Три путешествия в Берингову проливу

I

Вася Локтев, двадцатилетний крепыш и страстный спортсмен, сидел в аппаратной московской радиостанции «Главзолота» и автоматически сортировал телеграммы с якутских приисков. Но мысли его были далеко. У молодого радиста не выходила из головы вчерашняя лыжная прогулка: таинственная хижина среди снежного поля, незнакомец в мехах, невольно подслушанные загадочные разговоры… Как глупо, по-мальчишески, бежал он, не разузнав в чем дело! А теперь, поди, — догадывайся… Сказать товарищам? Не поверят, высмеют… А ведь он доподлинно, своими глазами видел, своими ушами слышал!..　

— Локтев мечтает, — заметил кто-то из радистов.　

— А взгляд у него бессмысленный, как у влюбленного, — пошутил другой. — Опомнись, чемпион!　

— Хватит вам издеваться! — с сердцем сказал Вася. — Знали бы, какое у меня происшествие вышло!..　

Товарищам не пришлось его уговаривать. Васе и самому не терпелось поделиться с приятелями; быть может, они найдут ключ к загадке?..　

Накануне было воскресенье, и Локтев, по обыкновению, отправился на загородную лыжную прогулку. Миновав Калужскую заставу, он свернул с шоссе и побежал по целине. Лыжи скользят самоходками, снег похрустывает, ветерок морозит щеки — красота!.. И вдруг в чистом поле, откуда ни возьмись, — какое то строение, вроде хижины. Вася готов был поклясться, что в прошлое воскресенье тут ничего не было. Его разобрало любопытство, он подошел ближе. Действительно, домик, вернее сказать, просторная палатка. Шагах в пятнадцати стоит ветряк, металлические крылья замерли; по другую сторону палатки — деревянная будочка и мачта с антенной…　

— Радиостанция? — перебил рассказчика нетерпеливый голос.　

— Я и сам подумал… Подхожу к палатке вплотную. За стеной что-то гудит, словно примус.　

— Значит, там люди были?　

— Ну, да! Трое или четверо. Они переговаривались, только я мало что разобрал, — мешал примус окаянный.　

Интерес слушателей к Васиному рассказу заметно нарастал. Палатка с радиостанцией в поле, совсем рядом с Москвой, — о таком, действительно, не приходилось слышать!　

— Что же за люди? О чем они толковали?　

— Загадка! — пожал плечами Локтев. — До меня долетели лишь несколько фраз. Один спрашивает: «Не пора тебе, Женя, смотреть приборы?» Другой отвечает: «Еще полудня нет». Немного погодя — новый голос: «Недавно покушали, а меня опять на еду потянуло. Боюсь, с нашим аппетитом там никаких запасов не хватит». А тот, что спрашивал насчет приборов, говорит: «У меня в полдень свидание с Одессой. Давайте почаевничаем…» Неловко все же подслушивать чужие разговоры. Только хотел отойти, как вдруг примус утих, и я явственно слышу: «Ну, Пэпэ, досказывай, как ты с трупами расправлялся…»　

— С трупами? — недоверчиво переспросил один из слушателей. — Ослышался ты, наверное с трубами…　

— Нет, точно: с трупами… Вы, товарищи, знаете, что я не из трусливых, но тут мне стало не по себе. Повернул на свою лыжню, слышу позади скрип. Из палатки выходит высокий человек в унтах выше колен, в пыжиковой шапке, в меховой куртке. В такой одежде сорокаградусный мороз не страшен! Человек меня не заметил, прошел к ветряку, пустил на полный ход. Крылья завертелись. Тут только он взглянул в мою сторону. Видимо, ошалелое у меня было выражение, потому что он улыбнулся. Ну, все! И вот второй день у меня не выходит из головы: чем они занимаются там в поле? Таинственное дело, товарищи…　

Старший радист, сидевший до сих пор безмолвно, откликнулся из угла:　

— Ничего особенного: собрались люди поохотиться и расположились на привал.　

— У Калужского шоссе медведя поднимать, что ли? К чему им ветряк? А радиостанция?..　

— Какой там привал! Надо было тебе, Вася, сообщить в милицию…　

— Вот и я терзаюсь, не проглядел ли серьезного дела, — признался Локтев.

Все умолкли. Тишину прервал насмешливый голос:　

— А я знаю! Стоит еще раздумывать!.. Это же не что иное, как подготовка к киносъемке. «Семеро смелых», помните? А тут снимают новый фильм из северной жизни. Сцены лагеря за полярным кругом. Не поторопись Вася уйти, дождался бы операторов. А те четверо — артисты: говоришь, одного звали Пэпэ? Да ведь был такой фильм «Пэпэ» или «Пэпо» из армянской жизни…　

Вася скептически взглянул на приятеля. Если все это для съемки, то причем «свидание с Одессой», какие-то неизвестные приборы, наконец — трупы!..　

— Я остаюсь при своем мнении, — твердо сказал Вася.　

— А именно?　

— Что это… очень загадочно и таинственно…　

Молодой радист не утерпел и в следующее воскресенье снова отправился на лыжах за Калужскую заставу.　

Отталкиваясь палками, он легко скользил по целине к месту недавней встречи. Что за чудо? Вокруг — чистое поле. Там, где стояла палатка, радиомачта, ветряк — пустое место… Таинственные незнакомцы исчезли. Свежий снег замел следы.　

Приснилось Васе, что ли?..

II

Нет, Васе не почудилось.　

За несколько месяцев до того случай свел меня с человеком, который имел прямое отношение к эпизоду за Калужской заставой. Было это в Китай-городе — так прежде называли торговую часть московского центра. Китай-город ограничен Красной площадью, набережной Москвы-реки, площадями Ногина, Дзержинского, Свердлова и Революции. В этом уголке столицы сохранились здания трехвековой давности; узенькие кривые переулки былого Зарядья спускаются к реке. На старинной улочке, застроенной каменными купеческими лабазами, в глубине глухого двора поместился один из хозяйственных отделов Главного управления Северного морского пути. Это новое советское учреждение возникло в 1932 году, после того как экспедиция «Сибирякова» проложила дорогу во льдах полярного Севера. В стенах этого учреждения можно было встретить полярных мореплавателей и разведчиков горных богатств, арктических ученых и летчиков, штурманов и зверобоев.　

Я беседовал с гидрографом, вернувшимся из экспедиции в Карское море, когда в комнату вбежал низкорослый полный человек, лет сорока пяти, с крупными чертами лица, очень подвижной и разговорчивый. Перелистывая толстую тетрадь, извлеченную из портфеля, он расспрашивал сотрудников, готов ли интересовавший его заказ:

— Плавленый сыр получен? А томат-паста? Паюсная икра? Когда же будет порошок из кур?.. Лимонная кислота поступила? Морс?..　

Получив неудовлетворительный ответ, он сердито морщился и стучал карандашом по столу.　

— Кто это? — спросил я гидрографа.　

— Разве не знаете? Иван Дмитриевич Папанин — начальник полярной экспедиции…　

В ближайшие месяцы мне пришлось встречать его только мельком. Сталинский маршрут Чкалова занимал все мое время. Осенние недели я провел с Михаилом Сергеевичем Бабушкиным на Северном Кавказе и в Москву вернулся, когда на полях уже лежал глубокий снег.　

Гуляя по аллеям железноводского парка, Бабушкин рассказывал мне о дальнейших планах исследования Арктики. То, что сделали советские полярники, моряки и летчики за последние четыре года, превосходило самые смелые мечты многих поколений исследователей и путешественников. Походы «Сибирякова», «Челюскина» и «Литке» доказали полную возможность практического плавания по Северному морскому пути.　

В июне 1934 года, на приеме челюскинцев и героев-летчиков в Кремле, Иосиф Виссарионович Сталин, обращаясь к ученым- полярникам, указал, что нужно использовать накопленный арктическими мореплавателями материал, но еще важнее — самим проникнуть во все уголки Арктики, не останавливаясь перед районами, получившими у прежних исследователей самую скептическую оценку. Нужно так изучить полярные моря, чтобы советские корабли могли уверенно ходить от северо-западного побережья Советского Союза до дальневосточного и обратно. Надо освоить Арктику, чтобы наши корабли могли плавать по этому пути так же регулярно, как по давно знакомым морям.　

Направление работы полярных ученых и моряков определилось на годы.　

Кратчайшая водная магистраль, соединяющая Ленинград, Мурманск, Архангельск с портами Дальнего Востока, завоевывалась арктическими моряками постепенно. Ученые-полярники раскрывали закономерности ледового дрейфа, изучали изменения погоды, помогали судам бороться со льдами.　

Но о природе центрального Полярного бассейна, о Северном полюсе человечество знало очень немного. Больше четверти века прошло с того времени, как первый человек проник в центр Арктики. В 1909 году американец Пири достиг Северного полюса, но пробыл там лишь тридцать часов. К этому свелся результат его двадцатилетних попыток. Наука получила от его путешествия крайне мало. Как и до Пири, центральный Полярный бассейн представлялся «белым пятном». Климат Северного полюса, режим льдов, океанские глубины, морские течения и многое другое оставались неразгаданными…　

Михаил Сергеевич Бабушкин вспомнил, как на «Смоленске» товарищи подшучивали над его проектом: построить гостиницу на Земле Франца-Иосифа и возить туристов к Северному полюсу на самолетах.　

— Меня называли прожектером, а мой план фантастическим, — засмеялся Бабушкин.　

— А теперь как бы отнеслись к нему? — спросил я.　

— Ближайшие месяцы покажут, далек ли он был от реальности, — серьезно сказал летчик. — Давно имеется проект научной экспедиции к Северному полюсу, предложенный Владимиром Юльевичем Визе. После смерти Фритьофа Нансена Визе стал главным поборником этой идеи. Существует еще и план Арефия Ивановича Минеева — бывшего начальника острова Врангеля… Конечно, Северный полюс будет завоеван с воздуха, времена пеших походов миновали…　

Горячим сторонником плана завоевания центральной Арктики средствами авиации был Водопьянов. Все дни плавания из бухты Провидения во Владивосток летчик писал большую книгу. Пожалуй, никто не знал ее содержания; лишь догадывались, что действие происходит в Арктике, и главные персонажи — летчики. Это был первый литературный опыт Водопьянова; рождалась его «Мечта пилота», мечта «летчика Бесфамильного» о завоевании Северного полюса.　

— Теперь готовится экспедиция, которую хочется назвать великой, — продолжал Михаил Сергеевич. — Из наших мечтаний, казавшихся фантастическими, из наивных и несовершенных проектов родился грандиозный план покорения полюса. В феврале мы летим.　

— Как думаете, если объявить запись желающих участвовать в вашей экспедиции, многие отзовутся? — спросил я.　

Бабушкин испуганно замахал руками:　

— Забыли вы, что творилось в управлении полярных станций после возвращения челюскинцев?! Да только на мое имя пришло с полтысячи писем от желающих ехать в Арктику…　

Челюскинская эпопея и героические рейсы летчиков над полярными льдами и тундрой запечатлелись в сердцах советских людей. Никогда еще печать не уделяла столько внимания далекому Северу. Арктические события покорили воображение молодежи. В этих краях каждый день дарит новыми приключениями. Там раскрываются лучшие человеческие качества: преданность долгу, самоотверженность, предприимчивость, смелость, чувство товарищества. Вот где можно проявить свои способности и энергию! Многих потянуло в «страну торосов и айсбергов». Уезжающим счастливцам завидовали. Возле здания на улице Степана Разина, где принимали на работу в Арктику, постоянно толпились юноши и девушки, иногда и подростки-старшеклассники. Они настойчиво добивались, чтобы их отправили «как можно севернее». Происходили юмористические и трогательные сценки:　

— Прошу отправить меня на остров Диксон, или… куда хотите, — с надеждой в голубых глазах почтительно обращается вихрастый худенький юноша к человеку в морской куртке.　

— Сколько вам лет?　

— Шестнадцать… скоро будет, через пять месяцев пойдет семнадцатый.　

— То есть, пока что полных пятнадцать? Подождите, милый, годика три-четыре… Следующий!　

— Мне ровно восемнадцать, я окончила десятилетку, знаю английский язык, согласна на любую работу, — бойко докладывает миловидная девушка с пышными русыми косами.　

— У вас есть специальность?　

— Н-нет… но я умею кое-что делать: могу заведыватъ библиотекой, заниматься с детишками, могу сварить обед, починить белье, постирать… Прошу вас, не отказывайте! Арктика стала моей мечтой.　

— Нам нужны люди, имеющие специальность. Просто, по-человечески, советую вам продолжать образование. Но если вы так стремитесь в Арктику, то зайдите дней через пять: быть может, откроется вакансия в детском интернате на Чукотке…　

Всем существом своим стремился на далекий Север и Вася Локтев — молодой оператор московской радиостанции «Главзолота». Вот ему бы очутиться на мысе Шмидта или — еще лучше — на острове Генриетты, — узнали бы Васю! Он бы себя показал!.. Воображение рисовало ему соблазнительные картины: ночью, в неистовую пургу, он принимает радиограмму от геологической партии с просьбой о помощи. Вася надевает кухлянку, меховую шапку-ушанку и выбирается из палатки… Но здесь неожиданная догадка прервала его мечты: ведь там, за Калужской заставой, все было, как в настоящем арктическом лагере! Палатка, ветряк, радиостанция, метеобудка… Четыре человека жили, словно на острове. Что же они могли делать под Москвой? Не тренировались ли к арктической экспедиции?　

Сам того не подозревая, молодой радист был близок к раскрытию секрета четырех полярников. Персонал дрейфующей станции «Северный полюс» готовился к жизни на пловучей льдине, и это была генеральная репетиция.　

Снежные холмики подмосковного поля, конечно, мало напоминали грозные торосы. Под ногами была твердая почва, а не дрейфующий ледяной остров. Температура воздуха тоже не соответствовала условиям центральной Арктики. Но бытовая обстановка в «полярном лагере» за окраинами столицы приближалась к той, которая ждала четверку в недалеком будущем. Они прошли здесь полезную тренировку.　

— Эта репетиция показала мам, насколько правилен подбор обмундирования, хорошо ли мы умеем готовить пищу, сохраняет ли палатка тепло, как действуют научные приборы. Мы проверили свое снаряжение, работу ветродвигателя и радиостанции. Переговаривались из палатки с любителями Казани, Харькова, Одессы и Тбилиси; те и не подозревали, что беседуют с будущей станцией «УПОЛ».　

Так рассказывал мне Папанин в морозную декабрьскую ночь. Крупные хлопья снега спускались на безлюдную улицу. Мой спутник говорил о будущей экспедиции:　

— Надо раскрыть тайны центральной Арктики! Честь этих открытий будет принадлежать Советскому Союзу, и наша страна использует их для нормального плавания по Северному морскому пути, для трансарктических воздушных линий недалекого будущего. Авиация намного приблизила полярные и приполярные области к центрам страны. На Крайнем Севере, на побережье и на островах Арктики загораются огни новых индустриальных строек. По морям великой водной магистрали скоро будут плавать сотни кораблей с сибирским лесом, арктическим топливом, каменной солью, ценными ископаемыми, пушниной, рыбой…　

Минувшим летом ледокольный пароход «Русанов» ходил к восемьдесят второй параллели. На острове Рудольфа — самом северном в архипелаге Франца-Иосифа — возникла главная база воздушной экспедиции к Северному полюсу. На пустынном берегу выстроили два больших дома, радиостанцию, радиомаяк и гараж. Двадцать четыре человека остались там зимовать. Они подготовили тракторы и вездеходы, доставленные «Русановым», пустили электростанцию, оборудовали аэродром и склады горючего.　

— Теперь вам осталось недолго ждать, недель пять-шесть, — сказал Папанин и вдруг заторопился: — Мне пора, завтра — уйма дел: проверка оружия, испытание запасных приборов и фотоаппаратов…　

— Последний вопрос: вы будете держать радиосвязь только с островом Рудольфа?　

— Об этом спросите у Кренкеля.　

— Он в Москве?　

— Да, тут неподалеку и живет. Где это онегинская Татьяна останавливалась в Москве? «У Харитонья в переулке»? Вот в этом самом переулке «у Харитонья» — его квартира.　

