Три путешествия в Берингову проливу

I

Внизу на чистом мраморе льдов извивались черные прожилки трещин. Кое-где вился туман. Однообразие белой пустыни путало представление о высоте. Но стрелка альтиметра вздрагивала у черточки, отмечающей четыре тысячи метров.　

Самолет шел точно на север. На фюзеляже выделялась надпись: «Сталинский маршрут».　

Командир корабля Валерий Чкалов сидел у штурвала. На нем была теплая кожаная куртка, меховые унты и обыкновенная городская кепка, надвинутая козырьком назад, что придавало пилоту озорной вид.　

Позади, на масляном баке, лежал Георгий Байдуков, второй пилот. На полу, сунув под голову спальный мешок, изогнулся штурман Александр Беляков; его внушительная фигура занимала пространство между откидным столиком и баком, в который штурман упирался ногами.　

Чкалов чуть дотронулся до плеча второго пилота. Тот протер глаза и вздохнул, выпустив изо рта струю пара.　

— Подходим к полюсу, — крикнул Чкалов.　

Байдуков вытащил из дорожного мешка пару апельсинов, — они стали ледяными шариками. Тогда летчик выбрал крепкое румяное яблоко, тоже промерзшее насквозь. От яблока сразу заломило зубы. Перебросив ноги через бак, второй пилот сел подле Чкалова и мигнул ему: «Давай сменяться!» Командир, не выпуская штурвала, приподнялся. Байдуков протиснулся на его место. Чкалов уступил одну педаль, потом другую, отдал штурвал и полез на бак. Апельсин уже оттаял на отопительной трубе; снять с него кожицу не составило труда. Отделив пару сочных долек, Чкалов нехотя проглотил их.　

С того момента, как они взлетели с подмосковного аэродрома, прошло уже более суток. Веки Чкалова покраснели, под глазами пролегли глубокие тени. Передав управление товарищу, он сразу же погрузился в тяжелый сон.　

Беляков возился с астрономическими расчетами.　

— Полюс! — закричал он.　

Чкалов сразу вскочил и, улыбаясь, поднял вверх большой палец.　

Штурман напряженно отстукивал: «ЦЩ де РТ + нр 24+ +38 — мы перевалили полюс — попутный ветер — льды открыты — белые ледяные поля с трещинами и разводьями — настроение бодрое…»　

Это было девятнадцатого июня 1937 года в пять часов по Гринвичу.　

Летчики смотрели вниз: все та же однообразная ледяная равнина. Но они знали, что в эту белую пустыню уже вторглась жизнь. Где-то, на скрытой туманом льдине, трудятся четверо советских полярников. Летчики помнили о них. Вглядываясь в сизую мглу, они надеялись рассмотреть крошечный поселок дрейфующей станции «Северный полюс».　

В эти же минуты невысокий коренастый человек в меховой куртке стоял на льду возле мачты радиостанции, чутко прислушиваясь к утихающему гудению мотора. Невидимый самолет уходил! Человек ждал, словно надеясь, что самолет вернется, и лишь когда гул мотора совсем затих, медленно пошел к палатке. Это был Папанин, начальник научной станции «Северный полюс». Уже почти месяц он и его три товарища — Ширшов, Федоров и Кренкель, — высаженные советской воздушной экспедицией на пловучую льдину Северного полюса, вели научные исследования в центре Арктики.　

Папанин забрался в палатку, развернул коленкоровую тетрадь, взял негнущимися от холода пальцами карандаш и записал:

В эти же минуты экспресс «Митропа» подошел к пограничной станции на рубеже Польши и Германии. Тяжелые шаги разбудили меня. Грубый голос в коридоре требовал: «Ире паспортен! Дейтшер пасс-контроль…» Соседи проснулись, кряхтя полезли за документами. Жандармский офицер стоял у порога, освещая ручным фонарем лица пассажиров. «Паспорт!» — сказал гитлеровец, протягивая руку. Я невольно вспомнил Маяковского, отдавая свою «краснокожую паспортину». Во всем составе «Митропы» я был единственным советским пассажиром. Жандарм вышел в коридор, переписал сведения, содержавшиеся в паспорте. Это было мое первое впечатление о гитлеровской Германии тридцать седьмого года.　

Поезд шел в Париж, откуда мой путь лежал в порт Гавр. Мне предстояло совершить пятидневное плавание через Атлантический океан в Нью-Йорк. Воздушное сообщение между Европой и Америкой тогда только еще проектировалось. Используя быстрейшие способы передвижения, я рассчитывал на восьмые сутки попасть в Соединенные Штаты. Экипажу «Сталинского маршрута», проложившему воздушную трассу в Америку через полюс, потребовалось втрое меньше времени.　

Редакция «Правды» направила своего специального корреспондента в Соединенные Штаты, чтобы подробно информировать советских читателей о трансполярных перелетах наших славных летчиков. Впервые в жизни я покинул пределы Родины. Этому предшествовало много событий.

II

На Белорусском вокзале в Москве майским вечером 1936 года друзья провожали штурмана Виктора Левченко. Он ехал в Калифорнию, чтобы вместе с Сигизмундом Леваневским вернуться на Родину воздушным путем через Арктику. Но кто-то из провожающих опаздывал, и жизнерадостный красавец-штурман нетерпеливо посматривал вдоль перрона, тревожно поглядывая на часы. Увидев приближающихся летчиков, он оживился. Пришедших было трое, в руках они несли длинные трубчатые свертки.　

— А я-то думал, что не придете, — растроганно улыбался Левченко, обнимая друзей.　

— Плохие были бы мы товарищи, Витя! — характерным волжским говором, нажимая. на «о», говорил широкогрудый и плотный, среднего роста человек, с запоминающимся орлиным профилем, высоким чистым лбом и волнистыми каштановыми волосами. Его внушительная фигура, как бы источавшая здоровье и силу, привлекала своей обаятельной выразительностью. Глубокая морщинка между густыми бровями придавала лицу суровое выражение, смягчавшееся улыбкой серых лучистых глаз.　

Это был летчик-испытатель Валерий Павлович Чкалов. Об его безудержной храбрости рассказывали легенды. В кругу пилотов часто вспоминали отчаянно-смелые полеты Чкалова. Однажды в Ленинграде он провел самолет под мостом через Неву. В другой раз, поставив машину под углом к земле, он пролетел между двумя деревьями, разделенными меньшим расстоянием, чем размах крыльев его самолета. Казалось, он рожден для небывалых подвигов.　

Став испытателем, Чкалов уже освоил самолеты почти пятидесяти систем. Не было машины отечественной конструкции, штурвал которой он не держал бы в своих руках.　

Чкалов слыл верным товарищем с честным сердцем, всегда открытым для истинной дружбы. Его любили за прямодушие и доброту, уважали за смелое упорство, с которым он отстаивал свое мнение. Ему шел тридцать третий год, и уже миновало пятнадцать лет, как юноша-волжанин, сын рабочего судоремонтного завода, связал жизнь с авиацией.　

На проводы друга в чужедальние края вместе с Чкаловым пришли летчик Георгий Байдуков и штурман Александр Беляков. У вагона завязалась шутливая перепалка, и только тогда, когда прозвучал последний звонок, Чкалов притянул к себе Левченко и горячо зашептал ему что-то на ухо. Потом он отстранился и с таинственным видом приложил палец к губам.　

— Ну, друзья, от души желаю вам! — вырвалось у Левченко. — Вот та-а-кой букет цветов приготовлю… — широко раскинул он руки.　

Мне подумалось, что между неясным намеком штурмана и трубчатыми свертками, похожими на географические карты, есть какая-то связь. Не собирается ли эта тройка лететь? Но куда? Когда? На какой машине?.. Сочетание представлялось на редкость удачным: аккуратный, строгий, выдержанный Беляков, профессор воздушной навигации; всесторонне развитый умница Байдуков, которого сам Валерий Павлович называет «богом слепого полета»; а во главе экипажа — Чкалов.　

С Чкаловым меня познакомил еще прошлым летом литератор Борис Галин, описавший в «Правде» встречу летчика с Иосифом Виссарионовичем Сталиным.　

«Почему вы не пользуетесь парашютом, а обычно стараетесь спасти машину?» — спросил товарищ Сталин летчика-испытателя на Центральном аэродроме Москвы.　

«Я летаю на опытных, ценных машинах, губить их очень жаль, — ответил Чкалов. — Во время испытания самолета мысль направлена к тому, чтобы лучше узнать его… Обычно стараешься спасти машину, а тем самым и себя…»　

Немного помолчав, летчик добавил: «Я признаю парашюты, но предпочитаю обходиться без них».　

«Ваша жизнь дороже нам любой машины», — сказал Сталин.　

У Чкалова перехватило дыхание, внутри поднялась теплая волна. Он прижал руку к груди, хотел сказать вождю о самом дорогом, задушевном, но не смог. Безмолвно смотрел он на Сталина любящим взором. Как величайшая драгоценность, вошли в его сердце сталинские слова: «Ваша жизнь дороже нам любой машины…» Эти слова, возвеличивающие советского человека, созидателя и воина, Чкалов пронес через всю свою жизнь…　

Не было ничего фантастического в предположении, что Чкалов задумал большой перелет.　

Курьерский поезд ушел. Летчики направились к выходу. Я присоединился к ним, надеясь узнать у Чкалова, что он говорил Левченко.　

— Валерий Павлович, вы готовитесь к важному полету? Или это тайна?　

— «А если тайны нет, и это все один лишь бред моей больной души?» — пропел Чкалов слова Германа из «Пиковой дамы» и расхохотался. — Вот еще — тайна! Просто не хотим болтовни. Быть может, полет и не состоится. Поэтому, давай слово: молчать. Не только в газете, но и вообще. Понятно? Ни-ко-му!　

— Ни-ко-му! — торжественно подтвердил я.　

Было около полуночи, когда мы подошли к высокому новому дому на Ленинградском шоссе. Квартира Чкалова выходила окнами на Центральный аэродром. «Специально поселился, чтобы контролировать летную жизнь Москвы», — пошутил Валерий Павлович. Всю дорогу он рассказывал мне о своем плане большого перелета через Центральную Арктику. Машина есть, своя, советская: туполевский «АНТ-25». С таким самолетом — хоть на край света, был бы лишь тот край! Михаил Михайлович Громов еще три года назад прошел на этой «летающей цистерне» по замкнутому кругу двенадцать с половиной тысяч километров, не пополняясь горючим. Семьдесят пять часов продержался в воздухе без посадки!..　

Мне вспомнилось, что в тот самый год, когда семилетний Валя Чкалов со своими сверстниками резвился на берегу Волги, авиатор Шарский совершил первый в России беспосадочный перелет из-под Петербурга в Гатчину, на двадцать пять километров… «Следует признать неосторожным этот полет вследствие значительности расстояния и неисследованности пути», — указывал журнал «Воздухоплаватель». Прошло всего четверть века, а дальность в авиации измеряется уже многими тысячами километров.　

Мы поднялись на четвертый этаж. Чкалов коротко позвонил. «Тише, ребятки спят!» — оборвал он громкий голос Байдукова. Дверь открыла миловидная молодая женщина.　

— Проходите, полуночники, — улыбнулась она, приглашая нас в небольшую уютную столовую.　

Валерий Павлович развернул свертки. Это, действительно, были карты. Карты Арктики. От Москвы, обозначенной силуэтом островерхой кремлевской башни, вверх уходила тонкая черная линия. Чкалов разостлал карту на столе…　

В этот вечер я узнал, что летчики уже отправили просьбу о разрешении им полета через Северный полюс. Адресовали они свое письмо Серго Орджоникидзе — народному комиссару тяжелой промышленности.　

Через несколько дней товарищей вызвали в Кремль. Их встретил Орджоникидзе. «Не сидится вам, все летать хотите?» — сказал он.　

Вошел Сталин. Он поздоровался с пилотами, крепко пожал им руки и, улыбаясь, спросил:　

— В чем дело? Чего вы хотите, товарищ Чкалов?　

— Просим вашего разрешения, Иосиф Виссарионович, совершить полет к Северному полюсу.　

— Зачем лететь обязательно на Северный полюс? — несколько подумав, сказал Сталин. — Летчикам все кажется не страшным. Рисковать привыкли. Зачем рисковать без надобности?　

— Да ведь машина хорошая, мотор хороший и риска мало.　

Сталин серьезно объяснил, что условия полета у Северного полюса мало изучены. Надо хорошо и подробно все продумать и подготовить, чтобы действовать уже наверняка.　

— Наш Союз необъятен, летайте через нашу территорию, — сказал Сталин и, внимательно взглянув на летчиков, неожиданно добавил: — Вот вам маршрут для полета: Москва — Петропавловск-на-Камчатке.　

Сталинский маршрут! Необозримые арктические пространства, неизведанные области Крайнего Севера… До рассвета просидели три летчика в скромной комнате Байдукова, поглощенные идеей предстоящего дальнего перелета. И еще много ночей провели они, склонившись над картами, над книгами о полярных морях, безлюдной тундре, о суровых горных хребтах далекой северной страны.　

— Каждый из нас порознь, конечно, тоже чего-нибудь да стоит, но вместе мы можем сделать не втрое, а вдесятеро больше, чем один, — говорил Валерий Павлович.　

Это было прекрасное содружество. Чкалов — душа всех троих, огонь, порыв, отвага. Беляков — аккуратность, дисциплина, точный расчет. Байдуков — быстрая ориентировка, находчивость, природный ум. И у всех — пламенное стремление прославить Родину.　

На вечере летчиков в Центральном Доме Красной Армии Сталин, заметив Чкалова, подозвал его к себе:　

— А я думал, что вы уже на Камчатке…　

— Машина подана на горку аэродрома, — ответил Чкалов. — Мы приступаем к тренировке.　

Сталин привлек его к себе и обнял.

Летчики поселились на подмосковном Щелковском аэродроме.　

Тренировались каждый день. Испытывали «летающую цистерну» с повышенной нагрузкой, в тяжелых атмосферных условиях, проверяли приборы и механизмы.　

— Верю в эту машину, — говорил Чкалов. — Самое главное — хорошо взлететь: с полной нагрузкой самолет будет весить больше одиннадцати тонн. А за мотор я спокоен: вытянет!　

Жили отшельниками, никого не принимали, от корреспондентов прятались. «Вот закончим тренировку — пожалуйте!» Приглашали полярных мореплавателей, жадно расспрашивали: «Каков с вида остров Виктории? Льды в море Лаптевых? Возвышенности на Земле Франца-Иосифа?..» Перечитывали арктическую литературу. По утрам и поздним вечером упражнялись в радиосвязи. Ночами выскакивали на улицу с секстаном, по положению звезд исчисляли координаты.　

Их снова вызвали в Кремль. Летчики вошли в кабинет Сталина. Там были Молотов и Орджоникидзе.　

Чкалов развернул карту полета. Ломаная линия поднималась от Москвы к архипелагу Франца-Иосифа, поворачивала к Северной Земле, на бухту Тикси и Камчатку и обрывалась у Тихого океана.　

— Почему вы выбрали такой северный вариант? — спросил Сталин.　

— Он наиболее интересный, — ответил Чкалов. — Можно бы лететь и напрямую, пересекая всю страну, либо вдоль Сибирской железнодорожной магистрали, но наша машина подготовлена для полетов на Севере. Притом в Арктике есть десятки полярных станций, отличная радиосвязь, радиомаяки. Конечно, придется преодолеть значительные безлюдные пространства, но тем интереснее будет перелет.　

Прощаясь с экипажем, Сталин ласково спросил, указывая на грудь:　

— Ну, говорите по совести, как у вас там, все в порядке, нет ли там у вас червячка сомнения?　

— Нет, Иосиф Виссарионович, мы спокойны, к старту мы готовы.　

— Хорошо, пусть будет по-вашему.　

Старт ожидался в ближайшие дни. Я выехал сибирским экспрессом на восток, чтобы встретить чкаловский экипаж на финише. Нелегко мне было определить конечный пункт своей поездки: летчики в один голос утверждали, что минуют Петропавловск-на-Камчатке, пересекут Охотское море и полетят дальше, пока не иссякнет горючее… На сколько же хватит бензина, заполнившего баки краснокрылой «летающей цистерны»?　

Я обратился поочередно ко всем троим:　

— Куда мне ехать?

— В Иркутск, — решительно сказал Чкалов. — Горючего у нас достаточно до Иркутска. Езжай туда!　

— Хабаровск, — посоветовал осмотрительный Беляков. — Достигнув Амура, мы уже побьем мировой рекорд дальности полета по ломаной линии.　

Байдуков, сам того не ведая, избрал «золотую середину»:　

— Предугадать место посадки трудно, так как дистанция — огромного размера. По-моему, ехать следует в Читу или несколько восточнее.　

Я последовал совету Георгия Филипповича. В третий раз за четыре года я ехал на Дальний Восток. Мимо пробегали станции, где позапрошлым летом толпы людей восторженно встречали семерых летчиков — первых Героев Советского Союза — и спасенных ими челюскинцев.　

На шестые сутки поезд прибыл в Читу, центр Забайкалья. Я остановился в гостинице, побывал на телеграфе, радиостанции, загородном аэродроме и терпеливо ждал вестей из Москвы.　

Двадцатого июля мне подали «молнию»: «Стартовали пять сорок пять московского». Трансарктический перелет, вошедший в историю авиации под именем «Сталинского маршрута», начался.　

Вспомнив замечание Байдукова о «дистанции огромного размера», я позаботился, чтобы через двое суток иметь в своем распоряжении самолет — на случай, если «АНТ-25» опустится восточнее или западнее Читы. На аэродроме мне показали обнадеживающую телеграмму из Хабаровска: «Самолет для корреспондента будет в Чите двадцать второго».　

Томительно тянулось время. Вокруг бурлила повседневная жизнь со всеми ее радостями и невзгодами. Но миллионы советских людей, занимаясь в эти дни своими обычными делами, мысленно были с тремя бесстрашными соотечественниками: «Они летят! Летят над непроходимыми лесами, над холодной тундрой Севера, над ледовыми морями и мертвыми островами, над горными хребтами, где никогда не разносилось эхо человеческого голоса… Летят в узкой коробочке самолета, такого внушительного на земле и кажущегося хрупкой игрушкой над необозримыми пространствами Арктики. Проходят сутки, другие, а они летят и летят все дальше — с путевкой Сталина, по Сталинскому маршруту».　

Десятки радиостанций слушали волну «АНТ-25». Всевозможные технические средства были подготовлены на случай, если экипажу потребуется помощь. На маршруте перелета стояли ледоколы «Ермак» и «Русанов», в Архангельске дежурил ледорез «Литке». Рыбные промыслы мобилизовали траулеры. Самолеты северных баз подтянулись ближе к районам, через которые должен лететь «АНТ-25». Пограничники Дальнего Востока наблюдали за воздухом.

Самолет прошел остров Виктории. Он миновал район, где арктическая стихия жестоко пресекла первую попытку людей достигнуть Северного полюса по воздуху. Сорок лет назад, в июле 1897 года, шведский инженер Саломон Андрэ с двумя спутниками вылетел с Шпицбергена на аэростате «Орел». Надеясь пролететь к полюсу, Андрэ говорил: «Мы будем летать, как орлы, и ничто не сломит наших крыльев…» Попытка закончилась трагически. Только через тридцать с лишним лет выяснилась судьба Андрэ и его спутников: их останки были случайно обнаружены на острове Белый, вблизи острова Виктории; возле обледенелых трупов три десятилетия пролежали записные книжки и фотографические пленки, часть которых удалось проявить. По записям удалось восстановить картину катастрофы. Люди умирали, лишенные последнего утешения: они даже не знали, станет ли их страшная судьба когда-нибудь известна родине. «Орел» не располагал радиосвязью. Лишь спустя несколько лет человечество использовало великое открытие русского инженера Попова.　

Каждый час экипаж «АНТ-25» передавал в Москву короткие сообщения о полете. Они неизменно кончались словами: «Все в порядке». Но однажды на земле приняли тревожную радиограмму: «Высота 3700 метров. Слепой полет. Обледенение. Снижаемся, не пробив облачности». Прошло сорок минут, полных беспокойства, и снова в эфире понеслись знакомые сочетания сигналов: «Все в порядке…»　

Немного больше двадцати лет миновало с тех пор, как над Арктикой появился первый самолет: русский летчик капитан Нагурский и механик Кузнецов совершили пять полетов на гидроплане с побережья Новой Земли над Баренцевым морем. Оки искали экспедицию Георгия Седова, отправившуюся к Северному полюсу. В один из полетов Нагурский удалился за сто километров от Новой Земли; в юные годы авиации это требовало недюжинной отваги. Как изменились теперь масштабы!　

Байдуков отстукивал на радиопередатчике: «Пересекли Лену. Сегодняшний день отнял большее количество энергии у экипажа в борьбе с Арктикой. Все устали, поочередно отдыхаем. Трудности нас не пугают…» Самолет шел над Якутией, когда московская радиостанция Передала в эфир телеграмму, адресованную экипажу:　

На третьи сутки полета цель была достигнута; «АНТ-25» шел над Петропавловском-Камчатским. С высоты четырех тысяч метров к земле устремился алый вымпел, сброшенный Чкаловым: «Полет продолжается…»

Перебираюсь на читинскую радиостанцию. Наступили последние часы полета.　

«АНТ-25» пересекал Охотское море, самый опасный участок воздушного пути. Тут обычны штормы и туманы.　

В просвете между облаками Беляков разглядел темносерую массу. Берег! Самолету грозила опасность врезаться в сопки. Скорее вверх, пробить облака! Две тысячи метров, две триста, две пятьсот… Туман, туман… Резко падает температура. Крылья самолета покрываются тонкой белесой корочкой. Невинный с вида слой льда катастрофически быстро нарастает на окнах кабины, на винте. Мотор затрясся, послушная машина выходит из повиновения…　

В эти минуты читинский радист перехватывает короткую весть Байдукова: «Обледеневаем. В тумане. По маяку идем в направлении на Хабаровск…»　

Мне представился облик трех людей в кабине одномоторной машины над бушующим морем. Холодно, мрак, внизу черная бездна, и где-то близко родная, но столь опасная сейчас земля. Каждое мгновение машина может налететь на невидимые сопки…　

— Тише, — обрывает наш взволнованный шепот читинский радист. — Москва!　

Точка, тире, тире… Точка, тире, тире… Две буквы «в». Что это?　

«Ввиду тяжелых метеорологических условий перелет прекратить. Посадку произведете по своему усмотрению. Орджоникидзе».　

Чкалов повел самолет обратным курсом. Высота падала. До поверхности моря оставалось меньше ста метров.　

И вдруг летчики увидели под собой пенистые гребни волн и едва различимый в сумерках удлиненный островок. «Залив Счастья» — определил Беляков.　

Чкалов кружит над островом. Маленькие домики, на берегу — лодки. Рыбацкий поселок?.. Мотор стих. Слышен свист ветра. Внизу — низкорослый кустарник, галька, песок… Байдуков сидит за спиной Чкалова, впиваясь глазами в мелькающую землю…　

— Овраг! Овраг! — неистово кричит он.　

Чкалов и сам видит препятствие. Он делает быстрое движение, и машина, перескочив через овраг, приземляется. Под колесами стелется сухая трава, отскакивают камешки. Стоп! Летчики выскакивают из кабины. Все в порядке! Чкалов обнимает друзей: «Мы — дома!..» Но почему сбежавшиеся к самолету жители ведут себя так странно? С ружьями в руках они окружают летчиков плотным кольцом. Люди сурово и враждебно смотрят на невесть откуда появившихся летчиков. Где опустился самолет? Не ошибся ли Беляков, называя залив Счастья?.. Но вот через толпу пробирается низкорослая и полная моложавая женщина. Вскинув винчестер, она кричит: «Стойте! Откуда вы? Кто такие?» Кричит на русском языке!..　

Все это стало мне известным позже. А в тот вечер я напрасно ждал на читинской радиостанции весть о благополучной посадке. Шли часы, пробило полночь, но чкаловский экипаж молчал. Где летчики? Как удалась посадка? Никто не знал. Встревоженный, побрел я в гостиницу. Город спал. На окраинах заливались псы. Лунный свет придавал пустынным улицам таинственный вид.　

Дверь отворил заспанный швейцар, инвалид русско-японской войны. Старик был не в духе.　

— Ходят и ходят по ночам, — кряхтел он у непокорного засова. — Время, однако, много. Уснуть и не придется… Чаю согреть?　

Я стал подниматься по лестнице.　

— Погоди, погоди, — заковылял инвалид. — Поспешный ты, однако!.. Давеча хотел сказать, да запамятовал: спрашивали тебя с почты, наказывали — как придет московский, чтобы звонил к ним.　

— Давно?　

— Не очень. Минуток десяток, однако, прошло…　

Я бросился к телефону:　

— Телеграф? Старшего по смене…　

— Вам «молния» из Москвы, читаю: «Немедленно вылетайте Хабаровск и далее к месту посадки. Редакция».　

Эх, не послушался я Белякова! Был бы сейчас на две с лишним тысячи километров ближе к экипажу!.. Ясно: посадка удачная, но где? Скорее на Дальний Восток!　

На аэродроме меня ждала неприятная весть: самолет, посланный ко мне, в пути получил повреждение.　

— Есть резервные машины?　

— Как видите, чистое поле, — ответил дежурный по аэродрому.　

— А на подходе?　

— Один почтовый, но на него не рассчитывайте — возьмет груз, — предупредил дежурный, показывая на горы мешков под навесом.　

Оставалось ждать случая и поглядывать на голубое небо.　

— Идет почтовый, — сказал дежурный. — На нем летит инспектор нашего управления. Потолкуйте с ним…　

Одномоторный «Р-5» подрулил к навесу. На бипланах этого типа я летал неоднократно. Каманин, Молоков и Водопьянов на «Р-5» вывозили челюскинцев из ледового лагеря. Эта советская машина хорошо послужила нашей авиации.　

Инспектор показал пилоту на мешки и направился к зданию аэропорта. Я преградил ему дорогу и объяснил цель своего полета. Инспектор слушал со скучающим видом, но не перебивал.　

— Все это заслуживает внимания, но — увы! — кольнул он меня взглядом из-под сдвинутых на лоб летных очков и сделал выразительный жест в сторону навеса, откуда уже таскали к самолету мешки. — Груз!　

— Чтобы взять меня на самолет, придется оставить лишь часть груза, сто килограммов, даже девяносто.　

— Не могу. Кроме того, летчик — четвертого класса, он не имеет права перевозить пассажиров, — выдвинул новый аргумент инспектор. Он снял форменную фуражку, обнажив белокурую голову с прямым пробором.　

Где же я видел такую франтовскую прическу, эти колючие глаза? Неужели это он был на Камчатке?　

— Не вы были штурманом «летающей лодки», доставившей из Петропавловска в Хабаровск корреспондента «Правды» Изакова? — спросил я.　

— В тридцать четвертом? Точно — я!　

— Может быть, вспомните, как я передавал в последнюю минуту пакет с материалами?　

— Старый знакомый, оказывается. Любопытная встреча!..　

Мгновение он помолчал и затем крикнул грузчикам:　

— Сбросьте сто кило, полетит пассажир.　

Летчик четвертого класса оказался старательным и покладистым.　

— К вечеру будем в Хабаровске, — пообещал он.　

«Р-5» летел над Забайкальем. Между сопками вились, сверкая на солнце, рельсы сибирской магистрали. Сокращая путь, пилот часто расставался с железной дорогой и вел самолет прямым курсом над бесконечной темнозеленой тайгой. Тень самолета бежала вдогонку по верхушкам деревьев. Взору открывались неисчислимые лесные богатства восточных районов страны. А какие сокровища таят их недра!　

Мы опустились на аэродроме возле города Свободного.　

— Не слышали, где сделал посадку Чкалов? — спросил я механика, заправлявшего машину горючим.　

— Какой-то остров. Удд, что ли?　

— Где?　

— Остров Удд, в Охотском море, — повторил механик.　

Такое могло только присниться! «АНТ-25» опустился на маленьком острове севернее Татарского пролива, между Сахалином и материком, за сто с лишним километров от Николаевска- на-Амуре. На том самом острове, где я уже однажды был!　

Четыре года назад я в течение трех месяцев путешествовал по Дальнему Востоку. Из Хабаровска я спустился вниз по Амуру, побывал в лесной гавани вблизи Николаевска, на рыбных промыслах и новом консервном комбинате в устье великой дальневосточной реки.　

Инженер Охинских нефтяных промыслов соблазнил меня предложением: добраться из Николаевска на Сахалин с попутным зверобойным ботом. Ранним августовским утром мы вышли в Татарский пролив. Обычно бурный и хмурый, в тот день он был удивительно спокоен. К вечеру, оставив позади островок Кевос, бот подошел к острову Лангр и пришвартовался у пристани зверобойного комбината. Директор комбината, бывший москвич, пригласил пассажиров переночевать у него; провести несколько часов в уютном домике на острове было куда приятнее, чем оставаться на ночь в каюте, пропахшей белушьим жиром.　

Утром мы распрощались с гостеприимным хозяином. Не прошло и двух часов, как рулевой вызвал капитана на мостик: впереди по курсу вытянулась гряда льдов. Откуда в этих широтах летом, в августе, появился лед? Зверобои недоумевали. По видимому, лед пригнало ветром от Шантарских островов, из юго-западной части Охотского моря.　

Осторожно мы приблизились к белой гряде. Проскользнуть не удалось, а столкновение со льдами могло окончиться для нашего малютки-бота весьма печально.　

— Придется укрыться за тем вон островком, — показал капитан. — Переждем, пока унесет льды.　

— Какой это остров? — спросил я, втайне радуясь неожиданному приключению. — Он обитаем?　

— Остров Удд. Я бывал там. Невзрачный островок! Растительности мало. Небольшой поселок, человек на сто. Живут гиляки, русских едва ли десяток…　

— Чем же они занимаются?　

— Известно чем — рыбой!　

Бот обогнул остров Удд и вошел в укрытую бухточку. Капитан порылся в свертке ветхих карт, вытащил лист с оборванными углами и отыскал на нем эту бухту.　

— Залив Счастья, — улыбнулся он. — Любят же моряки красивые названия! «Ожидание», «Провидение», «Желание», «Уединение»… Вот, извольте, — «Счастье»!.. Впрочем, возможно кому-нибудь посчастливилось укрыться в этой бухточке от шторма…　

С палубы открывался весь остров — поросший мелким кустарником кусочек суши с отлогими песчаными берегами. На веревках, протянутых между кольями, гроздьями висела вяленая рыба. Вокруг ветхих шалашей, у дымных костров, с визгливым лаем носились мохнатые и грязные собаки. На деревянной изгороди сушились сети. У самого берега покачивалась лодка-плоскодонка. На корме сидел босоногий старик-гиляк в широкополой соломенной шляпе, с трубкой в зубах и перебирал снасти.　

— Здорово, дядя! — окликнул капитан. — Подай, однако, лодку.　

— Здрясь, здрясь! — засуетился старик, приветливо снимая шляпу и обнажая удивительно черные, блестящие волосы. — Однако, можно… Сичас… — не выпуская трубки из зубов и коверкая слова, приговаривал он.　

Легко и ловко старик поднял массивные длинные весла, в несколько взмахов достиг бота и ухватился за борт.　

— Табак в артель, однако, привез, сахар, соль привез? — спрашивал он, протягивая капитану жилистую руку.　

— Это, дядя, другой бот развозит — кошельковый номер два, он на Лангре стоит, завтра сюда будет, однако. А мы на Сахалин, в Москальво идем. Рыбы много, однако?　

— Так-так-так, — забормотал старик, не отвечая на вопрос. — Садись, однако…　

Мой слух уже свыкся с приговоркой «однако», уснащающей кстати и некстати речь дальневосточных старожилов.　

— Съездим на остров, — предложил капитан.　

Вокруг неприятно пахло рыбой. Под ногами блестели на песке серебристые чешуйки. У костра две гилячки распластывали горбушу. Внутренности они швыряли собакам. Псы дрались за лакомые куски, вырывая друг у друга клочья свалявшейся шерсти.　

С интересом присматривался я к незнакомому островному быту и сожалел о скором окончании нашего путешествия. Расставаясь с островом Удд и заливом Счастья, я мысленно говорил — «прощай», хотя надо было сказать: «До свидания, до скорого свидания!» Но мог ли я тогда предвидеть, что спустя четыре года опущусь на гидроплане в заливе Счастья, и едва ли не та же плоскодонка доставит меня на знакомый берег острова Удд…　

Уже темнело, когда «Р-5» подрулил к зданию хабаровского аэропорта.　

— Вот и прибыли, как вам хотелось, — сказал летчик.　

Теперь надо раздобыть другую машину и скорее на остров Удд…

III

Дежурный хабаровского аэропорта огорошил меня: сухопутные машины на Удд не летают, сообщение поддерживается гидросамолетами.　

Почему же не ходят сухопутные? Смог же Чкалов посадить на острове огромную машину?!　

— Так то Чкалов! — нравоучительно заметил дежурный. — Советую обратиться в гидропорт.

Оттуда ответили: все самолеты отправлены в Николаевск- на-Амуре и на Удд. Что делать? Не садиться же на пароход, который будет тащиться до низовьев Амура трое суток!..　

Спустя час я сидел в знакомом операционном зале хабаровского телеграфа, ожидая, когда в Москве у прямого провода появится вызванный мною представитель редакции; телефонная связь между столицей и Дальним Востоком в то время только устанавливалась. Внезапно аппарат ожил, и по ленте побежали буквы.　

— Представитель «Правды» у провода, — сказал оператор.　

Я передал о своих затруднениях. Необходима помощь редакции, чтобы получить гидросамолет пограничной охраны. На ленте появился ответ: сейчас позвоню редактору… ждите…　

Лента снова пришла в движение: все сделано… хабаровским пограничникам отправлена телеграмма… редакция просит предоставить вам гидросамолет… действуйте…　

Я направился к выходу. В полуосвещенном вестибюле нервно расхаживал человек с дорожным чемоданчиком. Его фигура показалась мне знакомой. Луч света упал на его взъерошенные волосы.　

— Темин! Откуда и куда?　

— Какая встреча! Вы тоже туда? — закричал фотокорреспондент, многозначительно подчеркивая последнее слово.　

Виктор Темин в день чкаловского старта вылетел из Свердловска на восток: редакция поручила ему фотосъемку экипажа «АНТ-25». Он опустился в хабаровском аэропорту четырьмя часами раньше меня.　

— Такая неудача! Последняя «гидра» улетела чуть не на глазах, — горевал Темин. — Боюсь, что застрянем: на завтра нет никаких надежд. Нам хотя бы самую захудалую «шаврушку».　

— Послушайте, Виктор, — что бы вы дали за гидросамолет?　

— Всё! — не задумываясь, воскликнул он с жестом старого трагика.　

— Даже вашу драгоценную пленку?　

— Три катушки, пять… Десять! Весь запас!　

— Хорошо. Завтра вы будете на острове Удд. Интересно, как вы будете там работать без пленки?..　

— Вы шутите, шутите! — схватил он меня за плечи.　

— Без шуток: завтра вы увидите Чкалова и сделаете потрясающие снимки. Вероятно, вы будете первым фотокорреспондентом, когда-либо посетившим остров Удд…　

Рано утром морской бомбардировщик, похожий на гигантскую чайку, оторвался от поверхности амурской протоки и плавно поднялся над великой дальневосточной рекой. «Летающую лодку» вел командир отряда пограничной авиации. Я сидел в открытой кабине на месте второго пилота. В носовом отсеке устроился Темин. Временами небольшой люк перед нами приподнимался, и показывалась голова моего неожиданного спутника. Он нацеливался «лейкой» и, ежась от порывистого ветра, крутил и щелкал, щелкал и крутил… Внизу сверкала под солнцем широкая лента Амура. Виднелись речные суда, казавшиеся игрушечными, рыбацкие лодки-скорлупки и вереницы плотов, похожих на спичечные коробки. Параллельно руслу через леса и поля тянулась серая полоска шоссе. Оно выбежало из чащи и устремилось вперед, теряясь в голубоватой дымке.　

Командир гидроплана показал рукой налево.　

— Ком-со-мольск! — раздельно прокричал он.　

Летом 1932 года на левом берегу Амура, возле небольшого селения, с пароходов сходили веселые, полные энергии, юноши и девушки. Высаживались рослые и предприимчивые москвичи и ленинградцы; коренастые и строгие сибиряки; мечтательные украинские девчата; скромные, голубоглазые белоруссы; подвижная и шумная молодежь закавказских республик; черноволосые, стройные сыны и дочери Средней Азии; псковитяне, одесситы, астраханцы, харьковчане, туляки…　

С рюкзаками и мешками на плечах они собирались на берегу, пытливо разглядывая пустынную местность, которую им предстояло обжить и освоить. Они шли покорять глухую тайгу, корчевать вековые деревья, прокладывать дороги через леса и сопки. Шли строить новый дальневосточный город. Этот город должен был стать достойным советской молодежи, его уже назвали — Комсомольск.　

