставили его папу засунуть ногу в мешок со змеей, завязали мешок вокруг его ноги и талии, чтобы он не мог от него избавиться, связали ему руки за спиной и ушли.

У меня было ощущение, будто кто-то провел кубиком льда по моей макушке.

— Что он сделал? — спросил я.

— Ну, Бубба Джо услышал эту историю от своего папы, и он рассказал ее мне в один из тех хороших дней, когда он был рад, что я с ним. Дескать, его папа не мог остаться в лесу, пока он или змея не умрут, поэтому он пытается вернуться домой пешком. Сначала у него все шло хорошо, потом змея сползла на дно мешка, он наступил на нее, и она вцепилась зубами в мешок. Он думал, что сможет идти дальше, пока змея застряла зубами, и какое-то время ему это удавалось, но потом змея вырвалась на свободу и укусила папу Буббы Джо, и к тому времени, как он добрался до дома, она его укусила три или четыре раза.

— Он умер? — спросил я.

— Почти. Но его отвели к цветному, занимавшемуся лошадьми и всем прочим, и тот отрезал ему ногу, потому что она почернела, как дно колодца, и раздулась, как ствол дуба. Папа Буббы Джо остался жив, но с тех пор он больше не мог работать. И он стал злым. Он передал часть этой злости Буббе Джо. У цветных людей есть причины быть злыми, но для цветного всё может быть еще хуже, потому что он никогда не сможет быть мужчиной вне своего дома, и он может переусердствовать. Он знает, что когда он выходит на улицу, он просто еще один ниггер. Если появляется маленький белый мальчик, он должен сойти с тротуара. Маленький белый мальчик может называть его «мальчик», и ему приходится улыбаться и жить с этим. Это сказывается на мужчине.

— А на вас это сказывается, Рози Мэй?

— Да, милый. Есть такое. Но все же это не оправдание для того, чтобы поступать с людьми плохо. Многие люди несчастливы, но ты не станешь счастливее, если будешь делать людей несчастными. По крайней мере, так не должно быть. Что ж, я выкурила свою сигарету. Мы должны вернуться и посмотреть, можем ли мы что-нибудь сделать, например, устроить пожар или ограбить банк.

— Рози Мэй? Вы знаете что-нибудь о доме, стоявшем там, где теперь растут вон те деревья?

Я указал в сторону сосновой рощи рядом с драйв-ин.

— Это старое место принадлежит Стилвиндам. Они известная и влиятельная семья, и они все еще здесь. Этот дом сгорел дотла в ту же ночь, когда погибла маленькая мисс Маргрет Вуд. Когда он сгорел, в нем сгорела и юная девушка из Стилвиндов, Джуэл Эллен. Трудно поверить, как быстро выросли сосны после того, как сгорел тот дом. Это было, дай-ка вспомнить, в тысяча девятьсот сорок пятом. Конечно, вон тот старый дуб, и несколько вязов, и те амбровые деревья, они всегда были там, сколько я себя помню. Они просто стали больше.

— Кто такая мисс Маргрет?

— Тогда она была совсем юной девушкой, лет пятнадцати. Думаю, мы с ней были примерно одного возраста, когда это случилось.

— Кто ее убил?

— Никто не знает.

— Ее убили в том доме?

— Откуда у тебя такие мысли? Мисс Джуэл Эллен погибла в том доме. Во время пожара. А мисс Маргарет была убита возле железнодорожных путей. Кто-то поступил с ней так жестоко. И, мистер Стэнли, нам не нужно обсуждать то, что произошло. Не наше дело говорить об этом. Но я слышала, что ее положили головой на железнодорожные пути, а проезжавший мимо старый поезд отрезал ее. По крайней мере, я так слышала. Ее голову так и не нашли. Говорят, ее призрак все еще бродит там, внизу, где лес подступает вплотную к железной дороге. Именно там ее и убили. Был человек, которому показалось, что он видел старую бездомную собаку, бегающую там с головой в пасти. Но это мог быть волк. Или человек-волк.