Кренкель рассказал мне подробности «генеральной репетиции» под Москвой;　

— Мы убедились, что готовы к жизни на льдине. Понятно, у Калужского шоссе и при самой пылкой фантазии не вообразишь, что ты на полюсе… Но мы проверили снаряжение, свои кулинарные способности, достоинства и недостатки палатки, керосиновые горелки. Оборудование, приборы, концентраты, словом все, что дает нам страна для жизни и работы на льдине, изготовлено безупречно.　

— А радиостанция?　

— Вполне надежная. У нас два комплекта приемо-передаточных аппаратов. Один из них — маломощный, требующий не больше энергии, чем настольная электрическая лампочка. Аппараты почти герметичны, и колебания температуры на них не отразятся. Уверенная связь с землей — буквально вопрос жизни нашей четверки. Допустим, мы не в состоянии передать свое местоположение, астрономически вычисленное Федоровым; ведь обнаружить в океане нашу плавающую льдину, не зная ее координат, все равно, что найти иголку в стоге сена.　

— С кем будете держать связь?　

— Постоянно — с островом Рудольфа. Через него с Диксоном, с Москвой. Ну, а в часы досуга надеюсь связаться с радиолюбителями всех частей света… Чертовски хочется, чтобы скорее миновали эти последние недели. А там — вылет!..　

Арктический радист тосковал по Северу. Почти половина его сознательной жизни прошла за Полярным кругом. Он дважды зимовал на Новой Земле, плавал на гидрографическом судне «Таймыр» в Белом и Карском морях, строил самую северную в мире радиостанцию на острове Гуккера, летал на дирижабле к Земле Франца-Иосифа, участвовал в исторических походах «Сибирякова» и «Челюскина», а совсем недавно вернулся с Северной Земли, где вдвоем с механиком провел долгие месяцы.　

Пока Папанин тормошил сотни людей, выполнявших заказы дрейфующей экспедиции, Кренкель проверял средства связи. Два других члена полярной четверки — биолог Петр Петрович Ширшов и геофизик Евгений Константинович Федоров — разработали обширную программу научных исследований, принимали приборы и аппараты для наблюдений. Общий вес аппаратуры не должен был превышать 450 килограммов, и почти все необходимые приборы пришлось переделывать, добиваясь их максимального облегчения.　

— Не минуты, как на самолете или дирижабле, не считанные часы, как в санной или пешей экспедиции, а долгие месяцы проведем мы вчетвером на дрейфующей льдине, изучая центральную Арктику, — говорили молодые ученые журналистам. — Мы изучим цикл метеорологических явлений, исследуем глубины океана на всем пути дрейфа, проведем в различных точках магнитные, гравитационные и другие наблюдения, чтобы всесторонне описать неизвестную доныне часть нашей планеты.

В Арктике они не были новичками. Ширшов провел лето на Новой Земле, участвовал в сквозных плаваниях «Сибирякова» и «Челюскина», в комплексной полярной экспедиции на ледоколе «Красин». Евгений Федоров, окончив Ленинградский университет, уехал в качестве магнитолога с Папаниным на Землю Франца-Иосифа. Спустя два года оба они вошли в состав коллектива новой полярной станции мыса Челюскин.　

Четверке полярников предстояло прожить на пловучей льдине многие месяцы. Нельзя было точно предугадать, в какую сторону ветры и течения повлекут дрейфующий лагерь; так же оставалось загадочным, с какой скоростью он будет удаляться от полюса; наконец, никто не знал, сколько времени ледовое поле сможет «возить» на себе полярников.　

Они заботились о научном оборудовании, снаряжении, связи, жилье, одежде, питании, о своем досуге и здоровье. Что делать, если кто-либо из них заболеет? Больницы или амбулатории на Северном полюсе, как известно, нет, но за врачебной помощью им есть к кому обратиться: Петр Петрович Ширшов, или Пэпэ, как сокращенно именовали его товарищи, — «главный медик экспедиции»; он может поставить диагноз, назначить лечение и даже сделать несложную операцию. Ширшов приобрел медицинские познания, пройдя краткий курс в хирургической клинике Ленинградского института усовершенствования врачей. Он научился делать перевязки и подкожные впрыскивания, вскрывать нарывы и лечить ушибы; уверенно совершал и небольшие операции, останавливал кровотечения, зашивал раны. Ему подготовили тщательно подобранную аптечку и специальный «лечебник» для Арктики. Забегая вперед, скажем, что четверо полярников во время своего дрейфа хворали довольно редко, причем Петр Петрович оказался удачным медиком; товарищи охотно прибегали к его советам, хотя и острили: «как бы первая помощь, оказанная Пэпэ, неоказалась для больного…последней».　

Хирургическую практику и операционные навыки Ширшов получил в анатомическом театре. Там он накладывал швы, ампутировал пальцы, кисти рук, нижние конечности трупов… Вот как просто объяснялся страшный разговор о трупах, смутивший радиста Васю Локтева в «полярном лагере» за Калужской заставой.

III

В полдень двадцать второго марта 1937 года флагманский корабль воздушной экспедиции «СССР Н-170», пилотируемый Водопьяновым и Бабушкиным, взлетел с Центрального аэродрома Москвы. Следом поднялись самолеты Василия Молокова, Анатолия Алексеева и Ильи Мазурука — известных арктических пилотов. Четырехмоторные машины были окрашены в оранжевый цвет с синей каймой, чтобы ярко выделяться на фоне снегов и льдов.　

— Мы улетаем с твердой решимостью выполнить сталинское задание, — заявили летчики, расставаясь с Москвой.　

С экспедицией отправились специальные корреспонденты «Правды» и «Известий» — первые в мире журналисты, которые побывают на Северном полюсе. Завидная участь! «Не горюй, — пошутил мой друг Виленский — спецкор «Известий», — на твою долю остается Южный полюс…»　

Шестнадцать моторов ревут в воздухе. Курс — норд, место назначения — остров Рудольфа, дальняя цель — вершина мира.　

Летчики, штурманы, инженеры, механики, журналисты вернутся в Москву, очевидно, месяца через два-три. Но те четверо? Трудно освоиться с мыслью, что они останутся в безбрежном ледовом океане…　

И полет в центр Арктики и особенно посадка на ледяное поле — задача очень серьезная. Но у пилотов огромный опыт, штурманы вооружены отличными навигационными приборами; многолетняя практика Бабушкина и рейсы арктических летчиков в челюскинский лагерь подтвердили полную возможность посадки на лед и взлета с него. Гораздо сложнее и необычнее перспектива, лежащая перед четверкой полярников, которые останутся на льду. Перед ними — полная неизвестность. Что знаем мы о полюсе? Что суши там нет, что там холодно, что там ледяные поля, под которыми на глубине не менее двух с половиной километров — океанское дно. И только!　

Впервые в истории на завоевание полюса отправляются люди, вооруженные множеством совершенных приборов и аппаратов для научных исследований. Вероятно, нашим потомкам через пятьдесят-сто лет технические средства и научное оборудование экспедиции «Северный полюс» покажутся такими же примитивными, как нам, живущим в середине двадцатого века, воздушный шар Монгольфье и сигнальный телеграф наполеоновских времен. Тем большее восхищение вызовут у будущих поколений подвиги советских полярников…　

Воздушная экспедиция прибыла на остров Рудольфа. Оставалось совершить последний и самый сложный прыжок в девятьсот километров. Летчиков задерживала непогода.　

В шесть часов утра меня разбудил телефонный звонок: «Водопьянов вылетел!» Через полчаса я сидел в аппаратной радио- центра Северного морского пути. С Диксона передавали донесения флагманского самолета: «8 часов 4 минуты. Подходим к восемьдесят шестой параллели, полет над облаками, высота две тысячи метров, температура минус двадцать три…», «10 часов 34 минуты. Широта восемьдесят девять…» Еще сто километров, и Водопьянов будет над целью.

Самолет пробил облачность, снизился до двухсот метров. Водопьянов высмотрел ровное ледяное поле, кивнул Бабушкину: подходящая площадка! Лыжи коснулись поверхности льда, самолет пробежал по снежному покрову. Моторы заглохли.　

— Вот и на полюсе! — сказал Водопьянов начальнику экспедиции академику Шмидту.　

Это было двадцать первого мая 1937 года в одиннадцать часов тридцать пять минут.　

Тринадцать первых обитателей «вершины мира» сошли на лед. Определили местоположение: двадцать километров по ту сторону полюса, несколько западнее меридиана острова Рудольфа. Льдина оказалась вполне надежной для основания дрейфующей станции. Начали разгружать самолет. В Москву ушла радиограмма № 1.　

Прилетели Молоков, Алексеев и Мазурук. В центре Полярного бассейна возник советский научный городок. Палатки, склады, метеорологическая будка, мачты радиостанции, ветродвигатель. Ширшов пробил лунку, измерил толщину ледяного поля: три метра десять сантиметров — «жить можно!».　

Но каков же полюс с виду? Мои товарищи журналисты еще в полете были в затруднении: как они будут описывать полюс. Внизу тянулись гигантские белые поля, иные величиной с Москву, изуродованные морщинами торосов… «Я с грустью убедился, что рассказывать читателям нечего», — писал спецкор «Правды». А лед? Внешне он местами мало отличается от поверхности любого подмосковного пруда зимою… Корреспонденты присылали короткие радиограммы, и каждое слово с «вершины мира» мгновенно облетало весь мир. Всеобщий интерес вызвала новость: «Ширшов и Федоров видели птицу «чистика». Значит, на полюсе есть жизнь!　

Полярники разбирали экспедиционные грузы, общий вес которых составлял десять тонн. Половина — полуторагодовой «обед», приготовленный в Москве Институтом питания, остальное — снаряжение, оборудование, приборы и аппараты, горючее, одежда, многочисленные предметы обихода. Собираясь охотиться на медведей, полярники взяли с собой винчестер, винтовки и собаку весьма озорного нрава по кличке «Веселый».　

У них были спальные мешки, сделанные из волчьих шкур, шелка и гагачьего пуха. Одежду и обувь им сшили по специальному заказу: шелковое и шерстяное белье из тонкой мериносовой шерсти, меховые (оленьи) рубахи и брюки, свитеры, ушанки из пыжика и россомахи с прослойками ватина, шерстяные рукавицы и перчатки, рукавицы из волчьих шкур, меховые чулки, болотные сапоги, валенки, нерпичьи пимы.　

Особенно тщательно была подготовлена палатка для жилья. Она состояла из двух слоев брезента, между которыми проложены два слоя гагачьего пуха; каркас — алюминиевый, пол — из надувных резиновых подушек. Палатка была длиною около четырех метров, высотою — более двух, шириною в два с половиной метра; внутри двумя ярусами расположены двойные кровати, сделанные из алюминиевых трубок, обтянутых резиной.　

Лагерь был электрифицирован. В часы досуга полярники могли развлекаться игрой в шахматы, в шашки, слушать патефонные пластинки, читать. Они взяли на льдину небольшую библиотеку, произведения Ленина и Сталина, Толстого, Горького, Стендаля, Драйзера. Радио связывало зимовщиков с Большой Землей.　

Все было подготовлено для длительного существования в центральном Полярном бассейне.　

Шестого июня воздушная эскадра вылетела обратно. Началась самостоятельная жизнь на льдине четверки полярников.　

Ветры и течения гнали пловучий остров по Северному ледовитому океану. Проходили недели и месяцы дрейфа…

IV

Хмурые облака лениво ползут над крышами домов. Сыплет мокрый снег, тающий на лету. Сыро, слякотно. Неприветлив ленинградский февраль.　

В ночном небе отражается зарево огней. Яркие лучи прожекторов выхватывают фигуры людей на льду. Они протянулись двумя длинными цепочками к кораблю, стоящему у припая. Над Финским заливом гремят марши. Военные оркестры заглушают ровное постукивание корабельных лебедок и кранов, голоса команды. Идет погрузка топлива. По живому конвейеру перелетают к бункерам трехпудовые корзины и мешки с углем. «Веселее, друзья, — дорога каждая минута!». К рассвету бункера ледокола «Ермак» должны быть наполнены. Так обещали моряки-балтийцы. Все они, как на подбор: молодые, сильные, рослые.　

«Ермаку» предстоит далекий путь на Север, в Гренландское море. Старейший ледовой корабль — «дедушка русского ледокольного флота» небывало рано открывает в этом году навигацию в Финском заливе. На десятки миль от берега до берега залив скован сплошным льдом. «Ермак» взломает белые поля и проложит себе дорогу к чистой воде.　

Владимир Иванович Воронин, капитан ледокола, крупным шагом расхаживает по мостику, пощипывая русые усы и бросая одобрительные взгляды: «Славно работают военные моряки, славно!» Еще час-полтора, и «Ермак» будет готов к дальнему плаванию.　

Скоро год, как в Москве провожали воздушную экспедицию на Северный полюс. В мае начался дрейф ледовой научной станции, теперь — февраль. Дрейфующая льдина прошла за эти месяцы огромный путь. По прямой он превышает две тысячи километров; но ветры и течения заставляли ледовое поле совершать замысловатые петли и зигзаги. Движение научной станции к югу рисуется на карте центральной Арктики извилистой ленточкой; общее протяжение пути — более двух с половиной тысяч километров. Дрейф вынес четверку полярников в широкий пролив между Гренландией и Шпицбергеном, в Гренландское море. Туда и держит путь «Ермак». Но почему так торопятся Владимир Иванович Воронин, академик Отто Юльевич Шмидт, все сто пятьдесят советских людей на борту корабля?　

Льдина долго исправно «везла» четверку полярников на юг, не вызывая сомнений в своей надежности. Правда, в жизнь полярников не раз врывались тревоги. Временами скорость дрейфа превышала два километра в час, а однажды льдина за сутки прошла сорок три километра. Чем дальше к югу, тем больше возрастала скорость. В начале ноября возникло опасение, что к появлению солнца станция окажется в районе сильно разреженного льда. В Москве родился план — вывезти полярников на самолете, но они запротестовали: спешить не к чему, никакая опасность им пока не угрожает, все идет хорошо.　

Во время многомесячной ночи они часто ощущали сильные толчки, как во время землетрясения. Глухой гул прерывал их сон; полярники приподнимались на койках, вслушивались минуту-другую и снова засыпали; тревожные звуки и толчки стали привычными. Над льдиной проносились ураганы, снежные штормы заметали палатку по самую крышу. Порою термометры в метеорологической будке показывали ниже сорока четырех градусов, но бывали и очень теплые дни, когда снежный покров льдины превращался в вязкую жижу.　

В декабре задули сильные ветры. Станцию понесло к Северо-восточному мысу Гренландии, льдине угрожало столкновение со скалами… Папанин писал в дневнике:　

В любую минуту могло начаться катастрофическое сжатие льдов. Подле палатки стояли наготове нарты с аварийным имуществом.　

Двадцать второго декабря дрейфующая льдина пересекла границу Северного Ледовитого океана и вошла в атлантические воды. Опасность встречи с Северо-восточным мысом миновала. Станция «Северный полюс» быстро спускалась в южные широты. Неожиданное ускорение дрейфа вызвало беспокойство в Москве. Десятого января из Мурманска на разведку южной кромки арктических льдов вышел зверобойный бот «Мурманец».　

Для четверки полярников настали тревожные дни. Первого февраля их льдина внезапно раскололась на несколько частей. Папанин и Кренкель кончали очередную шахматную партию, когда за палаткой раздался сильный треск. Хотя так бывало не раз, все же спать они легли, не раздеваясь. Вдруг Папанин услышал зловещий скрип, теперь уже в самой палатке, как будто под полом. Он разбудил товарищей: «Под нами трещит лед». Ширшов выскочил с фонарем и быстро вернулся: «Трещина проходит рядом». Все вышли наружу. В нескольких метрах от палатки чернела узенькая трещина; края льда медленно расходились. Завывала пурга, снег бил людям в лицо. Опасность быстро нарастала: за полчаса трещинка превратилась в канал пятиметровой ширины. Полярники бросились спасать имущество, вывезли самое ценное на середину льдины. Но трещина была не единственной, — за радиомачтой проходила другая. Ледяное поле — единственное пристанище четверки — расползалось…　

Они собрались в своем жилище, завели патефон: «Музыка отвлекает от печальных размышлений…» Вскипятили чай. Но через несколько минут им пришлось быстро покинуть свой уютный домик: льдина треснула и под ним. Разбили запасные шелковые палатки. Ширшов приготовил байдарку. В обычный срок передали на остров Рудольфа метеорологическую сводку.　