И вот этот город подо мной. Видны прямые улицы, квадраты площадей, сады и цветники. Темными жучками пробегают автомашины. Окна домов сверкают отблеском солнечных лучей. Прямоугольные, строгие здания заводов соединены с городом полосками шоссейных дорог.　

И снова — глушь, тайга. Я поворачиваюсь назад и провожаю взглядом дивный, словно чудом возникший город, пока не расплываются на туманном горизонте его здания, речной порт, пути железной дороги, связывающей Комсомольск со всей страной.　

Безостановочно развертывается широкая лента реки. Изредка промелькнет песчаный либо лесистый островок, прибрежное селение с деревянной пристанью на плаву, и опять тянутся таежные просторы.　

Левый берег поднимается все выше, по крутым зеленым склонам сбегают ручьи. На западе, сколько видит глаз, нет никаких признаков человеческого жилья; можно итти неделями, не встречая живой души; разве что попадется одинокий охотник… В этой вековой тайге нашел недавно гибель мой друг, отважный морской летчик Саша Святогоров, заблудившийся в тумане.　

Природа щедро окрасила этот край. Под лучами солнца леса, сопки и воды принимают то нежно голубой, то сиреневый, то бледнорозовый оттенок.　

Амур круто поворачивает влево и быстро уходит от нас. Летчик бросает взгляд на часы и дважды разжимает кулак: до Николаевска десять минут полета.　

Справа показался небольшой мыс, а на другом берегу — строения. Деревянные домики спускаются к самой реке. Порт окутан дымками пароходов. Это — Николаевск-на-Амуре.　

Мы с Теминым спешим на телеграф. На скамейке возле пестрого цветника, разбитого перед зданием, сидит человек в кожаной куртке и перебирает какие-то бумаги. Он поднимает голову, и мы узнаем Белякова.　

— Александр Васильевич! Вы здесь?　

— Как видите, — улыбнулся Беляков.　

— А Валерий Павлович, Байдуков?　

— На острове. Я приехал говорить с Москвой, сейчас возвращаюсь. Вы какими способами добирались?　

— От Читы до Хабаровска на «Р-5», а сюда «гидрой»; она ждет на реке. Полетим вместе?　

— Отлично. На торпедном катере утомительно, полтора часа меня трясло.　

Между Николаевском и островом Удд за эти два дня установилось регулярное движение пограничных гидропланов и торпедных катеров. Делегации из города везли летчикам подарки — ящики с вином, папиросы, корзины со свежей и копченой амурской кетой. Николаевский телеграф принимал сотни приветствий.　

— Вот везу, еще не разобрался, — помахал Беляков толстой пачкой телеграмм.　

Опять «летающая лодка» понеслась над Амуром. Затем мы пересекли прибрежную часть материка и оказались над Татарским проливом. Впереди темнело Охотское море, справа были видны берега Сахалина. А вот и острова: маленький Кевос, кажущийся безлюдным; Лангр с его зверобойным комбинатом и пристанью; наконец, узкий и продолговатый остров Удд. Скоро географам придется внести изменения на карты: Удд, Лангр и Кевос получат новые наименования: Чкалов, Байдуков, Беляков.　

«Летающая лодка» описывает плавный круг над островом. На берегу, где я высаживался четыре года назад, стоит, раскинув красные крылья, чкаловский самолет; чудится, что вот-вот он взлетит и устремится в высь… Вздымая фонтаны, «летающая лодка» бежит по заливу Счастья. Стали на якорь. От берега двинулась плоскодонка. Старый гиляк, медленно взмахивая веслами, повез нас к острову. Моя первая поездка на Удд повторялась…　

На фюзеляже чкаловского самолета еще не высохла яркая надпись: «Сталинский маршрут». Она появилась вчера утром, после первой ночи, проведенной экипажем на острове. А в полдень на Удд прилетел с материка капитан пограничных войск и передал летчикам московскую телеграмму:　

Чкалов, Байдуков и Беляков узнали, что им присвоено звание Героя Советского Союза…　

Командир «летающей лодки» осмотрелся вокруг и пожал плечами:　

— Как Чкалов ухитрился посадить машину на этой рыхлой гальке? Редкостная посадка! А вот, кажется, и он сам…　

Навстречу нам по тропинке поднимался Чкалов. На нем была коричневая кожанка с орденом Ленина, белая косоворотка, брюки с темными масляными пятнами. Он ускорил шаг и весело крикнул:　

— Здорово! Наконец-то прибыли! Газеты нам привезли?　

Он сердечно обнял гостей, для каждого у него нашлось приветливое слово.　

— Что говорят о нас? Жаль, вот, погода под конец подпортила, а машина — золото, горючего осталось на добрую тысячу километров. Были бы за Хабаровском!　

На пригорке стоял одинокий бревенчатый домик. Из трубы вился сизый дымок.　

— Наша хата, — рассказывал Чкалов. — Хороша у нас хозяйка — Фетинья Андреевна. Фамилия ее Смирнова, но зовут больше — тетя Фотя. Это она нас винчестером едва не попотчевала. Приняла за диверсантов…　

Появляется Байдуков. Опоясанный патронташем, в высоких резиновых сапогах, перекинув через плечо двухстволку, он возвращается с охоты. На озерках острова водятся крохотные и тощие кулики. Охотник несет на веревочке связку худосочных птичек.　

— Теперь мы провизией до самой Москвы обеспечены, — хохочет Чкалов и обращается к полной круглолицей женщине, стоящей у порога дома. — Готовьте, тетя Фотя, противни, Ягор куликов волочит… Ой, смех! Ну и Ягор!　

Спешить нам пока некуда. Обед длится часа два. Фетинья Андреевна расстаралась на славу; угощает «шаньгами» — громадными пирогами с рыбой, мясом, капустой и кашей; дальневосточной рыбой во всех видах — жареной, маринованной, копченой, соленой; заливным поросенком с хреном; аппетитными сластями. На столе — бочонок с брагой, густой, пенистой и хмельной. Чай хозяйка подала «по-московски»: крутой, крепкий.　

За обедом я узнал, как встретили чкаловский экипаж на острове. Было это так.　

Смеркалось. Стоял густой туман. Фетинья Андреевна Смирнова, жена начальника рыбного промысла «Пойми», занималась домашними делами. Вдруг послышался нарастающий гул; похоже было, что над островом кружит самолет. Женщина выскочила на улицу. Мимо проходил охотник-гиляк по имени Пхейн. «Какая-то машина летает. Сходим, надо выяснить», — сказала Фетинья Андреевна. Они поднялись на пригорок. Из тумана вынырнул огромный самолет с красными крыльями; таких они никогда не видели. Он пронесся над самыми крышами домов. Ездовые собаки с воем метались по улице.　

Недоумение женщины росло. Самолеты были редкими гостями в районе Удда; они проходили обычно стороной, по воздушной трассе между Охинскими нефтепромыслами на Сахалине и Хабаровском. Зачем здесь эта машина? Уж не японцы ли?! Люди встревожились.　

Самолет продолжал кружить. Фетинья Андреевна испуганно вскрикнула: на плоскостях она разглядела нерусские буквы; то были опознавательные знаки «NO-25», но Смирнова не разбиралась в них. «Японцы! Неспроста они прилетали!..» — решила женщина и созвала народ. Взрослые побежали за оружием, детям и подросткам наказали не выходить из домов. Двое промысловых рабочих, не глядя на ночь, отчалили на лодке к соседнему острову Лангр, чтобы по телефону известить оттуда николаевских пограничников.　

Все видели, как машина опустилась километрах в двух от поселка. Люди побежали к ней. Остановились шагов за полтораста и стали незаметно окружать. Незнакомый самолет стоял на галечной отмели. Возле него ходили трое.　

Сердце Фетиньи Андреевны стучало. Таинственные летчики тихо переговаривались — слов не было слышно. Тогда она подняла винчестер и окликнула незнакомцев. В ответ послышалась родная русская речь. Свои, советские!.. Машинально она продолжала держать винчестер наготове.　

— Здорово, товарищи! — приветливо сказал баском широкоплечий незнакомец в кожанке. — Подходите! Мы — из Москвы, товарищи!　

«Товарищи!» Всё объяснило это слово…　

— Машина — советская, стало быть?　

— Наша, советская! — отозвался Чкалов.　

Смущенно, пряча за спину оружие, жители острова подошли к пилотам, расспрашивали о причинах неожиданной посадки, жали руки. У самолета встала добровольная охрана. Машину закрепили: дул порывистый ветер.

Фетинья Андреевна и ее муж — кореец Тен Мен-бей — пригласили экипаж к себе. Летчики медленно брели к поселку, превозмогая усталость: они не спали двое с половиной суток.　

— Лодка на Лангр отплыла, — сказал Тен Мен-бей. — Скоро в городе узнают, что вы у нас в гостях.　

Фетинья Андреевна напоила летчиков крепким чаем; есть им не хотелось.　

— Поспать бы теперь часиков пятнадцать, — потянулся Чкалов.　

Все трое погрузились в глубокий сон.　

А в этот час радиостанции настойчиво вызывали самолет, в эфире неслись сигналы: РТ-РТ-РТ-РТ… Но никто не откликался.　

Первое сообщение о благополучной посадке было получено от пограничников. Через несколько минут Москва узнала: беспосадочный трансарктический рейс успешно завершен.　

Поздней ночью в домике Фетиньи Андреевны я дописывал первую корреспонденцию с острова. Рассветало. Чкалову не спалось, его мучила жажда. Вот он поднимается с меховых шкур, разостланных на полу, жадно пьет воду из ковша. Возвращаясь, тихонько пробирается к широкой постели, где рядышком спят Байдуков и Беляков. Валерий Павлович подтягивает спустившееся одеяло, бережно укутывает друзей и с нежностью в голосе шепчет:　

— Ну что за драгоценные ребята! Егорушка… Саша…　

— Любишь их, Валерий Павлович?　

— Еще спрашиваешь! Как таких не любить!　

А ведь он, пожалуй, никогда не сказал бы им в глаза о своем чувстве…　

Круглые сутки дальневосточные саперы строили деревянную площадку для взлета «АНТ-25». Чкалову удалось превосходно посадить самолет, но вторично рисковать, взлетая, не следовало. Из Николаевска привезли доски, гвозди, инструменты. Восточный берег острова представлял небывалое зрелище. Старые морские капитаны, не раз посещавшие этот район Охотского моря, проходя мимо острова ночью, могли вообразить, что сбились с курса: на кусочке суши, длиной в двенадцать километров и около тысячи метров в поперечнике, где кроме керосиновых ламп не бывало иного освещения, протянулись ослепительные гирлянды электрических огней. У берега разгружались баржи. Люди переносили по мосткам длинные доски; другие укладывали их ровными рядами на прибрежной гальке. Бросая свет на волны, по берегу сновали грузовые автомашины. Тарахтели тракторы. Дымили походные кухни. На побережье выстроились десятки белых палаток. Открылся пункт первой помощи. Протянулись провода полевого телефона. Поднялись мачты двух радиостанций… Три-четыре раза в сутки я отправлял в редакцию короткие сообщения — к великой зависти Виктора Темина; ему оставалось лишь мечтать о временах, когда с такого островка можно будет передавать изображения по радио. Наконец, фотокорреспондент не выдержал: засняв все, что представляло интерес, он вылетел в Москву.　

Чкалов знал, что я во сне и наяву вижу совместное возвращение на борту «Сталинского маршрута». Валерия Павловича не смущало, что самолет рассчитан только на трех человек. — «Понадобится, посажу хоть шестерых — машина поднимет», — говорил он. Но взять пассажира прямо с острова он не мог: чтобы взлететь с ограниченной по размеру площадки, машину надо было разгрузить до предела.　

— Вот что: дуй в Хабаровск и жди нас, дальше полетим вместе, — предложил Чкалов.　

Два часа непрерывной качки на торпедном катере по водам Охотского моря и Амура, четыре часа в кабине рейсового гидросамолета, — и я снова в Хабаровске. На другой день прилетел　«АНТ-25».　

IV

Настал час старта на запад, в Москву. А что, если Валерий Павлович раздумает? Вдруг в последнюю минуту я получу «отставку»? Но нет: на аэродроме, окруженный толпой провожающих, он замечает меня и укоризненно качает головой:　

— Еще не в машине? Скорей занимай место в глубине кабины, будешь за второго пилота…　

«Четвертый член экипажа», как назвал корреспондента Байдуков, не ждет вторичного приглашения и быстро взбирается по стремянке.　

— Чем я могу быть полезен? — спрашиваю у Байдукова. — Что делать в полете?　

Георгий Филиппович отмахивается:　

— Вот не было печали! Занятие ему выдумывай!..　

— Примечай всё, записывай, — говорит Беляков.　

Чкалов вскочил на складной стул, высунулся из кабины:　

— Спасибо, дорогие наши дальневосточники! Спасибо за дружбу, за помощь, за любовь!　

— Привет товарищу Сталину!.. Иосифу Виссарионовичу — привет от дальневосточников! — проносится над аэродромом.　

Взревел мотор. Валерий Павлович оглядел кабину: «Пошли!»　

Блеснули трубы оркестров, побежали мимо фигуры провожающих, странно накренились аэродромные здания; темноголубая извилина Амура капризно устремилась в высь. «АНТ-25» на крутом вираже обходил город. Машина трижды качнулась с крыла на крыло. Отдав традиционное приветствие Хабаровску, Чкалов снова обвел взглядом кабину, кивнул русой головой. Самолет лег на курс и набирал высоту.　

Я раскрыл тетрадь и сделал первую запись в «Дневнике перелета»:

Путь до столицы Чкалов поделил на четыре беспосадочных этапа. Сегодня мы должны быть в Чите, завтра — в Красноярске, послезавтра — в Омске; оттуда — пятнадцать часов полета до Москвы, самый длинный этап.　

Погода резко изменилась: солнце исчезло, все вокруг помрачнело, машину поглотил туман. Но не будет же он тянуться вечно! Из Читы передали: «Ясно, полная видимость». Перед стартом Беляков коротко рассказал мне о маршруте:　

— В случае облачности надо будет пробиваться к солнцу. По пути — высокие сопки, отроги Хинганского хребта, и слепой полет на небольшой высоте опасен.　

— А почему нельзя итти над железной дорогой?　

— Вы ведь проезжали через сибирские туннели, летали над ними… Представьте: идем мы по железке, вдруг накрывает туман, а впереди — невидимый туннель. Мы не успеем набрать нужной высоты, чтобы перескочить через гору…　

Действительно, туман поджидал нас сразу за Хабаровском. Продолжаю свои записи:　

Сжавшись в кресле, я печально наблюдал за альтиметром. Долго ли продлится погоня за солнцем?.. Кто-то потянул меня за плащ. Это — Беляков. Он показал на рюкзак, висевший подле меня, и написал на клочке бумаги: «Выньте теплые носки». Я хочу подняться, но не хватает сил: тело словно удесятерилось в весе; поднимаю руку до уровня плеча и не могу удержать… Что со мной? Взгляд падает на альтиметр: пять тысяч метров. Точно стальные, обручи обхватили лоб и грудь, сжимаясь медленно и беспощадно. «Кислородное голодание!» — мелькает мысль. Я слышал о нем от летчиков и авиационных врачей, но не думал, что пребывание на большой высоте связано с такими мучительными ощущениями. Однако надо держаться, не киснуть, не проявлять своей слабости. Пробую дышать реже. Худо, худо!.. Пять тысяч пятьсот…　

Покосился на Белякова и не узнал: штурман надел маску и через трубочку вдыхает живительный кислород. Мне бы хоть чуточку! Со сжавшимся сердцем вспоминаю: на самолете кислородные приборы только для троих, а я — четвертый, случайный, определенно лишний… Нет, только не последнее! «Лишнего» экипаж оставит на первом же аэродроме: тогда вместо «собственного корреспондента» на борту «Сталинского маршрута» я стану пассажиром медленно плетущегося экспресса… Держаться до конца, не выдавать своих переживаний! Мне кажется, что воздух с чудовищной силой давит со всех сторон на тело. Шум, заунывный гул, какой-то непонятный звон в ушах… Отчего так сильно дрожат ноги?　

Байдуков наклоняется к командиру, что-то говорит, поглядывая в мою сторону. Оба они еще не пользуются кислородом: длительная тренировка выручает летчиков. О чем они совещаются? Может быть, Байдуков хочет отдать мне свой кислородный прибор?　

Глубокая апатия овладевает мною. Забыть всё, уснуть… Чкалов поворачивает голову, смотрит на меня насупившись, складка между бровей углубилась. Я пытаюсь выдавить подобие улыбки, но вижу испуг на лице Байдукова. Он тормошит Чкалова, опять показывает на меня. Впрочем, теперь мне все безразлично. Мутнеющим взором смотрю исподлобья в окошечко: самолет на мгновение выскочил из облаков, но тут же снова погрузился в серую мглу. На альтиметре: шесть тысяч метров. Байдуков медленно и осторожно пробирается ко мне. Зачем?..　

Впоследствии я узнал, как пристально наблюдал он за моим поведением; в «Записках пилота» Байдукова я прочел короткий рассказ «Спецкор без кислорода»:　

Чкалов согласился. Тотчас после этих слов, которых я, разумеется, не мог услышать, мотор утих, стрелка альтиметра пришла в движение, и самолет устремился вниз. Я ничего не понимал, но и не старался понять. Дыхания, свободного дыхания!..　

В разрыве облаков показались зеленые склоны сопок. Заметно потеплело. Беляков снял кислородную маску. Байдуков строил веселые гримасы и подмигивал мне, но Чкалов был серьезен. На горизонте блеснула знакомая полоска Амура. Мы опять оказались в Хабаровске.

— Почему вернулись? — спросил я, когда мы под проливным дождем выбрались из кабины.　

— Почему, почему? — передразнил Чкалов. — Из-за тебя, милый, ну тебя к чорту! Ведь ты без кислорода мог скапутиться там, наверху…　

Он говорил грубовато и с досадой, но в его голосе не было и нотки зла, раздражения, желания обидеть. А через несколько секунд этот человек с большим сердцем, вмещавшим и мужество и доброту, уже шутил:　

— И как это мы забыли, что корреспондентам тоже нужен кислород!　

Я неуверенно доказывал, что не следовало из-за меня возвращаться: конечно, без кислорода трудно, но терпеть можно…　

Свой рассказ «Спецкор без кислорода» Георгий Филиппович закончил так:　

На другое утро «АНТ-25» снова стартовал на запад. Предательские облака развеяло, горы были открыты. Одиннадцать часов полета, и мы опустились на читинском аэродроме. Следующий вечер застал нас на берегу Енисея, в Красноярске. Отсюда путь «АНТ-25» пролегал над безлесными равнинами Западной Сибири.　

— Ну, Егорушка, нынче твой день, — сказал перед стартом Чкалов.　

В полуденной дымке проплыл Новосибирск; новые индустриальные гиганты раскинулись по обоим берегам широкой Оби. Началась Барабинская степь — без конца и края, с синеватыми кружками и овалами озер. Испуганные гулом мотора, из камышей взлетали стаи гусей и уток.　

Снизившись до двухсот метров, Чкалов передал штурвал Байдукову, а тот убавил высоту еще наполовину. «АНТ-25» шел над самой травой. Байдуков оживился и с любопытством оглядывал степь, глаза его приняли мечтательное выражение.　

— Валерий! — позвал он, отметил ногтем на карте точку, подле которой пролегла красная линия маршрута, и показал в окошко:　

— Здесь!..　

«Тарышта, разъезд Омской ж. д.» — прочел я на карте надпись Байдукова. Внизу промелькнули три-четыре домика, станционные здания. Около тридцати лет назад на этом глухом разъезде, в семье железнодорожника Филиппа Байдукова родился мальчик, которого назвали Егором. Детство его проходило в степи, на озерах; тут и развилась в нем страсть к охоте, к далеким путешествиям и приключениям, о которых подчас занятно рассказывали удивительные люди, забредавшие на одинокий сибирский разъезд. Свесившись с полатей, мальчуган слушал рассказы бородатых дядей о зверином царстве — дремучей тайге, о многоводных реках, текущих на север, в ледовые моря, о горах, где находят золотые самородки с детскую голову… «Вот бы повидать!..»　

Однажды восьмилетний Егорушка вскочил на подножку товарного вагона и уехал в сторону ближайшего города. Два года он прожил в детском интернате, затем стал работать подручным кровельщика в паровозном депо. Жизнь привела его в будничный мир: окружающее ничем не напоминало детских мечтаний… Какой кудесник смог бы тогда предсказать ему его будущее — испытателя самолетов, участника замечательных воздушных рейсов, генерала советской авиации.　

Восемнадцати лет Байдуков совершил первый самостоятельный полет в Севастопольской летной школе, куда его послала учиться комсомольская организация. Окончив школу, он испытывал новые конструкции самолетов, питая особое пристрастие к тяжелым многомоторным машинам. Он научился безукоризненно пилотировать в тумане, ночью, и сам Чкалов называет его теперь «богом слепого полета»…　

Прощай, Тарышта! Скоро Омск, и снова тысячные толпы, как в Хабаровске, Чите и Красноярске, встретят летчиков. Байдукова ожидает свидание с отцом и матерью, с друзьями юных лет.　

Чкалов ушел в глубь кабины и дремлет в кресле второго пилота. Сидя подле Байдукова на масляном баке, я вижу как с небольшого озера поднимается стайка уток. В глазах Байдукова вспыхивают азартные огоньки. Самолет настигает стаю. Внизу и по сторонам мелькают серые комочки. Удар! Самолет вздрагивает. Чкалов беспокойно открывает глаза: — Что такое?　

— Пустяки! Вероятно, задели крылом птицу…　

— Выше, выше! — жестом показывает Чкалов.　

Впереди — еще одна сибирская река: Иртыш. Быстро приближается большой город. Здесь экипаж задерживается на лишние сутки, к великой радости омичей. Машину готовят к последнему этапу — в Москву.　

Большой день! «Сталинский маршрут» сегодня возвращается в столицу, где Сталин напутствовал летчиков в далекий рейс. В кабине уже пятеро: Чкалов захватил с собой из Омска авиационного инженера Стомана, который участвовал в тренировочных испытаниях и готовил «АНТ-25» к арктическому перелету. Медленно тянется время. Самолет идет в сотне метров от земли. Где-то горят леса, ощущается запах дыма. Сквозь мглу на пепельном небе проглядывает оранжевый шар солнца. Стенки кабины нагрелись. Нестерпимый зной. Чкалов, сидящий у штурвала, сбросил кожанку, остался в одном свитере. Он проглотил горсть омских ягод, выпил бутылку «Нарзана».　

Степи кончились. Летим над лесистыми предгорьями Уральского хребта. В долинах и на склонах лепятся поселки, пасутся стада, дымят заводские трубы. Какие богатства извлекаются из этих гор! Не шутя утверждают, что в недрах Урала таятся почти все элементы менделеевской таблицы…　

Мы поднялись на полторы тысячи метров. Ветер изменился, и скорость возросла.　

— Волга! — раздается возглас Валерия Павловича.　

Как дорога эта река сердцу Чкалова: у Волги он родился и рос; на Волге рождались крылатые мечты русоволосого озорного подростка и юноши.　

Москва близко. Командир «Сталинского маршрута» садится за штурманский столик, пишет рапорт Иосифу Виссарионовичу Сталину: «Мы летели с Вашим именем в сердцах. Сознание того, что маршрут перелета был дан Вами, вдохновляло нас и помогало преодолевать все трудности. Вы были почетным штурманом нашего маршрута…»　

Затем Чкалов снова берется за штурвал: он взлетел со Щелковского аэродрома, он и посадит там «АНТ-25». Радиограмма из столицы: «К 17 часам — быть в Щелкове». Передаю листок Чкалову. Он несколько раз пробегает текст, лицо у него сосредоточенное, строгое, губы сжаты.　

— Кто будет на аэродроме? — говорит он. — А вдруг товарищ Сталин?!.　

Внизу набегают подмосковные города и поселки. Вот и Ногинск — родина Белякова.　

— Дома, — кричит штурман и приглашает товарищей переодеться.　

Лётные комбинезоны сняты, на втором пилоте и штурмане — белоснежные русские рубашки, вышитые красивыми узорами. Только Чкалов не сменяет одежды, в которой он проделал весь путь. Взгляд его устремлен вперед.　

«Сталинский маршрут» над Москвой. Провожаемый с земли тысячами и тысячами глаз, самолет пересекает столицу на полукилометровой высоте, идет вдоль Ленинградского шоссе и улицы Горького к Красной площади, к Кремлю, описывает полукруг, и вот уже показалось Щелковское шоссе. Мчатся вереницы автомобилей. На аэродроме — толпы людей, знамена, оркестры.　

Момент приземления почти неуловим. Машина останавливается в полукилометре от трибун, мотор тихо рокочет.　

— Вылезайте все, буду подруливать, — приказывает Чкалов.　

Не ожидая, пока принесут стремянку, прыгаем с плоскости. В самолете остается один Валерий Павлович.

— Сколько летели, Саша? — спрашивает Байдуков у штурмана.　

— Четырнадцать часов двадцать минут.　

По полю к самолету мчатся несколько автомобилей. Они останавливаются в десятке метров. Чкалов глушит мотор и также прыгает с крыла на землю.　

В группе людей, вышедших из автомобилей, товарищ Сталин.　

Чкалов хочет что-то сказать, но Сталин, весело и дружески улыбаясь, широко раскинув руки, крепко, как отец любимого сына, обнимает и целует летчика. Иосиф Виссарионович передает Чкалова в объятия Ворошилова, делает шаг к смущенным Байдукову и Белякову, обнимает их.　

Все направляются к трибунам. Сталин расспрашивает летчиков об их пути, о последнем этапе, о самочувствии. Чкалов начал было деловито и обстоятельно докладывать, но Иосиф Виссарионович останавливает его жестом.　

— Вам надо отдохнуть, — говорит он. — Ведь вы устали.　

Навстречу бегут празднично одетые дети, у них большие　

букеты. Увидев Сталина, они на миг восторженно замирают, потом бросаются к нему, окружают, протягивают букеты. Иосиф Виссарионович, лаская детей, советует:　

— Дайте все цветы героям — Чкалову, Байдукову и Белякову.　

Орджоникидзе вопросительно смотрит на Стомана и меня: «Откуда появились еще двое?»　

— Ведущий инженер самолета и корреспондент «Правды», — представляет Беляков.　

— Наша авиационная промышленность строит самолеты с запасом, — шутливо замечает Байдуков — Кабина рассчитана на троих, а летело пятеро.　

Орджоникидзе погладил усы, рассмеялся…　

Бурной овацией встретили москвичи на трибунах появление Сталина, его соратников и чкаловской тройки.　

Орджоникидзе и Ворошилов выступают с трибуны… Машинально раскрываю блокнот, но вспоминаю: подробное описание встречи дадут редакционные товарищи. Моя корреспондентская работа на этом перелете почти закончена; остается один только очерк — «С героями в Москву…»　

На трибуне — Чкалов. Сила, всегда таящаяся в нем, сейчас проявляется в страстной речи, рвущейся из сердца. Его слова обращены к вождю:　

— Мне здесь хочется сказать, товарищ Сталин, что нас не три человека, а нас тысячи человек, которые так же могут выполнить любой ваш маршрут… На таких машинах мы сумеем покрыть любое расстояние, выполнить любое задание, которое даст нам наш великий Сталин!

V

Еще на острове Удд и в пути к столице Чкалов продумывал план нового беспосадочного перелета. Он поставил своей задачей проложить воздушный путь из Москвы в Соединенные Штаты Америки через Северный полюс. Честь открытия трансполярной воздушной магистрали, кратчайшего пути между материками, должна принадлежать советским летчикам!　

Вернувшись из арктического рейса, Чкалов и его друзья провели месяц на берегу Черного моря, в Сочи. Товарищ Сталин, отдыхавший на даче возле Сочи, пригласил летчиков к себе.　

Чкалов заговорил о своих планах перелета через Северный полюс. Сталин сказал, что к этому полету надо основательно подготовиться: как следует изучить метеорологические условия центрального Полярного бассейна, увеличить число метеорологических станций. С таким делом нельзя рисковать, надо действовать наверняка, без «авось».　

Летчики жили уверенностью, что получат разрешение на трансполярный перелет, и продолжали готовиться; инженеры во главе с конструктором А. Н. Туполевым совершенствовали «АНТ-25». Миновала осень, шла к концу зима, и тут произошло событие, которое укрепило надежды Чкалова.　

В пасмурный мартовский день 1937 года из Москвы вылетела на север советская воздушная экспедиция. Флагманскую машину «СССР Н-170» вели Водопьянов и Бабушкин; арктические летчики Молоков, Алексеев и Мазурук пилотировали три других воздушных корабля. Экспедиция, возглавляемая О. Ю. Шмидтом, прибыла на остров Рудольфа — самый северный в архипелаге Франца-Иосифа, на восемьдесят второй параллели. В девятистах километрах от Северного полюса была оборудована база и аэродром на ледовом куполе. Экспедиция ждала хорошей погоды, чтобы совершить прыжок с острова Рудольфа на лед в центре Полярного бассейна.　

Двадцать первого мая «СССР Н-170», стартовав с острова Рудольфа, спустя шесть часов достиг Северного полюса. Четырехмоторный самолет сел на ледяное поле. Тринадцать человек — летчики и полярники — выскочили из кабины. Они стояли на «вершине мира». Папанину, Ширшову, Федорову и Кренкелю предстояло провести несколько месяцев на пловучей льдине, где обосновалась станция «Северный полюс».　

Первые же наблюдения показали, что льдина дрейфует со скоростью полмили в час; за два дня ее увлекло за двадцать пять миль на юг. Полярники установили радиосвязь и передавали в Москву результаты научных наблюдений. Между Землей Франца-Иосифа и американским побережьем появился важный метеорологический пункт. Отсюда четыре раза в сутки поступали сводки о состоянии погоды в центре Полярного бассейна.　

В эти весенние месяцы мне довелось летать с Чкаловым, Байдуковым и Беляковым порознь. Серию «воздушных прогулок» открыл Георгий Филиппович, не прекращавший испытательской работы; в то время он испытывал скоростные бомбардировщики, выпускаемые столичным авиационным заводом.　

Мы взлетели с заводского аэродрома. В задней кабине сидел военный инженер, в носовую поместили меня. С двумя парашютами, в широком меховом комбинезоне я едва протиснулся через нижний люк кабины. Байдуков переговаривался со спутниками по внутреннему телефону.　

Поднялись до четырех тысяч метров. На горизонтали Байдуков дал полные обороты моторам и, весело крикнув — «держись!», перевел самолет в пике. Машина молниеносно пронеслась тысячу метров, выравнялась, вошла в правый боевой разворот, потом в левый, опять спикировала, и снова началось: рывок вперед, прыжок вправо, влево, носом вниз… Не знаю, видел ли летчик-испытатель землю так отчетливо, как я сквозь стекла штурманской кабины. Земля неслась на меня с сумасшедшей скоростью. По закону притяжения тело мое должно было вывалиться из кресла и упасть в переднее углубление кабины, но я держался в кресле, чувствуя, как могучая сила прижимает меня к спинке. Не успев в полной мере вкусить «прелесть» новых ощущений, я услышал насмешливый голос Байдукова: «Жив? Идем на посадку…»　

Полет занял лишь пятьдесят минут, но дал достаточно впечатлений для корреспонденции «Испытание бомбардировщика»; кстати сказать, летчикам и инженерам я откровенно признавался, что ее можно было с успехом озаглавить «Пятьдесят страшных минут…»　

Спустя неделю мне удалось полетать с Валерием Павловичем. Народный комиссариат тяжелой промышленности подарил Чкалову комфортабельный двухместный самолет. Летчик вел легкую, окрашенную в нежный кремовый цвет машину над каналом имени Москвы. Лишь несколько дней назад новая водная артерия впервые соединила столицу с Волгой. У Химок раскрылась чарующая панорама: строгие линии берегов канала, искусственные озера — водохранилища, бетонные громады шлюзов… На иных шлюзах еще не были убраны леса, там работали строители. Чкалов резко снижался, на крутом вираже дружески махал им рукой; с земли в ответ подкидывали шапки.　

Горизонт потемнел: «Московское море»! По огромному водному зеркалу сновали лодки и моторные катеры. «Пойдем вверх по Волге», — написал мне Чкалов. Но нелегко было отыскать волжское русло в этом «море», разлившемся до горизонта, затопившем леса и луга, образовавшем островки и мысы. Повернули к Москве. Чкалов вел самолет над самым каналом, едва не касаясь колесами воды. «Красавец — канал!» — первое, что сказал Валерий Павлович, выходя из машины на аэродроме. Распростившись с ним, я заторопился в редакцию: там ожидали корреспонденции «Воздушная прогулка над каналом».　

Следующий полет был с Александром Васильевичем Беляковым. Мне предоставили возможность увидеть репетицию воздушного парада. Беляков в качестве штурмана большой авиационной группы собирал самолеты в воздухе за Москвой и выводил их к центру столицы. Тут уже не минуты, а секунды решали успех. С хронометром в руках, поддерживая непрерывную радиосвязь с командирами колонн, штурман стягивал к себе воздушные корабли. А через несколько дней, первого мая, одновременно с полуденным боем часов на Спасской башне Кремля, над Красной площадью показался головной самолет: Беляков вел воздушную армаду.　

Вскоре мне выпала большая удача: участие в полете на побитие международного рекорда скорости. Летчик Кастанаев закончил испытания мощного четырехмоторного самолета. Машина обладала значительной скоростью, большим радиусом действия и могла брать многотонный груз. Утверждали, что сочетание этих качеств делает самолет непревзойденным.　

На борту находилось семь человек. В кабине лежали мешки с песком — пять тонн. Байдуков и Кастанаев договорились вести машину посменно; Георгий Филиппович взял на себя также воздушную навигацию. Стартовав с подмосковного аэродрома, Кастанаев прошел над астрономической обсерваторией, где спортивные комиссары засекли время, и взял курс на юг, к Мелитополю. Там, на подходе к Крыму, ровно в тысяче километров от Москвы, находился второй пункт спортивных комиссаров. Полет проходил на высоте четырех тысяч метров. Достигнув южного пункта наблюдения, Кастанаев положил машину на обратный курс. Примерно через семь часов после старта самолет снова появился над Москвой. Дистанцию в две тысячи километров, имея груз в пять тонн, экипаж покрыл со скоростью более двухсот восьмидесяти километров в час. Это был новый международный рекорд.　

В тот же вечер, поздравляя Байдукова с успехом, Валерий Павлович таинственно прошептал: «Есть надежды!» Конечно, речь могла итти не о чем ином, как о трансполярном перелете, мечтой о котором жил Чкалов.　

После высадки воздушной экспедиции на Северном полюсе интерес к Арктике возрос необычайно. Радиограммы с «вершины мира» читались с жадным интересом. Выражение «погода делается в Арктике» понималось иными буквально, и они следили за понижением температуры на полюсе с такой заинтересованностью, словно это могло непосредственно отразиться насостоянии погоды в зоне Москвы и, вызвав похолодание, лишить ранних дачников обычных удовольствий…　

Вечером двадцать пятого мая я позвонил к Чкалову.　

— Валерия вызвали в Кремль, Георгий Филиппович ушел с ним, — ответила жена Чкалова. — Я скажу, что вы звонили.　

Прошло часа полтора. Неужели экипаж не получит разрешения на полет? Нет, им не откажут, ведь все же подготовлено… Звонок прервал размышления. Я услышал голос Чкалова, полный радости и торжества:　

— Полет разрешен! Товарищ Сталин дал согласие… Мы только что из Кремля… Саша тоже сидит у меня. Скорее ко мне!..　

В кабинете Валерия Павловича были беспорядочно разбросаны карты сибирского побережья, центральной Арктики, американского Севера. Клубы табачного дыма окутали летчиков. В их голосах звучало радостное возбуждение. Они намечали неотложные дела на ближайшие дни. Беляков записывал: перегнать самолет в Щелково… самим переселиться на аэродром… вызвать инженеров и метеорологов… связаться со станцией «Северный полюс»… договориться с астрономическим институтом… поручить врачам подготовить запас продовольствия… раздобыть литературу об Аляске и Северной Канаде…　

— Совершенно ясно, почему нам раньше не разрешали лететь через полюс, — сказал Чкалов. — Сперва надо было организовать в центре Арктики научную станцию.　

— Ты то в Кремле едва не проговорился! — улыбнулся Байдуков. — Докладываешь Иосифу Виссарионовичу, а я чувствую: вот-вот выпалишь, что мы в прошлом полете чуть было не соблазнились сменить курс и рвануть к полюсу. Вовремя я тебя за рукав потянул…　

— Ладно, ладно, будет! — поморщился Чкалов.　

— А потом ты опять увлекся, стал говорить, что подготовка к полету уже, мол, сделана. У меня внутри так и похолодело… Выходит, мы самовольно готовились?!　