— Человек-волк?

— Мистер Стэнли…

— Стэнли.

— Стэнли. Белые люди в такое не верят, многие цветные тоже. Но я верю, что есть люди, которые могут превращаться в волков и тому подобное. Люди-волки. Как в фильме про человека-волка. Я не говорю, что у человека-волка теперь ее голова; я просто говорю, что это мог быть он. Это могла быть старая бездомная собака или какое-то другое животное. Возможно, ее раздавило, как тыкву, когда поезд сбил ее. Возможно, ее отрезали до того, как ее положили на рельсы. Никто никогда не находил голову мисс Маргрет. Но говорят, что ее призрак почти каждую ночь бродит там в поисках своей головы, и я в это верю. Сама я этого никогда не видела, но много слышала от тех, кто видел.

— Из-за чего начался пожар?

— О, милый, я не знаю. Я только помню, что все сгорело, и эта милая Джуэл Эллен тоже сгорела.

— Вы знали ее?

— Я знала их всех. Моя мама убиралась у всей этой семьи, а мисс Маргрет, она жила на другом конце города, в бедной части. Видишь ли, здесь раньше водились деньги. Как раз там, где находится драйв-ин. А потом деньги перекочевали вон туда. Ты знаешь все эти большие красивые дома по ту сторону шоссе?

— Да, мэм. Ну, я знаю, что они там есть. Я никогда к ним особо не присматривался.

— Не думаю, что присматриваться к ним — это хорошая идея. Когда я смотрю туда, я чувствую себя женой Лота в Библии, тоскующей по тому, что она оставила позади. Бог превратил ее в соляной столб. По крайней мере, ей хотя бы было по чём тосковать. А у меня не было. И никогда не будет. Бог не обратит меня в ничто, если я оглянусь назад. Оглядываться не на что. Место, где я живу, не что иное, как дом, сдаваемый внаем ниггерам. Я не смотрю ни вперед, ни назад.

— А что насчет Маргрет?

— Мисс Маргрет жила на другом конце города, за рельсами. Это место, где живут белые бедняки, рядом с болотами. Её дом стоял немного в стороне от других.

— Мисс Маргрет была бедна, но мне казалось, что жилось ей хорошо. Моя мама никогда бы не согласилась переехать так далеко. Для нее это был бы целый замок. У мисс Маргрет был задний двор, хотя там и была заболоченная земля, а дом был чистым, белым и достаточно большим, чтобы у нее могла быть своя спальня. Мисс Маргрет была просто красавицей. У нее были темные волосы, темные глаза и безупречная кожа. Ее улыбка была широкой и лучезарной, с большим серебряным зубом рядом с двумя передними.

— Я часто с ней встречалась. Отца у нее не было, потому что он сбежал, когда родилась мисс Маргрет. Так я слышала. Я думаю, он был вроде смеси мексиканца и белого или что-то подобное, а в ее маме текла индейская кровь.

— Значит, на самом деле они не были белыми?

— Ну, когда ты цветная девушка, они белые. Мисс Маргрет выглядела так, что, казалось, когда она вырастет, то непременно станет кинозвездой. Такой она была хорошенькой. Мне очень нравился её зуб, хотя я не уверена, стали бы белые делать кинозвезду из девушки с серебряным зубом.

— Я слышала, что ее мама была довольно злой. На самом деле я мало что знаю о них, но маленькая мисс Маргрет была милой. И она, и та Джуэл Эллен были милыми. Брат Джуэл Эллен, Джеймс Рэй, не всегда был милым. Однажды он ущипнул меня за зад. Я шла по улице, несла домой белье белых, чтобы мама его постирала, а он ущипнул меня за зад, засмеялся и сказал, что даст мне денег, если я кое-что для него сделаю. Я очень быстро оттуда сбежала.

Я подумал, что Эм — это Маргрет, а Джей — Джеймс. Кое-что в этой истории прояснилось.

— Джеймс все еще живёт здесь?