Дежурили попарно. Непрестанно возникали и ширились новые трещины. Льдина, на которую в прошлом году опустились четыре тяжелых воздушных корабля, теперь не смогла бы принять даже небольшого учебного самолета. Под ногами полярников оставался обломок размером тридцать на пятьдесят метров. Но научные наблюдения не прекращались, и сигналы УПОЛ в те же сроки появлялись в эфире…　

Третьего февраля сквозь туман проглянул красный диск.　

Долгожданное солнце! Четыре человека стояли на льду, щурясь на горизонт, откуда появилось дневное светило. С бледными улыбками разглядывали друг друга, дивясь: какими они стали непривлекательными, обросшими, грязными… Февральской ночью разразился шторм. Опять беспокойно задвигались льды; разрозненные части лагеря то отдалялись, то снова сближались. «Веселый», резвясь, перескочил на обломок льдины, и его унесло; полярникам едва удалось спасти четвероногого друга.　

Когда ураган утих, посветлело. В тишине пронесся возбужденный голос Ширшова: «Земля!». Вдали виднелись острые шпили гренландских гор. Впервые за девять месяцев взорам полярников предстал берег. Их охватило непередаваемое ощущение его близости и, как никогда за все время дрейфа, потянуло на землю.

К ним на помощь уже спешили. Маленький «Мурманец», борясь с грозными льдами, смело пробивался навстречу станции где-то у норвежского острова Ян-Майен. Преодолевая жестокий шторм, приближались ледокольные пароходы «Таймыр» и «Мурман», вышедшие из Мурманска. По призыву Андрея Александровича Жданова, ленинградские судостроители сказочно-быстрыми темпами отремонтировали «Ермака», и ледокол стал под бункеровку…　

Прожекторы последний раз скользнули по корпусу «Ермака», на миг четко обрисовав контуры корабля. Взвились сигнальные флаги. Капитан Воронин вышел на мостик: «Вперед!». Ледокол вздрогнул, черный дым вырвался из высоких труб. Поход в Гренландское море начался. Около двух тысяч миль отделяли корабль от дрейфующей станции.　

Как четыре года назад на «Сталинграде», дни и ночи корреспондента проходили в радиорубке ледокола. В первые же часы плавания вахтенный радист «Ермака» перехватил телеграмму полярников: «Сегодняшний день полон необычайными событиями: шторм стих, мы увидели землю, построили снежный дом, убили трех медведей». За двое суток станция «Северный полюс» переместилась к югу еще на целый градус. И чем южнее спускался ледяной обломок, на котором жили полярники, тем опаснее становилось их положение. Надо было спешить и спешить. На ледоколе это понимали все — от капитана до кочегара, и старый «Ермак» делал чудеса.　

Лед сплошным панцырем покрыл Финский залив. Могучий корабль с хода взбирался на ледяные поля, давил и крушил их; льдины переворачивались, вставали ребром, наползали одна на другую, царапая обшивку ледокола. Гул, скрежет, грохот сопровождали путь «Ермака».　

Над заливом нависли низкие облака. К исходу суток горизонт впереди потемнел. Воронин повеселел: «водяное небо»; в облаках, как в зеркале, отражалась темная поверхность чистой воды. Льды кончились. «Полный вперед!». Ледокол со скоростью, невиданной даже в дни его юности, несся по волнам Балтийского моря на запад. Встречные суда салютовали «дедушке» — ледоколу, построенному в конце прошлого столетия по проекту адмирала Макарова.　

Кроме малютки «Мурманца», к полярникам стремились еще три корабля. «Таймыр» и «Мурман» вышли в рейс несколькими днями раньше «Ермака», а путь их был значительно короче. Втайне мы опасались, что окажемся «за флагом», но об этом не принято было говорить.　

Впервые мне пришлось плыть на корабле под командованием славного капитана «Сибирякова» и «Челюскина». Внешне со времени нашего путешествия из бухты Провидения в Москву Воронин почти не изменился, но казался еще строже и серьезнее. Дружно и слаженно работала команда ледокола — Владимир Иванович требователен и справедлив; бездельники и болтуны у него на корабле не задерживались, но перед старательным, добросовестным моряком открывались широкие возможности роста. Капитана уважали и слушались беспрекословно: «Хозяин!».　

Русских людей, издавна населяющих северное побережье нашей страны, называют поморами. Вся жизнь их связана с морем. Моряками были их отцы, деды, прадеды; еще в шестнадцатом столетии эти смельчаки на утлых суденышках забирались далеко на север Белого моря — добывать морского зверя. В семье поморов Ворониных — шесть братьев, шесть мореходов, и самый знаменитый из них — Владимир Иванович. Он вырос на Севере, в местах, откуда вышел гениальный Ломоносов. Воронин с ранних лет сроднился с северными морями, с суровыми полярными областями. Год за годом он прокладывал новые пути в вековых льдах. В семье советских полярников Владимир Иванович заслуженно пользуется большим уважением. На карте Карского моря черной точечкой отмечен остров, носящий его имя. Этот небольшой кусочек суши открыт в 1930 году экспедицией на ледокольном пароходе «Георгий Седов».　

В советской Арктике нет, кажется, места, где бы не прошел Владимир Иванович. Он был одним из организаторов карских экспедиций в устье Енисея за сибирским лесом; участвовал в поисках итальянских дирижаблистов; провел ледокольный пароход «Сибиряков» за шестьдесят пять дней по всей трассе Северного морского пути с запада на восток, а через год повторил этот поход на «Челюскине».　

Почти сорок лет прошло с тех пор, как Воронин десятилетним мальчиком, «зуйком», на рыбацком боте вышел в первое плавание — учиться мореходному искусству и промыслу. И все это время он не переставал совершенствоваться сам и воспитывать новое поколение советских полярных мореплавателей; многих учеников Владимира Ивановича мне приходилось видеть в капитанских рубках арктических кораблей, на штурманской вахте.　

Вот он расхаживает крупным и ровным шагом по мостику, слегка приподняв плечи, высокий, кряжистый, с пышными светлоореховыми усами; когда он пристально вглядывается в синеющую даль, в уголках глаз появляются сеточки морщин. Всем видна его страстная привязанность к морю, к арктическим просторам, к родному Северу. «Тут и доживать буду», — говорит он, и взгляд его теплеет…　

«Ермак» проскочил мимо шведского острова Готланд, вышел проливами в Северное море и двенадцатимильным ходом устремился на северо-запад. Слева остались Шетландские и Фаррерские острова. Все реже встречались суда. Похолодало.

— Завтра увидим льды, — сказал Воронин.　

«Ермак» шел в Гренландском море. Корреспонденты не покидали радиорубки, жадно ловя в эфире каждое слово со льдины: у семидесятой параллели, восточнее Гренландии, происходили волнующие события. «Таймыр» и «Мурман» вошли в ледяной массив и упорно пробивались к дрейфующей станции. Льды вокруг нее сплотились.　

УПОЛ деловито посылала сигнал за сигналом: «Заметили на горизонте силуэты парохода. Ясно различаем мачты и трубы. «Таймыр» это или «Мурман»? Зажигаем костер. Следите…»　

Минут через десять застучал радист «Таймыра»: «Видим дым… Надеемся скоро выйти на чистую воду. Пришвартуемся к кромке льда. Далеко ли она от станции?»　

УПОЛ ответила: «Немногим больше мили… Следите — зажигаем факел…»　

Быстро бежали часы последней вахты четверки. «Ермак» шел в битом льду, не убавляя хода. Каждые четыре часа расстояние до станции «Северный полюс» сокращалось на полсотни миль. Но и льдина не стояла на месте, за сутки она спустилась к югу на семь миль. Казалось, до нее совсем близко…　

«Хорошо видим ваш огонь», — передали с «Таймыра».　

«А мы — ваши прожекторы», — ответила УПОЛ.　

В Москве уже давно отзвучали двенадцать звонких ударов кремлевских курантов, когда УПОЛ и радист «Таймыра» обменялись пожеланиями спокойной ночи… Но будет ли спокойной эта последняя ночь для полярников на пловучем островке?.. Нет, им не спится. Уже дважды они разводили огромный костер, и к небу взвивались языки пламени.　

Как всегда, ровно в шесть утра в эфире появилась УПОЛ, вызывающая остров Рудольфа. Федоров сообщал координаты станции, очередную сводку погоды. Полярники позавтракали. День начался столь же буднично, как и предыдущие двести семьдесят три. Но этот день — девятнадцатого февраля — завершал девятимесячный дрейф.　

«Давайте огни, факелы, мы подходим… Больше огней», — требовали «Таймыр» и «Мурман». Это было в полдень. Прошел еще час. «Видим ясно вашу станцию. Подошли к кромке льда. Наши люди отправляются к вам. Привет четверке!», — весело стучали радисты кораблей.　

Мы не могли сдержать нетерпения, так хотелось присоединиться к ликующим морякам «Таймыра» и «Мурмана», которые уже двигались по сплоченным льдам к поселку полярников. Радиостанции кораблей умолкли. А нам оставалось пройти еще только сотню миль…　

Звонок созвал нас к обеду. На пороге кают-компании показался Шмидт.

— Я рад передать вам прекрасные вести, — сказал он. — Дрейфующая экспедиция «Северный полюс» успешно выполнила задание партии и правительства.　

Дрейф закончен. Только что полярники отправили рапорт на имя товарища Сталина и передали в эфир последнюю радиограмму: «Всем, всем, всем…» В эти минуты наши товарищи находятся на борту «Таймыра» и «Мурмана». Мы идем на соединение с ними…　

Ночная темь спустилась над Гренландским морем. Сыплет мелкий снег. «Ермак» подминает белые поля; льдины переворачиваются, глухо плюхаются и скрежещут у бортов. Ослепляющий сноп мощного прожектора пробивает снежную пелену. Из радиорубки доносится дробный стук: «3-а-ж-г-л-и п-р-о-ж-е-к-т-о-р. Д-а-й-т-е с-в-о-и о-г-н-и».　

Теперь ждать недолго: еще полчаса-час, и мы увидим четверку полярников. Впервые за долгие месяцы они разлучены. Горячий спор между командами «Таймыра» и «Мурмана» — на каком корабле пойдут полярники — разрешила жеребьевка; одной «достались» Папанин и Кренкель, другой — Ширшов и Федоров.　

— Огонь на горизонте! — раздается голос вахтенного.　

Судовой прожектор! А вот и второй — немного левее и, как будто, ближе к нам. Прожекторист «Ермака» трижды мигает, встречные корабли отвечают условным сигналом.　

Озаренные светом нашего прожектора, «Таймыр» и «Мурман» медленно и осторожно подходят к «Ермаку», сближаются бортами. Я вижу возбужденные лица, слышу радостные возгласы, приветствия, рукоплескания. С «Мурмана» перекинули сходни. На них нацелились «юпитеры» кинооператоров. Опережая всех, по сходням бежит Виктор Темин, торопясь занять удобную «точку» для съемки. Вот и полярники — в черных двубортных шинелях с золочеными якорями пуговиц, в форменных фуражках с морской кокардой. Парикмахер и горячая ванна преобразили недавних жителей дрейфующей льдины.　

«Таймыр» и «Мурман» дают прощальные гудки и исчезают во мраке ночи; их путь лежит к северу Кольского полуострова, на Мурманск. «Ермак» разворачивается и идет в обратный рейс — к Ленинграду.　

«Нашего полку прибыло»: вместе с четверкой на борт «Ермака» перешли несколько московских журналистов. Я веду Курганова, моего товарища по «Правде», в крошечную каюту боцмана, где мне еще в Кронштадте удалось абонировать верхнюю койку. Что и говорить, — каютка не из комфортабельных, но работать можно: есть пара табуреток и столик, на котором умещается портативная пишущая машинка; главное, никто не мешает, боцман приходит только спать. Мы усаживаемся за столиком и пишем первую совместную корреспонденцию — «Встреча в Гренландском море». Уже за полночь, а утром читатели «Правды» узнают подробности встречи трех арктических кораблей вдали от родных берегов.　

Боцман, двадцатитрехлетний красавец-помор с фигурой тяжелоатлета, спит крепким сном утомившегося человека. В ночной тишине слышится мерное постукивание машин и треск взламываемых ледяных полей. Все, кроме вахтенных, отдыхают. Но, как машинное отделение и кочегарка, ни на миг не прекращает работы радиорубка: корреспонденты разразились ливнем телеграмм. «Десять тысяч слов!», — хватаются за голову судовые радисты. В этот предутренний час журналисты еще бодрствуют; устроившись в укромных уголках ледокола, они пишут корреспонденции, которых ждут советские читатели. Журналистам, представляющим крупнейшие газеты страны, выпала счастливая участь — рассказать о дрейфе научной станции со слов его участников. Эти рассказы не нуждаются в «приукрашивании»: подлинные факты из жизни и работы четырех полярников, испытанные ими приключения ярче и увлекательнее любого романтического вымысла. Между корреспондентами на «Ермаке» установилось открытое соревнование: кто сумеет интереснее и обстоятельнее рассказать о научном завоевании центральной Арктики.　

— Я надеюсь, что Папанин не откажется предоставить свой дневник для опубликования в «Правде», — говорит мне Курганов. — Еще на льдине я просил его, но он был так возбужден встречей, что рассеянно ответил: «после, после…»　

— Дневник у него большой?　

— Петр Петрович говорит, что они все вели записи, а особенно подробно Папанин… Мы могли бы до Ленинграда ежедневно передавать полторы-две тысячи слов, выбирая наиболее интересное…　

С рассветом «Ермак» вышел из льдов. Воронин проложил курс к северо-восточному побережью Исландии. В седьмом часу утра Курганов, не ложившийся спать, вбежал ко мне:　

— Идем к Папанину!　

Длительная привычка рано начинать трудовой день подняла полярников в час, когда люди на корабле еще отдыхали. «Вот и хорошо — побеседуем, пока никого у них нет», — думал я, подходя к папанинской каюте, но тут же, к великому разочарованию, убедился, что нас опередили: спецкор «Известий» Виленский и спецкор «Комсомольской правды» Черненко оживленно беседовали с полярниками. Мы с Кургановым ревниво покосились на раскрытые блокноты товарищей.　

— Вы обещали вчера рассказать подробно о дрейфе, — обратился Курганов к Папанину. — Читатели очень интересуются.　

— Интересуются? — переспросил Кренкель. — Вы вот что лучше скажите: как москвичи живут, что там делается в трамваях, магазинах, в фойе кино?　

Развязав ремни вещевого мешка, Папанин запустил в него руку и вытащил объемистый пакет, перетянутый бечевкой.　

— Здесь мои дневники, — протянул он пакет Курганову, — можете использовать для «Правды», если найдете интересное…　

И вот мы сидим в боцманской каюте, листая летопись полярной экспедиции. Это — пять плотных тетрадей. Дневник начинается записью от двадцать первого мая: 　

Страница за страницей раскрывают необыкновенную жизнь на дрейфующем ледяном поле, будни полярников, их внутренний мир, интимные радости и огорчения, беспокойства и тревоги, дружескую спаянность, споры и стычки.　

Папанин записывал все события в жизни четверки — большие и малые, всё, что казалось ему заслуживающим внимания. Обычно, вернувшись с ночного обхода лагеря, он снимал ледяные сосульки, наросшие на бровях, и, растерев закоченевшие пальцы, брался за карандаш, исписывая новые страницы тетради:　

Никто не предвидел, что дрейф так скоро отнесет льдину далеко на юг: новый год они встретили у восьмидесятой параллели, за тысячу сто километров от полюса.　

Мы все побрились, помыли голову и подстригли длинные косы. Это было забавное зрелище…»　

Серьезное в дневнике перемешивалось с шутками. Были записи, которые нельзя читать без волнения. За три дня до окончания дрейфа над лагерем появился маленький самолет. Летчик Геннадий Власов с «Таймыра» сделал два круга и опустился на посадочной площадке, подготовленной полярниками.　