— А товарищ Сталин? Он только рассмеялся: «Я об этом раньше знал…» Он все видит, даже нас не позабыл…　

Чкалов воодушевился, вспоминая сталинские слова:　

— Иосиф Виссарионович спрашивает: «Вы говорите, что выбор «АНТ-25» правилен? Все таки один мотор — этого не надо забывать». А я отвечаю: «Мотор, товарищ Сталин, — отличный, нет оснований беспокоиться. К тому же один мотор — сто процентов риска, а четыре мотора — четыреста»… Тут все засмеялись. Сталин задал еще несколько вопросов, немного задумался. «Я, — говорит, — за». У меня сердце заколотилось: «Летим!» Записали решение. Сталин сказал: при первой угрозе опасности — прекратить полет. Я только и мог ответить, что мы оправдаем доверие правительства.　

— Сделаем, — поддержал Беляков.　

— Вот еще, друзья, дело, — вспомнил Чкалов. — Кто нам поможет организовать связь со стороны Америки? Хорошо послать специальных людей.　

— Михаил Беляков, брат Александра, справится, — предложил Байдуков. — Он сейчас в Париже, на конференции метеорологов. Пусть выедет в Вашингтон.　

— Дельно! Ну, а еще кто? — спросил Валерий Павлович и неожиданно повернулся ко мне: — Не угодно в Америку? Можно будет хорошо поработать для газеты, а заодно помочь в организации связи. Думаю, редакция не откажет?　

На другой день я стал собираться в путь.　

«Сталинский маршрут» уже стоял на стартовой горке аэродрома. Вблизи алели крылья его родного брата — второго экземпляра «АНТ-25», на котором экипаж Михаила Михайловича Громова тренировался к рекордному полету на дальность.　

— Дольше задерживаться нельзя, советую выезжать, — сказал мне Чкалов. — До встречи в Америке!　

Вечером я выехал в Западную Европу. А на рассвете восемнадцатого июня Чкалов, Байдуков и Беляков стартовали со Щелковского аэродрома.

VI

Я впервые расстался с Родиной и оказался за советским рубежом. Пройдет несколько дней, и я увижу Америку. Какой предстанет она моим глазам?　

«Хищнический империализм американцев», — вспоминал я слова Ленина. В годы первой мировой войны американские миллиардеры нажились больше всех. «На каждом долларе — ком грязи от «доходных» военных поставок… На каждом долларе следы крови…», — писал Владимир Ильич в 1918 году.　

Я ехал в империю всемогущего доллара, в страну величайшей капиталистической эксплоатации и порабощения человеческой личности.　

Мне не было известно, сколько времени придется провести на чужбине — неделю, две или больше; какие районы Соединенных Штатов доведется посетить; какие стороны политики, экономики, социального уклада предстоит увидеть…　

Американцы представлялись мне трудоспособным и деловитым народом. Но каким образом, рядом с первоклассной техникой, созданной этим народом, процветает там средневековое ханжество и интеллектуальное убожество, культивируются суды Линча, расовая ненависть, тысячами уничтожаются в резервациях индейцы, а гангстеры управляют городами и посылают своих ставленников в сенат и конгресс?　

Экспресс «Митропа» пересекал Германию. Неприветливо выглядели безлюдные станции. Редко слышались оживленные, веселые голоса: фашизм наложил на уста печать молчания, а в сердца вселил страх. Грохоча на стрелках, поезд подкатил к главному вокзалу Берлина. На перроне застыли мрачные фигуры жандармов, слонялись голодные носильщики, десятка полтора встречающих. Не было и тени шумного оживления, свойственного вокзалам больших городов.　

Купив в станционном киоске «Берлинер цейтунг ам миттаг», я принялся отыскивать в газете сообщения о чкаловском перелете. Над самым ухом заскрипел голос вокзального охранника, он требовал вернуться в купе. В вагоне я снова перелистал газету: телеграммы из-за границы, портреты мордастых «фюреров», берлинская хроника, реклама патентованных брюкодержателей, статья по расовому вопросу… Неужели нет ничего о перелете?.. На пятой странице — фотоснимки каких-то самолетов и два широких столбца текста: «Полеты вокруг Германии». А ниже — четырехстрочная заметка: «Русские летчики, отправившиеся в Америку, вчера около полуночи находились в двухстах километрах от Северного полюса». И все!..　

Последнее мое знакомство с нравами гитлеровской Германии произошло на бельгийской границе. Желчный таможенный чиновник потребовал вынести мои вещи из вагона для осмотра. Я ответил, что еду транзитом, в Германии не останавливался и не намерен никуда выходить. Чиновник позвал жандарма, снял с полки мой чемодан и вытряхнул содержимое на диван. Он знал, что не найдет ничего предосудительного, но хотел причинить хоть какую-нибудь неприятность советскому пассажиру.　

— Что здесь? — спросил чиновник, заметив среди вещей книгу; это была «Одноэтажная Америка» Ильфа и Петрова.　

— Книга.　

— Какая книга? А что в этой книге?　

Он перелистал страницы, вероятно надеясь отыскать что- либо компрометирующее.　

— Через Германию нельзя возить книги, — хмуро заявил гитлеровец.　

В девять часов вечера экспресс прибыл на парижский вокзал Сен-Лазар. По улицам французской столицы бежали крикливые газетчики:　

— Русские летчики над Америкой! Северный полюс побежден!..　

Корреспонденты телеграфировали из США: «Советский самолет, пилотируемый Чкаловым, Байдуковым и Беляковым, пролетел без посадки по маршруту: Москва — Баренцово море — Северный полюс — «Полюс недоступности» — северное побережье Канады и пересек материк в направлении к побережью Тихого океана…»　

Я безнадежно опаздывал к финишу. «Нормандия» уходила на другой день, и лишь через шесть суток я мог очутиться в Нью-Йорке.　

Специальный поезд доставил пассажиров «Нормандии» в Гавр. Состав вкатился под навес грандиозного зала. Со стороны моря его ограждала металлическая стена с круглыми окошками — точь в точь пароходные иллюминаторы.　

— А где «Нормандия»? — спросил я попутчика-француза.　

— Как где? Вот же она!　

«Металлическая стена» оказалась обшивкой «Нормандии». У трапа моряк делил пассажирский поток на три неравных ручья. Мелкая рыбешка шла косяками на корму, в третий класс. Самодовольные киты и хищные акулы проплывали в апартаменты первого класса.　

— Турист-класс, — громко сказал моряк, бегло взглянув на мой билет, и небрежным жестом передал меня другому моряку, занимавшему пост у верхнего конца трапа. Мальчики в красных куртках сопровождали пассажиров в каюты.　

Не успел я оглядеться, как в каюту вбежал маленький клерк из бюро обслуживания и заговорил на неплохом русском языке:　

— Могу вас поздравить с победой русских летчиков. Очень приятно, что они натянули нос всем скептикам…　

— Что, есть радио?　

— Первое известие из Портланда было еще в полдень. Сейчас принесу вам экстренные выпуски гаврских газет.　

Под невероятно искаженными портретами Чкалова, Байдукова и Белякова воспроизводилась «радио-молния»:

В тот же вечер единственный советский пассажир «Нормандии» с огромным чувством гордости за Родину и соотечественников слушал радиопередачу:

Мутной свинцовой зыбью колыхалась Атлантика. Гигант-пароход несся наперерез волне. Далеко на английском берегу замигал огонек маяка. Прощай, Европа!　

Скорость возросла, и корпус «Нормандии» вздрагивал, как живое существо в лихорадке. Это были остатки вибрации, которую не предвидели конструкторы при постройке; она проявилась в первых же рейсах. Французские газеты сообщали о вибрации в мягком, оправдывающем тоне; английские, напротив, с нескрываемым злорадством не щадили красок на описание «лихорадочных» ощущений, испытываемых пассажирами «Нормандии». Соперничая с французскими судостроителями, бросившими вызов британскому мореплаванию на Атлантике, англичане соорудили новый океанский гигант — «Куин Мэри». Началась безудержная конкуренция, рекламное бахвальство, взаимное заманивание пассажиров. Французская «Компани женераль трансатлантик» не на шутку встревожилась, что вибрация может отпугнуть клиентов, и «гордость морского флага Франции» срочно вернули в док, чтобы избавить пароход от тряски. Недавно реконструированная «Нормандия» снова возобновила рейсы. Но полностью устранить вибрацию так и не удалось.　

Пассажиры разбрелись по каютам, барам, кино. В просторном читальном зале было безлюдно. Одинокий старик, зевая с каким-то скрипом, рассматривал иллюстрированный журнал. Я заговорил с ним — семидесятилетний отставной чиновник из Вашингтона, он возвращался домой после путешествия по Европе. «Хотелось перед смертью побывать в странах наших предков», — ироническим тоном сказал американец. «Довольны поездкой?» — спросил я. — «Скука! Музей, картины, старые вещи! Большая антикварная лавка! Бессмысленно истратить и неделю на все эти Франции, Италии, Англии и Скандинавии…» Единственно, что импонировало ему из всего виденного в двухмесячном путешествии, были пароходы. Путь в Европу он проделал на «Куин Мэри», а возвращается «Нормандией», чтобы сравнить: где лучше… кормят. Говоря о «французской кухне», старик плотоядно причмокивал.　

На одной из стен была изображена крупная карта Атлантики, пересеченная голубой полоской маршрута «Нормандии»: Гавр — Саутгемптон — Нью-Йорк. Над полоской помещалась миниатюрная модель парохода, которая незаметно передвигалась по маршруту, указывая местонахождение «Нормандии».　

На столиках читального зала были раскиданы иллюстрированные проспекты, воспевающие достоинства «Нормандии». Пассажиры приглашаются в бассейны для плавания, на открытые теннисные корты, площадки для игр; в гимнастических залах тучным путешественникам предоставляется возможность сбавить жир, разъезжая на неподвижных велосипедах, шлюпках и деревянных лошадках; к услугам религиозных — англиканский пастор, католический ксендз и еврейский раввин, добросовестно отправляющие богослужение… Если вам надоело бесцельно разгуливать по палубам, вы можете посидеть в застекленном зимнем саду среди тропических растений; до полуночи на пароходе открыты магазины, продающие предметы роскоши; функционирует госпиталь, где по соответствующей таксе производятся операции — от удаления зуба до ампутации верхней или нижней конечности; радиотелефонная станция за известную мзду свяжет вас с любым пунктом земного шара… Путешествуя на «Нормандии», вы можете развлекаться, объедаться, жиреть, худеть, молиться своему богу, болеть и даже, пользуясь услугами радио, послать букет цветов к именинам тети, жительствующей в Марокко или Патагонии… Проспекты благоразумно умалчивали о стоимости «всевозможных услуг». К чему, скажем, напоминать, что трехминутный разговор по радиотелефону с Европой или Америкой обходится в большую сумму, чем месячный заработок квалифицированного рабочего США.　

Однако рекламируемые соблазны не привлекают пассажиров на «Куин Мэри» и «Нормандию». Путешественники предпочитают находиться в пути лишние два-три дня, но платить подешевле. В Европе не нашлось достаточно пассажиров, чтобы раскупить хотя бы половину из трех с половиной тысяч мест «Нормандии». Во всех трех классах набралось меньше девятисот человек, три четверти кают пустовали: у людей нет свободных денег.　

Этот рейс, как и предшествовавшие, совершался на многомиллионную государственную дотацию, которую получает «Компани женераль». За все расплачивались французские налогоплательщики.　

Между нашим, «туристским», и первым классом, где в роскошных апартаментах поместились американские и европейские богачи, была непроходимая стена. Такая же стена отгораживала третий класс. Ничто не должно было тревожить покой плутократов.　

Если бы людям было дано проникать взором в недалекое будущее, мы увидели бы «Нормандию», застрявшую в дни второй мировой войны в нью-йоркском порту. Фашистские диверсанты подожгли океанский гигант. С «Нормандии» была снята баснословно дорогая обстановка и отделка, и пароход превратили в военный транспорт. А после войны «Нормандию» распилили на части — в металлический лом…

VII

Истекали пятые сутки трансатлантического рейса. Ранним утром я поднялся на верхнюю палубу. Она была влажной, как после обильного дождя. Ветер гнал полосы густого тумана. Справа временами проглядывал берег. Замедлив бег, «Нормандия» входила в гавань. В сероватой пелене тумана промелькнула каменная фигура женщины, вся в зеленых пятнах. Из сизой мглы показался Манхэттэн, центральная часть Нью-Йорка. Каменные нагромождения зданий уткнулись вершинами в облака. Казалось, там все недвижно и мертво. Туман навис над городом, как тяжкое дыхание заключенных в нем миллионов людей.　

Я прибыл в Соединенные Штаты Америки.　

По каменным ущельям таксомотор пробирался от берега Гудзона на Шестьдесят первую улицу, к особняку Генерального консульства СССР.　

Шел теплый дождь. Пешеходы прятались под навесами витрин и в подъездах. На перекрестках полицейские в черных резиновых плащах, властно взмахивая рукой, пропускали потоки автомашин. Лязг и грохот надземной железной дороги, резкие сирены полицейских машин, рев автомобильного стада, короткие свистки на перекрестках, выкрики газетчиков и оглушительные голоса радиорепродукторов сливались в неистовый раздражающий шум.　

Подходил час второго завтрака — ленча. У людей, пережидавших дождь под прикрытием, и у тех, кто бежал по улицам, подняв воротник, были нетерпеливые, озабоченные, напряженные лица. С рекламных щитов и плакатов в суетливую толпу стреляли большущими голубыми глазами стандартные блондинки, прославляя ароматную жевательную резинку, гигиеничные купальные костюмы, непревзойденную мазь для обуви и томатную пасту, гарантирующую долголетие. Над серой бензиновой колонкой склонился пятиметровый румяный джентльмен и торопливо выплевывал световые буквы; перекувырнувшись несколько раз в воздухе, они становились в ряд, образуя фразу: «Здесь обслуживают с улыбкой». Рекламные надписи отличались глупостью и пошлостью.　

Шофер повернул ручку автомобильного приемника. Репродуктор сердито уркнул, и низкий гортанный голос заныл надрывную песенку: «Как хорошо, что день долог». Похоронная мелодия сменилась лихой чечоточной дробью.　

— Сиксти ферст стрит, консулат дженераль ю-эс-эс-ар, — сказал шофер, останавливаясь у пятиэтажного особняка. Над дверью сверкали Серп и Молот…　

Мне не пришлось пробыть в Нью-Йорке и часа.

— Наши летчики гостят в Вашингтоне, — сказал консул. — Вы можете отправиться туда самолетом.　

Длинный многоместный автобус авиационной компании повез трех пассажиров в аэропорт Нью-Арк. Пробежав минут двадцать по улицам, автобус нырнул в широкий тоннель. Рядом, по параллельным дорожкам, разделенным белыми полосами, мчались легковые и грузовые автомобили. Спуск прекратился, и машина понеслась по гладкой и прямой подводной дороге. Мы находились под Гудзоном. Дорога пошла на подъем. Вдали показалось окошечко дневного света. Оно росло, и, наконец, автобус выскочил на другую сторону реки. Это был соседний штат — Нью-Джерси, со своими законами и порядками. Штат Нью-Йорк остался позади, за Гудзоном. Еще через четверть часа автобус приблизился к крупнейшему аэропорту Америки. Мы проехали мимо десятка стандартных серых ангаров. Бетонированные дорожки паутиной раскинулись на четырехугольнике летного поля.　

Клерк проводил пассажиров внутрь четырнадцатиместного «Дугласа». «Пайлот» и «копайлот» (второй пилот) прошли в свою кабину. Зажглась надпись: «Прикрепитесь к сиденью и не курите». «Дуглас» пошел на взлет.　

Одиннадцать мест на самолете пустовали. Как и «Нормандия», американские воздушные линии переживали плохие времена. Подросток, обслуживающий пассажиров,[7] спросил трех людей, сидевших в креслах: не требуются ли газеты и журналы.　

Я взял увесистую пачку в тридцать с лишним страниц. На первой полосе был помещен портрет мрачного субъекта лет под сорок, снятого крупным планом, а вокруг разбросано несколько его мелких фотографий в разных позах. Я подумал, что газета рекламирует модного киноактера. На следующей странице снимок изображал его в обществе невзрачной особы с испуганными глазами; он тянется к ней, сложив губы для поцелуя, но женщина отстранилась, загораживаясь рукой. Дальше я увидел мрачного джентльмена в стальных наручниках; его обступают дюжие полисмены с расплывшимися физиономиями. Четвертая страница: неизвестный распростерся на полу, запрокинув голову… Кадры из нового кинобоевика?… В ширину всех восьми столбцов протянулся заголовок: Калифорния мэрдер…[8] Вероятно, в Голливуде состряпали очередной фильм из жизни американских бандитов?　

Болтливый попутчик, делец из Лос-Анжелоса, захлебываясь от непонятного восторга, тыкал толстым пальцем в газету и рассказывал об арестованном накануне калифорнийском разбойнике-садисте, который изнасиловал и убил трех маленьких девочек. Преступлениям негодяя было посвящено четыре страницы. Газета смаковала все эти ужасы. Остальные газеты, исключая прогрессивных, так же были наполнены сенсационными корреспонденциями о поведении и настроениях калифорнийского изверга. Какой-то пронырливый репортер удостоился у него приема в тюрьме, и газеты печатали наглое «интервью за решеткой».　

Мой спутник, просмотрев все четыре страницы, заметил критически: «Обыкновенные снимки, ничего оригинального. Вот в наших калифорнийских газетах, у Херста, будьте уверены, подано как следует. Старик знает дело, у него ловкие парни!..» Он словно гордился, что страшное преступление произошло не где-нибудь, а в его родных краях.　

Искушенному американскому читателю эти снимки, разумеется, представлялись ординарными. Незадолго до того газетное объединение «Скриппс-Говард» провело конкурс на лучшие документальные фотографии, показывающие «жизнь без прикрас». Первые премии были присуждены за кадры, изображавшие смерть. Фото распространялись в миллионных тиражах вместе с рассказом премированного нью-йоркского репортера: «Я ехал по Медисон-авеню и снимал уличное движение. Внезапно машина с четырьмя людьми на полном ходу свернула на тротуар и врезалась в стену. Я успел вовремя нажать кнопку». На снимке: исковерканный «Форд», три «самых свежих» трупа в страшных позах и смертельно раненная женщина сокровавленным лицом.　

Другую премию получила серия снимков «Смерть в воздухе». Рекламный дирижабль фирмы резиновых изделий готовился к отлету. Погода была ветреная. На старте группа людей удерживала дирижабль веревками. По команде они отдали концы, но трое стартовых на мгновение замешкались, и их подняло в воздух. Несчастные растерялись и не спрыгнули в первую же секунду. Повисшие на стропах три человека удалялись от земли. Один за другим они выпускали из рук спасительную веревку и, падая с большой высоты, разбивались насмерть вблизи «счастливого» фоторепортера…　

Изображения и описания катастроф на суше, на море и в воздухе, пыток, истязаний, кровавых и омерзительных злодейств уже в тридцатые годы преподносились американскому народу в ошеломляющих дозах. Фильмы о преступниках, уголовные романы вошли в моду. Спустя несколько лет Голливуд и американская пресса достигнут гигантского размаха в массовом развращении зрителей и читателей. Киноконвейер станет выбрасывать целые серии фильмов «жизни без прикрас», потворствующих самым низменным инстинктам. «Двести смертей! Двести трупов! Двести застреленных, удавленных, разбившихся, зарезанных, сожженных, отравленных, заколотых, убитых током, разорванных на куски…» Американская кинопромышленность станет одним из главный орудий развращения и отупления народа…　

«Дуглас» приближался к столице США. Мы летели над местностью, густо пересеченной светлыми полосами автомобильных магистралей. Из зелени торчали фабричные трубы. К заводским корпусам лепились однообразные домишки. Показался большой город. Среди садов и зданий, украшающих центральные района Вашингтона, заметно выделялся своей архитектурой Белый Дом — резиденция президента Франклина Делано Рузвельта.　

В кабине вспыхнула предупреждающая надпись: «Привяжитесь!» Самолет клюнул носом и круто пошел на снижение, пассажиры ахнули… Лишь недавно на воздушных линиях, соединяющих страну со столицей, закончилась двухдневная забастовка летчиков; они протестовали против условий посадки на вашингтонском аэродроме. В большинстве случаев пилоты вынуждены заходить на посадку с той стороны, где возвышаются две фабричные трубы; эта помеха грозит катастрофой. Фабриканта уговаривали перенести трубы. Учуяв запах долларов, он потребовал в качестве компенсации баснословную сумму. Клочок земли, на которой расположена фабрика, — его собственность, и авиационные компании отступили. Забастовка повлияла на фабриканта в том смысле, что его аппетиты возросли непомерно. Все остается по прежнему: подлетая к аэродрому, летчики проносятся над ненавистными трубами, пикируют и у самой земли выравнивают машину. Риск — немалый… Таково было одно из первых уродств капиталистического строя, с которыми мне довелось столкнуться в Соединенных Штатах.　

Только теперь, на восьмой день после выезда из Москвы, используя быстрейшие способы передвижения, я прибыл в столицу США. Восьмой день! Впрочем, наши отцы тратили на такое путешествие недели. А у Чкалова воздушный рейс из Москвы в Соединенные Штаты: через Северный полюс занял двое с половиной суток! Спустя десять лет воздушная дорога между двумя материками будет измеряться часами. Какие еще скорости узнает наше поколение?　

«Мировые герои»… «Победители магнитных джунглей»… «Величайшее событие в анналах авиации»… «Привет советским летчикам — завоевателям полюса!» — с такими плакатами рабочие делегации встречали русских пилотов на пути из Калифорнии в Вашингтон.　

Нетерпеливо ждал я в советском посольстве возвращения Чкалова, Байдукова и Белякова: они были на приеме у Рузвельта. Казалось, много-много недель прошло с того часа, как я простился с Валерием Павловичем на Щелковском аэродроме. Вдруг послышались мягкие шаги, и донесся милый голос: «Где же наш москвич?» Я бросился навстречу Чкалову.　

— Boвремя прикатил, нечего сказать, как раз к шапочному разбору… Ну, только без обиды, я же шучу, — ласково сказал он, улыбаясь лучистыми глазами. — А мы прямо из Белого дома.　

Чкалов находился под свежим впечатлением встречи с Рузвельтом. Президент принял летчиков у себя в кабинете, расспрашивал о трудностях полета, самочувствии и здоровье.　

— Большой он человек, — задумчиво сказал Валерий Павлович.　

Пять лет назад Рузвельт был избран президентом Соединенных Штатов Америки. Вскоре, по его инициативе, между СССР и США были установлены дипломатические отношения. В прошлом году, когда истек четырехлетний срок президентских полномочий, американский народ вторично избрал Рузвельта на высший пост в стране. В то время, разумеется, никто и не думал, что, вопреки историческим традициям США, Рузвельт еще дважды будет избран президентом и его назовут «великим сыном американского народа».　

Вошел Байдуков, веселый, оживленный. Он успел за эти дни окончить рукопись о перелете через полюс. «Рашен копайлот», как называли его американцы, писал в поезде на пути с Запада в Вашингтон. Американские издательства осаждали Байдукова предложениями срочно выпустить его книгу. Георгий Филиппович не отказывал, но предупредил, что советские читатели первыми узнают о подробностях перелета. На другой день пакет с рукописью Байдукова ушел в Москву, в редакцию «Правды».　

— Тяжелый был перелет, — сказал Чкалов. — Намного тяжелее прошлогоднего, но зато и много интереснее. Вот приедем в Москву, возьмемся с Егором и Сашей за кое-какие материалы и подумаем о новых делах.　

— Куда же теперь?　

— Говорю: подумаем! Не станем же сидеть, сложа руки…　

Пилотам принесли почту; как и во все эти дни, она была обильна. Одна из телеграмм особенно растрогала экипаж:　

Нам вспомнилась гостеприимная русская женщина, приютившая экипаж «Сталинского маршрута» на маленьком острове в Охотском море. Теперь слава Чкалова и его товарищей снова гремела по всему миру. О новом подвиге пилотов узнала и Фетинья Андреевна. Спустя час радиостанция Вашингтона передавала через Европу ответную телеграмму летчиков на остров Чкалов.　

Приветствие с Охотского моря настроило Чкалова на веселый лад. Он рассказывал смешные и трогательные эпизоды первых дней пребывания в Америке. Вспомнил о торжественном шествии по улицам Портланда, близ которого опустился «Сталинский маршрут». Увенчанные гирляндами цветов, летчики проходили через городской центр. Им бросали букеты, венки, кричали «хур-рэй». Среди шума и приветствий на английском языке Чкалов отчетливо услышал русскую речь: «Да пустите же меня к ним! Я — своя, я — вятская…»　

Валерий Павлович обернулся и увидел немолодую женщину, она протягивала к нему руки. Чкалов попросил пропустить ее.　

— Родимые! Да я же ваша — русская! Двадцать шесть лет тут живу, а говорить не разучилась… Дайте хоть посмотреть на вас, на родных! — восклицала женщина, бросаясь от одного к другому.　

Перед отъездом пилотов в Вашингтон к ним обратились солдаты ванкуверского аэродрома: нельзя ли получить на память что-либо из находившегося в кабине самолета? Летчики роздали советские консервы из неприкосновенного запаса. Некий делец, узнав об этом, сокрушался: «Можно было сделать удачный бизнес: разложить консервы в маленькие коробочки и продавать эти сувениры, скажем, по полдоллара».　

«Сталинский маршрут» приземлился на военном аэродроме. Вблизи находился особняк бригадного генерала Джорджа Маршалла, начальника военного округа. Бесцветный провинциальный генерал превосходно учел ситуацию. Он хорошо знал, как сильна в американских условиях реклама, искусственная популярность, создаваемая прессой, пресловутое «паблисити». Маршалл не упустил случая и пригласил советских летчиков поселиться у него. С этого часа редкий снимок в газетах обходился без долговязой сухощавой фигуры бригадного генерала из Ванкувера. Он давал пространные интервью репортерам и неизменно сопутствовал трем русским на торжественных встречах и приемах. Джордж Маршалл добился цели. Пребывавший многие годы в безвестности, провинциальный генерал был теперь, наконец, замечен… Вскоре он выскочит в заместители начальника, а затем и в начальники генерального штаба американской армии. После смерти Рузвельта, когда военщина и банкиры захватят важнейшие посты в государственных учреждениях США, генерал Маршалл проявит неудержимую склонность к дипломатической карьере. Он станет государственным секретарем США и автором пресловутого плана закабаления европейских народов американским империализмом.　

Летчиков ждали в Нью-Йорке. Чкалов принял последнее, перед отъездом, приглашение на завтрак вашингтонского национального Клуба прессы. Из клуба он вернулся мрачным и возмущенным. Произошло нечто, лишившее его обычного расположения духа. За пышным завтраком корреспондент нью- йоркской газеты высказал вслух недовольство: почему на прием приглашены женщины-журналистки? Удивленный Чкалов попросил объяснения. Ему сказали, что женщин, наравне с неграми, не принимают в члены клуба. «Ведь журналисты-негры в Вашингтоне есть!» — заметил летчик. «Да, немало, но в клуб им доступа нет и, надеюсь, не будет», — грубо отрезал нью- йоркский корреспондент.　

Возвращаясь обратно в посольство пешком, Чкалов стал свидетелем типичной сценки. В шикарной парикмахерской развалился в кресле упитанный джентльмен. Пока мастер-негр брил белого клиента, старик-негр склонился к его ногам и чистил башмаки, а мальчик-негр листал перед глазами «босса» журнал с картинками. У входа в парикмахерскую висела стандартная табличка: «Только для белых». Чкалов кипел от негодования.　

— Не знал ты, что ли? — удивился Байдуков.　

— Знал-то знал, а теперь и увидел. Своими глазами! Что же это за люди, если они себе подобных не признают за людей!..　

Байдуков только рукой махнул. В его записной книжке, с которой он не расставался, как подобает настоящему путешественнику, были отмечены и не такие картинки. Кроме парикмахерских, существовали «только для белых» гостиницы, кинотеатры, рестораны, автобусы, вагоны трамвая; и это в городе, где каждый третий житель — негр! Негра не пустят на порог Национального театра, единственного в столице. Если негра собьет на улице автомобиль и мимо истекающего кровью человека будет проезжать машина скорой помощи, она не возьмет его: для негров — особая машина, для негров — особая больница. Не им предназначены красивые дома Вашингтона; их место — в лачугах столичного «черного гетто», грязных, тесных, сырых…　

Летчики распростились с американской столицей. Через пять часов поезд подошел к Пенсильванскому вокзалу Нью-Йорка. Огромная толпа ожидала прибытия героев. Двойная цепь полисменов еле сдерживала натиск встречающих. В воздухе стоял пронзительный свист.　

Публика в Европе нередко выражает свистом свое недовольство. В США, как ни странно, это — признак одобрения. Такое своеобразное выражение чувств мы услышали на Пенсильванском вокзале и не сразу поняли, к чему оно относится.　

Летчики сели в открытый автомобиль и поехали к ратуше. Впереди торжественной процессии мчались, заливаясь сиренами, мотоциклы почетного эскорта. Утренние газеты опубликовали маршрут проезда трех летчиков; он шел по центральным улицам Нью-Йорка. И вдруг, буквально в последнюю минуту, последовало полицейское распоряжение: изменить путь процессии. Власти опасались внушительной демонстрации в честь русских летчиков, в честь Советского Союза, который они представляли. Но слух о новом маршруте распространился с поразительной быстротой, и на второстепенные улицы, по которым ехали летчики, вышли многотысячные толпы. Движение остановилось. Герои стояли в автомобиле; их забрасывали букетами цветов. Услышав нарастающий вой сирен, из домов выбегали толпы людей в рабочих комбинезонах. Это была трудовая Америка. Народ узнавал советских летчиков. Им возглашали приветствия на английском, итальянском, испанском, русском, еврейском, польском языках.　

Процессия остановилась у «Сити-Холл» — ратуши, где летчиков встретил мэр Нью-Йорка Фиорелло Ла-Гардиа. Снова — возгласы приветствий и… свист.　

— Почему же свистят? — обиженно спросил Байдуков.　

— Это значит — хорошо, «о-кэй»! — объяснили ему. — У нас, когда не нравится, то шипят, а не свистят…　

Несколько дней спустя мне пришлось стать свидетелем такого шипенья. В большом кинотеатре «Риалто», на Бродвее, демонстрировалась хроника «Новости дня». На экране фашистские войска двигались по залитым кровью улицам баскской столицы Бильбао, мимо разрушенных жилищ, взорванных мостов… Как только на экране появились интервенты, в зале началось шипенье. Шипели, не переставая, пока фашисты не исчезли. Зрители снова энергично зашипели, когда на экране показалась жирная туша Муссолини. «Кровавый паяц!» — пронесся по залу полный негодования голос…　

В роскошном зале нью-йоркского отеля «Уолдорф Астория» Клуб исследователей и Русско-американский институт культурной связи организовали в честь советских трансполярных летчиков большой прием. Необычайно пестрым был состав участников этого вечера. Известные ученые и путешественники, писатели и конструкторы, пилоты и журналисты, генералы и воротилы промышленности и банков…　

Несколько дней назад я проезжал через Францию, где двести семейств плутократов владеют главными богатствами страны. В Соединенных Штатах, с их стотридцатимиллионным населением и неизмеримо большими богатствами, капитал захватили в свои руки шестьдесят олигархических династий. Иных из владык американской индустрии и транспорта, магнатов монополистического капитала, можно было увидеть и в банкетном зале «Уолдорф Астория». Что связывает промышленников и финансистов с Клубом исследователей? Подачки, которые они снисходительно бросают на экспедиции и научные изыскания. Ограбив население не одной страны, выжимая соки из трудящихся, заграбастав десятки и сотни миллионов на биржевых махинациях, — почему не кинуть полсотни тысяч долларов на исследовательскую лабораторию, на университетскую библиотеку, рекламируя свою щедрость и пылкую заботу о цивилизации? Почему не прослыть бескорыстным покровителем наук, если субсидируемая экспедиция или исследование сулит к тому же соблазнительные барыши?..　

За любым из пятидесяти шести столов можно было заметить капиталистов рангом пониже — директоров всевозможных компаний и трестов, фабрикантов и заводчиков, владельцев газет и телеграфных агентств. Их привлекли сюда коммерческие интересы: не упускать возможности новых связей, расширить круг знакомства, вообще — быть на виду в мире бизнеса.　

Были здесь и изобретатели, конструкторы, инженеры; среди них — одаренные и мыслящие люди, обреченные капиталистическим строем на рабское служение идолу наживы. Мы видели в этом зале передовых общественных деятелей, писателей, режиссеров — людей, говорящих американскому народу правду и разоблачающих лживую «демократию», на которой держится империалистический строй. Взорами, полными дружбы и симпатии, встречали Чкалова прогрессивные американцы.　

Какой-то журналист заметил мне, что мы присутствуем на «собрании знаменитостей», и о каждом из участников вечера можно было бы написать книгу. Он, конечно, оценивал присутствующих с типичной для буржуазного журналиста точки зрения. Какой-нибудь Мартин Силвер, тридцатилетний остолоп, унаследовавший от папаши-ростовщика сорок миллионов, а потому и привлеченный в члены правления трех акционерных обществ, представлялся ему более достойной внимания и знаменитой личностью, чем любой ученый или путешественник.　

В капиталистическом мире цена человека выражается в долларах. Цифрами измеряются достоинства людей. Рядом с цифрой — буква S, пересеченная по вертикали двумя параллельными линиями. Волшебный знак доллара! Этими знаками густо заполнены страницы газет и иллюстрированных журналов. «Мисс Елизабет Куинси — $ 18.000.000 — обручена с Джемсом Уитни, сыном владельца чикагских гостиниц — $ 35.000.000». «Разбился на автомобиле внук филадельфийского банкира Гарри Лайонс-младший — $ 40.000.000». «Очаровательная Бетти Бутлер — $ 15.000.000 — выехала на своей яхте в Гонолулу», «Джордж Гарриман, обувной фабрикант — $60.000.000 — строит шикарную виллу во Флориде». Чем больше нолей, тем крикливее заголовок. Никаких личных качеств не требуется. Душевные качества, ум, идеи не котируются на этой бирже. Называя имя талантливого художника, писателя, скульптора, газеты не распространяются об его произведениях, а сжато обозначают: он стоит столько-то долларов!.. Коротко и понятно.　

Летчиков провели к огромному глобусу Клуба исследователей. Прямые и извилистые линии исчертили в разных направлениях земной шар; это были маршруты выдающихся путешествий и экспедиций. Над линиями маршрутов Чкалов увидел подписи Фритьофа Нансена, Руала Амундсена, Вильямура Стефанссона, Поста и Гэтти, Амелии Эрхарт и многих других путешественников. От Москвы к Северному полюсу и дальше к Ванкуверу через глобус протянулась свежая черта.　

— Наш маршрут, — улыбнулся Чкалов.　

— Он войдет в анналы авиации, — сказал Стефанссон, известный исследователь Арктики, президент Клуба исследователей, протягивая летчику перо.　

Они вернулись в зал. Слово предоставили Чкалову. Подняв гордую голову, он ждал, пока стихнут овации. Что скажет Чкалов этому разнородному собранию? Дойдут ли его слова до сознания людей чуждого мира? Поймут ли они человека, проникнутого величием идей, которым принадлежит будущее?..　

Лицо Чкалова просветлело. Он заговорил о том, что восторженной любовью переполняло его большое сердце. Чкалов говорил о Родине.　

— В моей стране поют песню. В этой песне есть слова:　

Вот мысли и чувства моего народа. Садясь в самолет, мы, три человека, несли в своих сердцах сто семьдесят миллионов сердец. И никакие циклоны, никакие полярные штормы не могли нас остановить, ибо мы выполняли волю своего народа…　

Речь транслировалась несколькими радиостанциями. Вся прогрессивная Америка аплодировала словам Чкалова. Реакция притаилась. Враждебный вой антисоветских клеветников в эти дни затих.　

Советских летчиков узнавали на улицах, в кино, ресторанах, кафе. Вокруг столиков, за которыми они сидели, немедленно появлялись любопытствующие, желавшие поближе их рассмотреть. Бесцеремонное созерцание обычно заканчивалось тем, что самый развязный совал летчикам свою фотографию или листок из блокнота на подпись, после чего все трое подвергались неотразимой атаке коллекционеров автографов. Чкалова это сперва забавляло, потом надоело: «Вот где у меня сидят окаянные автографщики!» — хлопал он себя по шее. Любители заполучили у экипажа несколько тысяч факсимиле, но паломникам не виделось конца. Швейцары, ученые, лифтеры, общественные деятели, газетчики, официанты ресторанов, продавщицы универмагов, журналисты, полисмены, киноактеры протягивали листочки на подпись… Некто с музыкальной фамилией Штраусс прислал из Чикаго пространное письмо, прося обогатить его коллекцию автографов; Штраусс с гордостью извещал, что уже располагает подписями Шестакова и Болотова — первых русских пилотов, прибывших в США на самолете «Страна Советов».　