— После того, как их дом сгорел, он вырос и стал жить вон на том холме, где теперь все деньги. Думаю, он все еще живет там. У него большой магазин в центре города. Магазин мужских костюмов и маленькая аптека рядом с ним, а также кинотеатр. Цветные могут купить гамбургеры и перекусить в задней части аптеки. В кинотеатре есть большой верхний этаж, куда ходят цветные. Но вот о Джеймсе Рэе я знаю не так уж много. Он, видишь ли, не приглашал меня на ужин. Все, что я помню, это то, что он ущипнул меня за зад, когда была девчонкой.

— Ладно, пойдём. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, что я ушла, ведь твоя мама была так добра ко мне. Давай спустимся вниз, посмотрим, что еще можно сделать… И, Стэнли, скажи мне. Мне не следовало упоминать, что зеленые бобы недосолены, не так ли?

— Нет, мэм.

— Я поняла это, как только сказала. Но я просто не смогла удержаться.

В ту ночь, когда драйв-ин закрылся и Рози Мэй устроилась спать на диване, я выскользнул из своей комнаты, оставив свернувшегося калачиком Нуба на моей кровати, открыл дверь в комнату Кэлли и просунул голову внутрь.

— Кэлли?

— Ты чего надумал? — удивилась она.

— Я хотел поговорить.

— За последние два дня ты говорил со мной больше, чем с тех пор, как научился говорить.

— Я узнал кое-что о том старом доме, что сгорел дотла.

— О… входи.

Я присел в изножье ее кровати. Кэлли села в кровати и повернулась ко мне лицом. Я не мог полностью разглядеть ее черты. Ее темные волосы были распущены и падали на плечи. В лунном свете я мог разглядеть часть ее лица и узоры в виде лошадок на пижаме. Вентилятор с водяным охлаждением приглушал жару.

— Что ты узнал? — спросила она.

Я пересказал ей то, что рассказала мне Рози Мэй.

— Жутковато как-то, Стэнли. Подумать только, прямо там сгорела молодая девушка.

— Что самое жуткое, — сказал я, — так это то, что молодая девушка по имени Маргрет была убита в ту же ночь, что и Джуэл Эллен Стилвинд, а ее брата звали Джеймс. Тебе не кажется странным, Кэлли, что это наши инициалы — Эм и Джей? Маргрет и Джеймс, от которого она забеременела.

— Возможно, это вообще никак не связано. Ты ведь даже не знал, как девушка может забеременеть, пока я тебе не рассказала.

— Теперь знаю. Да ладно, это же интересно? Правда?

— Завтра, может быть, мы разберемся с этим. А сейчас мне нужно поспать. Я устала. Проваливай.

Я рассказала Кэлли, что Рози говорила о призраке Маргрет, о ее пропавшей голове и человеке-волке.

— Да ладно. Я в это не верю. Цветные всегда рассказывают истории о привидениях. Кроме того, я не хочу слышать про это прямо сейчас. Все это немного пугает меня, и я не хочу, чтобы мне снились плохие сны. А теперь проваливай.

— Поверить в это не сложнее, чем поверить, что кто-то засунул шарик в твое окно, когда твоя спальня была внизу.

— Стэнли, маленький засранец, убирайся из моей комнаты!

Я с сожалением признал, что не должен был добавлять эту колкость, если хотел, чтобы Кэлли помогла мне. Но, черт возьми, это был братский поступок, я ничего не мог с собой поделать.

Я не сразу заснул. Я достал письма из-под кровати и просмотрел их. Я внимательно прочитал дневник. Ни в письмах, ни в дневнике фамилия Маргрет не упоминалась. Но я был убежден, что эти письма были адресованы Джеймсу и что Маргрет вырвала страницы из дневника и отдала их ему, возможно, для того, чтобы ее мать их не увидела, или в качестве какого-то символа.