Последние строки дневника — в пятой тетради — дописывались уже на борту «Мурмана»: 　

День за днем радиостанция «Ермака» передавала в Москву тысячи слов телеграмм с выдержками из дневника и статьями четверки полярников о научных исследованиях.

V

— Исландия… Гейзеры… Фиорды… — слышно во всех уголках «Ермака». Стало известно, что ледокол зайдет по пути в одну из бухт Исландии для свидания с «Мурманцем».　

Теплый южный ветер гонит крупную зыбь, и «Ермак» тяжело раскачивается с борта на борт. Неприятное ощущение! Ледоколы, формой корпуса отличающиеся от обычных кораблей, неустойчивы на волне. Воронин посмеивается: «Это цветочки, ягодки — впереди… В Балтике ожидается шторм». Атлет-боцман с палубной командой закрепляет грузные бочки в трюме.　

Иллюминатор захлестывает зеленой волной, и каюта на какие-то секунды погружается в полумрак. Раз… два… три… четыре. Корабль кренится на другой борт; иллюминатор высоко поднимается над водой, и в толстом стекле, как призрачное видение, мелькает нос «Мурманца». Трудно ему достается! Порою кажется, что суденышко целиком скрывается под водой. Вот оно исчезло совсем. Секунда — другая, и «Мурманец» снова взлетает на гребне, чтобы через мгновение опять погрузиться в бурлящий океан.　

Непостижимо, как удалось капитану Ульянову среди зимы, в январе, провести свой маленький зверобойный бот так далеко на север, к семьдесят седьмой параллели! Но пробиться сквозь полярные льды к дрейфующей станции «Мурманцу», конечно, было не под силу: его затерло, и три недели судно дрейфовало на юг.　

«Ермак» изменил курс и теперь раскачивается еще сильнее. «Мурманец» вовсе скрылся; его радист передает нам об испытаниях, выпавших на долю команды. Третьи сутки шторм треплет судно, в машинном отделении что-то не ладится, люди выбились из сил, треть экипажа вышла из строя, но капитан Ульянов держится всем на удивление. И когда только спит этот северный мореход? Наглухо задраены все люки и иллюминаторы судна. Волны перехлестывают через борт, палубные надстройки трещат, а капитан не покидает мостика и борется с разъярившейся стихией…　

Ледокол подошел к гористому берегу Исландии, изрезанному живописными фиордами. Невысокие холмы еще в снежном убранстве зимы. Низко над серебристыми конусами наперегонки мчатся ажурные облака.　

Разом, как по сигналу, прекратилась качка. «Ермак» вошел в бухту. Здесь тихо, как на пруду в безветренную летнюю ночь, а в четверти мили позади свирепо рычит океан. У самого берега над крышами хижин стелется сизоватый дымок; повеяло чем-то обжитым…　

Своеобразен этот уголок северо-западной Европы. Исландия в три с половиной раза больше Бельгии. На юге острова, далеко от бухты, куда Воронин привел ледокол, расположен главный город Рейкьявик; там живет почти треть стадвадцатитысячного населения острова. Северо-восточное побережье пустынно и угрюмо. Но и здесь, как на затерянном в Гренландском море норвежском островке Ян-Майен, мимо которого мы проскочили прошлой ночью, есть люди: зверобои, рыбаки.　

— «Мурманец» входит в бухту, — раздается голос с мостика.　

Наш спутник подошел почти вплотную. Борьба со штормом не прошла для бота бесследно: льды и волны стерли с бортов краску, вид у «Мурманца» довольно жалкий. Команда выбралась на палубу и переговаривается с ермаковцами; нашлись старые приятели, участники совместных походов. Наши моряки пригласили друзей к себе. «Мы вас, товарищи, на бот не зовем, — сказали те. — У нас — всемирный потоп…»　

После тяжелой вахты капитан Ульянов промок и продрог; его седые усы обвисли, щеки и подбородок обросли серыми колючками.　

— Идем ко мне греться, выпить коньяку, — позвал его Воронин.　

— Не худо! — крякнул Ульянов.　

Полярники обступили его: «Спасибо вашей команде за старания…» Ульянов смущенно теребил усы; «Слишком вы нас того… Как будто, ничего выдающегося и не было. Верно, Владимир Иванович? — обратился он к Воронину и продолжал в деловом тоне: — Вот бы ваши механики посмотрели у нас машину, — не ладится она, как вышли из льдов…»　

В капитанской каюте подняли тосты: «За славный экипаж «Мурманца»! За «Ермак», «Мурман» и «Таймыр»! За советских полярников, выполнивших сталинское задание! За великие победы героического русского народа! За процветание социалистической Отчизны!..»　

Часа через два капитан Ульянов вернулся в рубку «Мурманца» свежим и порозовевшим; бритва судового парикмахера и сердечные дружеские тосты омолодили славного арктического мореплавателя на добрый десяток лет, лицо старого капитана сияло.　

Корабли в прежнем порядке продолжали двигаться дальше на юг. Возобновилась нудная качка, ледокол тяжело переваливался с борта на борт; в обеденные часы половина мест в кают- компании пустовала. Стрелка барометра быстро двигалась влево, приближался шторм.　

Сделали еще одну кратковременную остановку — в фиордах Скандинавии, у норвежского городка Копервиг. На ледокол явилась делегация местных рабочих-горняков. Они поднесли полярникам искусно сделанный торт, изображавший дрейфующую станцию «Северный полюс». Как было не вспомнить хабаровские, читинские, красноярские подарки в поезде челюскинцев! С той поры не прошло еще и четырех лет, а как много совершено в Арктике советскими исследователями, моряками и летчиками!..　

С быстротою кинокадров промелькнули дни плавания в Балтийском море. Борьба «Ермака» с жестоким штормом… Двухдневная бункеровка в Таллинском порту… Восторженная встреча в городе Ленина, людские толпы, заполнившие просторный Невский проспект… Ночь в специальном экспрессе, последняя ночь перед любимой Москвой… Радостные и волнующие речи на митингах в пути — в Бологом, в Калинине… И вот — запруженная народом Комсомольская площадь столицы, алые флаги, плакаты, цветы…

VI

Полярники приехали в Кремль. Двери Большого Кремлевского дворца распахнулись, и в ослепительном сверкании люстр они увидели сотни и сотни дружески улыбающихся лиц. Руководители партии и Советского государства, знатные люди страны — рабочие и инженеры столичных заводов, виднейшие деятели культуры, науки, искусства, высшие офицеры Советской Армии…　

Победители Центральной Арктики несли алое знамя дрейфующей экспедиции «Северный полюс»; оно сопровождало их на всем огромном пути от «вершины мира» до южных широт Гренландского моря.　

Сколько раз в дни и ночи девятимесячного дрейфа льдины в Центральном Полярном бассейне они мысленно рисовали себе радостные часы возвращения в родную Москву, счастливую встречу! Действительность превзошла все ожидания полярников…　

В зал вошел Иосиф Виссарионович Сталин, на нем был костюм защитного цвета. Товарищ Сталин радушно поздравил полярников, усадил подле себя. Вячеслав Михайлович Молотов провозгласил первый тост — за успехи во всех областях нашей науки…　

Близко от стола президиума сидели прославленные советские летчики Валерий Павлович Чкалов и Михаил Михайлович Громов, их сподвижники по арктическим воздушным рейсам, по сталинским маршрутам: Георгий Филиппович Байдуков, Николай Петрович Каманин, Анатолий Васильевич Ляпидевский, Сергей Алексеевич Данилин, Александр Васильевич Беляков, Михаил Васильевич Водопьянов… Взор Сталина упал на Чкалова, и Иосиф Виссарионович мягкой улыбкой ответил на горячее приветствие героя дальних перелетов.　

Вдруг шквал оваций пронесся по залу — все поняли: будет говорить Сталин. Он сделал несколько шагов вперед и поднял руку. Овации возобновились с новой силой…　

Иосиф Виссарионович заговорил, как обычно, негромким и ровным голосом, и каждое его слово отчетливо слышалось во всех уголках огромного зала. Глубокой мудростью и великой любовью к человеку была проникнута сталинская речь.　

Товарищ Сталин говорил о героизме, талантливости, отваге и энергии советских людей…　

Валерий Чкалов, подавшись вперед, с горящими глазами слушал речь. Подчиняясь неудержимому порыву, летчик вскочил из-за стола, устремился к Сталину, протянул вперед руки:　

— Герои Советского Союза — к Сталину!.. Громов! Байдуков! Папанин! Водопьянов! Ширшов!..　

Задыхаясь от волнения, Чкалов выкликал имена, и Герои советской страны тесным кольцом обступили товарища Сталина, а вокруг бушевали овации, каких, быть может, еще не слышали стены Большого Кремлевского дворца. Счастливое, восторженное чувство овладело всеми. Не скоро в зале установилась тишина…

VII

Миновали Две весны. Пришло лето 1939 года. Вся страна жила интересами третьего пятилетнего плана. Вторая пятилетка была выполнена за девять месяцев до срока. Росло могущество Советского государства. Советский Союз занял первое место в Европе по выпуску машинного оборудования. С заводских конвейеров в непрерывно нарастающем количестве сходили автомобили и самолеты, моторы и станки, тракторы и танки. Советская промышленность за годы двух пятилеток увеличилась больше чем в четыре раза. Полностью завершилась коллективизация сельского хозяйства. Колхозное крестьянство собрало сталинский урожай: семь миллиардов пудов зерна. Советские люди пожинали плоды своего труда.　

«Жить стало лучше, жить стало веселее…» Эти сталинские слова облетели всю страну, заставляя радостно биться миллионы сердец. Для всех открылись пути к широкому образованию. Каждый пятый советский человек учился. Каждому была предоставлена возможность заниматься делом, к которому он чувствовал призвание, имел способности.　

Сотни тысяч людей трудились в глухих районах на востоке страны, где возникли мощные индустриальные очаги. Старшему поколению пришлось заново учить экономическую географию. Появились новые наименования — Кузбасс, Караганда, «Второе Баку». Из «медвежьих углов» Урала, Сибири, Дальнего Востока, из пустынь и предгорий Средней Азии двигались эшелоны: они везли уголь и нефть, сложные машины и химические продукты…　

Многое изменилось и за Полярным кругом. Самолеты и корабли сблизили огромные пространства Крайнего Севера с культурными и экономическими центрами страны. Арктика становилась все более доступной; потускнел романтический ореол тайны, веками окружавший ее. В мертвую тишину снегов и льдов, нарушавшуюся лишь пронзительным криком чаек и ревом зверей, ворвался голос человека, стук топора, визг пилы, рокот моторов. На побережье и островах Ледовитого океана дымились костры строителей.　

Мужественные и предприимчивые советские люди смело проникали в глубь Арктики, на огромные земли и одинокие островки, которые лишь в последние десятилетия появились на картах Полярного бассейна. Не зная страха и не боясь лишений, они шли на Крайний Север, как хозяева, чтобы навсегда овладеть несметными природными богатствами, среди которых золото — едва ли наиболее драгоценно. Они шли в ледовые моря, чтобы проложить в них надежный путь из европейских портов СССР на Дальний Восток. Перед несгибаемой волей этих людей, тесно сплоченных и сильных духом, вооруженных современной техникой, страна «белого безмолвия» отступала по всему фронту.　

Пора эпизодических путешествий в Арктику окончилась. Случайные плавания одиночных кораблей стали достоянием истории. Исследования велись с суши, с моря, с воздуха круглый год. Летом в полярных морях появлялись десятки транспортов с грузами для Заполярья, Северной Сибири и Дальнего Востока. Осенью караваны возвращались в порты с сибирским лесом и ценными ископаемыми.　

В третьей сталинской пятилетке страна поручила советским полярникам превратить Северный морской путь в нормально действующую водную магистраль, обеспечивающую планомерную связь с Дальним Востоком.　

Арктическая навигация 1939 года открылась рано: в конце июля караван судов из Архангельска под водительством ледореза «Литке» прошел пролив Вилькицкого. Навигацией руководил Папанин, назначенный начальником Главного управления Северного морского пути; вместе со штабом он находился на борту линейного ледокола «Иосиф Сталин». Флагманский корабль арктического флота, мощностью в десять тысяч сил, построенный на ленинградских верфях, впервые вышел в плавание прошлым летом. Тогда же судостроители Николаевского завода спустили на воду однотипный ледокол «Лазарь Каганович»; он направился в восточную часть Арктики.　

В конце прошлой навигации, совершая под командованием капитана Воронина первый рейс, «Иосиф Сталин» пробился сквозь тяжелые льды до восемьдесят третьей параллели. Экипаж нового ледокола повторил рекорд свободного плавания в высоких широтах Арктики, установленный месяцем раньше «Ермаком». Конечно, суда, зажатые во льдах и дрейфовавшие вместе с ними, бывали и севернее, но «по доброй воле» ни одному кораблю еще не удавалось проникнуть в район за семьсот семьдесят километров от полюса.

VIII

В полночь двадцать третьего июля на ледоколе взвились сигналы отплытия. Тусклые лучи повисшего над горизонтом солнца затрепетали на флагах. Мурманск спал. Немного горожан собралось провожать корабль в Арктику. Несколько женщин, стоявших у кормы, посылали прощальные приветы мужьям и сыновьям, уходившим в далекое плавание. Миновали времена, когда путешественников в северные страны провожали как отчаянных смельчаков. Рейсы кораблей в полярные моря стали обыденными.　

Ледокол расстался с Мурманском при бледном свете полночного солнца. К широкому проливу спускались поросшие хвойным лесом склоны гор. Кое-где виднелись рыбацкие хижины. У берегов покачивались белокрылые парусники, шаланды, шлюпки. На столбах сушились сети; в ячейках серебрилась застрявшая чешуя. За кормой корабля в дыму десятков пароходных труб скрывался лес мачт и портовых кранов. Утренний туман поглотил живописную панораму северного города.　

По мостику медленно прохаживался капитан Белоусов, рослый и красивый тридцатипятилетний моряк. Со всеми капитан держался одинаково непринужденно и вежливо. Невозмутимо спокойный, он коротко отдавал приказания, а выговоры облекал в такую убедительную, но холодную форму, которая на любого действовала отрезвляюще. Это был новый тип советского моряка-командира, широко образованного, превосходно знающего дело, корректного и требовательного к себе и окружающим.　

Михаил Прокофьевич Белоусов пришел в Арктику с десятилетним опытом капитана дальнего плавания. В 1934 году ему доверили командование ледоколом «Красин», только что закончившим рейс к челюскинцам. Он полюбил борьбу со льдами, изучил свойства и особенности, законы движения, мощь и податливость ледяных полей: когда можно и необходимо итти напролом, когда выгоднее отступить и выбрать новый путь, когда лучше всего — выждать… Капитан вел записи для будущей книги: «Тактика ледового плавания». Команда ледокола чувствовала ведущую руку капитана даже в часы, когда его не было на мостике, и с первых дней плавания прониклась к нему уважением.[13]　

Ледокол вышел в Баренцово море. Наперерез волне мчались два миноносца, расцвеченные праздничными флагами. Описав крутую дугу, они пристроились к ледоколу.　

— Сигнальщика, — вызвал Белоусов.　

В воздухе замелькали флаги: вверх, вправо, вниз, вверх, влево… Молодцеватый сигнальщик «Сталина» легкими движениями, напоминающими взмахи крыльев большой птицы, передавал приветствие:　

— Поздравляем с днем Военно-Морского Флота!　

С головного миноносца ответили:　

— Привет флагману арктического флота!　

Мы начали плавание в день традиционного праздника советских моряков.　

Скалистые берега Кольского полуострова расплывались за кормой. «Иосиф Сталин» шел на восток, по трассе Северного морского пути.　

Великая северная магистраль… Северо-восточный проход… Морская дорога в богатые восточные земли, в Китай и Индию… Веками слыла она в северных сказах и легендах страной ужасов и холодной смерти, откуда нет возврата. Почти четыре столетия притягивала она и жадных хищников, и честолюбивых искателей славы, и бескорыстных ученых.　