Читая письма из далеких штатов Техас, Орегон, Монтана, Чкалов разражался неудержимым хохотом:　

— Беда, друзья! Родственнички в Америке объявились. Послушайте, что пишет миссис Олга Григорьефф из Пенсильвании… «Имею честь сообщить, что являюсь родственницей… родственницей…»　

— Чьей же это родственницей? Читай, Валерий, читай, как есть, — допытывался Байдуков, хитро подмигивая.　

— Пожалуйста, пожалуйста!.. «Являюсь родственницей Чкалова по материнской линии…»　

— С чем и поздравляю! — поклонился Беляков.　

— Погоди ты, Саша, над товарищем смеяться, — тут и на твою долю есть. Вот, слушайте… «Навигейтор Белиакофф приходится мне сродни… Шлю свой искренний привет — с почтением! Флегонт Щупак…»　

Такие письма порождались пылкой фантазией их авторов, либо основывались на явном недоразумении.　

Много веселых минут доставляли летчикам «деловые» запросы и предложения. Американские торгаши не прочь были использовать в рекламных целях популярность советских пилотов. Всевозможные лавочники зазывали приобрести у них товары «по себестоимости» или «с максимальной скидкой» — «мы будем польщены иметь русских летчиков в числе своих покупателей…»　

Фирма, торгующая «вечными перьями», прислала Белякову письмо: «Уважаемый сэр! На снимке, сделанном в Портланде, где Вы шествуете среди цветов, из кармана Вашего пиджака высовывается «вечное перо». Не откажите в любезности известить нас: пролетел ли указанный предмет через Северный полюс и не выпущен ли он нашей фирмой?..» Чкалов диву давался: «Ну, и ловкачи!..»

VIII

Настежь раскрылись все двери огромного здания на Тридцать четвертой улице. Людские потоки вливались внутрь зала. В течение нескольких часов были распроданы десять тысяч билетов на массовый митинг, организованный журналом «Совет Раша тудэй» («Советская Россия сегодня»). Многоязычная аудитория нетерпеливо ожидала появления летчиков. «Америка приветствует советских пионеров трансполярного пути!» — кричали стометровые плакаты. Реяли алые флаги с серпом и молотом.　

В зале становилось душно. Мужчины, сняв пиджаки, остались в американской «рабочей форме» — верхних рубашках с подтяжками.　

Это была совершенно другая аудитория, ничем не напоминавшая «Уолдорф Асторию», — трудовая, рабочая Америка. Люди, создающие реальные ценности.　

«Идут!» — пронеслось по бесчисленным рядам, и десять тысяч человек поднялись с мест.　

Чкалов переступил порог зала. Гул рукоплесканий. Возгласы на десятке языков. Величественная мелодия советского гимна. И снова — непрекращающиеся овации.　

Три летчика стояли, обнявшись, на площадке, убранной кумачом и цветами. К ним с горячими словами дружбы обращался председательствующий, старый профессор: «Мы как товарищей приветствуем Чкалова, Байдукова и Белякова. Мы любим их за то, что они помогли нам лучше узнать Советский Союз. Они не только победители арктических просторов, но и носители человеческой правды».　

Ждали выступления Чкалова. Тысячи глаз с восторгом обратились к нему. Он воплощал для слушателей лучшие черты русского характера, благородные устремления людей нового мира, строителей коммунистического общества. Что скажет прославленный советский герой?　

«Хур-рэй! Вива! Ура!..» — бушевал зал. Напрасно пробовал Чкалов умерить выражения восторга. Возбужденные люди вскакивали на кресла, размахивали шляпами, бросали на трибуну цветы. Чкалов, подняв руки, просил о тишине. Еще и сейчас он не знал, какими словами выразить наполняющие его чувства. Но вот, перекрывая гул, его густой голос, усиленный репродукторами, прокатился по залу:　

— Друзья! Товарищи наши! Мы, три летчика, вышедшие из рабочего класса, можем работать и творить только для блага трудящихся. Мы преодолели все преграды в арктическом перелете, и наш успех является достоянием рабочего класса всего мира!..　

Пафос его речи захватил аудиторию. Словно вихрь пронесся. Чувства Чкалова, подобно электрическому току, передались залу. Он говорил страстно, убедительно, захватывающе, но говорил по-русски, и вряд ли хотя бы один из ста слушателей знал родной язык летчика. Но так пламенна была его речь, что зажигала сердца, становясь понятной и близкой до того, как переводчик открывал рот.　

— Не стремление к наживе, не честолюбие и тщеславие побуждают советских людей к героическим подвигам. Народ, свергнувший эксплоататорский строй и построивший социализм в великой стране, движим чувствами, выше и благороднее которых нет у человека. Любовь к советской Родине-матери. Преданность идеям коммунизма. Стремление к общечеловеческому счастью. Вот что делает этот народ непобедимым!　

В короткие паузы Чкаловской речи врывалась бушующая овация.　

— Советский Союз идет от победы к победе, — продолжал он. — И мы твердо знаем, что время работает на нас, что мы перегоним Америку во всех областях!　

Митинг окончился. Летчиков подняли на руки, понесли к выходу. Невысокий, очень худой человек с изнуренным лицом протиснулся к Валерию Павловичу, обнял его. «Благодарим тебя, дорогой товарищ Чкалов, за то, что ты сделал для родины трудящихся», — с трудом проговорил неизвестный, путая русские и английские слова. Крупные слезы текли по его щекам. У Чкалова дрогнули губы, глаза увлажнились…　

В полночь мы шли по Бродвею. На зданиях двадцати пяти центральных кварталов главной нью-йоркской магистрали ярко горели разноцветные огни реклам. Город не знает покоя, и по ночам в небе трепещет алое зарево. Не прерывается движение подземных поездов старого, грязного и запущенного метрополитена. По улицам проносятся автомобили, жмутся к тротуарам такси, и шоферы обращают искательный взор к прохожим.　

Шофер таксомотора, далеко еще не старый сутулый человек с печальными глазами, рассказал нам о своей жизни. Как и другие водители, он работает по четырнадцати часов пять суток в неделю; на субботу и воскресенье нанимают шоферов из безработных.　

— Живу я далеко от гаража и попадаю на работу через час после выхода из дома. Еще час занимает возвращение. Шестнадцать часов в сутки уходят на труд, и только восемь я бываю с семьей.　

Он видит мир через стекла хозяйского автомобиля. Возвращаясь домой, он торопливо съедает ужин, бросается в кровать и засыпает: блаженные часы! На рассвете жена будит его, и все повторяется снова… Однако ему еще повезло, ему завидуют: тысячи безработных с восторгом заняли бы его место за рулем. Он дорожит работой и вечно живет под страхом потерять ее. Он вежлив и предупредителен с пассажирами, иногда до раболепства, потому что недовольный клиент может пожаловаться хозяину, и шофер присоединится к армии безработных.　

Он рассказывал о себе, используя вынужденные остановки у светофоров. Лишь загорался зеленый свет, как автомобили, застрявшие у перекрестка, с ревом устремлялись вперед. Глядя на истомленное лицо шофера, думается: сколько лет такого труда может вынести человеческий организм? Сейчас шоферу под сорок. Быть может, на пятом десятке он потеряет способность быстро реагировать в условиях нью-йоркского движения; глаза шофера утратят зоркость, и хозяин безжалостно вышвырнет его за ворота, как ненужную ветошь, а освободившееся место займет здоровый, выносливый и жизнерадостный парень, чтобы повторить безрадостный путь своего предшественника.　

Дамоклов меч безработицы всегда висит над американскими рабочими. Миллионы американцев, отправляясь ко сну, испытывают мучительную тревогу: что принесет завтрашний день? Ни у кого нет уверенности, что он сохранит источник своего существования и не получит расчета. Около семи лет прошло со времени страшного кризиса, потрясшего капиталистическую Америку и парализовавшего ее жизнь, но — словно то было вчера — в памяти американцев живет зрелище голодных толп, картины самоубийств, разорение, нищета, безысходное отчаяние. Следующие годы не принесли желанного «процветания» — «просперити»; экономика страны испытывала лишь временные подъемы, за которыми по пятам шли неизбежные жестокие спады.　

Теперь призрак массовой безработицы снова витал над Соединенными Штатами. В тот день, когда я сошел с борта «Нормандии», газеты опубликовали официальные статистические сведения: четыре с половиной миллиона человек лишены постоянного заработка. Прошло полторы недели, и цифра безработных возросла уже до пяти с половиной миллионов. Что ни день, за ворота предприятий безжалостно выбрасывали сто тысяч человек. Иные дальновидные экономисты предвещали, что к осени число безработных перевалит за десять миллионов. Каждый труженик спрашивал себя: «Когда придет моя очередь?..»　

Страх безработицы надежно обосновался в жилищах трудящихся. Его сопровождает постоянная спутница: боязнь заболевания. Горе американской трудовой семье, где заболел кормилец! США не имеют государственной медицинской помощи. А из каждого десятка жителей, по крайней мере, девять не обладают материальными средствами, чтобы оплатить квалифицированную медицинскую помощь: лечение стоит огромных денег. Если у рабочего и были сбережения, то врачи, госпиталь и аптека быстро поглотят их.　

Мне рассказывали: на весь восьмимиллионный Нью-Йорк есть лишь шестьсот бесплатных мест в благотворительных больницах. Невольно вспомнилось, что только московская больница имени Боткина имеет две с половиной тысячи коек.　

Заболевший американский рабочий или служащий обычно теряет работу: на его место — неисчислимое множество претендентов. Трудящиеся в Соединенных Штатах, урезая себя в самом необходимом, стараются скопить деньги на «черный день» болезни и безработицы. Лечебное учреждение в Америке такое же доходное предприятие, как мюзик-холл, отель, кабак.　

В частной лечебнице все регламентировано таксой. «Желаете подвергнуться операции? Сделайте одолжение!..» Хирург заглянет в прейскурант и скажет цену; в зависимости от обслуживания и имени специалиста, операция обойдется от пятинедельного до четырехмесячного заработка. Заслуживающий доверия пациент может рассчитывать на кредит и рассрочку платы, как в бакалейной лавке. Но если долларов нет? Прискорбный случай. Безденежным заболевать категорически не рекомендуется! Врач, занимающийся филантропией, рискует и сам стать нищим. Не для того он учился и главное тратил деньги на обучение, чтобы бесплатно лечить неудачников!　

Когда я говорил американцам, что в Советском Союзе заболевший трудящийся не только получает бесплатно квалифицированную медицинскую помощь, но и сохраняет свой средний заработок, они недоверчиво качали головой: «Мы знаем, что Россия богата и обладает колоссальными ресурсами. Но как бы ни было богато государство, — разве можно платить людям за то время, когда они не работают?!» Государственное социальное страхование в СССР представлялось моим собеседникам «большевистской пропагандой», как и все новое и прекрасное, что создано в нашей стране; в этом их изо всех сил убеждает лживая капиталистическая пресса.　

Брызжа ядовитой слюной клеветы, газеты фашиста Херста и иных магнатов американской печати называют «выдумками красных» социальные завоевания советских людей, наше народное здравоохранение и просвещение, курорты, санатории и дома отдыха трудящихся, невиданный культурный рост. Только прогрессивная рабочая печать рассказывает правду о советской стране. Но эти газеты малочисленны, тиражи их сравнительно невелики, а средства ограничены; они не имеют доходов от рекламы — той прямой субсидии, которую получает капиталистическая печать от своих хозяев…　

День за днем мы знакомились с американским бытом и нравами. Мой корреспондентский блокнот обогащался новыми фактами и наблюдениями.　

Стояла тропическая жара. Из сельскохозяйственных штатов американского юга шли тревожные вести о засухе. Изнуренные нестерпимым зноем толпы жались к теневым сторонам улиц. Радиодикторы бодрыми голосами возвещали: «Вчера от солнечных ударов погибло девяносто три человека, в том числе девять — в Нью-Йорке… Вчера в США умерло вследствие жары сто два человека, в Нью-Йорке — одиннадцать…» Ночь не приносила облегчения. Накаленные камни зданий источали жар.　

Перед будочками, торгующими лимонадом, толпились истомленные горожане. На окраинах, населенных рабочим людом, ребятишки барахтались в грязных лужах у водопроводных колонок. В центре жители спасались от жары в кино и кафе с подачей охлажденного воздуха.　

Задыхаясь и обливаясь потом, мы вошли в один из кинотеатров; там было прохладно. Демонстрировался сентиментально-глупый фильм, рассчитанный на весьма невзыскательный вкус; подобные фильмы сотнями штампуются на голливудском конвейре. По замыслу сценаристов, он должен был внушать: каждая американская девушка, особенно с привлекательной внешностью, имеет шанс выйти замуж за миллионера… Молодой бездельник, наследник большого универмага, развлекается на курорте. Телеграмма призывает его вступить во владение миллионами. В каких-то «таинственных» целях он под чужим именем нанимается на службу в собственный универмаг и там встречает бедную девушку — продавщицу Джэн. К исходу второй тысячи метров он приобретает очаровательную Джэн, а она — миллионы…　

Старательные продавщицы нью-йоркских магазинов, приветливые американские девушки, работающие по десять-двенадцать часов в день, расширенными и влажными глазами следили за развитием событий на экране. Покидая кинотеатр, не одна из них, вероятно, вздыхала: а быть может, и мне посчастливится выйти замуж за богача?..　

Я видел этих девушек за работой, в часы перед закрытием торговли… Покупатель подходит к прилавку. Продавщица с расцветающей улыбкой устремляется к нему: «Что угодно, сэр?» Она весела, мила, предупредительна. Но едва он удалился, как лицо девушки снова обретает утомленное, унылое выражение. Ее гнетет невыразимая усталость. «Скорее бы кончился день!..» У нее в сумочке спрятан заветный «квартер», четвертак; значит, вечером можно сходить одной либо с приятелем, «бой-френдом», в дешевенькое кино. Там, волнуясь и радуясь, она будет переживать судьбу девушки своего класса, счастливо выскочившей замуж за калифорнийского нефтяного магната, или, затаив дыхание, смотреть одиннадцатую серию кровавого «фильма-романа» с непременными бандитскими шайками, загробными привидениями, погонями, смертоубийствами и стрельбой, как на полигоне. Хоть на эти сто минут она забудет о своей тусклой, бесцветной жизни, о купленном ценою лишений жалком наряде и постоянных стараниях сохранить обеспеченный вид.　

Выйдя из кинотеатра, мы наткнулись на пикет забастовщиков. Изнуренные, бедно одетые люди несли плакаты, призывающие публику не иметь дела с их хозяином. Это были работники студии мультипликационных фильмов…　

Используя растущую безработицу, капиталисты урезывали заработную плату, увеличивали рабочий день. Трудящиеся отвечали забастовками. В эти июльские дни тридцать седьмого года прекратили работу шестьсот тысяч человек. Из штатов шли вести об угрожающем росте забастовочного движения.　

В Нью-Йорке бастовали мужские портные, официанты ресторанов, продавцы, клерки, рассыльные… Порой из помещений, где была объявлена забастовка, появлялись штрейкбрехеры — одни смущенные и пришибленные, иные — наглые на вид; ища взглядом поддержки у полисмена, приставленного для их охраны, предатели трусливо пробирались мимо пикетчиков. Карикатурно-толстый полисмен, выпятив вздувшийся шаром живот, жевал массивными челюстями вечную резинку; не сводя бараньих глаз с пикетчиков, он угрожающе помахивал увесистой дубинкой — «клобом».　

Бастовали и под землей. Бросили работу две с половиной тысячи продавцов газетных киосков метрополитена. По эскалатору я спустился на подземную станцию Шестидесятой улицы. На истертом каменном полу валялись окурки, смятые газеты, ореховая скорлупа, обгорелые спички, апельсинные корки. Возле газетного киоска толпа человек в пятьдесят обступила юношу- пикетчика. Он ходил внутри круга, красноречиво убеждая не покупать у владельца киосков: «Этот негодяй выбросил на улицу тысячу двести служащих, их семьи голодают…» Одни слушали с явным безразличием, видимо, потому, что забастовка газетчиков не затрагивала их собственных интересов, иные выражали сочувствие, а некоторые открыто проявляли враждебность к бастующим. Немолодой франт в модном кремовом костюме демонстративно направился к киоску, откуда, как крыса из норы, выглядывал штрейкбрехер. Швырнув на прилавок монету, франт потребовал «Тайм», один из самых реакционных журналов Америки…　

Однажды поздней ночью мы с Байдуковым долго бродили по улицам Гарлема, негритянского района Нью-Йорка. Перед нами раскрывались картины жалкой нищеты. В подворотнях валялись безработные негры, не имеющие даже медяка на оплату койки в ночлежке. Стоны, детский плач, площадная брань вырывались из раскрытых окон. На перекрестках, под боком у вездесущих полисменов с литым затылком и боксерскими кулаками, негритянские девушки-подростки, униженно кривляясь, зазывали ночных прохожих. Как призраки, бродили полуодетые женщины с сонными младенцами на руках, пугливо выпрашивая подаяние. Жутко было в ночном Гарлеме, узаконенном «гетто черных», в черте оседлости негритянского населения Нью-Йорка.　

Нам доводилось встречать негра-лакея, негра-швейцара, негра-грузчика, негра-проводника, негра-чистильщика обуви и в белых кварталах американских городов. Но деятельность негров- адвокатов, врачей, учителей, журналистов возможна только в Гарлеме; в среде «белых» они нетерпимы, они — парии. Из каждых пятнадцати негров в Соединенных Штатах четырнадцать не допускаются на квалифицированную работу; они могут быть только чернорабочими и слугами «белых».　

Американский товарищ рассказал нам любопытный случай. Нью-Йорк ожидал приезда из Парижа на гастроли известной негритянской певицы. «Сенсэйшен! Сенсэйшен!» — раздували рекламу антрепренеры. Газеты не жалели места на описание внешности певицы, ее туалетов и вокальных качеств. Печатали интервью, помещали фотоснимки: певица прощается с Булонским лесом, певица на Гаврском вокзале, певица поднимается на борт «Нормандии»… Навстречу пароходу вылетели кинорепортеры и с воздуха засняли артистку, прогуливающуюся по палубе. В нью-йоркском порту ее забросали цветами. Певица отправилась в фешенебельный отель.　

— К сожалению, апартаментов для вас нет, — сказали ей.　

— Разве вы не получили моей радиограммы?　

— Все занято, — развел руками портье.　

Она поехала в другую гостиницу. Там ее ждал тоже ледяной прием:　

— Сожалеем, но ничего нет.　

— Это невероятно! — воскликнула артистка.　

Клерк нагло положил конец объяснениям:　

— Поезжайте прямо в Гарлем. Должны же вы понять, что в отеле, где живут белые леди и джентльмены, не может помещаться никакая негритянка или мулатка.　

Певица остановилась в негритянской гостинице Гарлема.　

— Вы слышали о деле негра Клода? — спросил наш спутник-американец. — Было это примерно четыре года назад. Клод предали суду по настолько нелепому обвинению, что судьям, скрепя сердце, пришлось его оправдать. Однако на улице несчастного поджидала белая банда. Они схватили ни в чем неповинного негра, и через десять минут он висел на дереве… Вы думаете, что убийц арестовали? Ничуть не бывало! Они и поныне гуляют на свободе. Только за один год в Америке подверглись линчеванию-убийству без суда четыре тысячи негров.　

Не раз во время странствований по Соединенным Штатам Америки я становился свидетелем хладнокровно-жестокого отношения к неграм. Путешествуя по американскому Северу, я познакомился на пароходе с видным калифорнийским инженером, изобретателем оригинальных морских приборов. Он выгодно отличался от окружающих: был мягок, вежлив, обладал разносторонними познаниями, любил музыку, иронически относился к людям наживы, хотя и сам обладал шестимиллионным состоянием. Однажды, изрядно нагрузившись коктейлями, до которых он был большой охотник, инженер заглянул ко мне в каюту и присел к столу. Завязалась откровенная беседа. Я спросил:

— Скажите, пожалуйста, почему в вашей стране проявляют нетерпимость к неграм, индейцам, эскимосам?　

Он вскочил с места. Вся кажущаяся деликатность, мягкость, «джентльменский лоск» мигом слетели с него, словно испарились. Лицо его побагровело, в холодных стальных глазах вспыхнула злоба. Тяжело дыша, он перегнулся через стол и выкрикнул:　

— Да ведь они же цветные! Цветные!..　

Мы с Байдуковым миновали последний квартал Гарлема и пересекли «белую границу», как вдруг услышали позади торопливые шаги. Нас догонял негр с широким приветливым лицом. «Я хочу дать руку товарищу Байдукову, — неожиданно заговорил он сбивчиво по-русски. — Я вас знаю, видел на Пенсильванском вокзале, на митинге… Хочу передать мой привет всем товарищам Советского Союза!» Негр потряс руку летчика и так же внезапно, как появился, исчез в ночном мраке.　

— Вот так встреча! — удивился Байдуков. — Если бы только все они, — летчик сделал жест в сторону Гарлема, — знали, как сочувствуют им советские люди!..

IX

Седеющий человек со стройной фигурой и энергичными движениями приехал в советское консульство. Вильямур Стефанссон, посвятивший свою жизнь изучению Арктики, не хотел упустить возможности побеседовать с полярными пилотами. В уголке гостиной они вели оживленный разговор.　

— Ни одна страна не сделала столько для освоения Арктики, сколько Советский Союз, — сказал Стефанссон.　

Развернув карту Аляски и Канады, он показывал летчикам места, посещенные его экспедициями. Увлекаясь воспоминаниями, Стефанссон говорил об островах Патрика и Бэнкса, о голодных зимовках, проведенных исследователями в районах, над которыми недавно пронеслись Чкалов и его друзья.　

— Северный полюс, как я полагаю, в недалеком будущем станет лишь этапом на большом пути между нашими материками, — сказал путешественник, вопросительно взглянув на летчиков, открывших трансполярную авиатрассу.　

Чкалов подошел к глобусу:　

— Через полюс ведут кратчайшие дороги между важнейшими центрами и областями земного шара. Будущие авиалинии Москва — Сан-Франциско, Чунцин — Нью-Йорк и многие другие пройдут в центре Полярного бассейна. Авиация сблизила самые отдаленные районы. Между нашим сибирским побережьем и северными островами Канады максимум три тысячи километров. А с севера Кольского полуострова, скажем, до Исландии и совсем рукой подать…

— Говорят, будто летчикам грозит кризис: скоро некуда будет совершать перелеты на дальность, — улыбнулся Стефанссон.　

— Мало ли еще можно придумать интересных маршрутов! — возразил Чкалов. — Например, через оба полюса — Северный и Южный. Или без посадки вокруг этого вот шарика, — хлопнул он ладонью по глобусу.　

— Вы думаете, это возможно? — пристально взглянул на него Стефанссон.　

— Почему же нет? Наша машина уже старушка, выпуска тридцать второго года. А эти пять лет наши авиаконструкторы не сидели без дела!..　

Беляков рассказал, что взял с собою в перелет книгу Стефанссона «Гостеприимная Арктика».　

— Впрочем, кое-где в пути Арктика отнюдь не проявляла к нам гостеприимства, — шутливо заметил штурман.　

— Быть может, потому что гости мы незваные, — вставил Байдуков.　

Стефанссон подарил летчикам плотный том в старинном переплете: «Путешествие Александра Меккензи к Тихому океану в 1793 году». Поля редкой книги были испещрены автографами исследователей и путешественников.　

В эти дни произошло трагическое событие: над Тихим океаном, на одном из последних этапов кругосветного перелета по экватору, исчезла известная американская летчица Амелия Эрхарт. Со времени гибели популярного Уайли Поста американские газеты не имели подобных авиационных «сенсэйшен». В раскрытые окна консульства врывались вопли газетчиков:

Ни слова правды в газетных анонсах не было. Репортеры соперничали в фантастических вымыслах. Врали кто во что горазд, что кому взбредет в голову. Тиражи росли. Сбитые с толку читатели потеряли всякое представление о судьбе летчицы, которую называли национальной героиней Соединенных Штатов Америки.　

Шел четвертый или пятый день после того, как Эрхарт потерпела аварию. Сумрачный Чкалов ходил из угла в угол по консульской гостиной; он не мог оставаться равнодушным к участи храброй американской летчицы. Помнилась ему и дружеская радиограмма от Эрхарт, полученная после завершения трансполярного перелета: 　

Но чувствовалось, что интерес к «национальной героине» в Америке быстро гаснет. Газетные корреспонденции об Амелии Эрхарт перекочевали с первых страниц на последние, их вытеснила очередная «сенсэйшен»: приезд какого-то сиятельного принца из Юго-Восточной Азии. А несравненную Амелию уже торопились зачислить в категорию «неудачников».　

— Алчные мошенники! — негодовал Чкалов. — Как они торгуются, виляют, лгут!..　

Действительно, в организации поисков летчицы не проявлялось никаких признаков пресловутого «американского темпа». Велся нудный торг: кто должен организовать спасение национальной героини? Кому нести расходы? Фирме, пославшей Эрхарт в перелет? Но ведь затрата долларов на розыски не сулит фирме абсолютно никаких выгод, напротив — чистый убыток! Тогда, значит, государственные учреждения США должны взять на себя организацию поисков? Позвольте, американское правительство — это не благотворительное общество спасения на водах, и ему нет дела до судьбы летчика частной фирмы!.. Позорный торг продолжался изо дня в день, а «национальная героиня» была предоставлена своей жестокой участи.　

— Возможно, она совершила вынужденную посадку, а самолет ее мог продержаться на поверхности, говорят, не меньше двух суток, — волновался Чкалов. — Надо отправить десятка три гидропланов и осмотреть весь район. С каждым часом уменьшаются шансы на спасение. Зачем же они медлят? Национальная героиня… Какая ирония! Гроша медного не стоит человек у этих торгашей!..　

Пилоту вспоминались проникновенные сталинские слова: «Ваша жизнь дороже нам любой машины…»　

Наконец, на поиски Амелии Эрхарт вышел авианосец. Но было уже поздно, и розыски быстро прекратились. Газеты возвестили, что выпускают в очередное воскресенье специальные номера с приложением большого портрета Амелии. Номер стоил на пятак дороже обычного. Вот это был настоящий бизнес! А на другой день Амелия была забыта, как позабыт и Уайли Пост, разбившийся возле мыса Барроу на Аляске. Пост имел всемирную известность, и американцы гордились одноглазым пилотом, но он потерпел неудачу и через три дня был предан забвению.　

В одном из нью-йоркских мюзик-холлов выступает на второстепенных ролях атлет-итальянец, бывший чемпион мира по боксу. Совсем еще недавно он был весьма популярен; те, кому удавалось выудить у боксера автограф, хвастали знакомством с ним. Но на другой же день после того, как этот кумир был побежден новой звездой ринга, его перестали замечать. Вместе с легковесной славой исчез у него и источник существования: чемпион оказался не у дел. Антрепренеры, нажившие капиталы на его выступлениях, дали боксеру отставку. Теперь он «человек вчерашнего дня», одинокий и отвергнутый «неудачник»…　

Спасаясь от усилившейся жары, летчики отправились на побережье Атлантики. Желтая песчаная отмель издали казалась обмазанной черной икрой. Вдоль дорог, ведущих к пляжу, тянулись ряды автомашин. Над побережьем тарахтел тихоходный биплан, волочивший за собой вереницу букв: «Пейте Кока- Кола!» Шустрые подростки торговали этим напитком. На пляже было грязно и суетливо. Мутные волны лениво выплескивались на берег.　

На набережной старые негры и безработные белые катали в колясочках откормленных леди и джентльменов. Я сделал несколько фотоснимков. Спесивые «пассажиры» охотно позировали, а человек-лошадь, устремив вперед отупелый взгляд, двигал коляску… Снова я увидел такое же зрелище в предместье Нью-Йорка, на острове развлечений — Кони-Айленд. Как и на пляже, престарелые негры возили в колясочках скучающих, пресыщенных богачей. Было стыдно за американцев.　

О Кони-Айленд, где развлекаются нью-йоркцы и где считает своим долгом побывать почти каждый приезжий, писалось немало. В увеселительном городке на берегу Атлантического океана рядом с занятными техническими аттракционами расположены десятки балаганов. Подозрительные личности и жалкие поблекшие красотки сиплыми голосами зазывают посетителей, суля за пять центов продемонстрировать «отвратительных уродов», «четырехглазое чудовище океана», «кровавые тайны Востока»… Вымазанный коричневой краской босяк в чалме, он же «великий таинственный человек из Индии», нагородит посетителям чепухи ровно на пятак, а еще за один «никл»[9] предскажет каждому его судьбу: «Сэр, вас ожидает изумительное будущее — вы получите миллионное наследство… Леди, вы станете миллионершей!..» Дальше этого его воображение не идет.　

Американцы знают, что в павильоне «Ужасы Востока», о котором вдохновенно врет зазывала, они увидят двух полуодетых женщин; из мрака выскользнут двое субъектов, загримированных под японцев либо под китайцев; они усадят женщин на громоздкий сундук, именуемый электрическим стулом, с треском рассыплются искры, и хозяин балагана задернет ситцевую занавеску: сеанс окончен! Еще за «никл» зритель может лицезреть коллекцию уродов: «человек-скелет» — продолговатый остов, обтянутый желтой кожей; отвратительный великан с умственным развитием трехлетнего ребенка; девочка-подросток весом в сто килограммов, жадно пожирающая все, что бросает ей публика; пара жалких идиотов в деревянной клетке, визжащих и прыгающих, как обезьяны, к потехе публики, которая швыряет в несчастных камушки, тычет в них тростями, прижигает папиросами. В другом павильоне на подмостки выходит седой негр Джонсон, бывший боксер, и безжизненным голосом рассказывает о былых встречах на ринге. Того, что он поденно получает от хозяина за два десятка таких «интервью», едва хватает, чтобы не умереть с голода под забором Кони-Айленда.　

Протягивая «дайм» в лапу владельца балагана, американец чувствует себя обжуленным, но, не желая признаться в этом, идет в соседний «аттракцион», загипнотизированный другим ловкачом-зазывалой.　

Подмостки острова развлечений — последняя ступень артиста перед падением в бездну бродяжничества. С балаганной эстрады один путь: в ночлежку, притон, тюрьму. Кто попадает на подмостки Кони-Айленда, обратно не возвращается.　

Между балаганами и вдоль дороги к Нью-Йорку назойливо лезли в глаза рекламные щиты, окрашенные во все цвета радуги: «Реслинг! Схватки сильнейших в мире! Реслинг!»　

Радио, что ни час, бормотало о предстоящем сенсационном чемпионате. Спортивные обозреватели газет оценивали шансы атлетов.　

— Что такое реслинг? Спортивная игра? Разновидность борьбы? К чему сводятся приемы реслинга? Кому присуждается победа?..　

Американский товарищ, к которому я обратился за разъяснениями, замялся.　

— Видите ли, реслинг — американское изобретение. Он состоит из японского джиу-джитсу, английского бокса и французской борьбы, причем преимущественно из запрещенных приемов. Правила? В реслинге возбраняется убийство и прямое членовредительство… Как бы вам объяснить? Ну, например, можно выламывать руку противнику, понимаете — выламывать! — но при этом не допускать полного перелома. Или: можно давить на глаза, не ослепляя противника навсегда. Чувство меры!　

Все это было еще достаточно туманно. Однако из последующих объяснений открылось, что атлетам, выступающим в реслинге, не только дозволяется, но и рекомендуется: что есть силы бить партнера, щекотать, кусать, щипать, сжимать его пальцы, пока они не посинеют, рвать уши, зажимать нос… Как кровавые голливудские кинофильмы и газетные описания преступлений, реслинг разжигает низменные инстинкты толпы.　

Нам принесли билеты на предстоящий «чемпионат-сенсэйшен». Он устраивался на широкую ногу: антрепренеры сняли зал «Мэдисон сквер гарден», вмещающий до двадцати пяти тысяч человек. Реклама сделала свое: билеты были распроданы за сутки.　

Вокруг реслинга велась крупная игра. Заключались взаимные пари на большие суммы. Втайне покупались и перекупались атлеты. В стае около спортивных шулеров, жучков, букмекеров шныряли, крутя носом, юркие репортеры и вынюхивали: почему ставки на безнадежного итальянца Эстери неожиданно вскочили выше, чем на фаворита шотландца Мэхнея?..　

Чкалов отказался ехать на чемпионат:　

— Чего я там не видел! Великовозрастные болваны в трусах будут нещадно лупцовать друг друга, щипаться и хныкать… Какой это, к чорту, спорт!　

Выступали восемь пар. Каждый атлет носил одну или несколько хлестких кличек. Публика поделила симпатии между любимцами; глубина симпатии выражалась в количестве долларов, поставленных на фаворита. Многоязычная толпа наполнила зал: американские граждане шведской, итальянской, китайской, польской, венгерской, русской, немецкой, еврейской, норвежской, ирландской и еще десятков национальностей… Возбуждая национальные чувства зрителей, антрепренеры хитро подобрали пары. Джесси Джемс, прозванный «греческим Адонисом», дрался с Генрихом Кульковичем — «дикарем польских лесов». Стив Кессэй, «сокрушающий», или «ирландская угроза», встречался с Томом Хенли — «шерифом из штата Оклахома». Рихард Шталь, «немецкий кумир», выступал против Берни Джильберта — «еврейской сенсации» со щитом Давида на фиолетовых трусах; у «кумира» на том же месте, в тыльной части бедра, была вышита коричневая свастика.　

Атлеты прошествовали вокруг четырехугольника, и репортеры, облепившие ринг со всех сторон, лихорадочно застучали ключами телеграфных аппаратов, передавая в свои редакции о событии в «Мэдисон сквер гарден». Рефери с лицом старого пошляка поднял волосатую руку:　

— Джордж Кларк! Кэрли Данчин!　

«Гордость Шотландии» и «еврейский идол» поднялись на ринг. Судья пронзительно свистнул. Драка началась, страсти обнажились.　

Еще не успев разжать пальцев после рукопожатия, стоя лицом к лицу, атлеты метали свирепые, вызывающие, ненавидящие взгляды. Каждый из них видел в партнере врага, отнимающего у его жены и детей кусок хлеба. Зрители, собравшиеся со всех концов колоссального города, науськивали противников, стравливали их, как хищных зверей, но и сами, сбросив личину благопристойности, заметались волчьей стаей. Они отдали за билет свои доллары, чистоганом оплатили пот и кровь атлетов, и теперь пылали жаждой острых ощущений, торопились увидеть, как эта кровь и этот пот, смешиваясь, потекут на ковер.　

— Кэрли, держись! Дай ему в печенку, Кэрли!.. — орали зрители из еврейских кварталов Бруклина.　

— Джорджи! Ос-ле-пи-те-ельный!.. Где твоя хватка?! Что ты бегаешь, как крыса?! Двух центов не стоишь, собака! — бесновались недовольные своим фаворитом.　

Они улюлюкали, визжали, гоготали, хрюкали. В хаосе неистовых криков, яростных поощрений и подбадриваний, циничной ругани и угрозах тонул свист рефери, прервавшего схватку: «идол» Кэрли вывихнул кисть. «Ничья»!　

На ринг поднялась новая пара: Том Хенли, «шериф из Оклахомы», и Стив «сокрушающий», он же «ирландская угроза». Нескладный, сутулый верзила с длинными руками-лопатами и обильной растительностью, шериф Том напоминал гигантскую гориллу. Под пару ему был огромный косоглазый Стив с неуклюжими медвежьими повадками и диким взглядом.　

Из груди шерифа вырвалось грозное рычание, лицо покрылось багровыми пятнами. Согнувшись, он боком бросился на Стива Кессэя, чтобы сбить с ног восьмипудовую тушу, но тот успел отклониться и сам из всей силы ударил кулаком по затылку Тома. Шериф с помутившимся взором повалился ничком, и звереподобный Кессэй очутился у него на спине. Уши поверженного Тома Хенли оказались зажатыми в кулаки противника: «ирландская угроза» безжалостно крутил и выворачивал их, как тряпки, но скоро это занятие прискучило ему. Скорчив гримасу, он подмигнул косым глазом, и все на миг притихли в ожидании сюрприза. Репортеры, разинув рты, поднялись с мест. Ирландец, сопя, навалился на противника. Схватив шерифа за волосы и притянув к себе, он сразмаху ударил его головой об пол. Второй раз, третий, четвертый… Стив бил, как заведенный, а в молниеносные промежутки успевал наносить удары по носу, рту, подбородку. Лицо Тома вздулось куском сырой говядины, в нем не осталось ничего человеческого.　

— Бифштекс! Бифштекс!.. — ревел зал. — Влепи еще оклахомской скотине!.. Стив! Стив!..　

Крики на какое-то мгновение отвлекли «сокрушающего», и этого было достаточно, чтобы противники поменялись местами. Теперь шериф оседлал обалдевшего ирландца и, вывернув его правую руку за спину, с мстительным рычанием стал крутить ненавистную кисть, причинившую ему столько мук. Рефери, не переставая свистеть, склонился над озверевшим шерифом и пытался оторвать его от ирландца. А публике все еще было мало.　