Я сложил письма и страницы, лег спать, и мне приснилась обезглавленная девушка, бредущая по железнодорожным путям в поисках своей пропавшей головы. Еще мне приснился человек-волк, как назвала его Рози, пробирающийся через кусты с головой Маргрет в пасти.

На следующее утро после завтрака я отозвал Кэлли в сторону, и мы вышли на площадку перед кинотеатром.

— Ты поможешь мне узнать больше?

— О, я не знаю.

— Вчера вечером ты сказала, что поможешь.

— Я ничего не обещала. Вчера вечером это звучало захватывающе. Но при свете дня я уже не так уверена в своём желании. Что, если это та самая Маргрет? И что с того?

— Она была убита. Убийцу так никто и не нашел. Это настоящая загадка, Кэлли. Джеймс Стилвинд живет на холме с богачами. Он может что-то знать.

— Ты просто постучишь к нему в дверь и спросишь о его сгоревшей сестре и убитой девушке по имени Маргрет, а также о коробке с письмами, которая могла ему принадлежать?

— Я пока не задумывался о том, что собираюсь делать. Не особо. Ты собираешься помочь или как?

— Мне запрещено куда-либо выходить. Так что я могу сделать?

— Но прошлой ночью…

— Я забыла. Я забываю об этом по десять раз на дню, потому что я ничего не делала. А потом случилась эта история с шариком… Так что сам разгадывай свою глупую загадку.

Кэлли зашагала по гравию площадки, возвращаясь к нашему дому. Казалось странным думать об этом сооружении как о доме, когда на самом деле это был киноэкран, достаточно большой, чтобы вместить два этажа, с выходом на крышу и всеми необходимыми удобствами.

Я вывел свой велосипед из сарая, устроил Нуба у себя на коленях и поехал через шоссе в жилой район, где жили богатеи.

Впервые я по-настоящему обратил внимание на здешние дома.

Они были построены по разным проектам, но все были большими и выглядели свежо, как будто кто-то каждый день приходил, чтобы вытереть их от крыши до крыльца. Крыльцо некоторых из них было достаточно большим, чтобы на нем могла жить семья из четырех человек. Все остальные дома были не менее великолепны.

Я опустил Нуба на землю, чтобы он мог бежать рядом со мной. Я катался по району, пока подъем на холм не стал слишком крутым, а затем слез с велосипеда и покатил его, проверяя имена на почтовых ящиках. Все почтовые ящики были аккуратными, с черными надписями, и ни один из них не отличался от другого ни размером, ни дизайном. Ни на одном из них не было написано «Стилвинд».

Я наткнулся на девочку, игравшую на переднем дворе, лужайка на котором, похоже, была не просто подстрижена, а обработана маникюрными ножницами. Она сидела на стуле за маленьким столиком с чайным сервизом и куклами. На ней было розовое платье, а в блестящих светлых волосах красовался розовый бант. Она выглядела так, словно собиралась в церковь.

Я окликнул ее с улицы.

— Ты знаешь, где живут Стилвинды?

— Нет. Почему ты одет как ниггер?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, на тебе эти синие джинсы с подвёрнутыми штанинами.

— Все дети так одеваются.

Она отхлебнула из своей чашки и сказала:

— Только не здесь. Это мама сшила тебе такую рубашку?

— Ну и что?

— Из мешка для кормов по выкройке Баттерика[17]?

— Это не мешок для кормов… Это шотландка.

— Я не ношу самодельную одежду и не ношу подержанную.

— И что?

— Эта маленькая собачка похожа на какую-то шавку.

— Ты сама похожа на шавку, — обиделся я.

— Я - ничуть, — сказала она, вставая со своего маленького стульчика и упирая руку в бедро.

Я покатил свой велосипед дальше и, отойдя от нее, оглядел себя. Мои синие джинсы были залатаны, а рубашка, которая была на мне, была немного протёртой и выцветшей, но в целом я выглядел нормально. Конечно не так, как здешние жители, наряжающиеся каждый раз, чтобы поиграть или покататься на велосипеде.