Но из полярных морей возвращались лишь люди железной воли, трудолюбивые и упорные. Другие либо отступали на первых этапах, либо, очертя голову, продолжали путь, терпели поражение и погибали. Те, кому посчастливилось вернуться на Большую Землю, приносили неутешительные вести: льды, туманы, ураганы — пройти невозможно…　

Много человеческих надежд погребено в арктических морях и под снежным саваном побережья Ледовитого океана. Много безвестных могил скрывает далекая северная страна. На берегу восточного Мурмана, с которым мы только что распростились, давно уже истлели кости участников первой в истории морской экспедиции на поиски Северо-восточного прохода.　

Это была английская экспедиция Хьюга Виллоуби, направленная в Арктику «Московской компанией», как называлось организованное в середине шестнадцатого столетия «Общество купцов-изыскателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений неведомых и доселе морским путем не посещенных». Во главе «Общества» стоял проживавший в Англии венецианец Себастиан Кабот. Ловкий делец вовлек богатых купцов в авантюру: отыскать «легчайший» морской путь в Индию — с севера.　

Три корабля экспедиции Виллоуби прошли в Баренцово море. Осенью 1553 года два из них стали на зимовку у восточного Мурмана. Спустя год их обнаружили русские промышленники. Суда казались покинутыми. Но в каютах и на палубах лежали трупы — их насчитали шестьдесят три; все до одного английские моряки пали жертвой цынги и холодов. Третий корабль, которым командовал помощник Виллоуби — Чанслер, — достиг устья Северной Двины и завязал торговые сношения с русскими. Выдав себя за королевского посла, Чанслер получил вызов от Ивана Грозного в Москву. В результате — между Москвой и Лондоном были установлены дипломатические и торговые сношения.　

«Общество» Кабота стало именоваться «Московской компанией». Несколько десятилетий компания продолжала безуспешные попытки найти Северо-восточный проход. Кому было известно, что еще задолго до того наши поморы на своих утлых корабликах плавали к устьям Оби и Енисея? В конце шестнадцатого века голландец Виллем Баренц, именем которого называется самое западное из морей Советской Арктики, встречал на Новой Земле знаки, установленные неведомыми русскими мореходами. Русские совершали смелые плавания и к востоку от мыса Челюскина, между устьями сибирских рек, но и об этом никто, кроме самих смельчаков, не знал.　

Семнадцатое и восемнадцатое столетия ознаменовались крупнейшими географическими открытиями русских моряков. Они прокладывали дорогу в полярных льдах, открывали земли, проливы и бухты. Но слава осенила имена многих русских мореплавателей, когда их давно уже не было в живых…　

Мудрому взору доступно научное предвидение, проникающее сквозь завесу будущего. В середине восемнадцатого столетия Ломоносов писал:　

Этому предсказанию суждено было осуществиться только в советскую эпоху, в годы сталинских пятилеток. Через полтораста лет со времени Великой Северной экспедиции Северо-восточный проход все еще оставался загадкой. Недосягаемые «белые пятна» на карте Арктики по прежнему волновали ученых и путешественников…　

Летом 1878 года из шведского порта Гетеборг вышел зверобойный пароход «Вега» с экспедицией исследователя Норденшельда, организованной на средства Александра Сибирякова, предприимчивого и образованного сибирского богача. Спустя двенадцать с половиной месяцев «Вега» миновала Берингов пролив. Северо-восточный проход был преодолен! Но… с вынужденной девятимесячной зимовкой у Колючинской губы, на подступах к Тихому океану. И снова на десятилетия откладывается возможность практического использования великой полярной магистрали. Даже Норденшельд полагал, что Северный морской путь «едва ли будет иметь действительное значение для торговли…»　

Шли годы. Льды продолжали свой вековой путь в Полярном бассейне. Иногда среди ледовых полей появлялся экспедиционный корабль. Исследователи и путешественники стремились к Северному полюсу, по прежнему искали морского пути вдоль сибирского побережья. К северу от Новосибирских островов погибла «Жаннетта» — корабль американской полярной экспедиции Де Лонга. Центральную Арктику пересек Фритьоф Нансен на «Фраме». Дрейфовал со льдами корабль Руала Амундсена — «Мод». Русские суда «Таймыр» и «Вайгач» после нескольких попыток и вынужденной зимовки впервые совершили сквозное плавание Северным морским путем с востока на запад — из Тихого океана в Атлантику.　

Эти экспедиции принесли много ценного для географии Арктики, расширили знания о северной стране. Но заполярная морская магистраль, пройденная на всем протяжении «Вегой», «Таймыром» и «Вайгачом», не подчинялась воле человека: на пути кораблей Арктика воздвигала несокрушимые ледовые барьеры, вынуждая моряков долгие месяцы зимовать где-либо на северном побережье.　

Теперь речь шла уже не о проходимости Северного морского пути, а о том, чтобы совершать плавания между двумя океанами за одну навигацию, в летние месяцы, когда льды у берегов Сибири более доступны. Как и сотни лет назад, эта идея владела многими умами. Советским людям выпала честь претворить ее в действительность.　

Сперва начались регулярные рейсы кораблей через Карское море к устьям Енисея и Оби для вывоза сибирского леса. Зверобои на ледокольных судах развивали промысел гренландского тюленя в Белом море. В Арктике возникали новые полярные станции: на Земле Франца-Иосифа у восьмидесятой параллели, на северной оконечности Новой Земли, на острове Врангеля, на мысе Челюскин. Летчики повели наступление с воздуха. Это мирное завоевание огромной северной страны несло советскую культуру отсталым народам Крайнего Севера…　

Историю Северного морского пути советские полярники ведут с 1932 года. В тот год ледокольный пароход «Александр Сибиряков», выйдя из Архангельска в арктическое плавание на восток, через шестьдесят четыре дня достиг Берингова пролива; впервые в истории полярного мореплавания великая водная магистраль была пройдена за одну навигацию, без зимовки.　

Спустя год рейс «Сибирякова» был повторен «Челюскиным». В обратном направлении, с востока на запад, Северным морским путем прошел ледорез «Литке». Арктика была покорена.　

Каждое лето все больше кораблей стало появляться в полярных морях. В 1935 году проливом Вилькицкого, мимо мыса Челюскин, прошли девятнадцать судов. В следующую навигацию четырнадцать кораблей совершили сквозное плавание между двумя океанами. Советские флаги реяли над всеми морями Ледовитого океана.

IX

«Иосиф Сталин» одиннадцатимильным ходом приближался к проливу Югорский Шар.　

На ледоколе, после неизбежной сутолоки первых часов дальнего плавания, установилась спокойная деловая атмосфера. В небольшой каюте расположился штаб арктической навигации. Из Москвы и Ленинграда, из северных и восточных портов, с ледоколов и транспортных кораблей, с авиационных баз и полярных станций, с арктических рудников и с самолетов ледовой разведки круглые сутки приходили донесения, сводки, запросы, предложения. Обильная радиокорреспонденция перерабатывалась в штабе. Во главе его стоял Николай Александрович Еремеев, человек большой культуры и знаток дела, всегда скромно державшийся в тени.　

В полдень и по вечерам в штабе собиралось оперативное совещание. Еремеев докладывал, где находятся ледоколы и караваны, каковы планы судоводителей, какова обстановка на трассе. Гидролог Сомов и синоптик Дрогайцев рассказывали о движении льдов, циклонах и антициклонах, демонстрировали карты, испещренные цифрами, значками и волнистыми линиями, понятными только специалистам, объясняли метеорологический и ледовый прогнозы:　

— Черевичный пятнадцать часов летал над морем Лаптевых и в восточной части Карского моря… У острова Белый льды отодвинулись на север… В районе архипелага Норденшельда в ближайшие сутки можно ожидать резкого ухудшения обстановки…　

Папанин изредка перебивал короткими нетерпеливыми вопросами. Подумав, принимал решение. Еремеев записывал приказание и шел в радиорубку. От флагманского ледокола во все концы Арктики протянулись невидимые нити. Каждый полярный моряк знал, что его труд находит свое отражение в штабе навигации, что успех складывается из общих усилий. «Мы начали нормальную эксплоатацию Северного морского пути. Каждый из нас должен выполнить свой долг!» — говорилось в обращении к полярным морякам, переданном по радио с борта ледокола. Арктический флот готовился к борьбе со льдами. Корабли вышли на линию боя. Около ста вымпелов развевалось над полярными морями.　

Всех нас поражала память Еремеева; он не только помнил названия всех транспортов, гидрографических судов и ледоколов, находящихся в плавании, но и в каком караване идут корабли, под чьим лидерством, где они находятся, когда и где должны бункероваться. Начальник штаба знал по именам всех капитанов и штурманов, их достоинства и недостатки: этот чрезмерно осторожен, другой, наоборот, излишне горяч, тот любит проявить инициативу, а этот выжидает указаний.　

Еремеев улучил час, чтобы познакомить меня с особенностями навигации. Он поднял полотняную шторку на стене штабной каюты, закрывавшую огромную карту Арктики. На всем протяжении Северного морского пути, через пять морей — Баренцово, Карское, Лаптевых, Восточно-сибирское и Чукотское — к Берингову проливу и Тихому океану тянулись гирлянды разноцветных флажков. Кое-где они сближались плотными группами-караванами, иные держались одиночками, а некоторые скучились в устьях сибирских рек.　

— Вот наша флотилия на сегодняшний полдень, — сказал Еремеев. — Голубые флажки — ледоколы, красные — транспорты, синие — гидрографические суда, черные — угольщики…　

Преобладали, конечно, красные флаги. Транспортные корабли везли муку, машины, металлы, продовольствие, книги, медикаменты, одежду, обувь, ткани, белье — все, что требовалось для четырехсоттысячного населения Якутии, народов Крайнего Севера и дальневосточных окраин.　

Жирная Черная полоска отмечала трассу Северного морского пути, знаменитую дорогу «Сибирякова», «Челюскина» и «Литке».　

— Вы когда-нибудь подсчитывали, насколько сокращает эта трасса путь кораблей из атлантических портов на Дальний Восток? — спросил Еремеев. — Наши предки не зря увлекались мыслью о Северо-восточном проходе! Смотрите: от Мурманска и Архангельска до Владивостока Северным морским путем — одиннадцать тысяч километров, а через Средиземное море и Суэцкий канал — в два с лишним раза больше: двадцать четыре тысячи. Ну, а путь в обход Африки, мимо мыса Доброй Надежды, как тридцать пять лет назад шла эскадра адмирала Рожественского, еще намного длиннее.　

— К тому же северная трасса проходит в отечественных водах, у берегов родной земли, где советские люди полные хозяева, — заметил Сомов.　

— Это очень важно, — подтвердил Еремеев, взглянув поверх очков. — Правильно говорят: если бы Рожественский мог провести эскадру из Балтики Северным морским путем, возможно, русский флот не знал бы Цусимы… Продолжим наши исчисления. Предположим, нам нужно завезти сто тысяч тонн груза. Для отправки их по железной дорого понадобилось бы сто полных составов. А сколько автомашин и вездеходов заняла бы доставка этих грузов за тысячи километров от железной дороги в глубинные районы Якутии, Крайнего Севера и Дальнего Востока! Притом заметьте, что часть наших грузов идет на Камчатку и Чукотку, а до бухты Провидения Северным морским путем лишь шесть с половиной тысяч километров. Какой выигрыш в расстоянии! А вывоз грузов из Арктики? Сибирский лес, уголь, каменная соль и другие ископаемые…　

— Расскажите, Николай Александрович, как будет проходить навигация, — попросил я.　

— Ледоколы расставлены по всей трассе. В Карском море караваны пойдут под водительством «Ленина» и «Ермака», в море Лаптевых будет работать «Литке», на востоке Арктики — «Лазарь Каганович».　

— А «Иосиф Сталин»?　

— Флагман поведет караваны через пролив Вилькицкого, направится морем Лаптевых в Тикси, а там… видно будет. Будем помогать всем, кому придется трудно. Дела ледоколам хватит: транспорты идут на Колыму, к устью Лены, в Нордвик, на Яну, к полярным станциям, на обследование Новой Земли, на гидрографические работы…　

Беседу прервал стук в дверь, вошел радист:　

— Молния из бухты Провидения. Ответ будет?

Начальник штаба поправил очки, пробежал радиограмму, поморщился.　

— Сейчас в Арктике, как на раннем новоселье в недостроенной квартире, — сказал он. — Семья переселилась, свалила в комнатах вещи. А тут вставляют вторые рамы, красят подоконники, приколачивают плинтусы. Полы грязные, по углам мусор, уйма недоделок. Пока родители наводят порядок, ребенок упал и ушибся; понятное дело — слезы, рев… Оказывается, нужен глаз да глаз… Вот он — ребенок! — помахал Еремеев телеграммой. — Хорошо, что синяком отделался… Ну, ничего, наведем полный порядок в нашем хозяйстве! Ведь нынче только первый год нормальной эксплоатации…　

В дверях появился Папанин.　

— Какие новости, Николай Александрович?　

— Радиограмма из Провидения: «Ненец» едва не нарвался на неприятности…　

А произошло следующее: в восточной части Арктики навигация уже была в разгаре. Многие корабли прошли Берингов пролив и разгружались на побережье. Морскими операциями на востоке руководил испытанный полярный капитан Афанасий Мелехов. С борта линейного ледокола «Лазарь Каганович» он давал указания капитанам судов — какого направления им держаться. Судно «Ненец» получило совет; двигаясь на запад, итти по ломаной линии, в обход льдов. Капитан «Ненца» впервые плавал в Арктике, и предложение Мелехова удивило его. К чему делать разные зигзаги, если судно легко проходит в этом битом льду по прямой?.. Капитан пренебрег полезным советом и, стремясь сократить расстояние, направил корабль прямым курсом. Однако в ледовых морях, вопреки элементарной геометрии, прямая не есть кратчайшее расстояние между двумя точками: очень скоро «Ненец» оказался в восьмибалльном льду — восемь десятых поверхности моря было покрыто льдами. Капитан струхнул, что «Ненца» затрет, и поспешил известить о трудном положении судна. К нему подоспели на помощь и вывели на чистую воду…　

— «Ненец» легко отделался, — сказал Еремеев. — Но на этом примере мы научим капитанов слушаться командования.　

Лучи солнца нагревали каюту. Стало душно. Папанин распахнул окно на палубу и подошел к карте.　

— Ни одна морская магистраль не поглотила столько усилий, упорной борьбы и жертв, какие потребовались для нашей северной трассы, — сказал он. — Но, видно, человеческая память недолговечна: уже забыты все опасности! Семи лет не прошло после похода «Сибирякова», и вот в Арктику попадает впервые молодой человек, вроде капитана «Ненца». Он чувствует себя победителем. Еще бы! Он чуть ли не знаток ледового плавания — знает льды сызмала… по зимним каткам… Такой самонадеянный молодой человек может завести корабль в ловушку, из которой его нелегко будет вытащить…　

Он умолк и насторожился. Послышался глухой шум, скрежет, удары в корпус корабля; можно было подумать, что ледокол задевает морское дно.　

— Лед! — сказал Папанин, перевел стрелку настольного телефона и нажал сигнал: «Михаил Прокофьевич, с первыми льдами вас! Входим в Юшар?.. Да, на полярной станции обязательно побываем…»　

Подступы к проливу были забиты мелким льдом. «Иосиф Сталин» свободно проходил в густом серовато-белом месиве. Справа виднелись отлогие берега материка. По другую сторону пролива зеленели холмы острова Вайгач.　

На границе Баренцева и Карского морей, у семидесятой параллели, расположена полярная станция Югорский Шар, одна из старейших в Арктике; она была основана накануне первой мировой войны. В дореволюционное время на Крайнем Севере имелось лишь четыре морских полярных станции, теперь их — десятки. Это — опорные пункты арктической науки. Они расположены на огромном пространстве от Земли Франца-Иосифа до Чукотки.　

Ученые-полярники ведут исследования на островах и побережье всех арктических морей, вплоть до восемьдесят второй параллели — до Земли Франца-Иосифа.　