— Не мешай, свистун! Пусть ломает!.. Чего лезешь, сукин сын! — неслась брань по адресу рефери.　

Но тот знал свое дело. Он повернулся и, нацелившись, каблуком лягнул шерифа в зад. Озираясь и пыхтя, оклахомец отпустил жертву.　

Еще с полчаса окровавленные противники терзали, мучили, истязали друг друга перед обезумевшей многотысячной толпой.　

— Победил Стив Кессэй, «сокрушающий», на тридцать восьмой минуте!　

— Врешь, пес! За сколько тебя купили? Вон его, вон! — орали зрители, ставившие на шерифа. Полисмены наводили порядок. Чемпионат продолжался.

Уже около часа канадец Ивон Роберт, «прекрасный мировой атлет», без перерыва дрался с «английским гигантом» Джеком Маршаллом. Гиганту приходилось туго. Глаза его слезились, ручьи пота стекали на грязный, пропитанный свежей кровью ковер. Лицо Роберта походило на свиное рыло, и публика потешалась, тыкая на него пальцами.　

— Эй, красавчик! Добей Джека! — кричали зрители, как древние римляне гладиаторам. — Сломай ему челюсть! Заткни глотку английской жабе!.. Не жаба он, — головастик!.. Оторви ему ухо! Начисто оторви! Кусай, кусай его!..　

Мелкие лавочники, комиссионеры, лакеи, вылощенные «джентльмены», живущие темным заработком, подозрительные красотки — все эти подонки капиталистического города словно осатанели. Какой-то жирный тип с налившимися кровью глазами, вскочив на скамью и тряся широким брюхом, хрипло изрыгал ругань. Женщина лет тридцати, сложив ладони рупором, непрестанно визжала, точно ее резали тупым ножом. На верхнем ярусе уже в который раз завязывалась потасовка: кто-то у кого- то зажилил ставку…　

Как затравленный зверь, гигант искал спасения в углу ринга. Канадец приплясывал перед ним, выжидая подходящего момента, чтобы эффектно завершить схватку, разом припечатав противника к ковру. Вот он схватил Маршалла и швырнул на тугие веревки. Отброшенный ими, будто пружиной, англичанин вылетел на середину ринга, но снова был кинут на веревки; это повторилось несколько раз.　

Пошел второй час дикой схватки. Противники выдохлись, их движения стали вялыми, захваты и удары бессильными; атлеты плакали от изнеможения и беспомощности; они уже не могли причинять друг другу страданий. А в зале мужчины, женщины, подростки не прекращали зловещего рева, их стремление к кровавым зрелищам было ненасытно. Едкие запахи пота и табака висели в воздухе.　

Наконец, «английский гигант» запросил пощады. Его унесли.　

— На семьдесят девятой минуте Маршалл сдался, победил Ивон Роберт, Канада! — прогнусавил рефери.　

Репортеры стучали ключами. Победитель, тяжело волоча ноги, спускался с ринга, ассистенты поддерживали его. Между скамьями протискивались продавцы сосисок, голося нараспев: «Хат догс! Горячие собаки! Горячие, бездомные, бескостные собаки! Хат догс!..»　

— Противно! Валерий был прав. Это — кровавое истязание, — сказал Беляков. — Перестаешь уважать человека…　

Мы не досмотрели и половины программы…　

Чкалов в это время одиноко сидел в уголке консульской гостиной перед радиолой. На столике подле него лежали стопки пластинок.

— Ну, как повеселились, ребята? Занятная драка? — встретил он нас. — А тут пришла телеграмма из Москвы. Нам разрешено остаться в Америке еще на месяц.　

Чкалов замолчал, пытливо глядя на товарищей.　

— Что ж, осмотрим заводы, аэродромы. Правильно?　

— По-моему, так неправильно! — резко отпарировал Чкалов. — Чем скорее вернемся домой, тем лучше.　

— Но есть же разрешение. И притом в поездке по стране мы, вероятно, увидим кое-что интересное…　

— А я считаю, что делать нам здесь больше нечего, — холодно отрезал Чкалов, но, заметив удивление друзей, продолжал уже мягко и задушевно: — Тяготит меня эта американская жизнь, ребята! Домой тянет!.. Вот вернемся, расскажем Иосифу Виссарионовичу, как летели, изложим свои планы… Посоветуемся. А там — в Василево, охотиться, рыбачить… Когда уходит «Нормандия»? Четырнадцатого? Ну, стало быть, четырнадцатого и поплывем, а? Вам то разве не надоело?　

Оставалось три дня. В полночь мы поднялись на вершину «Эмпайр стэйт билдинг», на площадку сто второго этажа. Город-колосс, сверкая мириадами огней, лежал внизу. Плясали, беснуясь, электрические рекламы Бродвея и Пятой авеню. Вдали черными массивами обрисовывались окраины, нагромождения трущоб и лачуг Бауэри, Гарлема, китайских кварталов.　

В нескольких шагах от нас расположилась группа скандинавских туристов. Сопровождающий их переводчик трещал без умолку:　

— С этой площадки, господа, выбросилось сорок три человека. Не правда ли, довольно много за три года? Самое модное самоубийство — броситься с «Эмпайр стэйт»! Правда, до тротуара или мостовой отсюда не долететь: как видите, здание построено уступами, террасами, и самоубийца пролетит лишь метров двадцать. Но, ведь, и этого достаточно, не правда ли?..　

Чкалов, положив руку на каменный барьер, молча смотрел в черную даль. Поперек его лба легла глубокая морщина.　

— О чем задумался, Валерий Павлович? — спросил я.　

— Все о том же: в Москву надо ехать, вот что! — сердито ответил он.　

Помолчав, Чкалов тихо добавил, что будет счастлив, когда экспресс домчит его в Москву, когда он скажет в Кремле: «Иосиф Виссарионович, Сталинский маршрут продолжен!»

X

Летит Громов! Летит по пути, проложенному Чкаловым, — через Северный полюс.　

На Щелковском аэродроме, накануне чкаловского старта, Громов говорил мне:

— Мы полетим тоже втроем и на таком же, как у Валерия Павловича, «АНТ-25». Мы докажем, что его перелеты через Арктику — не случайная удача. Кроме того, очень соблазнительно побить мировой рекорд дальности. Четыре года его удерживают французы, но мы постараемся, чтобы этим рекордом завладела наша авиация…　

О вылете Михаила Михайловича Громова мы узнали от Чкалова, вернувшись около полуночи в Нью-Йорк из загородной поездки. Валерий Павлович встретил нас с телеграммой в руках.　

— Наконец-то приехали! — многозначительно сказал он.　

— А что? — удивился Байдуков. — Новости есть?　

Чкалов вместо ответа обратился ко мне:　

— Ну, брат, дуй в Калифорнию!　

— В Калифорнию? Зачем?　

— Дуй прямо в Сан-Франциско, — сказал Чкалов. — Михаил Михайлович уже четвертый час в полете… Ну, теперь рекорд дальности будет наш!　

Первым утренним «Дугласом» я вылетел на запад. Путь лежал через всю страну — от Атлантического океана к Тихому. В течение дня мне предстояло трижды сменить самолет.　

Миловидная стюардесса в голубовато-сером форменном костюме и такой же шапочке ворковала с джентльменами, развалившимися в креслах. Одни, откинув спинку, дремали под монотонное гудение моторов; другие рассматривали в окошечко местность, над которой шел самолет; некоторые погрузились в чтение. В руках у них были стандартные томики детективных романов с пестро размалеванными обложками, изображающими змееподобную особу в полумаске, желтолицего укротителя тигров, хитрюгу-сыщика с пластырем на носу…　

Минувшую ночь мне не пришлось уснуть. Чкалов, Байдуков и Беляков ожидали вестей о громовском самолете. На этот раз три друга были лишь наблюдателями дальнего трансарктического перелета. Но как никто иной, они знали огромные трудности воздушного пути через полюс. О многом напоминали им короткие громовские донесения: «Нахожусь Колгуев», «Новая Земля, все в порядке…» В ночной радиопередаче мы услышали, что «самолетом командует один из представителей советской плеяды сверхлетчиков, прекраснейший тип авиатора, высокий ростом, красивый, спокойный».　

Имя Громова связано с важными этапами в развитии советской авиации. Лекции профессора Жуковского, «отца аэродинамики», работы молодых учеников великого русского ученого, первые полеты над Москвой, поразительно быстрый рост авиационной техники покорили юного Громова. Свое жизненное призвание он видел в авиации. «Я никогда не сложу крыльев», — сказал как-то Михаил Михайлович; это было его девизом. Он открыл серию больших советских перелетов: 1925 год — Москва — Бейпин; 1926 год — трехдневный рейс на советской машине «Пролетарий» («АНТ-3») — Москва — Берлин — Париж — Рим — Вена — Прага — Варшава — Москва; 1929 год — новый европейский перелет на самолете «Крылья Советов». Он стоял у колыбели опытных машин новых конструкций и первым поднимал их в воздух для испытаний. Создатель особого «громовского стиля» пилотирования, превосходный знаток летных качеств, он безошибочно угадывал молодые таланты. Увидев полеты Валерия Чкалова, Михаил Михайлович предсказал пилоту-виртуозу большую будущность.　

Вскоре после возвращения челюскинцев в Москву, летним вечером 1934 года, меня срочно вызвали в редакцию.　

— Громов закончил трехсуточный беспосадочный перелет на экспериментальной машине. Он опустился на Харьковском аэродроме, надо немедленно лететь туда.　

— Рейсовый самолет в Харьков уходит утром.　

— Заказан специальный ночной рейс, летчик ожидает на Центральном аэродроме…　

Было далеко за полночь, когда я вошел в вестибюль харьковской гостиницы.　

— Летчики отдыхают, будить не приказано, — оказал сонный дежурный. — Заперлись в номере с трех часов дня, телефон выключили…　

Ждать, однако, пришлось недолго. В коридоре появилась высокая фигура Михаила Михайловича. Он пригласил меня в смежную комнату и рассказал о своем испытательном полете на новом одномоторном моноплане «АНТ-25» конструкции А. Н. Туполева. Маршрут проходил по замкнутой кривой линии, между тремя точками. Громов многократно провел машину по треугольнику, не пополняясь горючим. Он пробыл в воздухе семьдесят пять часов, покрыв без посадки колоссальное расстояние: двенадцать тысяч четыреста одиннадцать километров. Мировой рекорд дальности по замкнутой кривой был намного превзойден, и самолет получил еще одно наименование: «РД» — «Рекорд дальности».　

— Эта машина не имеет себе равных, — сказал Г ромов. — Между прочим, в баках еще осталось горючего на несколько часов полета…　

Прошло три года. И вот Чкалов, а за ним Громов, оба на «АНТ-25», «двух родных братьях», летят через полюс!..　

Продвигаясь к Сан-Франциско, я с радостью представлял себе, как через двое суток встречу громовский экипаж на побережье Тихого океана. Вспомнились уверенные слова Чкалова: «Долетит Михаил Михалыч как по расписанию!..»　

Стюардесса поторопилась разболтать пассажирам своего рода «сенсэйшен», что с ними летит «джорналист фром Москоу». Попутчики представлялись и вручали визитные карточки, после чего следовали наивные расспросы, обнаруживавшие их полное незнание советской действительности. «Сколько денег получит Чкалов за перелет?», «Может ли обыкновенный человек переносить сибирский холод?», «Есть ли у русских личные автомобили?», «Можно ли в России молиться богу?», «Разрешается ли у вас иметь собственный дом?», «Правда, что на московских улицах шесть месяцев в году лежит снег?» Сверх того, почти каждый считал уместным с тайной надеждой в голосе спросить: «Как вы думаете, мистер Кват, — возможна война между СССР и Японией?» Этот вопрос американцы задавали мне впоследствии еще множество раз. Японские империалисты вторглись в Китай и вели агрессивную грабительскую войну; отзвуки кровопролитных сражений доносились на эту сторону Тихого океана. Я отвечал своим «интервьюерам», что Советский Союз — не феодальный Китай и, по моему мнению, Япония не решится напасть на советскую страну. «О, мы знаем, что СССР — самая мощная страна в мире», — с кислой улыбкой вздыхали собеседники. Но их вполне, видимо, устроила бы большая война: чем обильнее кровопролитие в любой части света, тем лучше наживаются на нем хищники всех калибров. Война для них — самый выгодный бизнес! Кроме того, им явно улыбалась перспектива чужими руками справиться с Японией и избавиться от опасного «желтого» конкурента, вылезшего на мировые рынки.　

Самолет подошел к Кливленду, большому городу в штате Огайо. Пассажиры побежали к буфету.　

— Остановка — десять минут, — прощебетала стюардесса.　

От самого Нью-Йорка на ее фарфоровом личике не исчезала сладкая улыбка. Для девушки улыбка была служебной обязанностью: пассажирам должно казаться, что стюардесса переполнена счастьем, и флюиды его распространяются на окружающих.　

Полетели дальше. С высоты однообразные городки и фермы, полоски дорог и темные пятна озер производили впечатление игрушечного макета, раскрашенного неумелой детской рукой. На горизонте возникло озеро Мичиган, третье по величине в Северной Америке, несколько меньшее, чем наше Аральское море. Самолет проходил над длинными и прямыми улицами большого города, растянувшегося на десятки километров у берега Мичигана. Это был Чикаго, второй по количеству населения город Соединенных Штатов, насчитывающий около четырех миллионов жителей.　

Недавно еще в Чикаго полновластно хозяйничали бандиты во главе с небезызвестным Аль-Капонэ. Городу удалось избавиться от него, «по крайней мере, на время», как утверждали газеты. Но дерзкие налеты и ограбления продолжаются в Чикаго и поныне; однако они ничто по сравнению с недавними преступлениями молодчиков Аль-Капонэ — бандитов, похитителей детей и шантажистов. Пролетая над полем деятельности Алъ-Капонэ, я не знал, что в скором времени мне придется вспомнить об этом субъекте.　

В Чикаго мы распростились с фарфоровой стюардессой и Пересели на другой самолет. Он ничем не отличался от прежнего, и даже новая стюардесса, одетая в такую же небесно-серую униформу, походила на ту, что осталась в Чикаго.　

Наступил вечер. Под нами тянулась пустынная горная местность. Полная луна освещала блестящую поверхность озер. Ближайшая остановка была в «Городе Соленого озера» — Солт Лейк сити, столице сектантов-мормонов. Внизу изредка мелькали огоньки; вращающиеся световые маяки подсказывали пилотам путь.　

Город Соленого озера обрадовал новостями: Громов прошел над Северным полюсом, американские радиостанции уже слышат передачи с борта «РД». Час назад они перехватили радиограмму: «Привет завоевателям Арктики Папанину, Кренкелю, Ширшову, Федорову. Экипаж самолета «АНТ-25» — Громов, Юмашев, Данилин». Через двадцать два часа после старта «РД» миновал полюс и изменил курс: теперь он летел на юг. Как и предсказывал Валерий Павлович, самолет шел точно по расписанию.　

Оставался последний этап моего воздушного пути к Тихому океану. Пассажиры уснули. Освободившаяся стюардесса — уже четвертая за этот день — подошла ко мне. Девушка непринужденно рассказывала о своей жизни. Пробыв одиннадцать часов в полете, она сутки отдыхает и снова отправляется в рейс.　

Чтобы занять должность стюардессы, девушка, окончившая среднюю школу, четыре года обучалась на курсах при госпитале, где приобрела специальные знания и опыт ухода за больными. На самолете она, разумеется, имеет дело со здоровыми людьми, но в ее распоряжении есть аптечка с набором медикаментов, и стюардесса может оказать первую помощь. Кроме того, стюардесса обязана владеть, по крайней мере, одним иностранным языком.　

Основной предмет в программе курсов — обращение с пассажирами. Клиенты должны видеть стюардессу постоянно улыбающейся, довольной. Заученная улыбка, скопированная с модной кинозвезды, — одно из условий получения и сохранения работы: эта улыбка должна импонировать пассажирам. Девушке с недостаточно привлекательной внешностью или фигурой, не соответствующей установленному авиационной компанией стандарту (объем талии), нечего рассчитывать на должность; миловидность и изящество — второе условие получения работы. Стюардесса обязана умело развлекать пассажиров и поддерживать с ними любезный разговор; это третье условие, вероятно, и способствовало моей беседе с девушкой. Даже при соблюдении всех трех условий стюардессе не дозволяется выходить замуж; вступив в брак, она немедленно лишится работы, если только не сумеет скрыть этот факт от авиационной компании.　

— Не всегда приятно служить нянькой здоровым взрослым людям, — вырвалось у девушки. Она задумалась, но на лице ее автоматически застыла улыбка голливудской примадонны Марлен Дитрих…　

Открылся полыхающий огнями ночной Сан-Франциско. Самолет пересекал залив, приближаясь к оклендскому аэродрому. Семнадцатичасовой полет закончился.　

День прошел в суматохе телефонных звонков. Корреспонденты осаждали советского консула, расспрашивая подробности о громовском экипаже. «РД» летел над Канадой, Арктика осталась далеко позади. Громов предупредил: «Прошу направить спортивного комиссара на оклендский аэродром для регистрации посадки». Самолет находился где-то недалеко, когда экипажу передали неутешительный прогноз погоды: все аэродромы на побережье Калифорнии, между Сан-Франциско и мексиканской границей, будут закрыты туманом до утра.　

В Сан-Франциско был поздний вечер, а в Москве — одиннадцатый час утра следующих суток. Мы ехали в Окленд. Консул включил автомобильный приемник. «Громов летит над Калифорнией», — передавал диктор.　

От экипажа «РД» пришел запрос: «Когда утром поднимется туман в Сан-Диего?» Корреспонденты, запрудившие здание оклендского аэродрома, кинулись к телеграфу. В редакции газет помчались депеши: «Русские намерены продолжать полет дальше Сан-Франциско», «Громов идет к мексиканской границе»… Ажиотаж нарастал: с минуты на минуту мировой рекорд будет побит. В толпе упоминались имена французских летчиков Кодоса и Росси, мировых рекордсменов дальности.　

Двенадцать лет миновало с тех пор, как впервые официально был зарегистрирован рекордный перелет на дальность. В 1925 году французы Леметр и Аррашар за двадцать пять часов прошли на самолете «Бреге-XIX» три тысячи сто семьдесят километров. Через три года рекорд перешел к итальянским авиаторам Феррари и Дель-Прете, пролетевшим на самолете «Савойя-Маркетти» семь тысяч сто девяносто километров. Но уже в следующем году дальность завоевали снова французы: Кост и Беллонт перелетели из Парижа в маньчжурский город Цицикар, покрыв без посадки семь тысяч девятьсот километров. Борьба теперь шла за сотни километров. В 1931 году американцы Бордман и Полландр на самолете «Белланка» прошли восемь тысяч шестьдесят километров — из Нью-Йорка в Стамбул. В международное соревнование включились англичане. Гейфорд и Николетс на специально сконструированной машине «Фэйри» покрыли по маршруту Англия — Южная Африка восемь тысяч пятьсот сорок километров; это было в начале 1933 года. А спустя пять месяцев французские пилоты Кодос и Росси стартовали на «Блерио-110» из Нью-Йорка в Сирию; они пробыли в воздухе семьдесят часов и прошли по прямой девять тысяч сто четыре километра.　

Авиаторы Франции, Италии, Англии, Соединенных Штатов оспаривали воздушное первенство. Мировой рекорд Кодоса и Росси держался уже четыре года, и попытки летчиков капиталистических стран отнять его у французов не давали успеха. Теперь весь мир следил за громовским экипажем. Удастся ли русским большевикам, советским пилотам то, чего не смогли добиться летчики многих государств? Сенсационным представлялся и маршрут, избранный Громовым: через Северный полюс.　

«РД» шел в ночном полете. Это была первая ночь экипажа после старта со Щелковского аэродрома; весь огромный путь до американского континента летчики совершили в обстановке полярного дня. На земле определили: советский самолет — в ста километрах от Сан-Франциско. И вдруг по оклендскому аэродрому пронеслась весть: Громов просит спортивного комиссара зарегистрировать пролет над Сан-Франциско! Пролет?! Значит, летчики в Окленде не сядут!　

Мировой рекорд был уже побит, но в баках самолета оставалось достаточно горючего, и Громов уверенно продолжал путь на юг, увеличивая дальность.　

Над аэродромом сгустились облака, и не было надежды увидеть пролетающий в ночном небе «РД». На бетонированной площадке стоял двухмоторный «Боинг», заказанный советским консулом. Мы полетели вдогонку невидимой краснокрылой машине. Всю ночь «Боинг» несся к югу над тихоокеанским побережьем. Радист самолета, веселый мексиканец Перальта, обижавшийся, когда его величали «доном», каждые четверть часа выстукивал своим коллегам в Сан-Франциско: «Что нового?» Получив ответ, он просовывал голову в кабину и извиняющимся тоном говорил: «Ничего утешительного! Русский самолет не подает сигналов!»　

Вдруг Перальта возбужденно сообщил только что подслушанную им в эфире новость: в Сан-Франциско вернулся самолет метеорологической службы, поднимавшийся на четыре тысячи метров; пилот передал корреспондентам, будто над ним промчался моноплан «невиданных очертаний и с чудовищным размахом крыльев»…　

— Опять американское паблисити! — сказал летевший с нами советский инженер. — Да этот летчик будет клясться, что видел над облаками чорта в ступе и даже собственную супругу верхом на помеле, лишь бы разрекламировать себя в газетах и снискать популярность…　

Наша тревога росла. Где самолет? Аэродромы на побережье закрыты туманом. Справа — Тихий океан, слева — горный хребет Сиерра-Невада. Быть может, летчики ушли за горы, на восток, рассчитывая опуститься в пустыне? Или «РД» кружит над побережьем, ожидая, пока солнце разгонит ночной туман?..　

«Боинг» приближался к мексиканской границе. Туман над Сан-Диего рассеивался. В подковообразной бухте виднелись корабли тихоокеанского флота США. Плоскими серыми утюгами замерли авианосцы. Взлетали гидропланы. Далеко в океане дымили пароходы. Зеленые кварталы Сан-Диего казались нарисованными. Мы миновали город и над желтой пустыней полетели к южному рубежу США.　

— Мексика! — сказал консул, указывая на высохшее русло большой реки.　

Над приграничным мексиканским городком Аква-Калиенте, похожим на беспорядочно разбросанную деревню, «Боинг» развернулся и лег на обратный курс.　

Мы опустились на аэродроме Сан-Диего. Немедленно заработал междугородный телефон. Из Сиэттля Михаил Беляков встревоженным голосом сообщил: «Сведений о Громове нет, в Москве беспокоятся…»　

Где наши летчики? Как искать их, если посадка произошла за горами, в мертвой, безлюдной, выжженной солнцем пустыне?.. И вдруг в кабинет начальника аэродрома стремглав вбежал телеграфист. Он держал в руках ленту и быстро-быстро что-то говорил. Можно было разобрать лишь знакомые слова «рашен фляйерс» и еще многократно повторявшееся, совершенно непонятное «Джакумбо».　

— Вот оно — Джакумбо, — сказал консул, отыскав на карте крохотное селение к востоку от Сан-Диего. Мы уже направились было к самолету, чтобы лететь туда, как опять примчался телеграфист с обрывком ленты.　

— Громов опустился на поле в трех милях от селения Сан- Джасинто, за пятнадцать миль от Марчфилда, — прочел консул.　

Я потащил телеграфиста в аппаратную. Короткая телеграмма о завершении громовского перелета помчалась по проводам и подводному кабелю в Европу, в Москву, на Ленинградское шоссе, в редакцию. А спустя несколько минут товарищи в «Правде» узнали радостную весть.

XI

«Боинг» приземлился на марчфилдском военном аэродроме. Навстречу нам шел Г ромов. Всегда сдержанный и спокойный, он был возбужден; глаза его покраснели после трех бессонных ночей. Мы уединились в маленькой комнате, отведенной Михаилу Михайловичу.

— Вот, порученное нам Родиной мы выполнили, — взволнованно говорил летчик. — Но чем, чем я могу отблагодарить Иосифа Виссарионовича? Какими словами выразить свои чувства?!　

Он вспомнил, как в Кремле советское правительство и лично товарищ Сталин дали ему разрешение на полет.　

— После чкаловского рейса нам, повторяя Сталинский маршрут через полюс, оставалось лишь одно: прибыть в Америку с мировым рекордом.　

Михаил Михайлович рассказал о последних часах полета. Рекорд Кодоса и Росси был побит еще в трехстах километрах севернее Сан-Франциско, но экипаж пошел дальше. Туман закрыл все побережье, а за хребтом Сиерра-Невада над пустыней сияло чистое, голубое небо. «РД» кружился в зоне Сан- Диего. Город был где-то внизу, но предательский туман скрывал его. Громов ушел от тумана, отыскал подходящее место и совершил классическую посадку.　

Более двух с половиной суток длился путь летчиков, но для отдыха этим сильным людям было достаточно четырех часов. Громову передали московскую телеграмму. Он читал вслух:　

Он еще раз перечитал телеграмму, отчетливо выговаривая каждое слово, пытаясь умерить охватившее его волнение. Усталость с него словно рукой сняло. Михаил Михайлович пошел к товарищам. Вместе они написали ответ в Кремль.　

«РД» покрыл около десяти тысяч трехсот километров. Мировой рекорд завоевала Сталинская авиация.　

За завтраком Андрей Юмашев извлек из кармана основательно помятый конверт.　

— Чуть не позабыл! Вот письмо из редакции…　

Мой товарищ, журналист, участник недавней воздушной экспедиции на Северный полюс, снабдил конверт шутливой надписью: «Москва — Северный полюс — Соединенные Штаты Америки. Воздушной трансполярной почтой. Рейсом № 2». Письмо было отправлено из Москвы двенадцатого июля и вручено адресату в Южной Калифорнии четырнадцатого. Репортеры завистливыми глазами косились на уникальный конверт. На другой день снимок с него появился в десятках газет: «Первое письмо, доставленное в США через Северный полюс!..»

Перед отъездом пилотов в ближайший город Сан-Диего радиовещательная компания провела обширную передачу. Возле микрофона с самодовольным видом топтался невзрачный человечек. Это был местный фермер Уолтер Харвей. Волею обстоятельств он стал в этот день популярной личностью, ему выпало первосортное «паблисити»…　

Когда «РД» опустился на поле у Сан-Джасинто и Данилин выскочил из машины, с удовольствием разминаясь, вокруг не было ни души. Через минуту штурман заметил старенький автомобиль, который, переваливаясь через кочки, мчался к самолету. Местный фермер Харвей слыхал о перелете и торопился первым встретить русских пилотов. Данилин вручил ему записку на английском языке: «Мы — летчики Советского Союза, совершившие перелет из Москвы в Америку через Северный полюс. Просим срочно сообщить советскому посольству в Вашингтоне, местным властям и на ближайшие аэродромы, что мы благополучно опустились». Харвей проявил расторопность; вскочив в свою колымагу, он поспешил к телефонной станции. Через несколько минут мы на аэродроме в Сан-Диего узнали, что советский самолет, о котором несколько часов не было вестей, приземлился в ста тридцати километрах к северу от мексиканской границы. Никому неведомый фермер приобрел известность, его имя упоминали все газеты, а некоторые помещали портрет «удачливого Уолтера». Он быстро вошел во вкус и давал пространные интервью. Сейчас Харвей, ухмыляясь, болтал в микрофон, и его слушали миллионы радиослушателей.　

— Это было рано утром, и я, как всегда, пошел к своим коровам, — рассказывал он, умышленно вставляя смешные словечки. — Вдруг прямо надо мной — гигантский самолет. Я едва успел нагнуть голову, а то вам бы и не пришлось со мной познакомиться… Самолет опустился, из него вышел человек, потом еще двое. Что вы думаете, — я, Уолтер, калифорнийский парень, сразу узнал этих русских летчиков. Один из них, навигейтор Дэйнайлайн, дал мне записку. Я, конечно, сообразил, что надо ехать на телефонную станцию… Вот так-то вы, леди и джентльмены, узнали о прибытии русских ребят…　

«Паблисити» Уолтера Харвея оказалось недолговечным: на другой день имя фермера уже не встречалось в газетах. Однако простецкий на вид калифорниец не упустил случая нажить деньги. «РД» опустился на принадлежащем ему участке, и Харвей ввел таксу… за право осмотра советского самолета. Он брал по четверти доллара с владельца каждого автомобиля, останавливавшегося возле громовской машины. Потом разбил палатку и продавал экскурсантам «Кока-Кола». «Квартеры» серебряной струей текли в карманы ловкача. Он разохотился, и на дорогах, ведущих к Сан-Джасинто, появились указатели со стрелкой: «Путь к советскому самолету». Бешеную деятельность Харвей развил перед отправкой машины. Он дал объявления во все газеты соседних городков: «Торопитесь! Еще только три дня вы можете лично осмотреть русский рекордный самолет на месте его посадки — в трех милях от Сан-Джасинто». Утверждали, что Харвей сколотил несколько тысяч долларов.　

В этой связи мне рассказали трогательный эпизод. Вблизи Сан-Джасинто живет батрак, эмигрант из Венгрии. Он был одним из первых, сбежавшихся к месту посадки «РД». Потом венгерец обслуживал приезжающих — вытирал пыль на автомашинах, подносил воду, получая за это по мелочам.　

— Что, разбогател теперь? — спрашивали у него соседи.　

— Я бы отдал все эти деньги на памятник Ленину, который создал таких людей и такой самолет, — ответил бедняк.　

В тог час, когда «РД» кружился над полем Уолтера Харвея, Чкалов, Байдуков и Беляков покидали США. Настроение летчиков омрачалось отсутствием вестей о Громове. Но двумя часами позже, когда «Нормандия» уже вышла в океан, радиостанция парохода приняла короткую телеграмму для советских летчиков: «Мировой рекорд дальности побит. Приземлились в Южной Калифорнии». Чкалов, Байдуков и Беляков тотчас ответили товарищам: 　

Из военного городка Марчфилда началось путешествие мировых рекордсменов по Калифорнии. Поздним вечером мы прибыли в Сан-Диего — крупную военно-морскую и воздушную базу США на побережье Тихого океана. У подъезда отеля на пилотов ринулась стая корреспондентов и фотографов. Громов насупился: «Вот тебе и отдых!» Снова и снова приходилось давать интервью, выслушивать наивные вопросы репортеров: «Что именно и в каком количестве съели вы, сэр Громоу, за последние сутки полета?», «Вы очень мерзли над полюсом?..»　

Репортеры неотвязными тенями сопутствовали летчикам и надоели им безмерно. «Ну, кажется, избавились!» — со вздохом облегчения сказал Громов, поднимаясь в вагон поезда, уходившего в Лос-Анжелос. Но не прошло и двух минут, как репортерская ватага с шумом ввалилась в вагон. В дороге соседи-пассажиры отводили фотографов в сторону и перешептывались. За сходную цену бакалейщик Смит, судья Паркинсон, дантист Бэрно становились обладателями снимков, изображавших их рядом с русскими пилотами. «Паблисити»!　

Рабочие полуторамиллионного Лос-Анжелоса встречали советских гостей. Люди заполнили перрон и запасные пути, взобрались на крыши и буфера вагонов. Полетели букеты цветов. Летчикам насилу удалось пробраться на вокзальную площадь, также запруженную толпой. Среди встречавших была группа русских переселенцев, эмигрировавших в Калифорнию во времена царизма. Старик с бородой по пояс, сняв шляпу, наклонил седую голову: «Слава вам, русские люди! Спасибо, родные!..» Американские рабочие запели «Интернационал».　

Летчики сели в машину. Моложавая, скромно одетая женщина, с огромными черными глазами, проскользнула через цепь полисменов и бросилась вслед автомобилю, простирая вперед руки. «Америка будет социалистической! Америка будет свободной!..» — воскликнула она тонким надрывающимся голосом. Полицейский офицер растерянно оглядывался. Толпа поглотила женщину.　

В столице Калифорнии мы провели пять дней. Солнце еще нс поднималось над Сиерра-Невадой, как в консульском особняке начинался телефонный трезвон. В двери стучались взрослые и подростки, явившиеся за автографами. Посыльные несли пачки поздравительных телеграмм и записок от владельцев магазинов и отелей, от портных и парикмахеров, предлагавших услуги пилотам в расчете на рекламу. Словом, повторялось все то же, что происходило неделю назад в противоположном конце Соединенных Штатов.　

Время шло, а пресса все еще была полна материалами, посвященными громовскому перелету. Целые страницы отводились даже в газетах махрового реакционера, фашиста Херста. На первый взгляд это казалось непонятным. Совсем еще недавно херстовские газеты, побившие рекорд грязнейшей антисоветской клеветы, называли предстоящий перелет Чкалова «советским блефом», «большевистским пропагандистским трюком»; херстовская чернильная свора врала, что «в Советской России вообще нет своей авиации», что «русские по своей природе не способны к пилотированию», а «Чкалов летит неизвестно откуда…» Когда же чкаловский экипаж победно завершил небывалый трансполярный рейс и миллионы людей провозглашали славу дерзновению советских летчиков, Херст мгновенно перестроился. Херст сообразил, что его свора пущена не по той дорожке. «Нажива — выше всего!» — и газеты, по команде хозяина, примкнули к общему благожелательному хору — разумеется, на очень короткое время. Приезд громовского экипажа в Лос-Анжелос король желтой прессы попытался было использовать в своих темных целях, но просчитался.　

В советское консульство позвонил редактор херстовской «Экзаминер»:　

— Сэр Рандольф Херст приглашает русских летчиков и их друзей в свое имение Сен-Симон…

Такой наглости никто не ожидал даже от этого семидесятипятилетнего фабриканта лжи.　

Херст «стоит» двести миллионов долларов, по другим американским источникам — четверть миллиарда. Он владеет семнадцатью газетами и десятью журналами, издающимися миллионными тиражами в крупнейших городах Соединенных Штатов; ему принадлежат: крупное телеграфное агентство, три радиостанции, кинофабрика. Конкурируя с другими газетными монополиями в обмане американского народа, Херст двадцать лет клевещет на советскую страну, извращает положительные сообщения об ее успехах, распространяет отвратительные карикатуры на лучших сынов и дочерей советского народа, издевается над благородными патриотическими чувствами наших соотечественников.　

С головы до ног Херст — в крови. На человеческих костях основаны его золотые прииски, медные рудники, нефтяные скважины, лесные промыслы, фабрики и фермы. «Нет ни одной разновидности порока и преступления, которую Херст не использовал бы для целей наживы», — говорит видный американский историк. Давно еще, перед кубинской войной, Херст отправил художника на Кубу для зарисовки военных действий. Прибыв на место, художник телеграфировал хозяину: «Все спокойно. Здесь нет никаких волнений. Войны не будет, хочу вернуться». Херст не замедлил ответить: «Задержитесь. Ваше дело обеспечить зарисовки, а я обеспечу войну».　

Три года назад Херст отправился в Берлин к Гитлеру. Поджигатели войны быстро нашли общий язык, и американский фашист вернулся в свое калифорнийское логово, заручившись миллионной субсидией за распространение гитлеровской пропаганды.　

И этот газетный Аль-Капонэ осмелился приглашать к себе советских людей!　

— Что ответить редактору «Экзаминера»? — обратился консул к Громову.　

— Пусть этот Херст нас не ждет! Передайте, что мы заняты с друзьями…　

Летчиков навестил Эптон Синклер, он живет невдалеке от Лос-Анжелоса. Автор «Джимми Хиггинса», «Нефти», «Короля- угля» пытливо всматривался в мужественные лица советских пилотов, словно хотел разгадать тайну невиданных в истории успехов народа, из среды которого они вышли.　

— Писатели Ильф и Петров, ваши соотечественники, — последние русские, которых я видел, — вспоминал Синклер. — Мы провели вместе прекрасные часы, мы хорошо понимали друг друга. Меня очень огорчило известие о смерти Ильи Ильфа… Многое я хотел бы выразить на вашем языке, но мой русский словарь — увы! — жалок…

Загибая тонкие пальцы, он старательно выговаривал знакомые слова: «товарищ», «рабочий», «Правда», «Известия», «Труд»… Писатель рассказал, что работает над романом о союзах индустриальных рабочих.　

— А читали вы мою книгу об Испании — «Но пассаран» («Они не пройдут»)? — спросил Синклер.　

— Ваши произведения можно найти в любой советской библиотеке, — ответил Г ромов. — Ими зачитываются!　

Молодо сверкнув глазами, писатель воскликнул:　

— В вашей стране моих книг издано втрое больше, чем в Соединенных Штатах. Литература, затрагивающая большие социальные проблемы, у нас еще мало популярна. Для рабочих эти книги дороги, библиотек недостаточно… А наша кинематография? Где антифашистские фильмы? Почему нет кинопроизведений о героической борьбе испанского народа за свою свободу и независимость?.. Я собираюсь написать советским кинорежиссерам, — не возьмутся ли они поставить «Но пассаран».　

Когда же вы приедете к нам? — спросил Громов.　