Я прошел мимо трех подростков, игравших в футбол. На них были джинсы и теннисные туфли, как и на мне. Но разница была. Они выглядели опрятными и уверенными в себе, как банкиры, и, как заметила маленькая девочка, не подворачивали штанины на джинсах.

Я уже собирался сесть на велосипед и снова тронуться в путь, когда один из мальчишек, игравших во дворе в мяч, окликнул меня.

— Кто ты?

Я обернулся и посмотрел на него. Он был высоким блондином. Наверное, лет семнадцати-восемнадцати. Он повторил свои слова. Я сказал ему, кто я такой.

— Ты вроде как зашёл не в тот район, да, пацан? Ты знаешь, что случилось в прошлый раз, когда сюда заявился пацан из белого отребья, притащивший с собой какую-то маленькую собачонку, размером с крысу. Я расскажу тебе, что произошло. Он исчез. Он и его маленькая собачонка.

Один из парней, более смуглый и коренастый, подошел ближе к краю тротуара. Когда он приблизился, я почувствовала запах его масла для волос. Аромат был сладким и дорогим, в отличие от Виталиса на моей голове.

— Они нашли того пацана мертвым у железнодорожного полотна со спущенными штанами и маленькой собачкой, засунутой головой в его задницу, — сказал крепыш. — Собака была еще жива, потому что, когда они подошли к ней, она завиляла хвостом.

Они с блондином рассмеялись.

Я знал, что это была шутка, но мне все равно стало не по себе.

— Я не белое отребье, — сказал я.

— Ты не с холма, — сказал светловолосый парень, — значит, ты из этих.

— Я из драйв-ин. Вон там.

Светловолосый парень посерьезнел.

— О. Ну, я бываю в драйв-ин время от времени. Все в порядке. Без обид. Я хожу на свидания в вашу киношку. Я не хочу неприятностей. Я просто пошутил. Ты же знаешь, что такое шутки.

Третий юноша, до сих пор не произнесший ни слова, подошел к бордюру, держа в руках футбольный мяч. Он был высоким и худым, с каштановыми волосами, вероятно, симпатичным. Остальные парни направились обратно во двор. Он повернулся и бросил им футбольный мяч. Светловолосый поймал его.

— Не обращайте на них внимания, — сказал он. — Они думают, что они забавные. Но они такие же забавные, как сетчатая дверь на подводной лодке. Не стоит обращать на них внимания. Меня зовут Дрю. Дрю Кливз.

Я знал это имя. Это был парень, о котором Кэлли упоминала вчера вечером, тот, который ей нравился. Я решил не упоминать об этом.

— Ты здесь живешь? — спросил я.

— Нет. Я живу в соседнем доме.

— Ты знаешь, где живут Стилвинды?

— О да. На вершине холма. За поворотом. В самом центре, там, где заканчивается улица. Но на самом деле они там больше не живут. Там никто не живет. Они выставили его на продажу. Но этот дом никому не нужен.

— Почему?

— Говорят, там водятся привидения. В детстве я слышал о нем много разных историй.

— Он похож на дом с привидениями?

— Просто немного запущенный дом. Но там произошло какое-то убийство. А может, это было и не убийство. История довольно туманная.

— Значит, Стилвинды не живут в Дьюмонте?

— О, они живут, но только не там. Я точно не знаю, где они живут. В разных местах. Их, знаешь ли, несколько. Но я не могу сказать тебе, где именно. А почему ты спрашиваешь?

— Просто любопытно. Много лет назад у них был дом на заднем дворе нашего кинотеатра. Сгоревший дотла.

— Я слышал об этом, — проговорил Дрю. — Мой отец знал их в то время. Насколько я понимаю, они построили тот, что здесь, вскоре после пожара. Меня это никогда особо не интересовало. Однажды мы ходили туда с Татумом, вот с ним.

Он указал на светловолосого парня.

— Нам было, наверное, по двенадцать. Никому не говори, но мы разбили камнем заднее окно. Он выглядел немного жутковато, вот и все. Эй, я слышал, ты сказал, что ты один из новеньких. Владельцы драйв-ин?