Спустили моторный бот. Мы отправились на станцию Югорский Шар. На гористой площадке стояли четыре чистеньких бревенчатых домика, похожих на дачи. Над ними возвышались мачты радиостанции, ветряной двигатель и морской маяк — «мигун». Дорога вела по отлогому склону. Навстречу с визгом мчалась стая собак. Впереди, распластываясь всем телом, несся вожак. Он круто осел в нескольких шагах от людей и, задрав морду, угрожающе завыл; его желто-бурая шерсть переливалась нервными волнами, в красных глазах застыла холодная ярость.　

— Ну-у! — прикрикнул Белоусов, останавливаясь. — Ну-у, пес, как тебя там?!　

Вожак перестал вздрагивать, и его вой из грозного и задиристого постепенно перешел в жалобный и тоскующий. Другие псы улеглись ровным кружком.　

Из домиков высыпали полярники.　

— Вот радость-то! Не ожидали, не ожидали! — восклицали обитатели Юшара. — Мы и не надеялись, что заглянете к нам… Милости просим, товарищи!..　

Полярники пригласили нас в «кают-компанию», как называли на станции большую столовую, служившую одновременно комнатой отдыха, клубом и читальней.

Пришли повар Алексей Шемонков и каюр Андрей Колосов. Шестидесятилетний повар четвертый год живет на Юшаре и не собирается уезжать. «У нас тут благодать, хозяйство богатое», — говорил старик, подавая гостям парное молоко с вкусными коржиками.　

Двадцать лет служит на станции каюр Колосов; зимою он часто ездит по тундре, возит ненцам «газеты», написанные от руки карандашом. Это — «Радиобюллетень» Политического управления Северного морского пути; ежедневно после полудня его передают по радиотелеграфу из Москвы. Принятый одновременно в десятках пунктов Арктики, бюллетень размножается разными способами: в типографиях, на пишущей машинке, на множительных аппаратах, просто переписывается от руки и вывешивается в людных местах. Арктическая газета содержит новости Крайнего Севера, важнейшие известия со всего Советского Союза и из-за границы. На Юшаре «Радиобюллетень» записывали в толстую тетрадь, лежавшую на столе в кают- компании.　

Девушка-метеоролог по имени Дуся показала гостям научные лаборатории. Станция ведет систематические наблюдения за режимом льдов, течениями в проливе, климатическими условиями, изучает жизнь моря. Четыре раза в сутки метеорологические сводки Юшара передаются в Москву и попадают на синоптические карты.　

Наше внимание привлекли мандолины, гитары, домры и балалайки, развешенные на стенах кают-компании.　

— У нас и оркестр есть, — тряхнула русой головкой Дуся. — Девять человек. Бывают концерты, на праздники из тундры приезжают ненцы…　

Мы заторопились на корабль. «Иосиф Сталин» продолжал свой путь в проливе, но уже через четверть часа пришлось остановиться: лавируя между льдинами, к ледоколу пробивался катерок с тремя пассажирами.　

Это были инженеры, возвращавшиеся с мыса Варнек к себе в Амдерму.　

Продрогшие и посиневшие, обжигаясь чаем, они рассказывали амдерминские новости…　

«Иосиф Сталин» вышел в Карское море. Издавна оно славилось, как «ледовый мешок» Арктики, самый опасный участок Северного морского пути. Бывает, в течение одних только суток обстановка в Карском море изменяется неузнаваемо: огромные ледяные поля спускаются к материку, образуя непреодолимые барьеры на подходе к проливам, к устьям рек и побережью; но вот подул внезапно иной ветер, и море уже свободно — льды унесло на север…　

За последние сутки ветры нагнали в юго-западную часть Карского моря большие массы мелкобитого льда. «Сталин» шел средним ходом.　

Но в этот день нам пришлось остановиться еще и в третий раз.　

Из репродуктора в каюте начальника донесся грудной голос капитана Белоусова:　

— В миле по курсу дрейфуют два иностранца-лесовоза. Будем выводить?　

— Поможем!　

«Скрин» и «Севенчур» шли из Гулля на Игарку за лесом. Незначительные для нашего корабля льды были опасны лесовозам, и английские капитаны предпочли остановиться и выждать перемены обстановки. «Иосиф Сталин» прошел между лесовозами, оставляя за собой широкий канал, и двинулся дальше. По каналу следом направились иностранцы. Утром караван оказался на чистой воде. Капитаны поблагодарили за помощь и повели свои суда к устью Енисея. Это была наша первая ледовая проводка.　

Флагманский корабль полным ходом двинулся на северо- восток, к рубежу Карского моря и моря Лаптевых — проливу Бориса Вилькицкого. Курс ледокола пролегал вдоль архипелага Норденшельда.　

В этот день вышел первый номер нашей судовой газеты «Сталинец». Она целиком составлялась на борту ледокола и печаталась в типографии, помещавшейся на кормовой палубе; весь штат этого «мощного» полиграфического предприятия состоял из одного человека — ленинградского наборщика, который одновременно выполнял и функции печатника. В первом номере было четыре страницы небольшого формата. Треть занимала советская и зарубежная информация, остальное — новости арктической навигации и судовая жизнь. На мне лежали обязанности литературного редактора «Сталинца». Авторами были ученые, командный состав ледокола, механики, машинисты, матросы и кочегары. «Сталинец» выходил раз в три дня. Ежедневно на корабле выпускался радиобюллетень. Все каюты были радиофицированы. Отправляя перед обедом очередную корреспонденцию в Москву, я знал, что вечером услышу ее в «Последних известиях».　

Новый ледокол отличался удобствами для команды. Моряки жили не в общих кубриках, как на старых судах, а в уютных одиночных, двухместных и четырехместных каютах. Имелись ванны и души.　

Превосходный лазарет на три койки, где владычествовал полярный врач Александр Петрович Смоленский, напоминал санаторий; к чести нашего судового доктора, лазарет ледокола на протяжении всего плавания пустовал.

X

В каюте начальника шло важное совещание. Собрался весь штаб. Прилетели Илья Павлович Мазурук, начальник полярной авиации, и Ареф Иванович Минеев, возглавлявший морские операции в западной части Арктики. Грузы, уголь, строительство портов, воздушная ледовая разведка, геологические отряды, флот сибирских рек, караваны, ледоколы, события навигации — обо всем этом говорилось на совещании. То, что непосвященному могло показаться делом второстепенным, здесь оказывалось важным и неотложным: постройка новой школы в Тикси и гаража для вездеходов на Диксоне, закладка парников, установка новых маяков, открытие поликлиники… Все это требовало людей — инженеров, плотников, педагогов, каменотесов, врачей, штукатуров, агрономов… Денег хватало, материалы можно было как-нибудь выкроить, но — люди?! Без них самые превосходные замыслы остаются на бумаге. С запада на «Русанове» плыли сто двенадцать строителей, с востока на «Анадыре» — сто десять. «Капля в море», — хмурился Еремеев.　

Огромная северная страна требовала постоянного заботливого внимания. Все надо было знать и многое предвидеть. Безошибочно находить главное и решающее. Понимать значимость маленьких дел. Поощрять инициативу и смелое новаторство. Терпеливо изучать людей, не прощая самодовольства и зазнайства. Постоянно видеть мысленным взором каждый уголок Северного морского пути.　

Никогда еще в Арктике не появлялось такого множества кораблей. Они плавали во всех морях. На востоке транспорты шли самостоятельно, без помощи ледоколов; капитаны кораблей получали точные курсы следования к портам и пунктам разгрузки. На западе «Литке» вывел проливом Вилькицкого в море Лаптевых на чистую воду караван из четырех транспортов.　

Круглые сутки над Арктикой гудели моторы самолетов. Алексеев, Козлов, Черевичный и другие полярные пилоты патрулировали южную границу тяжелых льдов, искали проходы для судов, извещали о каждом изменении обстановки. Воздушная разведка раздвинула обозримый горизонт. Г лазами полярных летчиков водители ледоколов и транспортов видели море на сотни миль вокруг.　

— С нынешнего года мы поведем воздушную разведку в течение круглого года, — говорил Еремеев. — Служба ледовых прогнозов задолго до навигации будет предсказывать морякам обстановку на трассе.　

От Югорского Шара до траверза острова Диксон «Иосиф Сталин» почти не встречал препятствий; небольшие перемычки, изредка попадавшиеся на пути, ледокол взламывал с хода. Белоусов знал, что в сорока милях встретится большая полынья, окруженная разреженными льдами, а дальше — открытая вода.　

Прогноз оправдывался с абсолютной точностью. Еще позавчера в этой части Карского моря простирались льды. На вечернем совещании синоптик Дрогайцев сказал: «Надо ожидать, что ветер в течение суток переменится и отнесет льды на север». На другой день подули ветры с юго-востока, расчищая путь флагманскому кораблю.　

Первые ледовые испытания ожидали нас в проливе Вилькицкого.　

Ледокол пересекал полосы тумана, сгустившегося в районе архипелага Норденшельда. Изредка завеса приподнималась, открывая безжизненные заснеженные острова. На расстоянии двух корпусов от нас шел пароход «Сакко», пристроившийся к ледоколу за островом Диксон. «Сакко» предстоял далекий путь: его трюмы были полны грузами для строительства на Колыме. Корабли вступили в зону разреженных льдов. Мимо проносились обломки самых причудливых форм и очертаний, крупные поля, размером в футбольную площадку, словно посыпанные ослепительно-белым искрящимся порошком. Льдины ударялись в массивную обшивку корабля и с гулом отскакивали. Для «Сакко» такие удары были небезопасны; пароход часто останавливался и подавал призывные гудки, будто тяжело вздыхая. Мы возвращались к нему, снова раздвигали льды, покрывавшие девять десятых поверхности моря, и «Сакко» продолжал путь в расчищенном канале.　

Жизнь на ледоколе текла размеренно. Москвичи освоились с полярным солнцем, светившим все двадцать четыре часа в сутки, и в полночь, опустив занавески над иллюминаторами, отправлялись спать. Украинец Макаренко, пятнадцать лет проплававший в южных морях, простодушно восхищался. Закончив ночную вахту в кочегарке, он по дороге в душ останавливался на палубе и, прищурясь на оранжевый шар, качал головой: «О це работает знатно! День и ночь, день и ночь… Уди-ви-тель-но!»　

Три-четыре раза в день все сходились за трапезой в кают- компании; обсуждали новости, которые приносило московское радио, вспоминали экспедиции «Сибирякова» и «Челюскина» — пионеров плавания по морской магистрали Севера.　

— Михаил Прокофьевич, куда пойдет «Сталин»? — спросил я Белоусова. — Прошла неделя, как мы оставили Мурманск, а еще так мало видели… Придется нам побывать в арктических портах?　

— И почему нет белых медведей? — в тоне шутливой претензии спросил кто-то.　

— Погодите, все будет: и порты, и интересные встречи, и медведи! — пообещал капитан.

Провожая меня в Арктику, журналист Миша Розенфельд участник многих северных походов, предостерегал:　

— Тебе еще не приходилось встречаться с белыми медведями? Смотри же, не увлекайся! Соблазн будет, конечно, велик. Я уверен, что скоро прочту или услышу по радио восторженную корреспонденцию о первой встрече с медведем. Это — участь всех корреспондентов в Арктике, и тебе ее не избежать….　

«Сталин» и «Сакко» подходили к проливу Вилькицкого. В кают-компании собирались обедать. В углу четверо путешественников гремели костяшками домино.　

— Медведь! — раздался крик с палубы.　

Все бросились к иллюминаторам. На краю большой льдины в двадцати-тридцати метрах от ледокола стоял матерой медведь с желтоватой шерстью. Хозяин полярных льдов задрал длинную морду и удивленно глядел на черное дымящееся чудовище.　

Мазурук с винчестером выскочил на палубу. Бах-бах!.. Бах- бах-бах!.. Поздно! Медведь, почуяв опасность, в мгновение ока скользнул в воду.　

Я ушел к себе писать очередную корреспонденцию для «Последних известий». Вечером мы оказались у мыса Челюскин и в суете прозевали московскую передачу. Но на другой день мне принесли радиограмму из Москвы; мой друг Миша торжествовал: «Тронут встречей с медведем, передай ему привет. Мое предсказание оправдалось…»　

Флагманский ледокол остановился в проливе Бориса Вилькицкого у выхода в море Лаптевых. Оно было свободно от льдов, и «Сакко» мог самостоятельно продолжать плавание.　

«Иосиф Сталин» стоял у мыса Челюскин на семьдесят восьмой параллели. Подштурман Семен Челюскин, участник Великой Северной экспедиции, был первым человеком, достигшим этой северной оконечности европейско-азиатского материка. Двадцатого мая 1742 года, совершая съемку побережья Таймырского полуострова, русский мореплаватель оказался в крайней северной точке Азии; дальше лежало море, а за ним — неизвестная Челюскину Северная Земля, открытая экспедицией Бориса Вилькицкого на «Таймыре» и «Вайгаче» лишь через сто семьдесят лет. На каменном мысе Семен Челюскин поставил знак — деревянное бревно, которое вез с собой.　

Туман приподнялся, и мы увидели мыс Челюскин. На невысоком каменистом берегу выстроились домики полярной станции. Как страж, поднимался сорокапятиметровый маяк. Полоса льда тянулась вдоль побережья.　

Над мысом взвилось белое облачко, грянул пушечный выстрел: полярная станция салютовала флагманскому кораблю. Откуда на Челюскине артиллерия?　

— У них есть старая трехдюймовка, — объяснил Минеев. — В туманную погоду она подает сигналы судам: — «берег близко».

На станции работали тридцать полярников. Только трое собирались вернуться на Большую Землю, остальные оставались еще на год.　

«Иосиф Сталин» подошел к кромке льда. Загрохотали палубные механизмы. Металлические лапы крана перенесли на пришвартовавшуюся баржу деревянный ящик, заключавший в себе части самолета. С берега привезли подарок: пару белых медвежат. Их поместили на палубе; одного посадили на цепь, другого привязали канатом. Ночью, незаметно для вахтенных, хитрый зверь перегрыз веревку и перебросился за борт — в родную стихию. Второго медвежонка сняли с цепи и перевели в клетку, где он метался и злобно рычал, мешая спать. Неугомонного зверя решено было с первым попутным судном отправить в дар московскому зоопарку.　

На стыке морей Карского и Лаптевых наш ледокол находился две недели, проводя транспорты с запада через льды пролива Вилькицкого. Шесть раз мы прошли мимо мыса Челюскин. Над проливом патрулировали самолеты воздушной разведки, и штурманы передавали вести о положении льдов. Обстановка то и дело менялась. Там, где недавно море было свободно, теперь сплотились тяжелые льды. Преодолеть их было не по силам самому мощному ледоколу. «Иосиф Сталин» и «Ермак» лежали в дрейфе, выжидая перемены ветра, обещанной синоптиками. Неразлучные Сомов и Дрогайцев ходили по палубе, озабоченно поглядывая на пасмурное небо. Ветер с материка усилился, льды в проливе тревожно задвигались. Молодые ученые повеселели: теперь дело пойдет на лад!　

Не теряя времени, «Иосиф Сталин» и «Ермак» повели в море Лаптевых одиннадцать судов. Это был последний караван с запада. В Карском море кораблей больше не оставалось. Капитаны ледоколов отлично использовали день, дарованный северной природой. Один только день! Авиационная разведка, сеть полярных станций, метеорологическая и ледовая служба открыли возможность провести большой караван через пролив Вилькицкого в те короткие девятнадцать часов, когда он оказался свободным от льдов. Потеря этих суток принесла бы немало огорчений: на завтра ветер снова переменился, и пролив оказался забитым непроходимыми льдами на целую неделю!　

В море Лаптевых разыгрался шторм. В ясную солнечную погоду крепкий ветер гнал пенистые волны. За «Иосифом Сталиным» шли девять судов: транспорты, землечерпалки катеры для арктических портов. Команды небольших катеров с трудом боролись со штормом. «У нас полно воды», — кричали в рупор с ближнего судна. Его взяли на буксир. Часть команды кое-как перебралась на ледокол. Моряки приняли горячий душ, напились чаю с коньяком, передохнули.　