— Давно об этом думаю. Впрочем, сейчас, — он сделал ударение на этом слове, — мне следует быть именно здесь, в Соединенных Штатах. Атмосфера в мире сгущается…　

Синклер взглянул в глаза Громову:　

— Ваш полет будет полезен для познания советской действительности американским народом. Истинные друзья Советского Союза торжествуют. Мы убеждены, что русская авиация — самая лучшая, и если бы ее не существовало, вашей стране уже встретились бы серьезные трудности.　

Гости попросили писателя рассказать об его литературных планах.　

— Я написал книгу «Кооперативы Калифорнии». Советский читатель сможет увидеть в ней, каких страданий и несчастий, связанных с безработицей, избежал он благодаря советскому строю…　

Прощаясь, Эптон Синклер поднес своим новым знакомым экземпляры «Но пассаран» с дружеской надписью.　

Летчиков пригласили на просмотр нового фильма с участием маленькой Ширли Тэмпл. Кудрявая, кривляющаяся девочка встречала гостей в фойе кинотеатра. Чуть ли не трехлетней крошкой она попала в руки голливудских дельцов. С полного одобрения родителей, ребенка уродовали, превращая в кинозвезду первой величины. Ширли стала неиссякаемым источником долларов для мистера Тэмпл, невзрачного и безвестного калифорнийского клерка, и его чопорной супруги. Теперь, по прошествии шести лет, в Ширли оставалась детской только ее внешность; у ребенка были отталкивающие манеры, тон и жесты вздорной и надменной леди. Цифры в ее голливудских контрактах росли год от года. «Девятилетняя Ширли получает больше президента Рузвельта!» — кричали газеты к величайшей зависти мамаш, дрессировавших своих девочек под самую модную звезду. Торговые фирмы выпускали печенье «Ширли», зубную пасту «Ширли», слабительное «Ширли»… Миссис Тэмпл ретиво вела переговоры, касающиеся ее золотой жилы, и брала тысячные гонорары за несколько слов рекламы, произносимой Ширли перед микрофоном: «Мои любимые туфли куплены в магазине…»　

Два мрачных бессловесных детектива с оттопыренными карманами неотступно следовали за девочкой, оберегая ее от «киднаперов» — профессиональных похитителей детей: за маленькую киноартистку можно было выручить большие доллары…　

Киднаперы орудовали во всех районах Соединенных Штатов. Повсюду в общественных местах были расклеены плакаты:　

Далее следовали приметы похитителя и портрет ребенка. Банкир из Сан-Франциско, суля пятнадцать тысяч, взывал непосредственно к преступникам, увезшим его «обожаемого сына». Репортеры в стандартном слезливом стиле расписывали: 　

Спустя несколько дней родители обычно получают немногословное письмо, не оставляющее сомнений в том, что ребенок жив и отменно здоров; для его нормального кормления требуется ровно столько-то долларов; при отсутствии упомянутых долларов питание придется прекратить… Затем стороны вступают во вторую фазу переговоров: «убитые горем» ведут с похитителями торг о размерах выкупа. Посредничество сплошь и рядом любезно берут на себя чины полиции. Похищенный ребенок водворяется на место, а одновременно пачка долларов перекочевывает из родительского кармана в карман преступника, несколько худея по пути. Но нередко «киднап» завершается трагически.

XII

Шофер, уступивший свое место Громову, беспокойно ерзал, поглядывая на спидометр, стрелка которого, вздрагивая, передвигалась вправо. Шестьдесят миль, семьдесят, восемьдесят… Ветер свистел в раскрытых окнах. Впереди, километров на десять, не виднелось ни души.　

Мы ехали из Лос-Анжелоса на север, в Сан-Франциско. Калифорнийская автомобильная магистраль протянулась на пятьсот миль вдоль побережья Тихого океана, прямая, широкая, гладкая, как стекло, и накатанная до блеска. На бледноголубом фоне неба сверкала и искрилась снежная гряда. У подножия горных хребтов, в пышной субтропической растительности, среди пальм и апельсиновых рощ, виднелись дворцы и замки миллионеров, белоснежные, розовые и небесного оттенка виллы голливудских звезд. Роскошные яхты, как большие лебеди, покачивались. на океанской зыби.　

Миновав владения калифорнийских богачей, магистраль удалялась от побережья. Вдали появилось темное пятнышко, оно быстро вспухало. Это могла быть автомашина, но мог быть и полицейский мотоцикл, встреча с которым вовсе не улыбалась Громову, вдвое превысившему разрешенную скорость. Михаил Михайлович благоразумно убавил ход.　

Мотоциклисты дорожной полиции, здоровенные дяди в дымчатых очках и широкополых шляпах, с гигантским кольтом на бедре, рыскали по дороге. Появляясь, как из-под земли, они норовили незаметно пристроиться позади чрезмерно резвого автомобиля. Продержавшись в непосредственной близости две- три минуты и зарегистрировав недозволенную скорость, полисмен обгонял нарушителя правил, загораживал путь и вручал штрафную квитанцию.　

Мимо пробегали скучные провинциальные городки с испанскими названиями, схожие до одурения, со своим Бродвеем — центром торговли и сомнительных увеселений, нагромождением хвастливых реклам. При выезде из одного такого городишка мы задержались в ожидании отставших машин.　

— Это что за столица? — шутливо спросил Громов.　

— А вы почти угадали, — ответил наш инженер. — Сей населенный пункт именуется весьма пышно: Король-Город.　

Желто-серое поле, поросшее чахлым кустарником, было беспорядочно застроено нескладными сарайчиками, сколоченными из ящичных досок, фанеры и ржавых жестянок. Полуторатонный грузовик не уместился бы даже в самом большом из этих странных сооружений. В иных сарайчиках дымились короткие жестяные трубы — там были очаги. Из игрушечных оконец выглядывали человеческие лица. В этих конурах жили. Их населяли целые семьи.　

Фанерная дверка заскрипела. Из ящика, согнувшись, выбралась моложавая красивая женщина и враждебным взглядом окинула незнакомцев. Малютка лет трех вцепилась в юбку матери, уставилась пугливо на высокого чужого дядю, готовая расплакаться. Громов погладил ее шелковистую головку. Лицо женщины слегка смягчилось.　

— Кто вы? — недоверчиво проговорила она.　

— Русские летчики. А вы?

Женщина как будто смутилась.　

— Мы из Кливленда, Огайо, — сказала она, одернув вылинявшее от стирки платьице девочки. — Муж второй год не имеет работы. Он столяр.　

— Чем же вы живете?　

Женщина отвернулась в сторону, ответила нехотя, отрывисто:　

— Белье хожу стирать. Шью немного. Надо существовать. Двое маленьких… Мужу обещают место на ящичной фабрике. Когда-то еще!..　

Обросший сивой щетиной, бродяга в рваных пудовых башмаках ковырялся в куче отбросов. Другой, помоложе, расчесывая волосатую грудь, ворчал: «Брось, ни черта не найдешь! Им самим тут жрать нечего…»　

Таков один из многих поселков обездоленной трудовой Америки.　

В далекие дореволюционные годы на окраинах больших сибирских городов или промышленных центров Донбасса можно было видеть жуткие лачуги. Беднейший рабочий люд, голь, перекатная, самовольно обосновывался на пустырях, свалочных местах; из подручного хлама мастерил себе конуры. Народный юмор окрестил эти обители городской нищеты: «Нахаловка», «Шанхай»… Но у нас они сгинули навсегда, и следов ныне не найти! В годы пятилеток на месте «шанхаев» появились кварталы благоустроенных и красивых домов.　

В американских «нахаловках» до сих пор ютятся люди, обреченные капитализмом на безработицу и нужду. Богатейшая капиталистическая страна не может удовлетворить естественного человеческого права на труд.　

Тысячи и тысячи деятельных, здоровых, работящих людей скитаются по Америке в поисках работы. Нигде и никому не нужные, они попрошайничают на дорогах, пополняют шайки преступников. Стараясь удержаться на поверхности, семейные кочуют с женой и детьми из штата в штат, готовые взяться за любую работу. Калифорния рисуется их воображению обетованной землей. Но тут и своих безработных достаточно. Зато под калифорнийским небом нет нужды думать о квартирной плате: «до лучших времен» они оседают в фанерных поселках. «Все же, — утверждают обитатели конур, — тут нам лучше, чем в Нью-Йорке или Чикаго!» Что и говорить: калифорнийский климат благодатен для бездомных бедняков…　

Рассвет застал нас в Сан-Франциско. Над улицами города медленно таяла тонкая дымка тумана. Под ярким солнцем поблескивали воды залива. Легкий ветерок доносил запахи океана.　

Пройдя в конец тихой улицы и поднявшись на гребень крутого холма, мы увидели в бухте небольшой островок Алькатраз с мрачным средневековым зданием. Это одна из достопримечательностей Сан-Франциско — федеральная тюрьма, в которой отбывал заключение вожак чикагских бандитов Аль-Капонэ. Его безмятежное существование в алькатразском узилище служит американцам источником бесчисленных острот и смешных анекдотов. Впрочем, это смех сквозь слезы. Профессиональный налетчик, главарь разбойничьих шаек, содержатель тайных притонов и публичных домов, терроризировавший Чикаго, посажен в тюрьму по приговору суда за… сокрытие от обложения налогом своих доходов.　

Процесс Аль-Капонэ, независимо от желания судей, вскрыл гниль и мерзость капиталистического строя. Обнажились тайные связи бандитского мира с правительственными учреждениями; продажность и разложение городской администрации, «выбранной» по указаниям Аль-Капонэ; участие полицейских в уголовщине.　

Критически мыслящие американцы отдавали себе отчет, что суд над Аль-Капонэ превратится в комедию. Кто осмелится «засудить» миллионера, тесно связанного с высокопоставленными лицами! Один за другим проходили свидетели, мрачно повторяли формулу присяги: «Клянусь говорить суду правду, всю истинную правду, и ничего кроме правды, и да поможет мне бог!..» И никто из свидетелей не осмелился даже пикнуть против всемогущего бандита. С ним шутки плохи. Вымолвишь неосторожно правдивое словцо, а за порогом уже дожидается молодчик с десятизарядным пистолетом: «Пожалуйста, прямо на кладбище!» Или — что еще проще — на первом же перекрестке станешь жертвой уличного движения — угодишь под бешено мчащийся автомобиль.　

Сохранив награбленные миллионы и размышляя о способах их приумножения, Аль-Капонэ коротал дни на островке Алькатраз. Газеты не давали ему тосковать, присылали разбитных корреспондентов и фоторепортеров. Бандит устраивал пресс- конференции… «Капон намерен вскоре переселиться на свою виллу в Миами», — сообщал херстовский «Экзаминер». Печатались лирические снимки: немолодой мужчина, плешивый и грузный, с лицом биржевого маклера не у дел, одиноко сидит на берегу пруда, закинув удочку; подпись — «Его невинные досуги…» Вся Америка смеялась над «шутками Фемиды», а бандит издевался над Америкой.[10]

Берт Уэнхоп, рабочий из Окленда, говорил:　

— Справедливость? Да, очередная дурацкая выдумка. Я вам скажу, какая для рабочего класса существует справедливость. Помните Форбса? Аллистона Форбса, который инсценировал банкротство и спокойно положил себе в карман два миллиончика чистоганом? Я видел его вчера в шикарном автомобиле. Его осудили на восемь лет. А сколько он просидел? Меньше двух — и был помилован по слабости здоровья… Мы и умрем и сгнить успеем, пока он подохнет… А вот теперь… видите задний фасад того дома? Там живет миссис Дэнэкер. Она занимается стиркой. Ее муж раздавлен поездом. Ее иск к дороге отклонили; все дело обернули так, будто бы муж был сам виноват… Суд так и постановил. У нее был шестнадцатилетний сын Арчи, он служил там же, где и отец. Так вот: как-то он удрал в Сан-Франциско и обокрал там пьяного на два доллара и восемьдесят центов… А к чему его приговорили? К пятидесяти годам. Восемь он уже отсидел… И будет сидеть, пока не околеет… У него очень быстро развивается чахотка, заразился в тюрьме… Арчи, подросток, стащивший у пьяного два доллара восемьдесят центов, получил пятьдесят лет тюрьмы, а Аллистон Форбс крадет два миллиона — и сидит меньше двух лет. Так вот, скажите, кому эта страна — мать?..　

Спешу оговориться: я не только не встречал, но и не мог встретить Берта Уэнхопа. Оклендский рабочий Берт был порожден талантом Джека Лондона, на которого мне еще придется ссылаться. Американский романист, живший и создававший свои лучшие произведения в Калифорнии, знал цену справедливости в мире капитализма. И он ясно видел, кому эта страна — мать, а кому — мачеха.　

Я смотрел на островную тюрьму, превращенную в санаторий для бандита-миллионера, и не мог удержаться от параллелей: Аллистон Форбс и чахоточный подросток Арчи; Аль-Капонэ и злосчастные обитатели конур Короля-Города…　

Побывав на аэродроме, где неделю назад предполагалась посадка «РД», Громов и его товарищи отправились самолетом на восток Соединенных Штатов.　

— Счастливые! Они скоро вернутся в свою страну, где человек есть человек, — сказал американец в синем рабочем комбинезоне, провожая дружеским взором русских пилотов.　

Ночной рейсовый самолет шел вдоль мексиканской границы. Последний раз блеснул позади озаренный луной океан. «Дуглас» переваливал через горы. Внизу пробегали скалистые вершины Сиерра-Невады, изрезанные глубокими ущельями, кое-где покрытые снегом. За горами на сотни километров простиралась песчаная пустыня — «Долина смерти», лежащая ниже уровня океана: соленые озера, высохшие русла рек, пески и пески… За рекой Колорадо потянулись аризонские степи. Штат Нью- Мексико… «Ковбойский» Тексас, который у нас принято называть Техас… В полдень «Дуглас» опустился на знакомом мне вашингтонском аэродроме.　

Летняя дача посольства находилась в сосновой роще, в полутора милях от Атлантического океана. У пристани в ожидании гостей стояла быстроходная яхта. Мы отплыли и стали крейсировать недалеко от берега.　

— К нам спешат, — сказал Громов, указывая на приближающуюся моторную лодку с флажком пограничной службы. Летчик только что поднялся на борт после продолжительного купанья.　

Морской офицер, стоявший на носу моторной лодки, отыскал взглядом Константина Александровича Уманского, поверенного в делах СССР в Соединенных Штатах.　

— Вас вызывает к телефону Москва, — сказал офицер.　

Вместе с Уманским отправился на берег к ближайшему телефону и я.　

— Новость, — многозначительно улыбаясь, сказал Уманский, закончив беседу с Москвой. — На Аляску через Арктику вылетает наш транспортный самолет. Посадка намечена в Фербэнксе. Летит Леваневский, на четырехмоторной машине.　

— Она мне знакома по майскому полету, — заметил я. — Байдуков и Кастанаев установили тогда на ней международный рекорд скорости.　

На даче меня ждала телеграмма: «Немедленно вылетайте в Фербэнкс». Редакция извещала, что летят шестеро: пилоты Леваневский и Кастанаев, штурман Левченко, механики Побежимов и Годовиков, радист Галковский. Всех их я хорошо знал, а с Виктором Левченко был связан личной дружбой.　

Редакция требовала немедленного вылета. Грустно было расставаться, лишь накануне я делился с Громовым планами совместного возвращения на Родину. И вдруг — неожиданный маршрут: на Аляску, к Берингову проливу, куда я впервые попал три года назад, но с противоположной стороны…　

— Рейсовый самолет уходит из Вашингтона в девять вечера, — сказал Уманский. — Завтра после полудня снова будете у Тихого океана, в Сиэттле.　

— А дальше как?　

— Воздушной линии на Аляску нет, Соединенные Штаты и Канада все еще договариваются… Разве что попадете на случайный самолет… Придется вам, видимо, двинуться из Сиэттля пароходом до Джюно, столицы Аляски, а оттуда ходят рейсовые самолеты в Фербэнкс. Даже при удаче будете в дороге минимум пять дней.　

До старта рейсового самолета на запад оставалось немного. На шоссе стоял автомобиль. Я спросил шофера — за кем он приехал?　

— Повезу двух горничных в Вашингтон, сэр, — обнажая белые зубы, весело ответил негр. — Их наняли на сегодня, гостей много…　

— Отлично, я поеду тоже.　

— Нельзя, сэр, нельзя, — смутился шофер. — Разве можно джентльмену ехать с этими девушками!　

— Почему же нельзя?　

— Они черные, сэр. Черные!　

— Это не имеет значения. Я еду!　

На лице негра отразилась тревога, он торопливо зашептал:　

— О, нельзя, нельзя… Надо ехать через Мэриленд, это строгий, очень строгий штат. Плохо будет, если увидят белого джентльмена с черными девушками, большая беда, сэр. Разве вы не знаете, сэр?　

Белому мужчине или белой женщине, оказывается, позволительно ездить с шофером-негром: он — слуга. Если же белый человек появится в обществе негритянки, расисты жестоко расправятся с ней, да и ему не поздоровится. Быть может, эту негритянку и не убьют, но изувечат жестоко.

XIII

Воздушный путь между двумя океанами длился восемнадцать часов. От Города Соленого озера «Дуглас» повернул к северу и пошел над незнакомой мне местностью. Мы пролетели над рекой Колумбия, разделяющей города Портланд и Ванкувер. Отсюда пять недель назад на весь мир разнеслась весть о втором Сталинском маршруте Чкалова.　

Сиэттль с его четырехсоттысячным населением, крупными предприятиями авиационной и строительной индустрии, заводами «Боинг», выпускающими четырехмоторные бомбардировщики дальнего действия, — самый северный город на тихоокеанском побережье Соединенных Штатов. Дальше лежит Канада, Британская Колумбия, а еще севернее — Аляска. Из Сиэттля туда ходят пароходы до порта Сьюарт; на пути они останавливаются в Кетчикене и Джюно.　

Клерк гостиницы, куда я заехал, рассказал, что «рашен метеоролоджист Майкл Белиакоф» лишь два дня назад отбыл пароходом «Юкон» на Аляску. Мне оставалось двинуться таким же путем; случайных самолетов не было и в помине.　

В номер явился немолодой облысевший джентльмен, маленький, необычайно подвижный, с печально повисшими усиками махорочного цвета. Прижимая к бокам протертые локти и выпячивая узкую грудь, он отрекомендовался: коммерческий представитель компании «Постэл телеграф». Джентльмен шаркал ножками и нес неслыханную тарабарщину на чудовищной смеси английского, итальянского, польского и еще какого-то языка собственного изобретения. Разговаривая, он гордо вскидывал остренький подбородок; хвостики его усов беспокойно вздрагивали. В конце концов цель визита все же разъяснилась. Узнав о прибытии московского журналиста, пользующегося услугами «Постэл телеграф», сиэттльская администрация этой телеграфной компании откомандировала ко мне мистера Уильяма Джонсона в качестве гида и «отменного знатока русского языка».　

Уильям Джонсон, в отдаленном прошлом — Владислав Коханецкий, уехал в девятьсот шестом году из Петроковской губернии в Америку, как он признался, за счастьем.　

— Але я пане… нема хэпи… Ю андерстэн? Понятие? Нэма щенстя, фортуна не!.. Сэр розумэйт?..　

По словам Джонсона, лишь сегодня на него свалилось счастье в виде встречи с «дорогим земляком», о чем он напоминал поминутно. Шевеля махорочными усиками, он обстоятельно излагал свою биографию и почему-то оправдывался в поздней женитьбе. Затем он заговорил о талантах юных Джонсонов, и подбородок его взлетел еще выше. «Четыре хлопец, сэр! Фор бойс, проше пана».. Хлопцев звали: Джемс, Джон, Джозеф и Джек. Семья Джонсон каждые два года увеличивалась на одного мальчика и теперь пребывала в ожидании пятого…　

Вспомнив вдруг о цели своего прихода, Джонсон затрепетал и пришел в состояние служебного экстаза. Он предлагал осмотреть лучшие достопримечательности города, ознакомиться с лучшими фильмами, посетить лучший ресторан, побывать на лучшем матче в бейзболл. Стоит только мигнуть, и он, мистер Джонсон, урожденный Коханецкий, предоставит дорогому земляку все наилучшее, что есть в Сиэттле, в Америке, на земном шаре!..　

— Hex пан тылько муви, тылько говорить ми! — восклицал он и, как средневековый кавалер, мёл перед собой засаленной шляпой.　

Я ответил, что тороплюсь на Аляску и заинтересован лишь в приобретении билета на завтрашний пароход.　

— Як ютро? Туморроу? Зав-три? Мадонна миа! — горестно вздохнул Уильям-Владислав, томными жестами изображая душевную скорбь по поводу нашего с ним преждевременного расставания.　

— Да, ютро. Туморроу. Зав-тра!　

В один миг забыв о своей грусти, Джонсон повис на телефоне. Минут через двадцать бой из конторы пароходной компании принес билет. Мне удалось вежливо спровадить «коммерческого представителя». Однако, удаляясь, он грозился, что не даст земляку скучать…　

На сиэттльский рейд вернулась с маневров тихоокеанская эскадра.

Стайки моряков разбрелись по городу в поисках дешевого алкогольного пойла. По тротуарам, взявшись под руки, шатались развязные юноши с испитыми лицами. Горланили песни, загораживали дорогу, привязывались к встречным. Прохожие подобострастно отступали на мостовую, лавируя между автомобилями. У дверей кино загулявший рыжий верзила в грязной матросской тельняшке затеял драку с уличным разносчиком. Прохожие окружили буянов и, как водится, стравливали их, радуясь даровому представлению. Рыжий сбил разносчика и, нагнувшись над его тощим телом, деловито отсчитывал: «Уан… Ту… Три… Фор… Файф… Эйт… Тен!..» Полисмен на углу поощрительно кивал головой. Приятели поволокли верзилу в кино.　

Не без некоторого беспокойства я возвращался в гостиницу: вероятно, в коридоре дежурит урожденный Коханецкий, и мне опять придется слушать вдохновенную исповедь о четырех вундеркиндах и пятом в перспективе! Но, как ни странно, «коммерческий представитель» отсутствовал. Однако отвязаться от него совсем было невозможно. Он еще трижды звонил, осведомлялся, нет ли в нем надобности, и предупредил, что в восемь утра заедет, чтобы проводить гостя на пароход. Джонсон был первым, кого я увидел, раскрыв глаза. С часами в руках он склонился над кроватью в позе врача, собирающегося считать пульс.　

У причала сиэттльского порта стоял пароход аляскинской линии с неожиданным названием: «Баранов». Американцы произносили его по своему: «Бэрэноф». Это фамилия одного из основателей славной Русско-Американской компании, неутомимого правителя аляскинских владений России…　

Многое напоминает здесь о подвигах русских людей, за полтора века до этого открывших и заселивших крайний северо- запад американского континента.　

Двадцать четвертого августа 1783 года в гавань на острове Кодьяке у берегов Аляскинского полуострова вошло диковинное судно. На борту его было написано «Три святителя». На кем плыл предприимчивый рыльский купец Григорий Иванович Шелехов, снискавший себе впоследствии имя «Колумба Русского».　

Шелехов и его промышленные люди неутомимо осваивали этот далекий край. На Кодьяке и на других аляскинских землях они строили крепости и поселки, обучали население ремеслам и земледелию, создавали школы. Бесчисленное множество дорогих шкур морского бобра, моржовые клыки и китовый ус вывозились отсюда на крупнейшие рынки мира.　

Преемником Шелехова стал Баранов — каргопольский купец, строитель городов и кораблей, прозванный «Российским Пизарро». Это он основал на острове Ситка столичный город русской Америки, резиденцию главного правителя — Новоархангельск. Отсюда уходили его корабли в Калифорнию и Китай, к Филиппинам и Гавайям. Отсюда в 1812 году ушли русские люди, основавшие вблизи нынешнего Сан-Франциско легендарную крепость Росс — самый южный пункт, до которого простирались русские владения в Северной Америке.　

Город Ситка ко времени моего путешествия насчитывал более тысячи жителей. Здесь сохранилась резиденция Баранова.　

Моим соседом по каюте «Баранова» оказался метеоролог Вернон из Города Соленого озера, скучный и смирный потомок мормонов. Он тоже ехал в Фербэнкс для помощи Михаилу Белякову.　

Ежеминутно в дверь просовывалась лысая голова Уильяма- Владислава; осведомившись, все ли в порядке, он исчезал бесшумно, как мышь. Несколько раз «коммерческий представитель» появлялся в обществе пассажиров-американцев и, дергая подбородком, знакомил их с советским журналистом; из «дорогого земляка» он уже произвел меня в своего «старого друга». Лишь после третьего гудка Джонсон стал прощаться; он энергично тряс мне руку, в третий раз за утро сунул визитную карточку с затейливым вензелем и, крича — «я готовый помогайт», полез за борт. Его тощая фигурка долго еще маячила на пристани.　

Через трое суток «Баранов» должен был подойти к главному городу Аляски — Джюно, откуда в тот же день уходил рейсовый «Локхид-Электра» на Фербэнкс. Мертвая тоска царила на пароходе. Третий класс населяли безработные, гонимые на Север надеждой найти какое-либо занятие. В первом и во втором расположились бизнесмены, ищущие на Аляске объекты для выгодного помещения капитала, и богатые туристы, преимущественно ворчливые старики и молодящиеся леди. Мукомольный король из Портланда путешествовал с двумя сыновьями. Старший был миловидный юноша с тонкими чертами смугловатого лица; другой — подросток лет четырнадцати, красноволосый, веснущатый увалень с толстыми вывороченными губами. Пуская пузыри и как-то странно булькая, он хвастался папашиными виллами и лошадьми, яхтой и автомобилями. Отец снисходительно улыбался, жалуясь, что гувернантка и трое учителей не могут справиться с «шалунишкой», перетаскивая его из класса в класс…　

«Баранов» плыл между поросшими густым сосновым лесом темнозелеными островами, приближаясь к канадской границе. Я ехал в край, знакомый мне только по северным рассказам Джека Лондона. С тех времен, которые описывал американский романист, прошло лет сорок, и многое, вероятно, переменилось в «стране золота и белого безмолвия».　

На территории Аляски уместились бы три таких страны, как Франция, Германия и Испания, либо десяток штатов США. Огромный край, отделенный от России лишь восемьюдесятью пятью километрами Берингова пролива, правительство Александра II продало Соединенным Штатам в 1868 году за… семь миллионов двести тысяч долларов. Это было за десять лет до плавания Норденшельда на «Веге» по Северному морскому пути, которое возбудило интерес к арктическим странам. Американцы за бесценок заполучили «драгоценный кусок». За последние десять лет из Аляски ежегодно вывозят только золота и серебра на пятнадцать-двадцать миллионов долларов, а всего за пятьдесят лет в недрах края добыто полезных ископаемых на сумму в сто раз большую, чем получило царское правительство.　

В витринах аляскинских магазинов выставлены открытки, на которых воспроизведен договор о продаже края Соединенным Штатам и банковский чек на семь миллионов двести тысяч: эти репродукции должны, вероятно, напоминать о «законности сделки».　

— Царские министры здорово продешевили Аляску, не правда ли? — заметил я унылому соседу. — Американцы сделали выгоднейший бизнес.　

Вернон глубокомысленно задумался. Вопрос не имел касательства к метеорологии и, следовательно, выходил за пределы его интересов.　

— А может быть, они покупали кота в мешке? — нерешительно произнес он деревянным голосом и почему-то застыдился. Помолчав, он продолжал извиняющимся тоном: — Семь миллионов это, знаете, хорошие деньги. Ого! И тогда они стоили дороже, чем в наше время… Но кто-то у нас сделал, конечно, бизнес.　

Огромны природные богатства Аляски. В ее недрах, кроме золота, серебра и меди, есть уголь и нефть, платина и молибден, вольфрам и уран, железо и свинец, цинк и олово, ртуть, хром, магний, висмут… Есть гранит, мрамор, известняк, строевой лес, пригодные для посевов земли, обширные пастбища. Все это используется хищнически, по принципу «что ближе лежит». И людей мало: население края не растет, а уменьшается; в начале столетия на Аляске было шестьдесят три с половиной тысячи жителей, теперь — пятьдесят девять тысяч. Половина населения — индейцы. В разгар рыболовного сезона на промыслах и обрабатывающих предприятиях Аляски работают до тридцати тысяч приезжих; кроме белых — китайцы, японцы, филиппинцы, негры.　

На Аляске и поныне живут русские — потомки сибирских охотников, которые в далеком прошлом перебрались через Берингов пролив и обосновались на севере американского материка. Иные из них сохранили свой родной язык; из рода в род передаются старинные русские песни. Коренное население края — индейцы и эскимосы; они живут обособленно, не скрывая враждебного отношения к белым пришельцам. Мне пришлось встречаться с этими народностями в дни путешествий по северным районам Аляски…　

Наступил спокойный теплый вечер. «Баранов» плыл в нескольких милях от канадского берега. В сумерках мелькали редкие огоньки поселков Британской Колумбии. Пароход шел по пути, которым три года назад проходил «Красин», направляясь на Чукотку за челюскинцами.　

Утром Вернон огорошил меня неприятной вестью: ночью сломалась лопасть пароходного винта, и «Баранов» малым ходом возвращается в Сиэттль. Среди пассажиров оказалось несколько человек, заказавших билеты на самолет из Джюно. В Сиэттль ушла радиограмма, адресованная президенту пароходной компании мистеру Уилсону: можно ли организовать специальный рейс гидроплана Сиэттль — Джюно? Вернону и мне был дорог каждый день: Фербэнкс ожидал Леваневского.　

Капитан «Баранова», бледный и расстроенный, ходил по каютам, уговаривая пассажиров «не поднимать шума». Вслед за капитаном притащился желчный старик, некий ванкуверский делец по имени Халлер. Не теряя времени на предисловия, Халлер предложил мне и Вернону присоединиться к иску, который он намерен предъявить пароходной компании.　

— По какому поводу иск? — спросил я.　

— Как?! Возвращение парохода наносит мне личный ущерб! — заговорил старец, стуча костяшками пальцев по столу. — Компания должна отвечать! Может быть, из-за этого опоздания я терплю убыток в пятнадцать тысяч долларов?! Это — деловой ущерб. А моральный? Я думаю, он стоит, по меньшей мере, еще пять тысяч…　

Халлер с полной серьезностью сыпал примерами из судебной практики, когда приговор обязывал транспортные компании платить компенсацию пассажирам.　

— Такое дело, конечно, может протянуться несколько лет. Компания выпустит своих болтунов-адвокатов, а мы своих. И будьте уверены: денежки мы из нее вытянем, вытянем! — хихикал старый сутяга.　

Мы с Верноном уклонились от заманчивой перспективы, нарисованной Халлером. Брызжа слюной, соблазнитель ушел искать более покладистых компаньонов. Радист принес ответ из Сиэттля; мистер Уилсон обнадеживал: «Пилот первоклассного самолета готов стартовать утром…»　

На рассвете «Баранов» подошел к причалу сиэттльского порта. Первым, кого я разглядел на берегу, был, разумеется, «старый друг» Уильям-Владислав. Он усердно размахивал шляпой, а лицо его поочередно выражало то бурную радость, вызванную нашей встречей, то трогательное сочувствие по поводу неудачного плавания. Он разводил руками, подпрыгивал и тыкал пальцем в стоявшего подле него гиганта в морской фуражке. Эта немая картина должна была, очевидно, демонстрировать мне предстоящий полет на Аляску.　

— Стимшип зламал пропеллер, ай-ай-ай! Верн сори, бардзо жалуе, — суетился «коммерческий представитель», выражая сожаление об аварии парохода.　

— Кюртцер! — прогудел гигант в морской фуражке, сунув лопатообразную руку. Это был пилот одномоторного пятиместного гидроплана «Кертис-Райт». Проведав, что самолету скоро пойдет второй десяток лет, остальные пассажиры дружно утратили аппетит к воздушному путешествию.　

Кюртцерский «гидропорт» располагался в крошечной бухточке. На волнах чуть покачивался видавший виды самолет канареечного цвета на поплавках. Пилот пошептался с механиком и, пытаясь выдавить любезную улыбку, пригласил нас с Верноном в кабину. До старта рейсового «Локхида» из Джюно оставалось двадцать шесть часов.　

— Вы гарантируете, что мы прилетим в Джюно раньше завтрашнего полудня? — спросил я Кюртцера.　

— Доставлю вас туда сегодня вечером, — заверил владелец «Кертиса». — Если опоздаем к старту самолета на Фербэнкс, вы не платите мне денег.　

Неустойчивый «Кертис-Райт» мучительно долго выруливал на старт. Старый гидроплан бежал по заливу, раскачиваясь, как переложивший ночной гуляка, и упрямо не желал подняться. Кюртцер, тревожно косясь на механика, раскачивал штурвал, но самолет клевал носом и не отрывался от воды. Он бежал прямо на голландский торговый пароход. У Вернона вытянулось лицо, глаза замигали, точно в них ударил яркий луч прожектора… Гидроплан еще раз клюнул, кланяясь голландцу, и неожиданно подскочил в воздух.　

Я перегнулся через плечо пилота, интересуясь компасным курсом. На приборной доске зияло до десятка отверстий; приборов было куда меньше, чем гнезд, в которых им положено находиться. Вероятно, «в минуту жизни трудную» Кюртцер по возможности облегчал свою машину. Не уцелел даже компас.　

— Как же мы полетим без компаса? — закричал я в ухо пилоту, но тот молча передернул плечами.　

— Вот карта, у нас есть очень хорошая карта, — указал механик на грязный, потрепанный свиток, валявшийся у него в ногах. — Компас не обязателен. Мы полетим низко, чтобы не потерять ориентировку, если вдруг появятся облака.　

«Первоклассный самолет», о котором сообщал президент Уилсон, оказался старой рухлядью пилота-частника. Единственным положительным качеством канареечного гидроплана было то, что он не падал в воду и как-никак передвигался в желаемом направлении со скоростью полутораста километров в час. Едва только на курсе намечались облачки, Кюртцер круто снижался; больше всего он опасался заблудиться.　

Бесчисленные островки, покрытые густым хвойным лесом, пробегали внизу. Пароходы, катеры, рыбачьи шхуны плыли под нами, оставляя пенный след на синевато-серой поверхности Тихого океана. Справа, на канадском берегу, показалось маленькое селение. Дома на сваях были разбросаны вдоль залива. У берега выдавался длинный деревянный причал. Кюртцер осторожно посадил машину в бухте и подрулил к причалу. Это был поселок Аллерт-Бей. Гидроплан прибыл в Канаду.　

Словно из-под земли выскочил облупленный старомодный «форд».　

— Садитесь, джентльмены! — со скрипом распахнул дверцу хозяин музейного таксомотора.　

Автомобиль выпустил столб вонючего дыма, затрясся, как малярик в приступе, и, припадая на правый бок, заковылял по ухабам единственной улицы поселка. В тучах пыли вслед понеслись желто-бурые псы с оскаленными клыками и красными глазами.　

Мы вошли в деревянный домик таможни. В комнате, похожей на лавку старьевщика, за колченогим столом дремал толстяк с багровым лицом, сложив ладони на отвислом животе.　

Услышав шаги, он открыл заплывшие глазки, недовольно буркнул и сунул Кюртцеру разлинованную ведомость. Летчик написал, что трое граждан США и один гражданин СССР летят транзитом через Канаду на Аляску и никаких предметов торговли с собой не имеют. Толстяк равнодушно принял лист и, не взглянув на запись, лениво помахал рукой, давая понять, что разговор окончен. Мы уже были за порогом, как вдруг сонный канадец пробурчал:　

— А сувениров вы никаких не везете?　

Кюртцер поспешил заверить таможенника, что и сувениров не имеется.　

На улице, изогнувшейся вдоль залива, было пустынно. Только у высоких, пестро раскрашенных деревянных столбов возились полуголые индейские ребятишки. Эти столбы с резными изображениями чудовищных птиц — тотемы — служат гербом рода; по верованиям индейцев, они охраняют от злых духов. Две старые индеянки, перегнувшись через борт прогнившей лодки, вылавливали из воды плавающие куски дерева.　

«Кертис-Райт» полетел дальше на север. Раскрывались изумительной красоты пейзажи, вызывавшие в памяти виды берегов Камы и Белой. Еще чувствовалась близость человека: попадались деревянные плоты, рыбачьи лодки, морские суда, скользившие в проливах между островами. Слева лежал Великий океан, справа белели снеговые горные цепи. Густые лесные массивы поднимались к сверкающим вершинам. В узком проливчике торчали из воды мачты потонувшего судна; океан был так прозрачен и спокоен, что мы различали полуразвалившийся остов корабля. Постепенно живописные пейзажи сменились однообразными, мрачными и необжитыми пространствами, сплошь поросшими вековым лесом.　

Мы летели над самыми верхушками сосен. Из-за хребта вынырнуло селение Бьютедаль, совершенно сказочного вида. «Избушки на курьих ножках» лепились у обрывистого берега бухты, окруженной зеленым амфитеатром. С гор, пенясь и шумя, низвергались водопады.　