Я кивнул.

— Я познакомился с твоей сестрой Кэлли в «Пиггли-Виггли»[18] в начале лета. Она очень хорошенькая.

— Некоторые так думают. Она пыталась устроиться на неполный рабочий день в «Пиггли-Виггли».

— Ее взяли на работу?

— Нет. Хотя мои родители говорят, что это хорошее место для шопинга.

— Я просто иногда покупаю там шоколадные батончики и колу. Мои родители не стали бы делать покупки в «Пиггли-Виггли».

— О.

— Ну, они такие. Если бы я ходил за покупками, я бы ходил туда. Я считаю, что буханка хлеба есть буханка хлеба, независимо от того, где ты ее купишь.

— Наверное, ты прав.

— Кэлли встречается с Честером Уайтом, да?

— Больше нет. Моему отцу он не нравится. На самом деле, он избил его.

— Твой отец сделал правильный выбор. Я имею в виду, избил Честера. Он не самый лучший из людей. Почему он его избил?

Я решил соврать.

— Я точно не знаю.

— Я уверен, что у него была веская причина. Эй, тебе стоило бы как-нибудь зайти и погонять с нами в футбол.

— Точно.

— Если хочешь, можно прямо сейчас.

Я подумал: «Этот парень очень хочет увидеть мою сестру».

— Нет, спасибо, — сказала я. — Я собираюсь посмотреть на дом и вернуться домой. У меня ещё есть дела.

Дрю протянул мне руку. Я пожал ее. Он сказал:

— Приятно было познакомиться. Передавай привет сестре. И не обращай внимания на этих придурков. Они не отличат собачью какашку от шоколадки. Дом… он прямо на вершине холма.

Я кивнул и, толкая велосипед, пошел вверх по улице. Нуб семенил рядом, высунув язык, с него капала вода.

Не успели мы с Нубом отойти подальше, как стемнело и поднялся ветер. Взглянув на небо, я увидел, что огромная дождевая туча нависла над нами, как черный зонтик. Хотя ветер был очень кстати. Стало прохладно, запахло дождем, а воздух принялся потрескивать, и волоски у меня на руках встали дыбом.

Добравшись до вершины холма, мы обнаружили, что он плавно изгибается. Я, вновь усевшись на велосипед, зарулил на нём за изгиб. Там, в самом центре, как и описывал Дрю, стоял дом Стилвиндов. На переднем дворе висела табличка «ПРОДАЕТСЯ» с именем агента по недвижимости.

Издалека он не слишком отличался от других домов в округе, но, подойдя поближе, я увидел, что он очень нуждается в покраске, окна были засижены насекомыми и покрыты разводами от воды, а входная дверь раздулась, как брюхо пьяницы. Живая изгородь выросла слишком высокой, потеряв свою форму, а цементная дорожка вдоль фасада, боковых стен и задней части дома во многих местах покрылась тонкими трещинами. Дубы возле дома раскачивались на ветру и бились ветвями о крышу с таким звуком, словно кошки скреблись в ящике для мусора. Было видно, как раскачиваемые порывами ветра сучья срывают черепицу и разбрасывают её по двору, словно старик, сдирающий омертвевшую кожу со своих ног.

Тем не менее, от великолепия этого дома, стоявшего на обширной, поросшей лесом территории, у меня перехватило дыхание. Я слез с велосипеда, поставил его на подножку, и замер, глядя на дом.

Нуб уселся на улице и смотрел на дом вместе со мной, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

— Что ты об этом думаешь?

У Нуба, похоже, не было своего мнения.

Я прошел по подъездной дорожке, поднялся по ступенькам и постучал в массивную дверь, конечно же, уверенный, что никто не ответит. Нуб сидел, наблюдая за мной и пытаясь своим маленьким собачьим мозгом определить, что именно я делаю.

Никто не ответил.