Капитан Белоусов повел караван под прикрытие маленького острова «Комсомольской правды». Двое суток простояли мы в тихой бухточке, принимая топливо с парохода-угольщика. Затем караван разделился: часть судов продолжала путь к Тикси и дальше на восток, другие пошли на юг, в Хатангский залив, с грузами для строительства Нордвика, где советские геологи открыли огромные природные богатства. Кроме угля, здесь, в юго-западной части побережья моря Лаптевых, были разведаны большие залежи каменной соли. До последнего времени соль для Дальнего Востока, рыбных промыслов Приморья, Амура, Сахалина и Камчатки ввозилась из портов Черного моря через Суэцкий канал и Индийский океан, за десять тысяч миль. Три года назад из Хатангского залива по Северному морскому пути пошли на Дальний Восток первые тысячи тонн нордвикской соли.　

За сотни миль от «Иосифа Сталина» во льдах центральной Арктики дрейфовал в эти дни советский пароход «Георгий Седов». На борту его было пятнадцать арктических моряков во главе с молодым капитаном Константином Бадигиным. Необычайно сложилась история дрейфа седовцев. Он начался два года назад в море Лаптевых у семьдесят пятой параллели. Сорока годами раньше почти в этом же районе вошел в дрейф «Фрам» Фритьофа Нансена. Пятнадцать седовцев превратили свой корабль в пловучую лабораторию. Их наблюдения представляли огромную научную ценность, дополняя исследования дрейфующей экспедиции «Северный полюс». За два года дрейф отнес «Седова» далеко на север, к восемьдесят седьмой параллели; до полюса оставалось лишь двести миль.　

«Иосиф Сталин» приближался к району, где в 1937 году «Седов» был пленен льдами. Папанин пригласил к себе начальника судовой радиостанции:　

— Вызовите на четырнадцать часов «Седова», буду говорить с Бадигиным.　

За пять минут до срока наша радиостанция стала посылать в эфир позывные «Седова». Дрейфующий корабль откликнулся.　

— Какова ледовая обстановка в районе дрейфа? — спросил Папанин.　

— В пределах видимости — сплошной торосистый лед, — ответил Бадигин. — Временами видим «водяное небо» — где-то далеко есть разводья. Арктическое лето чувствуем и мы. С середины июня началось бурное таяние льдов. В центре ледяных полей появились большие озера, глубиной до одного метра — наши товарищи совершают путешествия на лодках. За последние две недели торосы превратились в кучи талого снега. Обстановка улучшается, но нас все еще окружает сплошной ледяной массив.　

— Перспективы дрейфа на ближайшие два месяца?

— Нас несет в западном направлении за восемьдесят шестой параллелью. Вряд ли дрейф отклонится к востоку.　

— Какие ведете научные работы?　

— Хотя много труда и усилий приходится тратить на предохранение корабля от коррозии, вся научная работа проводится в прежнем объеме. Мы регулярно производим астрономические, магнитные, гидрологические, метеорологические, гравиметрические наблюдения, измеряем глубины океана, изучаем природу льдов, собираем планктон, наблюдаем за ветром на разных высотах.　

— Как себя чувствуют люди, их здоровье?　

— Отлично! — ответил капитан «Седова». — Все бодры, здоровы, жизнерадостны. Вторая полярная ночь еще крепче сплотила наш дружный коллектив…[14]

XI

В Тикси мы пришли утром. Ледокол стал на рейде. В бухте собрались пятнадцать кораблей. Одни разгружались, другие брали уголь с шаланд и пополняли баки пресной водой, готовясь в обратный путь на запад и восток. Механизация порта только проектировалась. По сходням, уходившим в море, тянулись вереницы грузчиков-сибиряков. Это были живописные фигуры: мускулистые, загорелые, обветренные, с повязанными на голове, как чалмы, пестрыми платками, в широких шароварах. Под навесами росли горы мешков с мукой и сахаром, картофелем и овощами, штабеля кип с тканями и одеждой, ящиков с обувью, бельем, хозяйственной утварью. Гусеничные тракторы и грузовики развозили товары по складам.　

На пологом берегу раскинулся поселок: бревенчатые домики, бараки, походные палатки грузчиков, приехавших с верховьев Лены на время навигации. На глади небольшого залива покачиваются краснокрылые «летающие лодки» пассажирской авиалинии Якутск — Тикси.　

Бухта Тикси, расположенная почти в центре Северного морского пути, на шестьсот километров севернее Полярного круга, быстро становится одним из главных арктических портов. Через Тикси идут грузы для Якутской республики; товары, прибывшие морем с Большой Земли, здесь перегружаются на речные суда. Скоро этот далекий поселок будет обладать всеми признаками Большой Земли. Его население уже исчисляется тысячами. Многоводная Лена связывает Тикси с Якутском, золотыми приисками, Ангарским угольным бассейном, а через Ангару — и с Иркутском.　

А ведь совсем еще недавно это была мертвая пустыня. Всего шестьдесят лет назад здесь, в устье Лены, разыгралась трагедия. За сотни миль к северо-востоку льды раздавили «Жаннетту», корабль американской полярной экспедиции лейтенанта Де Лонга. Американцы отправились по льду к Новосибирским островам, рассчитывая оттуда перебраться на материк. Они имели пять саней и четыре шлюпки; в трое саней были впряжены собаки, остальное пришлось тащить самим людям. Спустя три месяца ослабевшие, помороженные и больные путники добрели к дельте Лены. Незнакомство с сибирским побережьем погубило их; они пошли на юг, в безлюдье, а не на запад, где могли встретить промышленников-туземцев. Де Лонг и его спутники еле двигались, истощенные голодом. Северная страна словно издевалась над несчастными путешественниками, изредка посылая под выстрел оленя, чтобы лишь продлить их муки. Настало время, когда они получали пятнадцать граммов спирта или по ложке глицерина с горячей водой на день; потом иссякли спирт и глицерин, и люди питались отваром кустарниковой ивы и кожей с сапог. Они уже не могли двигаться. Истощенные голодом люди умирали.　

Первой жертвой пал индеец Алексей с Аляски. Де Лонг вел краткий мартиролог: 　

Это была последняя запись начальника экспедиции, на сто сороковой день после гибели «Жаннетты». Через пять месяцев дневник Де Лонга нашли возле его трупа. Над могилой путешественников воздвигнут большой крест с надписью: «Памяти 12 офицеров и матросов с американского парового судна «Жаннетта», умерших от голода в дельте Лены в октябре 1881 года».　

Гибель американских полярников вспомнилась мне, когда мы прогуливались по широкой улице поселка Тикси. Из здания школы выбежала ватага ребятишек и с веселым криком бросилась врассыпную. Грузчик с фигурой атлета перехватил на бегу девочку лет восьми и усадил ее на плечо. Крошка, ухватясь обеими ручками за голову в красной чалме, взмахивала тонкими беленькими косичками: «Ой, дядя Василий! Ой, боюсь!..» Вокруг, как птички, прыгали ее подружки. Одна, осмелев, уцепилась за рубаху грузчика: «И меня, и меня!..»　

В Тикси росло новое советское поколение. Многие из ребятишек родились здесь, в полярном поселке; они еще не видели железной дороги, но превосходно знали пароходы, ледоколы и самолеты.　

Вечером гостей пригласили в тиксинский клуб. Выступали местные певцы, музыканты, танцоры. Драматический кружок показал мольеровского «Лекаря поневоле». Постановка шла в костюмах и при декорациях.　

Арктический городок рос на глазах. Сооружалась механизированная гавань, строились новые дома, закладывались парники. «В будущем году мы снимем первые овощи», — обещали тиксинские женщины.　

Было далеко за полночь, когда протяжные гудки ледокола внезапно вызвали нас на берег. Там ожидал катер. Второй штурман жестами торопил нас.　

— Что случилось?　

— Идем в сквозной поход к Тихому океану, в бухту Провидения, — торжественно объявил штурман.　

Сквозное плавание через весь Северный морской путь! Мы пройдем между Чукоткой и Аляской; я снова побываю в бухте Провидения, в третий раз увижу Берингов пролив…　

Катер помчался к ледоколу. Высокий тенор затянул:　

Все дружно подхватили:　

Спустя час «Иосиф Сталин» взял курс к проливу Санникова, в Восточно-сибирское море.　

В каютах на солнечной стороне люди задыхались; металлическая обшивка ледокола накалялась. Столбик термометра на солнце поднялся до двадцатого деления. «Вот так арктический климат! Ну и море Лаптевых!..» — удивлялись москвичи. А льды вокруг уплотнялись все больше и больше, заполняя все подходы к проливу Санникова. Открылись заснеженные Новосибирские острова.　

Ледокол вошел в пролив, забитый льдом. Три моря советской Арктики остались у нас за кормой: Баренцово, Лаптевых и Карское. На пути к Берингову проливу лежали еще два — Восточно-сибирское и Чукотское.　

Не имея позади каравана, «Иосиф Сталин» успешно форсировал льды. Временами приходилось останавливаться, отступать на четверть мили, чтобы с разбега пробить ледяной барьер. На вторые сутки по кораблю пронеслась весть: «Впереди — чистая вода!». До открытого моря было не более пяти километров. Они то и оказались самыми трудными. Ледокол с полного хода взбирался на мощное поле, подминал и крушил его, а через минуту-другую застревал в густой каше обломков. Опять стучала ручка машинного телеграфа: «Задний ход». И снова на полной скорости двигался корабль, чтобы разбить ледяную преграду, вставшую перед видимым разводьем. Пять километров потребовали двенадцати часов тяжкого труда экипажа. К завтраку в кают-компанию спустился бледный и осунувшийся капитан:　

Вошли в Восточно-сибирское море, — сказал он.　

Прошел месяц, как мы оставили Мурманск. Корабли экспедиции уже возвращались из Арктики в Архангельск и Мурманск, на пути пополняя трюмы грузами. На востоке разгружались караваны, проведенные из Карского моря «Иосифом Сталиным», «Литке» и «Ермаком». Яна, Индигирка, Колыма становились оживленными транспортными артериями. Арктические моряки доставили хлеб, машины и товары для населения Заполярья, для строителей портов, поселков и рудников.　

«Иосиф Сталин» приближался к Чукотскому морю. На траверзе острова Айон в полночь послышались зычные гудки. Встречным курсом шел ледокол «Лазарь Каганович». Лидер ледовой проводки восточной части Арктики приветствовал флагмана полярного флота. На мачтах взвились флаги.　

— У меня для прессы есть интересная информация, — сказал журналистам Еремеев. — Минувшей ночью мы прошли мимо острова Айон. Известно вам, что там случилось этим летом? На мысе Шелагском, у побережья Чаунской губы, полярная станция существует пять лет, коллектив там подобрался дружный. И вот двое полярников — метеоролог и радист — по своей инициативе договорились с товарищами и к началу навигации перебрались с мыса Шелагского на остров Айон.　

— Там зимовал Амундсен на «Мод»?　

— Правильно!.. Так вот эти двое организовали на Айоне временные метеорологический и гидрологический наблюдательные посты.　

— Кто же заменил их на Шелагском?　

— Оставшиеся полярники отлично справляются сами. А пункт на Айоне очень важен для навигации: мимо острова проходит много кораблей.　

— А как зовут этих двух? — спросил я.　

— Метеоролог Ситников и радист Литвинов.　

— Имена неизвестны?　

Еремеев порылся в пачке радиограмм.　

— Есть… Литвинов Василий…　

Василий Литвинов! Вот куда попал арктический радист, мой товарищ по плаванию на «Сталинграде» за челюскинцами… «Отыскался след Тарасов!».　

Наши судовые радисты подготовили мне сюрприз. Вечером меня пригласили в, радиорубку:　

— Можете переговорить со своим другом. Мы вызвали Айон…

Я приветствовал Литвинова и его товарища, интересовался, как они устроились на острове. Литвинов рассказал: «Живем, как в сказке о золотой рыбке — у самого синего моря… Правда, не в избушке, а в простой палатке. Проведем на Айоне четыре месяца, потом вернемся на Шелагский…» Я спросил: «Когда же на Большую Землю?» Литвинов отстучал: «Как-то об этом и не думается. Поживу еще: в Арктике, а на материке успею осесть под старость…»　

Благородную инициативу и понимание государственных интересов проявляли не одни только полярники мыса Шелагского. В северной части Карского моря, почти у семидесятой параллели, находится островок Домашний; обычно он окружен непроходимыми льдами. Здесь, на этом далеком островке, жили и работали трое советских людей: супруги Харитонович и моторист Андреев. В эту навигацию их должны были сменить и вывезти на материк, но ни «Сибиряков», ни мощный «Ермак» не смогли пробиться к Домашнему. Узнав, что за ними собираются послать самолет, полярники запротестовали: «Специальный рейс обойдется слишком дорого; мы согласны провести на Домашнем еще один год, продуктов у нас хватит…» На острове Белый в дни, когда мимо архипелага Норденшельда шли караваны, молодая радистка Козловская бессменно держала круглосуточную вахту, обеспечивая связь с кораблями. Об этих людях писали столичные газеты, передавало московское радио, и отовсюду к ним текли теплые приветствия.　

Мы приближались к конечной цели плавания. Проливом Лонга ледокол вышел в Чукотское море. Над побережьем сгустился туман. В серой мгле скрылись мыс Шмидта, Ванкарем, Колючинская губа — зловещая ловушка самолетов и кораблей. «Иосиф Сталин» двигался вдоль северного берега Чукотского полуострова.　

Пять лет назад к этой далекой северо-восточной окраине СССР были прикованы мысли миллионов людей. В нескольких десятках миль севернее нашего маршрута на дне Чукотского моря лежит затонувший «Челюскин». Сюда слетались со всех сторон советские пилоты. Самолеты опускались в ледовом лагере и вывозили на материк людей, потерпевших бедствие.　

Лишь пять лет миновало с того времени. В морях, где с величайшей осторожностью пробивался сквозь льды одинокий «Челюскин», теперь плавали десятки транспортных кораблей.

XII

В штабной каюте Еремеев переставлял на карте флажки. В центральной части Северного морского пути их оставалось уже немного: корабли уходили на запад и на восток.

В репродукторе звучал знакомый голос диксонского диктора. Полярный радиоцентр передавал новости. На юге страны идет уборка урожая… В Москве наступили жаркие дни, парки и сады переполнены… Столица готовится к международному юношескому дню…　

Мне представилась Красная площадь, потоки молодых демонстрантов перед мавзолеем. Сильные, жизнерадостные, полные веры в будущее юноши; девушки в нарядных платьях, с букетами цветов. Счастливая, торжествующая молодость… На левом крыле мавзолея, рядом с членами правительства, — Чкалов и Папанин…　

Это было год назад. Мы спустились тогда вдоль Кремлевской стены к улице Горького. Чкалов горячо делился своими впечатлениями, вспоминал девочку-крошку, поднявшуюся на крыло мавзолея и искавшую Иосифа Виссарионовича Сталина, чтобы отдать ему букетик цветов…　

У гостиницы «Москва» Чкалов распрощался и уехал домой. Еще раз я встретил его поздней осенью, и это было последнее мое свидание с человеком, которого народ назвал великим летчиком нашего времени…　

Несчастье произошло пятнадцатого декабря. В три часа дня мне позвонил встревоженный товарищ-журналист:　

— Говорят, на Центральном аэродроме разбился Чкалов!　

— Это неверно! Валерий Павлович в Горьком.　

— Нет, он вернулся в Москву и сегодня будто бы испытывал новый истребитель…　

Я тотчас позвонил к Александру Васильевичу Белякову, который жил в районе аэродрома.　

— Валерий летал, — подтвердил Беляков. — Видели, как он снижался за аэродромом. Больше ничего неизвестно…　

Встревоженный, я вызвал летно-испытательную станцию, где работал Байдуков. К телефону подошел Михаил Михайлович Громов.　

— Чкалов испытывал новую машину и пошел на вынужденную посадку, — сказал он. — А где опустился — никто не знает. Байдуков летает вокруг аэродрома, ищет…　

Быстро темнело. Звонки не прекращались. И вдруг — ошеломляющее известие: Чкалов — в Боткинской больнице… Еще несколько жестоких минут неведения, и на мой вопрос — правда ли, что Чкалов доставлен в больницу, — главный врач отвечает утвердительно.　