Гидроплан, урча мотором, подплыл к железному сараю с вывеской «Канадская рыболовная компания». На кольях длинной изгороди сушились рыбачьи сети. У берега столпились рослые светловолосые парни с дымящимися трубками в зубах.　

— Как попали в наши края? Далеко ли летите?.. — спрашивали они. Это были рыбаки-норвежцы, переселившиеся в Бьютедаль из канадского Ванкувера на рыболовный сезон. Узнав, что среди прилетевших находится человек из Советского Союза, рыбаки стали уговаривать остаться на ночлег:　

— Погостите день, — приглашали голубоглазые парни. — Ваша страна — соседка маленькой Норвегии… Не бывали у нас?..　

На катерах, пробирающихся сюда через лабиринт островков, три раза в месяц доставляется почта. Из газет норвежские рыбаки знали о советских перелетах.　

— Может быть, ребята, и мы вернемся к себе на родину через полюс? — пошутил кто-то. — Ведь это самый близкий путь.　

Я опустил в почтовый ящик открытку с видом Бьютедаля. Она путешествовала до Москвы тридцать два дня.　

Полет продолжался. Кюртцер мрачно поглядывал на часы. Солнце скрывалось за лесными чащами, а о ночном полете нечего было и думать.　

— Как насчет Джюно, мистер Кюртцер?　

— Я же гарантировал, что вы попадете на рейсовый самолет, — кисло отозвался летчик. — А переночевать нам, вероятно, придется в Кетчикене. Это уже Аляска…　

Были сумерки, когда «Кертис» опустился в Кетчикене. Самолет прибыл из-за границы, из Канады, и таможенный чиновник, на этот раз американский, так же, не глядя, подписал дорожный лист. На палубе парохода, стоявшего у пристани, шумели туристы, возвращавшиеся с Аляски. Другие группами бродили по набережной. В городе зажглись цветные огни реклам.　

Мы пролетели почти тысячу сто километров; но до Джюно оставалась еще треть этого пути.　

Второй после Джюно город Аляски, насчитывающий три тысячи восемьсот жителей, Кетчикен производил впечатление ярмарки. Торговали на тротуарах, из окон домов, с балконов, на перекрестках. Для туристов с проходящего парохода лавочники выставили в витринах все наличные соблазны. Почти перед каждым магазином торчал долговязый «тотем» — нагромождение устрашающих орлиных и вороньих голов, вырезанных из дерева. Казалось, вот-вот они взлетят, захлопают крыльями и, разинув рты, гаркнут: «Покупайте товары в Кетчикене — городе чудес! Покупайте только у нас!»　

Провинциальный клерк из Алабамы, впервые узревший «страну чудес», в упоении закупал сувениры для дядей и теток, братьев и сестриц. Уж он-то их удивит, он-то порасскажет!..　

— Я вижу в вас знатока, сэр, мой глаз не обманет, — мелким бесом увивался торговец вокруг наивного туриста. — У меня случайно сохранилась уникальная вещица, шедевр древнего индейского искусства — миниатюрный тотем из мамонтовой кости…　

С видом заговорщика он сунул алабамскому клерку безделушку, на тыльной стороне которой была тщательно соскоблена надпись: «Made in Japan» — «сделано в Японии».　

— Платите в кассу четыре доллара девяносто пять, сэр!.. Кто еще, джентльмены?　

В больших городах тихоокеанского побережья обилие японских товаров не так бросалось в глаза, как здесь, на Аляске. Магазины Севера были наводнены массовой продукцией фабрик Токио, Иокогамы, Осака и Кобе. Туристы с жадностью набрасывались на резные изделия «индейских и эскимосских мастеров» из кости и дерева, а потом с разочарованием обнаруживали на них следы японской марки. Японские фабриканты, пользуясь дешевой рабочей силой, наводняли Соединенные Штаты своей продукцией, продавая ее по бросовым ценам; торгашам Нью-Йорка и Сан-Франциско, Чикаго и маленького Кетчикена эти товары были выгоднее, чем свои, американские.　

Воздух был пропитан тяжелым запахом рыбы. На деревянных причалах поблескивали серебристые чешуйки. Свет фонарей падал на вывески: «Рыба», «Рыбоконсервный завод». «Рыболовная компания»… На Аляске действовали в то время полтораста консервных предприятий. Одни лишь Кетчикенский район производил ежегодно до миллиона ящиков рыбных консервов.　

Утром нам с Верноном долго пришлось будить Кюртцера. Он сердито отмахивался и нечленораздельно мычал. Метеоролог поборол робость и склонился над головой летчика: «Мы рискуем опоздать в Джюно… Вы рискуете не получить деньги…» Money! Деньги!.. Кажется, если бы Кюртцер лежал бездыханным трупом, то одно это магическое слово оживило бы его… Пилот вскочил, как пронзенный электрическим током, и схватился за часы. Было семь утра, а рейсовый самолет из Джюно уходил в полдень. Кюртцер и механик рысью понеслись к причалу.　

Опять замелькали бесчисленные острова. По замусоленному свитку Кюртцера нелегко было определить районы, над которыми тарахтел «Кертис-Райт». Многие географические пункты носят здесь имена русских путешественников, исследовавших американский Север: острова Куприянова, Чичагова, Крузова, Миткова…　

Чем дальше к северу, тем больше редел лес. В проливах уже плавали одинокие льдины. Промелькнул крошечный поселок, именуемый Петербургом. Показались два огромных ледника; отливая бледной синевой, они спускались с гор к океану. Вдруг из-за хребта выскочил Джюно, город с четырехтысячным населением, резиденция губернатора Аляски. В узком ущелье взбираются по склонам кварталы деревянных домиков; в центре возвышаются три-четыре массивных здания…　

В полдень десятиместный «Локхид» вылетел в Фербэнкс. Со всех сторон надвинулись горы. Гигантские голубоватые глетчеры лежали в ущельях. Солнечные лучи не оживляли вершин суровых скал.　

— Чилькут! — сказал пилот.　

Так вот он — Trail, знаменитый чилькутский перевал, волок тысяча восемьсот девяносто восьмого года! По этой мрачной тропе, проложенной неведомыми бродягами, через горные хребты и занесенные снегом равнины тащились одержимые «желтым дьяволом», беспощадные к себе и другим охотники за самородками, искатели призрачного счастья. Даусон, Клондайк, Эльдорадо манили их сокровищами, таившимися в кладовых природы. Стремившиеся к золотому песку люди не знали, какие испытания готовит им Север. Слабые и неопытные падали в изнеможении, засыпали вечным сном в мертвой снеговой пустыне, выли от голода и предсмертной тоски, подстерегаемые волчьими стаями; выносливые и предприимчивые продолжали брести милю за милей, не оглядываясь на обреченных. А по сторонам тропы смерти, «Trail — 1898», как трагические памятники человеческой жадности, поднимались новые и новые надмогильные холмики.　

«Локхид» сделал кратковременную остановку в Уайт-Хорсе, «Белой Лошади», на канадской территории, узким клином вытянувшейся к океану.　

На пятом часу полета впереди змейкой блеснула река Танана. Через широкое плато, окруженное подковой гор, протянулись узкие прямолинейные улицы в редкой зелени деревьев. Фербэнкс!　

В конторе аэродрома над бюро невероятно унылого клерка висела печатная табличка, наводящая на невеселые размышления: «Смейся! Чтобы нахмуриться, тебе надо привести в движение шестьдесят шесть мускулов лица, а чтобы улыбнуться — только семнадцать». Нью-йоркские рекламы обещают «обслуживание с улыбкой». На противоположном конце Америки настоятельно призывают смеяться и даже «обосновывают» это анатомически, физиологически и математически… Когда у человека на душе хорошо и спокойно, он весел и без напоминаний. Почему в Соединенных Штатах возникла необходимость в искусственных улыбках?..　

Михаил Беляков встретил меня. Мы уехали в «Нордэл- отель». Здесь нам пришлось прожить семь недель.

XIV

Было время, когда сюда приезжали с приисков удачливые золотоискатели. Отсюда они добирались до ближайшего большого города Сиэттля и там в бесшабашном разгуле быстро спускали всё добытое ими потом и кровью. Сиэттль поглощал их мешочки с золотым песком и самородками. Город богател. Он был для американских северян тем же, чем некогда Иркутск для сибирских старателей. Обратно на Аляску возвращались с пустыми кошельками и новой мечтой напасть на богатую жилу.　

То были времена безудержной азартной игры, когда в одну ночь возникали и мыльным пузырем разлетались баснословные состояния. Об юных годах «золотой Аляски» с грустными вздохами вспоминают старожилы края, его «пионеры», седые джентльмены с трясущимися руками. Стоит заговорить с ними о прошлом, и они, путая легенды с былью, расскажут сотни историй о внезапных обогащениях и разорениях, об отчаянно ловких аферах, о сильных, жестоких и циничных «королях золота», о фантастических событиях давно минувших дней, когда «Сэм-ирландец» и «Малютка Билль» небрежно швыряли мешочки с драгоценным песком на стойки таверн… «Да, были времена…» — прошепелявит сгорбленный свидетель далекого прошлого, и в тусклых глазах его угаснет слабый огонек, рожденный воспоминаниями.　

Но вскоре на Аляске появились банковские дельцы Запада, Востока и Юга. Подкуп, вымогательство, обман, всевозможные хитроумные комбинации, а когда требовалось, и физическое «устранение» использовались их наглыми шайками, чтобы захватить сокровища Севера. Все эти «Сэмы-ирландцы», «Малютки Билли», «Фили из Техаса» и прочие владельцы мелких золотоносных участков опомниться не успели, как оказались в руках более сильных хищников.　

Но и их власть была недолговечной. Из далекого Нью- Йорка, с Уолл-стрита, за огромными дивидендами, которые приносил американский Север, уже следили холодные глаза Джона Пирпонта Моргана. Капиталистический спрут протянул свои щупальцы к Аляске. Судьба края была решена.　

В чьих руках сосредоточена сейчас аляскинская торговля? Банков Моргана! Кто владеет морским, железнодорожным и воздушным транспортом, связывающим Аляску с внешним миром? Династия Морганов! Кто нынче хозяин всей золотой промышленности, рыбных промыслов и лесных угодий Аляски? Морганы!..　

Когда престарелый «пионер» из Нома, Ситки, Фербэнкса покупает билет в кино, приобретает коробку спичек или семена для огорода, зажигает свет в комнате; когда индеец из Руби, Сёркл-Сити, Нулато уплачивает за рыболовные снасти в лавке «Фербэнксской исследовательской компании Аляски», они знают, что весь барыш от торговли плывет в безданные кладовые династии Морганов. Когда сын «пионера» двенадцать часов в день трудится на золотом прииске, он помнит, что работает на династию Морганов, и не дай боже, если он станет неугодным. Где найти работу изгнанному? Это так же невозможно, как в любом индейском поселке купить охотничьи патроны помимо торгового предприятия «Исследовательской компании». Если бы династия Морганов захотела, жизнь на Аляске замерла бы: остановились драги золотых приисков и аппараты консервных заводов; закрылись магазины, фактории, лавки; встали поезда; пароходы застыли в портах, самолеты — на аэродромах; визг электрических пил не разносился бы в северных лесах…　

Династия Морганов владеет не одной Аляской: она контролирует почти треть всех финансовых и промышленных объединений Соединенных Штатов. Но недра Аляски также приносят ей немалые барыши. Одна только драга на «Голден стрим», «Золотом потоке», вблизи Фербэнкса, добывала в 1937 году ежедневно на две тысячи долларов золота.　

От приключенческой романтики прошлого остались лишь воспоминания «пионеров» и некий талисман, который охотно нацепляют на грудь фербэнксские обыватели. Это — миниатюрный медальон с чеканкой: «Фербэнкс — золотое сердце Аляски». Клерки, потеющие в торговых конторах, носят еще при себе «на счастье» пяти- и десятидолларовые самородки. Медальоны «Золотое сердце» продаются в фербэнксских магазинах по более сходной цене: «квартер» за пару. Горожане саркастически замечали, что этот сувенир — один из немногих предметов торговли, которых пока не додумались изготовлять японские фабриканты.　

Живя в Фербэнксе, я встречал немало людей, похоронивших здесь мечту о независимом будущем. Старатели-одиночки, горько усмехаясь, говорили мне: «Самый верный способ потерять последние деньги — это искать золото». Повар второразрядного ресторана поведал мне простую и грустную историю. В 1909 году, юношей семнадцати лет, он приехал из Поволжья на Аляску, полный радужных надежд. Одиннадцать лет, как крот, рыл землю в десяти милях от Даусона и, наконец, наткнулся на «хорошее серебро». Шпионы акционерного общества, исподволь следившие за старателем, пронюхали об его удаче. Узаконенные грабители предприняли то, что на их языке называлось «обложить медведя». На каждом шагу старатель встречал препятствия, мешавшие вести добычу. Против него по пустяковому поводу затеяли судебное дело. В баре какие-то проходимцы спровоцировали его на драку. Когда обстановка стала совершенно невыносимой, подставные лица нью-йоркских хищников предложили купить его серебряный участок за семь тысяч долларов. Пришлось согласиться: как-никак, это было лучше, чем получить удар ножом между лопаток. «А через месяц, только через месяц, — рассказывал повар с потемневшими от гнева глазами, — эти мерзавцы перепродали мой участок за двести пятьдесят тысяч… Четверть миллиона!» С горя он в неделю спустил полученные деньги в притонах и остался нищим. Жизнь на Аляске почти вдвое дороже, чем в штатах, и его заработка в ресторане едва хватает, чтобы прокормить семью.　

— Вернулся бы к себе на родину, в Саратов, да кому я такой нужен, — с горечью проговорил он.　

Нас познакомили с интересным стариком, сохранившим и в семьдесят лет юношескую живость. Это был Элем Харниш, живая история минувших годов «золотой лихорадки»… Тут уже автору никак не обойтись без ссылки на Джека Лондона, посвятившего Харнишу один из своих увлекательных романов «День пламенеет».　

Так Джек Лондон описывал Элема Харниша.　

Когда сорок лет назад американский романист встретился с Харнишем, тому шел уже тридцатый год. Они подружились и совершили путешествие из Джюно в Даусон, на прииски Клондайка, по знаменитой чилькутской тропе. Немало удивительных приключений рассказал Элем писателю из Калифорнии.　

Мысленно рисуя облик Пламенного и сделав необходимую возрастную поправку, я переступил порог маленькой хижины на окраине Фербэнкса.　

— Знакомьтесь, это Пламенный, — сказал мой спутник.　

Из-за стола поднялся сухонький, сутулый старичок, с оголенной головой, весь в морщинах. Только глаза его молодо блестели, с любопытством разглядывая гостей. Пламенный был явно польщен: его никто не навещает. Он оказался словоохотливым и остроумным собеседником.　

— С Джеком я провел почти год, — вспоминал Элем Хар- ниш. — Он был настоящий парень, только уж слишком пристрастился к виски. Оттого, может быть, он и умер молодым, сорока лет, что ли… На Аляске Джек книг не писал, но каждый день делал какие-то заметки в тетради. Я не понимал: к чему это? А спустя долгое время прочел его северные «стори», ну и насчет себя тоже… Многое тогда, действительно, мы с ним повидали… Купили сообща с Джеком полдюжины лошадей, продовольствия на год — муку, бобы, бэкон, сахар. Была уже поздняя осень, реки вставали, и мы едва поспели в Даусон до зимы. Да, скучать в Даусоне было некогда! Играли в карты, танцовали, дрались, пели, любили… Я был бравый парень, мороз мне нипочем, спал в мешке прямо на снегу, без палатки… Силачом был! — Харниш напряг вялые бицепсы и с легким вздохом опустил руку.　

— Значит, Джек Лондон правильно описал Пламенного? Так все и было? — спросил Беляков.　

— Ну, положим, не все… Какой писатель не дает воли фантазии! Конечно, и Джек присочинил кое-что. Обо мне сначала вроде написано верно, а вот дальше, где он рассказывает, будто Элем Харниш накопил миллионы и уехал на юг, — все придумано. Но до того это складно у Джека вышло, что я и сам, знаете, усомнился: а может быть, у меня в самом деле было десять миллионов? Что вы на это скажете? — залился Харниш мелким смехом. — Ну и, конечно, неправда, будто бы, когда я уехал, одна особа… ну, эта самая Дева, что ли, застрелилась. Не было этого! Я, признаюсь, любил многих женщин, но ни одна из них от моей любви не умирала… Да, молодые люди, много было тогда всякого, и многое я успел позабыть…　

Старик взволновался и расчувствовался. Тоскливо доживает он свой век в однокомнатном домике. Только и радости, что копаться на крошечном огородике, где он выращивает какую-то особенную капусту, да покалякать с таким же пионером, перебирая воспоминания молодости. Сейчас стоят теплые дни, на улицах встречаются туристы, есть с кем поболтать о том, о сём, можно погреться на солнышке; но вот подкрадется семимесячная зима, ударят сорокаградусные морозы, снегом занесет по самую крышу, и будет Пламенный коротать дни в одиночестве, никому не нужный, всеми забытый.　

Мы вместе сфотографировались. Харниш был тронут. Он показал нам свои грядки.　

— Вот чем теперь занимается Пламенный, — с грустной улыбкой сказал он.

XV

В три часа пополудни двое мальчуганов, вихрастых, озорных и голосистых, вылетают на местный «Бродвей», размахивая пачкой газет: «Фербэнкс пейпер! Фербэнкс пейпер!..» — что в дословном переводе значит: фербэнксская бумага.　

На «бумаге» — многообещающий подзаголовок: «Ежедневные новости фербэнксского горняка». Но напрасно было бы искать в этом типичном провинциальном издании, принадлежащем мощному газетному концерну, хотя бы строчку о труде и жизни аляскинских горняков. В редакции никому и в голову не приходит заняться этой темой.　

Пара быстроногих репортеров безустали рыскала по городу в поисках обывательской хроники и «сенсаций». У болтливых швейцаров, лавочников, горничных и полисменов они выуживали мелкие сплетни и обстоятельно докладывали о них «старому Чарли», редактору Чарльзу Сеттльмайеру: «У преподобного Генри Мортимера сука доберман-пинчера принесла трех прелестных щенят… Служанка аптекаря Гибсона свойми глазами видела доктора философии Ирвинга Дэрби, выходящего на рассвете из веселого заведения на Четвертой улице… Возле кладбища обнаружен вдребезги пьяный оборванец с дамскими золотыми часиками… Полицейский офицер О’Бриен весь вечер шатался под окном Беллы Хустон, супруги виноторговца Иеремии Хустона, лежащего в госпитале…» Редактор наматывает на ус; в этом городишке ему полезно знать всю подноготную обывателей.　

Городские новости» печатаются на видном месте:　

Репортеры-скороходы попутно выклянчивали рекламные объявления. «Старый Чарли» обложил предпринимателей и торговцев данью. Хозяину единственной в городе табачной лавочки, парикмахеру или владельцу велосипедной мастерской вовсе не к чему было рекламировать свое заведение, намозолившее всем глаза; однако раза два в месяц они, скрепя сердце, платили за очередное объявление в «пейпере». Рекламодатели страховали себя от чувствительных газетных уколов и могли рассчитывать на редакторскую благожелательность.　

Сеттльмайер обходился услугами всего двух репортеров. Агентство «Ассошиэйтед пресс» снабжало его американской и международной информацией. Приходили нью-йоркские телеграммы, изложенные предельно сжатым языком. Старик садился за пишущую машинку и «развивал» и подробно комментировал информацию, используя справочники, опубликованные ранее факты и сведения и главным образом свою неограниченную фантазию. Чтобы заполнить газетные столбцы, он постоянно имел под рукой пачки готовых статей на всевозможные темы, полученных от агентства. Значительная часть этой реакционной стряпни была рассчитана на возбуждение общественного мнения против «красных».　

Редактор явился к нам с визитом. Сияющий ласковыми улыбками, благообразный, обаятельно добродушный, не по возрасту стройный и румяный, он заговорил, как давнишний знакомый. Его сопровождал смуглый коротконогий толстячок с масляными глазками. Редактор выдвинул его вперед:　

— Рекомендую: президент торговой палаты, большой деловой ум, покоритель женских сердец и вообще прекрасный парень. Мистер Бабби Шелл. Можете называть его, как все, просто — Бабби.　

«Парень» лет пятидесяти пяти потупил черные глазки, расплылся луной и замахал шляпой.　

— Приступим к делу, джентльмены, — сказал редактор, развалясь в кресле и вынимая из кармана длинные бумажные полосы. — Итак, Фербэнкс становится главной базой американско- европейских воздушных магистралей через Северный полюс. Ваше мнение, джентльмены? Что следует предпринять нашим деловым кругам, уважаемой торговой палате Фербэнкса?.. Что вы скажете, мистер Белиакоф, мистер Кватт?..

Блудливые глазки Бабби быстро-быстро перебегали по нашим лицам. Вероятно, перед его мысленным взором замелькали вереницы цифр, дорогие сердцу дивиденды и прибыли, которые в изобилии польются на него. Редактор, не дожидаясь ответа, торопливо записывал. Вдруг он вскочил, прошелся на цыпочках.　

— Джентльмены! Мы присутствуем при выдающихся событиях. Открыт воздушный путь через полюс. Мы, американцы, освоим его. Через год, ну, через два, Фербэнкс станет узлом новых воздушных линий Арктики. Отсюда пойдут самолеты в важнейшие центры Европы и Азии. Невозможно сейчас оценить размах этого бизнеса!　

Толстячок, раскрыв рот, упоенно слушал. Он пытался что-то вставить, но «Старый Чарли» уже пришпорил своего нового конька.　

— Я счастлив, что все вы разделяете мое мнение, — к величайшему нашему удивлению сказал редактор, снова что-то записывая.　

— Позвольте, мистер Сеттльмайер, вы слишком торопитесь, — резко возразил Беляков. — Понадобятся еще годы, чтобы установить воздушное сообщение через полюс. Кроме того, не спешите приписывать другим плоды собственного воображения.　

Редактор прищурился и оскалил вставные зубы. Теперь «Старый Чарли» не походил более на добродушного дядюшку. Он подскочил к Белякову:　

— По-вашему, это воображение? Что вы! Совершенно реальное дело. Зачем его откладывать? Мы, американцы, сумеем быстро построить базы, аэродромы, все, что требуется. Не только у себя на Севере, но и в Европе и в Азии. В такое солидное предприятие наши деловые люди охотно вложат капиталы.　

— Истина! — многозначительно вставил Бабби.　

— Это вам, молодым, можно не торопиться, — снисходительно продолжал Сеттльмайер, — а в моем возрасте надо спешить. Я сам еще хочу полетать через полюс! Летим, Бабби, в Париж, а? — похлопал он по плечу президента.　

На другой день в «пейпере» появилась редакционная статья, предсказывающая, что не позже 1940 года Фербэнкс превратится в мировой авиационный центр. На американском Севере наступает эпоха процветания и повышенного спроса. Деловые люди не упустят открывающихся возможностей… «Старый Чарли» был не глуп. Он прямо вел читателя к выводу: пока не поздно, нужно вкладывать деньги в городские земельные участки и закупать лежалое барахло на складах «Исследовательской компании».　

Рисуя соблазнительное будущее города, Сеттльмайер вызывал «бум». Вряд ли он сам верил своим предсказаниям, но «бум» сулил ему немалые выгоды. Он делал свой маленький бизнес абсолютно на тех же основах, что и признанные тузы американской прессы.　

Расписывая фербэнксскую авиационную базу ближайшего будущего, Сеттльмайер давал полную волю фантазии. Однако в его словесной трескотне, даже не слышной вне этого северного городка, обнаруживался дух американского империализма. Маленький человек повторял мотивы газетных глашатаев Уоллстрита. Монополисты Соединенных Штатов, подлинные хозяева страны, уже лелеяли мечты о воздушном господстве. Владычество над мировыми авиационными путями входило в их замыслы. Через несколько лет этот воинствующий экспансионистский дух отравит мировую атмосферу…[12]

«Старый Чарли» позаботился о приличествующем случаю «паблисити». Злоупотребляя восклицательными знаками, редактор писал: «К нам в город приехал специальный корреспондент советской газеты «Правда», имеющей ежедневный тираж более двух миллионов!..»　

Сеттльмайер был весьма озабочен. В эти дни он вел яростную кампанию против предполагаемой постройки в городе радиовещательной станции и сложными подводными путями сколачивал группировку из влиятельных обывателей.　

Мы встретили его за обедом в ресторане. С ним были кругленький президент и доктор Робинсон, сухопарый высокий человек с выдающейся челюстью и замораживающим взглядом. Робинсону и трем его коллегам принадлежал четырехэтажный госпиталь, единственное лечебное учреждение в городе.　

Эта компания врачей монополизировала право заботиться о здоровье населения Фербэнкса и окрестных районов. Всякого нового врача, появлявшегося в городе, они подвергали травле и вынуждали бежать из Фербэнкса. Медицинские хищники были вполне демократичны и одинаково драли шкуру и с жены директора банка, и с вдовы-судомойки. За пломбирование зуба брали сумму, равную стоимости приличного костюма. За обслуживание роженицы — двухмесячный заработок горняка. Цены без запроса…

Редактор фербэнксской газеты владел пером, но не хуже управлял своим языком. Он знал кое-какие факты из госпитальной практики, разоблачение которых заставило бы предприимчивую четверку быстро сменить место жительства, но умел молчать, когда это было выгодно. Робинсон, как и «прекрасный парень» Бабби, у которого рыльце было тоже в пушку, не оставались должниками. Они отлично спелись с редактором.　

За обедом шумно обсуждалась злободневная тема: нужна ли Фербэнксу радиовещательная станция?　

— Чем она помешает вам? — обратился Беляков к Сеттльмайеру. — Тысячу экземпляров своего пейпера вы все равно сумеете продать. Или у вас есть опасения, что уменьшится тираж?　

— Ни чего вы, Майкл, не понимаете, — поморщился редактор. — Радиостанция будет вести городские передачи и, конечно, отнимет у меня часть рекламы. Я не могу допустить такого грабежа. Как вы считаете? — повернулся он ко мне, вероятно, рассчитывая на поддержку.　

Я ответил, что хорошо организованное радиовещание способствует распространению знаний, повышает культуру населения. Кроме информации и рекламы, станция, очевидно, будет передавать музыку, литературные произведения.　

— Кому это нужно? — резко заметил Робинсон.　

— Вы что имеете в виду, доктор? Музыку?　

— Ну, музыку оставим. Я говорю о литературе. Рассказы, вы думаете, кому-нибудь интересны или романы?　

— Их никто не станет слушать! — вскричал редактор.　

— Разве не найдется людей, которые с удовольствием прослушают, например, рассказ Джека Лондона? — спросил я.　

— Какой это Лондон? — зашевелился Бабби. — Не знаю ни одного Лондона.　

— Джека Лондона у нас не читают. Он был социалистом и умер, — сказал доктор таким тоном, словно политические взгляды Джека Лондона послужили непосредственной причиной его смерти.　

— А Эптона Синклера вы читаете?　

— Он пишет об одном и том же: капиталисты, рабочие, борьба… Такой же социалист, как Лондон!　

— Предположим. Ну, а Теодор Драйзер?　

— Этот совсем красный! — вспыхнул редактор, кольнув меня подозрительным взглядом.　

— Как может не нравиться, например, его «Американская трагедия»? Вы читали, конечно? — не сдавался я.　

— Читал или не читал — это не меняет дела, — пробурчал «Старый Чарли». — Возмутительное сочинение! Так говорили все большие газеты.

— А какого мнения вы о творчестве Синклера Льюиса? Вот вы, президент?　

Бабби ухмыльнулся:　

— Поговорим, друзья, о чем-нибудь другом. Все эти писатели и разные поэты — такая скука!..　

— Бабби прав, — присоединился доктор. — Когда читаешь книги этих писателей, приходится думать, напрягать мозг. Бессмысленная трата энергии. Мы предпочитаем детективные журналы. Интересно и не засоряет голову…　

Сеттльмаейр встал:　

— Нет, друзья мои, мы не дадим построить в нашем городе радиостанцию!..　

И этих убогих лавочников мы принимали за местных интеллигентов! Врач. Президент торговой палаты. Редактор. Люди с высшим образованием. Это стандартный американский тип, блестяще описанный у Синклера Льюиса под именем мистера Беббита. Среди таких беббитов реакция вербует свои кадры.　

День за днем перед нами все больше раскрывались быт и нравы американской провинции.　

Однажды «Старый Чарли» остановил меня на улице:　

— Познакомьтесь с русским парнем.　

Подле редактора стоял смуглолицый молодой человек с беспокойными черными глазами; бледнорозовый шрам, тянувшийся от глаза к уголку рта, придавал его лицу выражение суровой решимости.　

— Джордж Корабельников, — быстро проговорил он.　

Юноша родился в городе Ситка, где до нынешнего времени живут сотни русских. Отец его работает клерком в порту Джюно. Джорджу удалось получить инженерное образование, но служит он рядовым смотрителем на прииске: работы по специальности для него не нашлось. С детства ему запомнились лишь четыре русских слова: «хорошо», «да», «нет» и, почему- то, — «лепешка»…　

— Ваша мать тоже русская? — спросил я.　

— Да! — отрывисто бросил Джордж, и лицо его потемнело. — Гуд-бай!　

Он быстро удалился. Редактор укоризненно покачал головой:　

— Вы, мой дорогой, допустили бестактность, хотя и невольно. Ведь он полукровка, метис. Наполовину краснокожий! Мы не принимаем его в свою среду. Мать Джорджа — индеанка. Самая настоящая сивашка! Парень, понятно, скрывает. Вы затронули его самое больное место.　

Джордж Корабельников стыдился родной матери! Она мешала ему войти в общество «порядочных людей».　

Невыразимо скучна, сера и однообразна жизнь американской провинции. На улицах Фербэнкса царила сонная тишина. Редко пробежит автомобиль, проедет велосипедист. Только вечером под воскресенье на «Бродвее» появляются лихие потомки аляскинских пионеров в широкополых «ковбойских» шляпах; приезжают золотоискатели с приисков. Наполняются кабаки и грязные бары. Пьяные выкрики разбушевавшихся гостей и неистовые визги проституток будят ночной город. Целый квартал застроен публичными домами. Их населяют жалкие существа, выброшенные из портовых притонов Сан-Франциско и Сиэттля.　

Развлечения, досуги?.. Мы как-то заглянули в местную платную библиотеку и застали там единственного посетителя, подростка лет пятнадцати; у библиотеки всего восемьдесят абонентов. «Мы предпочитаем детективные журналы…» — вспомнил я врача. Можно провести пару часов в единственном кинотеатре, где показывают опять-таки детективные фильмы с неумолкающей перестрелкой и слезливые мелодрамы самого низкого пошиба.　

Приисковые специалисты, чиновники, торговцы, клерки два раза в неделю развлекались, как умели, в дансинге с громким названием «Международный ночной клуб». В центре длинного тускло освещенного сарая усердно отплясывали местные обыватели со своими дамами. Потанцовав, они забирались в стойла, разделенные деревянными переборками, и, насасываясь пивом, горланили песни под аккомпанемент ансамбля, напоминающего местечковые оркестры дореволюционной России: скрипка, кларнет, флейта и барабан. Хозяева клуба — два пожилых серба — назвали свое заведение «международным» потому, что в районе Фербэнкса живут люди почти тридцати национальностей.　

Скука! Однажды в полдень меня окликнул на улице женский голос. Из таверны вышли две молодых особы: жена торгового агента фирмы «Катерпиллер» и ее приятельница, супруга бухгалтера.　

Слой пудры плохо скрывал неестественный румянец на их лицах. Бухгалтерская миссис корчила гримаски, жестикулировала и громко хохотала. Прохожие замедляли шаг и с любопытством прислушивались к ее возбужденному голосу. Подруга шепнула ей несколько слов.　

— Оставь меня, Дженни! — выкрикнула та, отстраняя приятельницу. — Мы не д-дети! Делаю, что мне нравится…　

— Тише, Энн, прошу!..　

— Подумаешь, преступление! Ну, вып-пили… Пять ма-а- аленьких бут-тылок пива…　

Когда Энн угомонилась, «миссис Катерпиллер» заговорила торопливо и смущенно:　

— Не осуждайте ближнего своего… Если бы вы знали, какая тоска! Муж целый день торчит в конторе. А придет, и снова завертится старая пластинка… Вчера — Катерпиллер, сегодня — Катерпиллер, завтра — Катерпиллер. Каждый день одно и то же!.. Куда девать себя? Чем заполнить день? Пройдет несколько лет, и мы будем старухи… Не думайте, пожалуйста, что мы пьем что-нибудь крепкое. Обыкновенное пиво! А, знаете, легче становится… Как все это, впрочем, глупо!..

XVI

Город ожидал прибытия советского воздушного корабля. «Пейпер» подогревал воодушевление горожан: «Именно наш Фербэнкс, а не какой-либо иной пункт избран для посадки русского воздушного гиганта». Радиостанции американского Севера подготовились к наблюдению за сигналами РЕЛЕЛ — передатчика Леваневского.　

Фербэнксская радиостанция, единственная в то время на весь огромный район, принадлежала корпусу связи американской армии. В шесть часов вечера сержант Глазгоу, начальник станции, вешал на дверь замок, и до восьми утра город был отрезан от внешнего мира. На время перелета сержант предоставил в наше распоряжение свой кабинет. Кстати сказать, никто в городе, и даже подчиненные Глазгоу солдаты-радисты, не называли его сержантом; весь персонал станции, во главе с начальником, носил гражданскую одежду.　

Не удовлетворяясь подробностями предстоящего воздушного рейса, которые Сеттльмайер преподносил в своем «пейпере», любопытствующие бездельники с утра до ночи осаждали нас расспросами. Пришлось ограничить прием посетителей. Однажды швейцар, которому было поручено отваживать непрошенных гостей, доложил, что с нами желает встретиться местный житель, который был в Советском Союзе, некий Армистед, вице- президент.　

Фамилия показалась знакомой. Однако вице-президент? Мысленно представился кругленький Бабби Армистед, вероятно, его правая рука?..　

Вошел очень скромно одетый молодой человек. Смущенно озираясь, он сказал, что лично знает Леваневского и летал с ним из Фербэнкса на Чукотку…　

— Клайд Армистед? Вы награждены орденом Ленина за участие в спасении челюскинцев?　

— Да, это я, — скромно улыбнулся гость.　

— А нам сказали — вице-президент!　

Армистед сконфузился.　

— Одно только название, — небрежно сказал он. — Старый Чарли изобрел!

Долгое время авиационный механик Армистед был не у дел. Постоянной работы по специальности не предвиделось, а взяться, как иные, за мытье магазинных витрин или торговлю на комиссионных началах шарлатанскими снадобьями у него не было никакого желания. Подобрались еще безработные друзья. Вчетвером они образовали артель по ремонту моторов, велосипедов, бытовых приборов. Фербэнкс обогатился «Аляскинской мотороремонтной компанией» — громкое название в американском духе. В изложении Чарльза Сеттльмайера это выглядело примерно так: «Во главе нового предприятия, знаменующего рост машинизации на Аляске, встал его президент — всеми уважаемый мистер Питер Гаррис. Первый вице-президент компании — мистер Клайд Армистед, авиационный специалист, имя которого широко известно за пределами нашей страны. В составе правления также два постоянных члена: Фред Стивенс и Арчибальд Мак-Грегор…» С этого дня четверо друзей стали постоянными данниками «Старого Чарли», за что дважды в месяц он напоминает о деятельности компании пространным объявлением…　

— Большой шум из-за маленького дела. Кажется, есть пьеса под таким заглавием, — улыбнулся Армистед. — У нас, видите ли, принято поднимать шум вокруг любого начинания.　

— А где Левари, механик Слепнева? Он тоже в Фербэнксе?　

— О, Уильям состоятельный человек, вернее — его мать. Он открыл собственное дело. Доходы у него, правда, не велики, но на жизнь, вероятно, хватает.　

Миссис Левари принадлежал большой продуктовый магазин. На средства мамаши механик приобрел трехместный биплан. В городе запестрели рекламы: «Воздушное сообщение Левари. Полеты с пассажирами над Фербэнксом и в окрестности. Обучение пилотированию молодых людей обоего пола»:　

— Пошли бы вы, Клайд, в компаньоны к Левари. Или он предпочитает действовать в одиночку?　

Армистед поморщился.　

— Он сам по себе, я тоже… Когда же мы будем встречать товарища Леваневского? — переменил он тему. Если понадобится какая-либо помощь, прошу мной располагать.　

Шла вторая неделя августа. Погода в центральной Арктике капризничала по-осеннему. Над дрейфующей станцией «Северный полюс» бушевал ураган. «За сутки льдину отнесло на шестнадцать километров к югу. Небывалая скорость!» — передавали полярники. От восемьдесят восьмой параллели, где они дрейфовали, до самой северной метеорологической станций западного полушария на три с лишним тысячи километров простираются безлюдные полярные области. Какая там погода, что ожидается в ближайшие дни? Точного ответа не могли дать и опытнейшие синоптики. Если в предсказаниях погоды для областей, где разбросаны сотни наблюдательных пунктов, сплошь и рядом бывают просчеты, можно ли гарантировать благоприятные условия на огромном маршруте через центральную Арктику?　