Мы с Нубом обошли дом и увидели огромный бассейн в форме сердца с высоким трамплином для прыжков в воду. Когда я приблизился к нему, раздалось резкое карканье ворон, словно осколки ночи взлетевших с земли. Они взметнулись ввысь, ненадолго зависли в воздухе и разлетелись в разные стороны. Поодаль они вновь объединились, как будто так и было спланировано, и растворились среди деревьев.

На дне пустого бассейна лежал мертвый броненосец. Он был почти плоским — вороны вместе с погодой и временем уже потрудились над ним, урвав себе лучшие кусочки.

Кусты окаймляли остатки потрескавшегося и заросшего желтыми сорняками и колючками теннисного корта. За всем этим виднелся небольшой ореховый сад и обширный лес.

Я подошел к задней части дома и дотронулся до задней двери. Она слегка приоткрылась, но ее тут же заклинило, потому что внизу она разбухла от влаги. Я надавил сильнее, образовалась щель, достаточная для того, чтобы в нее можно было проскользнуть.

Внутри было темно, только сквозь пыльные окна пробивались пятна грязного света. Воздух был насыщен неприятным запахом, в котором преобладала едкая вонь крысиного помета и плесени.

Я проскользнул внутрь, и Нуб последовал за мной, держась поближе к моей ноге. Мои глаза быстро привыкли к темноте, но запах оставался практически невыносимым.

Я заметил следы в пыли. Некоторые принадлежали животным, например, белкам или, может быть, еноту, но были и человеческие следы. Маленькие ножки в узких туфельках. Когда мы подошли к широкой лестнице, я увидел, что отпечатки ног ведут наверх.

Мы остановились у её подножия, и я посмотрел вверх, поразмыслил, но решил не идти. Верхний этаж был переполнен тенями, как будто что-то спрессовало их в одно место, приковав к нему невидимой цепью.

У меня возникло тревожное ощущение, что что-то лежит на верхней площадке лестницы, как раз там, где ступеньки изгибались, ведя к верхней площадке.

Нуб посмотрел на лестницу. Я увидел, как шерсть у него на спине встала дыбом, как иглы дикобраза, а затем он зарычал. Я напрягся, пытаясь разглядеть, есть ли там что-нибудь, но ничего не увидел и не услышал.

Затем тень, похожая на старуху на карнавале в честь Хэллоуина, пробежала вдоль стены и исчезла.

Этого мне было достаточно.

Я тихонько позвал Нуба, и мы очень быстро ушли оттуда. Снаружи воздух был прохладным и пах дождем. Он вытеснил из моей головы вонь плесени, крысиных гнезд и избавил меня от неприятных ощущений. Тень, виденная мной, казалась теперь не более чем игрой света.

Я сел на велосипед. Под темной тучей, с запахом дождя, заполняющим мои ноздри, я начал крутить педали, Нуб бежал рядом со мной, высунув язык, похожий на маленький розовый носок.

Я мчался вперед, ветер развевал мои волосы, капли дождя падали мне на лицо. Когда я спустился к подножию холма, моя скорость возросла, и не успел я опомниться, как передо мной возникло шоссе.

Я изо всех сил нажал на педаль, резко тормозя, но большой «Джей Си Хиггинс»[19] отказался снижать скорость. Шины заскользили по слегка влажному цементу, «Хиггинс» развернулся боком, упал, а затем моя нога сильно ударилась о бетон.

Меня вынесло прямо на середину шоссе. Раздался такой громкий рев, что у меня волосы встали дыбом. Я увидел, как на меня надвигается решетка радиатора огромного грузовика «Мак», и сразу понял, что у меня есть все шансы пропустить запланированный просмотр фильма «Головокружение» с семьей и почти все остальное, что произойдёт секундой позже.

В тот момент я не почувствовал ни страха, ни сожаления, только покорность судьбе.

Продолжая скользить, я краем глаза заметил Нуба, бежавшего между мной и грузовиком. Снова раздался гудок, и что-то ударило меня.