— Какие надежды?　

— К нам он привезен мертвым, — слышу в ответ полный печали голос.　

Великого летчика не стало.　

Еще утром, веселый и довольный, он прощался с семьей, обещал сыну вернуться пораньше. После полудня он приехал на аэродром. Там стоял истребитель новой конструкции. Испытать машину в воздухе, лично определить ее достоинства и недостатки, высказать свое веское мнение о новом боевом самолете, который должен усилить мощь отечественной авиации, Чкалов считал своим святым долгом. Полет по Сталинскому маршруту на дальность и трансполярный рейс в Америку принесли ему любовь и уважение народа, всемирную славу. Но он постоянно чувствовал себя в неоплатном долгу перед Родиной и не хотел прерывать опасной работы испытателя. Чкалов однажды сказал товарищу Сталину: «Я буду держать штурвал самолета, пока в моих руках есть сила, а глаза видят землю». Он остался верен своему слову…　

Чкалов обошел вокруг истребителя. «Все в порядке? Лечу!» Самолет пошел в воздух. Первый раз машина этой конструкции поднялась над землей. Истребитель описал круг за границами аэродрома, пошел на второй. Мотор ровно гудел в прозрачном морозном воздухе. Люди на старте, запрокинув головы, следили за машиной. Сейчас Чкалов закончит второй круг и пойдет на посадку. Что он скажет?..　

Истребитель уже приближался к аэродрому. Вдруг на высоте двести метров ровный гул разом оборвался. Что-то произошло с мотором! Люди на старте побледнели… Чкалову оставалось пролететь до аэродрома лишь полтора километра, но высота снижалась неотвратимо. Одна только сила могла вернуть машине способность держаться в воздухе — мотор. Но мотор замер. Прыгать с парашютом было уже поздно…　

«Ваша жизнь дороже нам любой машины», — сказал Иосиф Виссарионович летчику-испытателю при первой встрече. И Чкалов на гибнущем самолете боролся. Вокруг были жилые дома, сараи, склады леса. Он направил самолет к маленькой ровной площадке, но дотянуть до нее не хватило секунд…　

Рабочие склада строительных материалов вышли на двор, направляясь к столовой. С нарастающим свистом на них неслась машина. Люди оцепенели. Прямо перед собой они видели острый нос истребителя. Вот он врежется в толпу…　

Но Чкалов заметил людей. Родных советских людей, для блага, для счастья которых он трудился, боролся, свершал подвиги. Нет, ни один не должен пострадать! И рука Чкалова отвела от них смерть. Истребитель послушно отвернул — в последний раз… Чудовищной силы удар о землю вырвал летчика вместе с сиденьем из кабины, поднял в воздух и бросил вниз…　

Чкалова подняли, уложили в автомобиль, помчали в Боткинскую больницу.　

Машина влетела в ворота и остановилась у приемного покоя. Сбежались врачи. Сестры держали наготове шприцы. Разрезали комбинезон. Под комбинезоном на скромной военной гимнастерке блеснули ордена Ленина и Красного Знамени, значок депутата Верховного Совета СССР…　

— Боже мой! Это Чкалов, — вскрикнула сестра. — Валерий Чкалов!..　

Это было в третьем часу пополудни.　

Спустя два часа главный врач Боткинской больницы провел меня в маленькую комнату приемного покоя. Горели люстры. На длинном столе под белым покровом недвижимо лежал Валерий Павлович.　

Лицо его было серьезно и строго. Такое выражение принимало оно в часы, когда решались судьбы дальних перелетов, когда он обдумывал планы нового Сталинского маршрута — вокруг земного шара без посадки. Пряди русых волос прилипли к влажному лбу. Брови сдвинуты. Руки сложены на богатырской груди. Великий летчик нашего времени, любимец народа, любимец Сталина, уснул навеки.

XIII

В центре туманного и холодного Берингова пролива лежат населенные эскимосами острова Диомида — Большой и Малый. Один — советский, другой — американский. Между островами проходит государственная морская граница. По ту сторону пролива лежит Аляска, по эту — Чукотка.　

Ночью «Иосиф Сталин» входил в Берингов пролив. Мне не спалось. Я стоял на носовой палубе, всматриваясь в горизонт. Было светло, но пасмурно.　

Третий раз корреспондентская жизнь привела меня на рубеж двух материков. Третий раз за пять лет! Первое путешествие из Москвы к Берингову проливу проходило по восточному маршруту — через Владивосток и Камчатку. Во втором путешествии к границе Советского Союза и США я двигался на запад: Москва — Париж — Гавр — Нью-Йорк — Сиэттль — Фербэнкс — побережье Аляски. Так замкнулась моя «кругосветка» протяжением почти тридцать тысяч километров. Теперь я снова видел темносвинцовые воды узкого пролива, достигнув его с севера, по великой водной магистрали Советской Арктики. Четвертого пути к Берингову проливу нет: северо-западный проход вдоль побережья Канады и Аляски не посещается кораблями. Мне посчастливилось изведать все три возможных маршрута. Это могло послужить темой книги — о трех путешествиях. В эту ночь у меня впервые возникла мысль о такой книге. Написать ее удалось лишь спустя несколько лет, после Великой Отечественной войны…　

На востоке появились зыбкие контуры земли. Берег казался расплывчатым облаком, плывущим над самым морем. Белоусов, высунувшись из рубки, нащупывал биноклем горизонт.

— Диомиды? — нетерпеливо крикнул я капитану.　

— Большой Диомид, — отозвался Белоусов равнодушно, тоном человека, наблюдающего знакомый и наскучивший пейзаж. Он повернулся и показал вперед: — Сюда, сюда, смотрите!　

Как занавес грандиозной сцены, на западе медленно поднимался туман. Из морской пучины, кипучей и пенной, вырастали мрачные отвесные скалы. Черные и темнобагровые утесы с изумрудными мшистыми пятнами беспорядочно теснились, не давая жизни ни деревцу, ни жалкому кустику. Волны яростно бились у подножья каменных великанов и рассыпались с бессильным клокотаньем.　

Это был мыс Дежнева — крайний северо-восточный форпост Советского Союза. Сибирский казак Семен Дежнев триста лет назад, в 1648 году, первым прошел морем из устья Колымы в Тихий океан мимо «Чукотского Носа», как в семнадцатом веке русские мореплаватели окрестили восточную оконечность Сибири. Лишь через сто с лишним лет в Европе поверили, что азиатский и американский материки разделены проливом.　

Ледокол шел на юг, удаляясь от Полярного круга. Каменный барьер побережья, изрезанного заливами и бухточками, то скрывался, то снова возникал в неясных очертаниях.　

Эхо вернуло протяжный гудок. Берег словно оборвался. У входа в узкие ворота бессменным часовым возвышался остроглавый утес. Его склоны были источены бурными потоками. «Иосиф Сталин» входил в бухту Провидения.　

В фиордах этой бухты, защищенных от ураганных ветров и исполинских волн Тихого океана, может разместиться множество кораблей. Советские полярники превратили ее в порт арктического флота на востоке.　

Я не узнал Провидения. На береговой подкове бухты, у подножья гор, кое-где белеющих пятнами тающего снега, весело дымились трубы домов. Панорама северного городка преобразила пустынную местность. Вот здесь, у берега, где пять лет назад возвышалась черная пирамида угля, теперь у длинного причала выстроились корабли, грохочут механизмы, подающие топливо в бункеры. Там, где я впервые увидел чукотскую ярангу, тянутся срубы со стеклянными крышами — парники. На каменистой площадке, отвоеванной у гор, большие здания и одноэтажные домики уже образовали первую улицу поселка.　

Была мертвая, безлюдная бухта, бесполезный уголок земли и моря. Пришли изыскатели, инженеры, бетонщики, плотники и создали городок с тысячным населением, положив прочное основание большому порту.　

Папанин с полярными инженерами обходил поселок, высматривал, углублялся в голубые листы проектов, расспрашивал:　

— Где поместятся мастерские? Склады?.. Помните: поликлиника, детский сад и кинотеатр в Провидении нужны не меньше, чем ремонтные мастерские для судов! Вы создаете порт двух океанов — Ледовитого и Тихого…　

Две девушки спускались по тропинке, держа на плечах круглые плетеные корзины. Из-под бледнозеленых листьев салата выглядывали сочные помидоры с красной лакированной кожицей, нежные молодые огурчики, пучки крупного редиса… Советские агрономы победили природу северной страны. «Мы будем иметь свои овощи», — говорили они. Многие сомневались: «Овощи на краю Чукотки?» Но этим летом парники и теплицы бухты Провидения дали пятнадцать тысяч ранних огурцов, помидоры, лук, редис, салат.　

На снежных вершинах виднелись фигурки людей. Геологи искали горные источники. Из живописной бухты Кэт к порту тянули трубы водопровода; по отлогому руслу, пробитому в скалах, потоками низвергалась каскадами кристально-чистая вода.　

К ужину все вернулись на ледокол. Рядом стоял громоздкий корабль — китобойная матка «Алеут». Ее «детеныши» — маленькие и быстрые боты-китобойцы — промышляли в Анадырском заливе. «Алеут» распространял тяжелый запах. На широкой палубе, скользкой от воды и крови, трое людей кривыми ножами ловко распластывали тушу кита, отделяя внутренности и сало. Из темнокрасного китового мяса на «Алеуте» изготовляют консервы, их охотно раскупает коренное население Чукотки и Камчатки. С кормы пловучей фабрики опустили стальные тросы лебедок, готовясь к подъему добычи: китобоец «Авангард» притащил на буксире двух убитых китов. Флотилия этим летом вела счет уже шестой сотне животных. В бухте Провидения «Алеут» пополнял запасы угля и пресной воды.　

Приземистые здоровяки-грузчики, ритмично взмахивая лопатами, подавали уголь на береговой транспортер. Глядя на их уверенные и ловкие движения, не верилось, что эти эскимосы и чукчи лишь нынешним летом впервые в жизни познакомились с непривычным для них трудом.　

Для меня не было новостью, что сотни коренных жителей полуострова овладевают новыми профессиями. Прирожденные охотники-зверобои, рыболовы и оленеводы показали себя способными мотористами-механиками, строителями. Над тундрой и горами полуострова уже летали чукчи-летчики, обученные в авиационных школах Гражданского воздушного флота. Их сестры работали учительницами, фельдшерицами, руководили детскими домами и интернатами. Каждое лето отсюда в Петропавловск, Владивосток, Хабаровск, Москву и Ленинград уезжают учиться юноши и девушки. Они возвращаются на родной Север и распространяют культуру среди своего народа. Вероятно, где-нибудь на побережье или в глубинном районе полуострова живет и работает сейчас девушка-чукчанка Вера, которая пять лет назад ехала из бухты Провидения в Ленинград — учиться в Институте народов Севера…　

Нам оставался последний переход на юг. «Сталин» шел к бухте Угольной, где полярные геологи открыли богатые залежи угля. Воды Великого океана были тихи. Невдалеке от берега резвились киты, пуская вверх сверкающие фонтаны. Вокруг шныряли китобойцы с «Алеута», подстерегая добычу. Вдруг впереди всплыли две подводные лодки. Японцы?! Но почему же на корпусах — красные флажки?.. «Лодки» держались неподвижно на поверхности, как будто выжидая. Через минуту все разрешилось: это были убитые киты. Мертвых животных накачали воздухом, чтобы они держались на плаву, воткнули им в спины отличительные флажки и ушли продолжать охоту. Вечером китобойцы соберут свою добычу и отбуксируют ее к матке.　

В маленьких и уютных домиках бухты Угольной жили сто человек. Ведя промышленную разведку, они уже добыли немного угля для нужд арктического флота.　

Еще два года назад четыре пятых всего угля для арктического флота привозили извне и только пятая часть добывалась на Севере, а теперь все больше в снабжении полярного флота растет доля местного угля.　

К ледоколу подошла шаланда, с нее перегрузили две тонны угля. Кочегары подходили к бункеру, пробовали черные куски на вес и на ощупь: «Хорош уголек! Нынче испробуем в топках…»　

Берег быстро удалялся. Сквозной поход «Иосифа Сталина» на восток закончился. Ледокол возвращался в Мурманск. От него нас отделяло расстояние в семь тысяч километров.

XIV

В последний раз за кормой блеснули воды Берингова пролива. Огибая мыс Дежнева, корабль вошел в Ледовитый океан. Мы проделали путь «Сибирякова» и «Челюскина». Оставалось пройти его в обратном направлении — по маршруту «Литке». Наступило первое сентября — сороковые сутки нашего плавания.　

Вечером мы собрались в кают-компании. Судовые радисты включили репродукторы. Радиоцентр Диксона транслировал «Последние известия»:　

Все насторожились.　

— Это очень серьезно, — сказал Белоусов. — Европа втягивается в войну.　

— Быть может, еще обойдется? — нерешительно спросил кто-то.　

Вести с Запада будили тревогу. Кровавое пламя войны распространялось по Европе…　

«Иосиф Сталин» быстро шел по Северному морскому пути. На люльках, спущенных за борт, раскачивались палубные матросы; они выводили на корпусе ледокола двухметровые буквы: USSR. Такие же опознавательные знаки нанесли и на крыше трюма; их можно было различить с высоты.　

Восьмого сентября корабль прошел пролив Санникова, десятого миновал пролив Вилькицкого, а спустя два дня стал на якорь в бухте Диксон — центральном порте западной части Арктики.　

Полторы недели мы пробыли в Диксоне. Круглые сутки вокруг разносился стук топора, глухие удары по сваям, визг пилы, раскатистые взрывы. Сооружался порт. Воздвигались дома для строителей, остающихся на зиму. Бегали мотовозы и электрокары.　

В бухту заходили ледокольные пароходы, доставившие грузы для полярных станций, гидрографические суда. Экспедиции на двенадцати кораблях измеряли морские глубины, составляли навигационные карты, вели съемку островов и бухт на важнейших участках арктической трассы. Ликвидировались «белые пятна». Двадцать новых маячных огней зажглись на островах и побережье.　

Навигация шла к концу. Корабли возвращались из Арктики. Сто четыре судна побывали в этом году на Северном морском пути. Одиннадцать кораблей совершили сквозное плавание между двумя океанами. Все задуманное весною осуществилось.　

Сентябрьские ветры с материка отогнали льды далеко на север. Почти весь путь до Диксона мы прошли, не встречая препятствий. Корабельные коки шутливо ворчали: «Почему не предупредили нас, чтобы набить ледники? Того и гляди, при этакой погодке продукты попортятся…»　

Поздно ночью флагманский корабль подходил к Кольскому полуострову. Накануне ленинградское радио передало тревожное сообщение: недалеко от Лужской губы дозорные советские суда заметили в разных местах приблизительно в одно время перископы неизвестных подводных лодок… В Баренцовом море «Иосифа Сталина» встретили три миноносца. Мы шли под охраной военных кораблей.　

Третье путешествие к Берингову проливу кончалось. Оставались последние сотни из четырнадцати тысяч километров нашего морского пути.

За девять недель «Иосиф Сталин» совершил двойное сквозное плавание. Впервые в истории кораблю удалось за одну навигацию пройти Северным морским путем в оба конца. «Если бы мы не вели ледовую проводку, а двигались самостоятельно, то могли бы успеть еще раз совершить такой же путь, сделать четыре сквозных рейса по всей трассе», — говорил капитан Белоусов.　

Нам не пришлось испытать невзгод, выпавших на долю многих экспедиций. Мы видели, как советские люди завоевывают и подчиняют северную страну, как преобразилась она за одно пятилетие. Мы видели романтику арктических будней: геологов, далеко за Полярным кругом открывающих ценные руды; эскимосов и чукчей за штурвалом самолета; нежные овощи, выращенные в зоне вечного холода; школы, больницы и интернаты в недавнем царстве «белого безмолвия»…　

Ледокол и три миноносца эскорта, переваливаясь на крутых валах, приближались к Мурманску. Корабли шли с потушенными огнями. Порывистый ветер мчал с запада волны.　

Над городами и селениями Западной Европы в то время уже бушевало багровое пламя второй мировой войны…　

Москва,

1945–1948.