Над Фербэнксом спустилась звездная августовская ночь, тихая, теплая и безветренная.　

— Передают, что обстановка на Крайнем Севере улучшается, вылет возможен в ближайшие сутки, — сказал Беляков.　

— Как только получу сигнал о старте, дам вам знать, — заверил Глазгоу.　

Рано утром энергичный стук в дверь поднял нас на ноги. У порога стоял Глазгоу.　

— Вылетели.　

— Давно?　

— Час пятнадцать тому назад.　

— А сейчас сколько?　

— Шесть пятнадцать…　

Несмотря на ранний час, перед зданием радиостанции толпились люди, — весть быстро распространилась по городу. Клайд Армистед вел оживленный разговор с плотным, веселого вида мужчиной в короткой синей куртке и фуражке набекрень. Это был аляскинский летчик Джоэ Кроссон.　

В 1930 году Кроссон летал на Чукотку для поисков своих соотечественников Эйельсона и Борланда, пропавших во время воздушного рейса. Кроссон прожил на северном побережье Чукотки десять недель, познакомился с Слепневым, Галышевым и Фарихом. Из путешествия в «Сиберию» он вывез ограниченный словесный багаж: «да-да», «так-так», «бензин», «масло» и трудно произносимое — «нелетная погода».　

Кроссон рассказывал нам о работе линейных летчиков на Аляске. Природа американского Севера сурова. Не один авиатор сложил здесь голову. В нескольких милях от мыса Барроу около двух лет назад погиб лучший пилот Америки Уайли Пост. Он вылетел из Фербэнкса на побережье Ледовитого океана, к мысу Барроу. Гидроплан попал в сплошную облачность. Береговые эскимосы слышали гул самолета, проходившего в тумане. Он долго кружил в одном районе, очевидно опасаясь врезаться в Эндикотские горы. Наконец, вынырнув из облаков, гидроплан опустился в лагуне возле небольшого эскимосского селения. «Далеко до мыса Барроу?» — спросил Пост. Эскимосы ответили: пятнадцать миль. Он пошел на взлет. Машина поднялась метров на двадцать. Внезапно мотор заглох, и гидроплан рухнул, похоронив под своими обломками летчика и его спутника-журналиста.　

В тот вечер, когда в Москве стало известно о гибели Поста, я позвонил Громову и прочел агентскую телеграмму; в ней говорилось, что катастрофа последовала тотчас после взлета. «Превосходный, опытный пилот, видимо, стал жертвой нелепой ошибки, — сказал Михаил Михайлович. — Надо полагать, что на взлете кончилось горючее, и положение было безвыходным». Громов оказался прав: Кроссон, прилетевший первым на место катастрофы, убедился, что бензиновые баки гидроплана были пусты.　

Кроссон подарил мне последнюю фотографию Поста, снятую в Фербэнксе, на берегу Тананы, за несколько часов до гибели пилота.　

Мы с Беляковым обосновались на радиостанции. Завтра около полудня «Н-209» ожидался в Фербэнксе. Глазгоу сидел у приемника и настраивался на волну РЕЛЕЛ. Но самолет далеко, его передачи еще не слышны. До полюса он пролетит за пятнадцать-шестнадцать часов; это — больше полпути. Штаб перелета из Москвы коротко передал нам данные о продвижении воздушного корабля. Все идет хорошо.　

Беляков налаживает связь с Москвой через Чукотку. Он послал через Ном пробную телеграмму в Анадырь. Ответ приходит быстро; в нем чувствуется радость советских радистов, неожиданно получивших депешу из Америки на родном языке. Анадырские товарищи заверяют, что через них наши телеграммы в Москву пойдут быстрее, чем по пути Сиэттль — Нью-Йорк — Лондон.　

Глазгоу «поймал» Гаити и Стокгольм, послушал передачу советского парохода «Карл Маркс», шедшего в неведомых морях, иснова настроился на РЕЛЕЛ. Есть! Сержант не спеша записывает: «Идем по маяку. Все в порядке. Самочувствие экипажа хорошее. Галковский.»　

Близится полночь. В Москве сейчас полдень. В центральной Арктике, над которой летит воздушный корабль, — полярный день. Приняты уже четыре радиограммы: материальная часть работает отлично, все в порядке. Подходит новый срок передачи с борта самолета. Глазгоу выводит букву за буквой:　

Радиограмма заканчивалась шестью двузначными цифрами; каждая из них соответствовала по кодовой таблице определенному слову. Беляков поглядел в код. Эти цифры обозначали фамилии экипажа: Леваневский, Кастанаев, Левченко, Галковский, Годовиков, Побежимов.　

В аппаратном зале радиостанции набилось полно народа, поднялся галдеж. По рукам ходит какой-то подписной лист. Каждый вносит свою фамилию и с глубокомысленным видом ставит рядом время: «10.57 после полуночи»… «01.14 после полудня»… «11.49 после полуночи»… Сквозь толпу протискивается «Старый Чарли». Звякая серебром, он собирает ставки по полдоллара с человека.　

Аляскинцы готовы по любому поводу заключать денежные пари: на сколько опоздает поезд из Сьюарта; когда грянет первый гром; в котором часу разрешится новым чадом миссис Баткович?.. Каждую весну компания предпринимателей устраивает «ледовое пари». Выигрывает его тот, кто наиболее точно угадает, в какой день, час и минуту двинется лед Тананы. В лед вколачивают металлическую палку, соединенную с электрическими часами, которые останавливаются при первой подвижке. Сеттльмайер был инициатором нового пари: когда «Н-209» опустится на фербэнксском аэродроме.　

Радиограмма, отправленная экипажем над Северным полюсом, не внушала беспокойства. Стало лишь ясно, что полет затягивается из-за сильного встречного ветра; путь до полюса занял около двадцати часов вместо пятнадцати-шестнадцати. Низкая температура не тревожила: изморозь — не обледенение; они летят на шестикилометровой высоте, над облаками.　

Подошло время новой передачи РЕЛЕЛ.　

— Зовет! — сказал Глазгоу.　

РЕЛЕЛ вызывала РЕТЕТ — московскую радиостанцию.　

Вокруг все стихло. Чуть слышно было попискивание в наушниках радиста и шуршание его карандаша на розовом бланке. «34… 34… pravyi kraini…»　

Тридцать четыре? Что значит 34? Я схватил код. 19… 22…. 26… «Маслосистема»… «Иду на посадку»… «Обледенение»… Не то, не то! Вот — 34: «отказал». Отказал?! Снова и снова, склоняясь над плечом радиста, перечитываем строчки радиограммы: «Отказал правый крайний. Идем на трех, идем тяжело… Высота полета четыре тысячи шестьсот. Сплошная облачность…» Телеграмма была подписана Леваневским.　

Мы тревожно переглянулись. Беляков изменился в лице.　

— Очень серьезное положение, — глухо проговорил он.　

— Можно лететь и на трех моторах. Горючего израсходовано много, самолет облегчен, — пытался возразить я.　

На побледневшем лице Белякова отражалась тревога. Глаза его не отрывались от розового бланка.　

— Когда вышел из строя мотор, самолет не смог держаться на прежней высоте, — сказал он. — Им пришлось снизиться до четырех тысяч шестисот метров, а там сплошная облачность. Они летят в тумане. Возможно обледенение… Если не выключен соответствующий мотор слева, очень трудно сохранять правильное направление. А если работают только два мотора, снижение продолжается… Положение очень, очень серьезное…　

Тревога Белякова передалась мне часом позже: в очередной срок связи с землей радиостанция самолета молчала. Не заговорила она и в следующий срок.　

Из Москвы, Вашингтона, Нью-Йорка неслись настойчивые радиограммы: «Принимаете ли вы РЕЛЕЛ? Внимательно следите за сигналами. Обеспечьте самое тщательное наблюдение за передачами «Н-209»… Мы поняли, что никто не слышит РЕЛЕЛ. Сотни радиолюбителей безуспешно рыскали в эфире. РЕЛЕЛ хранила мертвое молчание. Что же случилось? Какая участь постигла самолет? Где экипаж?..　

Последнюю радиограмму — об аварии мотора — Леваневский передал через час после пересечения полюса. А к очередному сроку связи, спустя еще час, РЕЛЕЛ не появилась. Что-то произошло за полюсом, на расстоянии трехсот-четырехсот километров в сторону американского материка. Тысяча с лишним километров отделяли в это время самолет от ближайшей полярной станции на острове Рудольфа и вдвое большее расстояние — от Аляски.　

Давно миновал полдень, когда «Н-209» должен был приземлиться на фербэнксском аэродроме, но у нас так и не было даже тончайшей путеводной нити, которая могла бы навести на предположение о судьбе экипажа. Запас горючего, если они продолжали полет, конечно, уже иссяк, и «Н-209» поневоле должен был где-то опуститься.　

— Непонятно, почему замолчала радиостанция? — говорил Беляков. — Самолет находился на высоте четырех с половиной километров. Допустим, им пришлось итти на посадку. Даже при самом крутом планировании прошло несколько минут, пока машина коснулась льда или открытой воды. Ведь за это время можно было передать сотни слов!　

— А если отказал передатчик?　

— Есть запасной и аварийный… Мне думается, либо экипаж продолжал полет, лишенный по какой-то причине связи, либо в центральной Арктике произошло большое несчастье…　

Правительственная комиссия по организации поисков передала в тот же день из Москвы распоряжение: немедленно обследовать северное побережье Аляски.　

Заказанный Беляковым «Локхид» вылетел на Север, придерживаясь курса, по которому проходил маршрут Леваневского; у штурвала сидел Джоэ Кроссон. Еще два самолета стартовали на северо-восток и северо-запад.　

«Локхид» шел галсами на высоте шестисот метров; мы пристально разглядывали в бинокль окружающую местность. Теплилась надежда, что где-нибудь в безлюдной долине Юкона или в отрогах Эндикотских гор мы увидим «Н-209».

Через час на горизонте блеснул многоводный Юкон, третья по протяженности река Северной Америки; его извилистая лента тянется на три тысячи семьсот километров от прибрежных скал Британской Колумбии до залива Нортон в Беринговом море. Самолет пронесся над крышами небольшого селения Бивер и опустился на песчаной отмели в середине русла. Затарахтел моторный катер. Мы перебрались на берег. В Бивере жили девяносто человек: белых было не более десятка, остальные — эскимосы и индейцы, занятые рыболовством и охотой. Бессчетное множество грязных и взлохмаченных псов провожали нас пронзительным лаем.　

По крутому склону мы поднялись на единственную улочку поселка. Навстречу шел высокий и стройный мужчина в темном костюме. Быстрая ходьба, очевидно, утомила его; он замедлил шаг и, сняв коричневую фетровую шляпу, отирал цветным платком медно-красное лицо… Индеец! Наконец-то доведется побеседовать с настоящим юконским индейцем!..　

— Хау ду ю ду! — приветствовал я прохожего.　

Подняв красивую гордую голову и глядя черными глазами прямо перед собой, индеец шел, не отвечая, как будто не слыша.　

— Добрый день! — сказал я, делая к нему движение, но он и бровью не повел.　

Лицо индейца выражало ледяное безразличие, но в его глазах мне почудилось презрение… Он бесстрастно прошел мимо, словно мы были не живые люди, а деревянные колья изгороди. Он видел в нас только белых, представителей расы, которая столетиями угнетала и истребляла его свободолюбивый и храбрый народ. С молоком матери он впитал ненависть к поработителям. Незачем ему вступать в разговор с белыми незнакомцами! Он убежден, что все белые — на один покрой, и их следует остерегаться…　

Под самолетом проходили мрачные хребты Эндикотских гор, высохшие русла горных рек, холмистые плато. Ни деревца, ни кустика, одни только зеленовато-бурые мхи. Хаотические нагромождения голых остроконечных скал изрезаны глубокими трещинами. Казалось, природа гигантским резцом прошлась по снежным цепям, придав им фантастические очертания.　

В долинах бродили стада канадского оленя — карибу. Заслышав гул моторов, животные в ужасе мчались тесной кучей. Дикие козы, как скульптурные изваяния, замерли на горных террасах. Дальше, к северу, исчезли всякие живые существа.　

Самолет пересек Эндикотские горы, трехсоткилометровым поясом протянувшиеся вдоль побережья Ледовитого океана, и оказался над желто-бурым плато. Широкой, местами стокилометровой полосой простирается оно от подножия гор к океану. На плато поблескивают кристально-чистые озера. Кроссон повернул на запад и пересек устье реки Саванукто.　

«Локхид» шел курсом к Берингову проливу. Впереди, на рубеже двух континентов, колыхались темносвинцовые воды…　

Второй раз корреспондентская жизнь привела меня к Берингову проливу. Впервые я попал сюда, двигаясь из Москвы на восток; теперь — следуя из советской столицы на запад. Кольцо кругосветного путешествия замкнулось на границе двух миров.

XVII

Самолеты вернулись в Фербэнкс. На трех обследованных с воздуха направлениях не было обнаружено никаких следов «Н-209». Редактор прибежал с новой сенсацией: Маттерн летит на «Локхиде» для участия в поисках. «Пейпер» напоминал читателям, что в свое время Леваневский оказал дружескую услугу Маттерну, доставив его из Анадыря на родину, и теперь благодарный американский пилот намерен «вернуть долг».　

Джемс Маттерн не пользовался популярностью на американском Севере. Одни критиковали пилота за шумиху, поднятую им по поводу своего кругосветного перелета, который оборвала авария на Чукотке; другие подозревали в нем авантюриста, умеющего ловко использовать «паблисити». В широковещательных интервью Маттерн обещал обследовать с воздуха всю область между полюсом и американским побережьем, говорил о чувствах, будто бы объединяющих всех летчиков мира, и еще очень много высокопарных слов; разумеется, заверял Маттерн, он движим самыми бескорыстными побуждениями и сознательно идет на риск　

Мы еще не знали, что участие в поисках экипажа Леваневского «благородный и бескорыстный» Маттерн обусловил солидным гонораром и ухитрился уже выцарапать аванс под будущие подвиги. Советские дипломаты в Вашингтоне отчетливо представляли себе, что он типичный частный предприниматель- одиночка, который рад случаю заключить выгодную сделку, но его предложения участвовать в поисках не отвергли.　

Маттерн с шиком опустился на фербэнксском аэродроме. Его «Локхид» был утехой репортеров. Хвост, расписанный цветными полосами, напоминал бока зебры; на фюзеляже была воспроизведена оранжево-голубая карта Тексаса и нарисованы огненные стрелы, а на носу кричащими красками изображен ковбой, укрощающий вздыбившегося мустанга.　

У летчика оказалось одутловатое и бледное лицо начетчика-баптиста и угодливые жесты провинциального бакалейщика. На нем был кремовый комбинезон с дюжиной лазоревых вышивок «Джимми Маттерн», размещенных в самых неподходящих местах. Склонив голову и почесывая правой рукой левое ухо, он исподлобья глядел на Сеттльмайера, по бокам которого стояли, как телохранители, борзые репортеры. Маттерн диктовал им:　

— Я буду счастлив помочь моему другу Леваневскому и его экипажу. Я не забыл, как четыре года назад он прилетел за мной в район Анадыря. Я решил осмотреть арктические льды, где мог опуститься самолет. Я надеюсь, что…　

Репортеры не отрывали перьев от блокнотов. Им и не снился такой «флеш». Это была «свежинка» высшего сорта. Положительно, в Фербэнксе открылась эра сенсаций. Редактор потирал морщинистые ручки: «Дела!..»　

Беляков познакомил Маттерна с планом поисков. Четыре советских тяжелых самолета направляются из Москвы на остров Рудольфа, откуда будут совершать полеты в район предполагаемой посадки «Н-209». Ледокол «Красин» идет Чукотским морем к мысу Барроу. Советский пилот Задков перелетел через Берингов пролив на Аляску и обследует побережье. Из Уэллена ожидается летчик Грацианский…　

Маттерн не слушал. Он повернулся к краснощекой девице, которая с кокетливой улыбкой протягивала ему кусок голубоватой ткани со звездами и полосами. Из-за спины мисс выскочил лоснящийся Бабби и ловко отодвинул ее на второй план. «Торговая палата города Фербэнкса счастлива продать… я хочу сказать — счастлива принять известного укротителя воздушных прерий…» Президент запнулся, но продолжал трепетным голосом: «Это знамя, сшитое пальчиками очаровательной мисс Сондра, — он помахал девице кошачьей лапкой, — будет сопровождать вас в царство белых медведей…» Маттерн с умильным видом тискал мохнатую тряпицу и столь усердно прижимал ее к животу, что две бумажные звездочки отклеились. Репортеры кинулись поднимать серебристые эмблемы…　

Исчезновение советского самолета на пути от полюса к Аляске взволновало фербэнксских горняков. Явилась делегация рабочих с трогательным предложением открыть добровольный сбор средств для финансирования поисков. Эти семейные люди сами едва сводили концы с концами. Пришлось отговаривать их, объясняя, что Советский Союз сам сделает все необходимое для розысков экипажа воздушного корабля.　

— Чего только не пишут американские газеты о вашей стране! — говорили рабочие. — Но мы то знаем, как в Советском Союзе дорожат человеком. У нас помнят, что сделало ваше правительство для спасения людей парохода, который раздавило льдами у берегов Сибири…

Летчик Фред Хенсон телеграфировал из Нома:

Хранитель местного музея, бойкий и расторопный старичок явился с фантастическим проектом: отправиться во главе пешей партии с мыса Барроу по льду «как можно дальше на север». Он по три раза в день предлагал свой план с различными вариантами, пока о затее не проведала его супруга, особа весьма строгого нрава, после чего старикан больше не появлялся.　

Оживились мелкие аферисты. Из Джюно пришла радиограмма, подписанная неведомой личностью по имени Меир Кадеив:

Связь работала напряженно. Радиолюбители ловили в эфире незнакомые русские слова: ледокол, самолет, горючее, смазочное, погода, карты, север… Легендарный «Красин» крейсировал бо льдах северо-восточнее Барроу. Невдалеке от этого поселка опустился в лагуне двухмоторный гидроплан Задкова. В Коппермайн, на побережье Канады, прибыла летающая лодка «Консолидейтед», приобретенная советским посольством; арктический исследователь Губерт Уилкинс и канадский летчик Кэньон готовились стартовать в центральную Арктику. Четыре советских воздушных корабля приближались к Земле Франца-Иосифа. А красноречивый Джемс Маттерн продолжал отсиживаться в фербэнкеских барах и хвастать перед обывателями. Наконец, вылетел и он. «В этом полете я обследую район вплоть до семьдесят пятой параллели», — сказал Маттерн, садясь за штурвал. И вдруг нежданно-негаданно его «Локхид» спустя три часа оказался в Барроу. «Все ли у Маттерна благополучно?» — послал туда радиограмму Беляков. Из Барроу ответили. «Все в порядке. Что вас беспокоит?»　

Сеттльмайер осуждал наш скептицизм:　

— Не следует его подстегивать, пусть осмотрится. Маттерн заслуживает доверия и уважения, он настоящий джентльмен.　

Случилось так, что к нам попала книга «Как мы спасали челюскинцев», подаренная Клайду Армистеду в Москве. В этом сборнике, изданном три года назад, Леваневский, между прочим, описывал, как он перевозил Маттерна из Анадыря на Аляску: «Лечу на остров Лаврентия. Чувствую — кто-то сзади меня. Оборачиваюсь: Маттерн разглядывает приборы и, видимо, напуган, что приборов для ночного освещения нет. В панике он бежит в кормовое отделение… Механик над ним подшучивает, объясняет пальцами и печальной миной — дело плохо. Маттерн привязывается ремнем и предлагает механику сделать то же самое… Туман проходит, и открывается город Ном… Посадка была удачная… Маттерн упал и начал хлопать руками по земле…»　

Характеристика была не из блестящих. Но уж очень хотелось верить, что Маттерн еще покажет свои качества. Как-никак, человек пытался облететь вокруг света!　

Прочли выдержку из книги Сеттльмайеру. «Старый Чарли» привстал на цыпочки, пожевал губами. «Что бы там ни было, Джимми превосходный летчик и стопроцентный американец!» — решительно заявил он.　

Вдруг, к всеобщему изумлению, Джемс Маттерн вернулся в Фербэнкс. Бледный, расстроенный, небритый, он проехал с аэродрома прямо в гостиницу и уединился в номере. К вечеру летчик немного отошел. Дрожащим голосом он передавал впечатления от глубокой травмы, полученной, будто бы, в полете к семьдесят пятой параллели.　

— Знаете ли вы, что такое Арктика?! — стонал Маттерн. — Это нечто ужасное. Жуткая страна. Летать там на сухопутном самолете равносильно самоубийству, а я не хочу умирать. Там битый лед, там ледяные горы…　

Ему виделись всякие страхи. Беляков счел уместным вставить:　

— Самолеты, которые в мае садились на лед Северного полюса, тоже были сухопутными. Четыре машины такой же конструкции сегодня прибыли на остров Рудольфа и собираются лететь в центр Арктики…　

— Пусть русские и летают! — визгливо прервал Маттерн. — А я хочу жить!　

«Старый Чарли», не говоря ни слова, выскользнул из гостиницы и поторопился отослать радиограмму в свое агентство.　

На рассвете Джемс Маттерн тайно, ни с кем не простившись, улизнул на юг. Из Джюно он отправил гнусную статейку в журнал «Тайм». Летчик плакался, что гуманные побуждения едва не привели его к гибели среди полярных айсбергов, что на Севере ему пришлось питаться тюленьим мясом и яйцами двухгодичной давности в течение восемнадцати дней… Такому беззаветному вранью позавидовал бы любой журналист капиталистической прессы!　

Перед возвращением в теплые края Маттерн совершил еще один трюк. Он стартовал из Джюно в неизвестном направлении и, вернувшись через пару часов, объявил: «Я поднимался на высоту восемь километров, чтобы из стратосферы установить связь с самолетом Леваневского». Это было в стиле Меир Кадеива. Воздушный мошенник, разумеется, умолчал о том, как он без кислородных приборов, в обыкновенной, не герметической кабине переносил кислородное голодание. Маттерн нес околесицу, телеграфные агентства ее распространяли, а американские газеты печатали лживое и безграмотное интервью.　

— Что вы теперь скажете о вашем «настоящем джентльмене»? — спросил я при встрече редактора.　

— Жулик, жулик… — добродушно ответил Сеттльмайер, словно журя нашалившего ребенка. — Я с самого начала почувствовал, что у Маттерна не вполне здоровые наклонности.　

— А, помнится, вы говорили нечто противоположное.　

— Разве?.. Ну, не будем спорить. Все таки в нем что-то есть! Но дело принимает скверный оборот, и… — он понизил голос, — Джимми может не выпутаться… У меня в руках такая сенсация!..　

Просматривая телеграммы на радиостанции, редактор наткнулся на депешу, адресованную Маттерну. Телеграмма была из Питтсбурга, от пожилого миллионера, который предоставил Маттерну собственный «Локхид» для полетов в Арктике. Сеттльмайер, разумеется, не смог устоять перед искушением: он не только прочел телеграмму, но и аккуратно переписал ее.　

— Это, скажу я вам, сенсация! Маттерн нокаутирован. Питтсбургский миллионер, разрешая использовать свою машину, потребовал, оказывается, чтобы Джимми Маттерн не делал из своих полетов бизнес и не устраивал себе паблисити. Только теперь наивный старик понял из газет, что Джимми именно этим и занимается. Старик взбешен. Полет на Барроу он называет безобразным обманом. Он пишет, что Маттерн опозорил его имя, и требует, чтобы тот немедленно летел в Арктику… Фью- фью! Джимми уже греется под солнышком Калифорнии… Как вы думаете, стоит опубликовать телеграмму? В агентство я, конечно, ее передам, хотя вряд ли многие напечатают… А, ведь, это настоящий «флеш»!.. Ах, как Джимми влип…　

В голосе редактора слышались снисходительные и даже сочувственные нотки. Он и не думал осуждать позорное поведение Маттерна. Точно так же Сеттльмайер отнесся бы к шулеру, ловко обобравшему честных людей, но в последний момент выронившему из рукава карту и за то нещадно битому, либо к аптекарю, обличенному в продаже тананской воды под видом чудодейственного элексира, излечивающего от рака. Впрочем, ввиду возможного разоблачения Маттерна, он утратил к нему былое чувство живой симпатии. Стопроцентный американец должен выйти сухим из воды.　

Так оно и произошло. Журнал «Тайм» напечатал маттерновский слезливый бред, а о том, как он попался, не появилось нигде ни строчки. Скорее всего, питтсбургский меценат позаботился закрыть рот газетам, чтобы его имени не трепали вместе с жуликом.　

В Фербэнксе, однако, Маттерну показываться было рискованно. Ему грозило испытать полновесную тяжесть горняцких кулаков.　

Поздним вечером в маленькой книжной лавке я повстречал двух рабочих с приисков. Одного из них я знал: он был в числе делегатов, предлагавших начать денежные сборы для организации поисков.　

— Наши парни возмущены поведением Маттерна, — сказал он. — И мы просим вас не судить по его поступкам обо всех. Есть и у нас настоящие ребята, которые знают, где правда… Двое наших фербэнксских сражаются в интернациональной бригаде. Быть может, полегли уже на испанской земле за свободу трудящегося народа…　

Владелец книжной лавки, немолодой, болезненный итальянец, молча кивал головой. Портреты Ленина и Сталина в алых рамочках возвышались над полками с произведениями классиков марксизма-ленинизма на английском языке. Горняки взяли у итальянца только что полученную брошюру «Конституция СССР» и свежий номер «Советская Россия сегодня». Полтораста-двести экземпляров этого журнала распродавалось в Фербэнксе. Правда о советской стране пробивалась и в американское Заполярье.　

Проходили недели, но никаких следов «Н-209» обнаружить не удавалось. В Фербэнкс то и дело приходили вести, одна удивительнее другой. Американские и канадские газеты что ни день будоражили нервы читателей «достоверными сообщениями» о таинственных огнях, замеченных будто бы на побережье Ледовитого океана. Но — странное дело! — огоньки эти обладали способностью мгновенно перемещаться на расстояние многих сотен километров: в один и тот же час их видели и у мыса Барроу, и в Аклавике, и на форте Юкон… Капитан канадского экспедиционного судна «Нескопи» утверждал, что на побережье материка им замечены подозрительные огни, и газеты тотчас зашумели о «сигналах» советских летчиков. А спустя два дня те же газеты равнодушно «уточняли», что капитан «Нескопи» видел, оказывается, обыкновенные береговые маяки… Из местечка Сёркл-Хат-спрингс, в сотне миль от Фербэнкса, радист упрямо отстукивал, что два вечера подряд разные люди, в том числе и он сам, «собственными глазами видели в небе, на сравнительно большом расстоянии, какие-то огни»; они появлялись внезапно и угасали быстро, «как ракета». Кроссон полетел в тот район и исследовал странное явление: это была яркая звезда… С мыса Барроу получилось новое известие: по словам эскимосов, они были очевидцами двух сигнальных ракет, пущенных на севере со льда. Другие же эскимосы, на острове Бартер, далеко к востоку от Барроу, уверяли, что в тот же вечер слышали гул самолета…　

Каким невероятным ни казался бы слух, каждое сообщение о самолете тщательно проверялось. Моя журналистская работа сводилась к ежедневной отправке небольшой корреспонденции, а главным образом — к организации поисков, устройству пунктов снабжения горючим и к ночным дежурствам на радиостанции.　

Зарядили нудные осенние дожди. По вечерам разгоралось северное сияние, в небе вспыхивали, трепетно играя и разливаясь, причудливые лучи. Население Фербэнкса убывало. Возвращались на юг сезонные рабочие, последние группы туристов, незадачливые искатели приключений. Скоро в городке останется не больше трех-трех с половиной тысяч жителей.　

Томительно тянутся ночные дежурства. Каждые три часа Фербэнкс переговаривается с Анадырем, откуда передают нескончаемые столбики цифр — сводки погоды для самолетов, ведущих поиски. В полночь я беседую с радистом «Красина»; краснознаменный ледокол крейсирует вдоль побережья, служа базой для двух советских гидропланов. Экипажи четырех воздушных кораблей, прибывших на остров Рудольфа, летают в район полюса, обследуя огромную область. «Летающая лодка» Уилкинса, стартуя с канадского побережья на север, в одном из рейсов достигла восемьдесят пятой параллели.　

— Хотите послушать русскую передачу? — обратился ко мне как-то ночью солдат-радист Клиффорд Феллоус, веселый и легкомысленный парень, заметив, видимо, что советский партнер по дежурству загрустил. Феллоус долго настраивал свободный приемник на «рашен бродкэстинг» — «русское широковещание». Я взял наушники…　

С той ночи прошли уже годы, но в памяти и поныне свежо волнение, которое вызвала во мне родная речь. Тем, кто долго пробыл на чужбине, вдали от своего отечества и народа, хорошо знакомо непреодолимое чувство тоски по Родине… Над Уралом, Сибирью и Дальним Востоком, над Тихим океаном и американским Севером проносился голос русского диктора. Хабаровск транслировал московскую передачу — концерт из произведений русских композиторов. Козловский спел романс «Для берегов отчизны дальней» и арию Ленского, Барсова исполнила алябьевского «Соловья», Лемешев — чудесные русские песни… В следующую ночь я слушал «Русалку», а в четыре часа утра впервые записал передачу ТАСС. Теперь по утрам Беляков, сменяя ночного дежурного, читал мой «бюллетень» с новостями. Так мы узнали о полетах воздушной экспедиции Марка Ивановича Шевелева на поиски «Н-209», о сборе очередного урожая, о выборах в Верховный Совет СССР.　

Быстрыми шагами приближалась зима, лагуны на побережье замерзали. Экипаж «летающей лодки» стартовал в последний рейс и достиг восемьдесят шестой параллели. Но этот полет, как и предшествовавшие ему и многие последующие, не дал ничего. Участь экипажа «Н-209» осталась загадкой.　

Три года назад, выбираясь из разбитого «Флейстера», распластавшегося на снежном саване Колючинсхой губы, Леваневский сказал: «Побежденным себя не считаю…» И полярный летчик продолжал борьбу с северной стихией, прокладывая новые воздушные дороги в центральной Арктике. Какая трагедия произошла тринадцатого августа за Северным полюсом, мы не знаем. Экипаж Леваневского разыскивали в течение года. Но ни отважные и рискованные полеты Водопьянова, Мошковского и других советских пилотов над полюсом, ни дальние рейсы с побережья американского материка не бросили даже слабого луча света на участь, постигшую «Н-209».　

Арктика ревниво хранит тайны. О судьбе Руала Амундсена, пропавшего без вести к северу от Шпицбергена во время поисков итальянских дирижаблистов, можно было строить уверенные предположения лишь спустя десять недель: на северный берег Норвегии волны выбросили один из поплавков разбитого «Латама». Судьба шведского инженера Саламона Андрэ и двух его спутников, вылетевших на воздушном шаре «Орел» к Северному полюсу, стала известной только через тридцать три года. Какая катастрофа постигла «Н-209», неизвестно. Есть лишь последняя радиограмма, подписанная Леваневским, а после этого — ни одного нового факта, который помог бы раскрыть происшедшее. Можно строить любые предположения: потеря управления в тумане и стремительное падение, катастрофическое обледенение и гибель в воздухе, помешавшая радисту передать хотя бы несколько сигналов…　

Кончался сентябрь. Расстроенный и грустный Беляков провожал меня на аэродром. Он на долгие месяцы оставался один в зимнем Фербэнксе. Я возвращался на родину.　

Рейсовый «Локхид» сделал круг над городом. Прощай, Фербэнкс! За эти два месяца «золотое сердце Аляски» раскрылось передо мной, обнажив всю тоску, пустоту и уныние американской провинции. Пройдут годы, быть может, город разрастется, появятся новые авеню, таверны и бары. Но, как и теперь, засасывающая скука будет владеть душами людей: «Вчера — Катерпиллер, сегодня — Катерпиллер, завтра — Катерпиллер…»　

Кто знал в те предвоенные годы, что спустя несколько лет империалисты превратят тихую и мирную Аляску в военный лагерь, в плацдарм для агрессии? Впрочем, американские милитаристы знали это еще тогда. Правда, ни в Джюно, ни в Фербэнксе, ни в Кетчикене мы не встречали людей в военной форме, но почему уже в то время на Аляске было подготовлено полтораста посадочных площадок, причем многие из них могли принять четырехмоторные «Боинги»? Сто пятьдесят площадок! Не слишком ли много для самолетов единственной авиационной линии Джюно — Фербэнкс — Ном? Или военное министерство США проявляло трогательную заботливость о самолете «Воздушное сообщение Левари» на случай вынужденной посадки?..　

Агрессивные планы американских империалистов, стремящихся к мировому господству, раскрылись в послевоенные годы. На Аляску, в Берингово море, в высокие широты Ледовитого океана двинулись военные и военно-морские экспедиции. Территория американского Севера стала ареной длительных маневров войсковых соединений, испытывающих транспортные средства, вооружение и снаряжение. В Беринговом и Чукотском морях появились перископы подводных лодок Тихоокеанского флота США. На улицах Фербэнкса, аляскинских городов и поселков маршируют армейские батальоны. С авиационных баз, разбросанных по всему полуострову, взлетают эскадрильи тяжелых бомбардировщиков…　

Раскрылась широко задуманная полярная стратегия американского империализма.

XVIII

Перед расставанием с Аляской мне суждено было стать свидетелем еще одного «флеша». Издающаяся в Джюно газета «Дейли эмпайр» ошеломила читателей заголовком во всю первую страницу: «Предполагают, что Уилкинс разбился в Арктике». Корреспонденты телеграфных агентств распространили это сообщение по всей стране.　

Что за сон! Несколько часов назад я отправил в Москву телеграмму, что Уилкинс благополучно вернулся из последнего рейса на Север, «летающая лодка» опустилась возле Аклавика на озере. Неужели я ввел редакцию и читателей в заблуждение?　

— Откуда взялось известие об Уилкинсе? — спросил я корреспондента «Дейли эмпайр».　

— Канадцы из Эдмонтона передали, что в Аклавик он не прибыл, а по расчетам горючее на самолете вышло. Вот у нас и возникло предположение, что «Консолидейтед» разбился. Завтра дадим поправку.　

Это был типичный «флеш». Вероятно, иных даже разочаровал благополучный исход полета. Гибель «летающей лодки» надолго обеспечила бы желтых репортеров.　

Пароход «Аляска», завершив трехсуточное плавание из Джюно, подошел к причалу сиэттльского порта. Спускаясь по трапу, я услышал знакомый голос, выкликающий мою фамилию. Неужели старый приятель Джонсон-Коханецкий, коммерческий представитель «Постэл-телеграф»? И точно: это был он. Джонсон суетился и хлопотал о багаже, то и дело поглядывая печальными и преданными глазами. Вид у него был какой-то пришибленный. Лишь изредка он по привычке вскидывал подбородок и пыжился. Но жгутики его усов грустно обвисли. Близилась зима, и заботы одолевали «коммерческого представителя». Старшему Джимми надо покупать пальтишко, Джонни — теплый костюм, мальчику холодно стоять на углу с газетами. Маленькие Джозеф и Джекки болеют, а новорожденный Джерри напоминает о своих требованиях непрестанным криком… Голова кругом идет!　

Джонсон куда-то убежал и вернулся, ведя за собой тощего и помятого субъекта с бегающими глазами.　

— Пане-сэр, мы с мистером Крокки устроили вам паблисити, — сказал Джонсон. — Мистер Крокки постоянный паблисити-мэн авиационной компании. Он через газеты создает популярность пассажирам самолетов «Юнайтед эйр лайн».　

Субъект откашлялся и голосом благородного отца из старинных трагедий изрек:　

— Широкая пресса. Гарантированная популярность. Интервью на всех остановках в пути следования самолета.　

— Я не нуждаюсь в паблисити.　

— О, сэр, не отвергайте нашего предложения, — огорчился Джонсон, прикладывая руки к груди. — Всякому джентльмену необходимо паблисити. Почему вы не хотите?　

Изобразив оскорбленное недоумение, субъект удалился. «Коммерческий представитель» усадил меня в самолет. Что-то давно забытое и очень человечное ожило в глазах Джонсона.　

— Ну, прощайте, пане. — просто сказал он. — Извините, что надоедал. Это мой хлеб… Поедете через Варшаву, поклонитесь от меня родной земле… Щенсливой дроги, сэр!　

В четвертый раз я пересек Соединенные Штаты от океана к океану. Из серой осенней мглы выплыл Нью-Йорк.　

Угрюм и холоден был огромный город. Плачущие облака низко нависли над улицами. Потоки дождя несли по мостовым мусор, отбросы и грязные газетные листы. Капли дождя стекали по кирпичному лицу полисмена. Он сложил руки за спиной, и дубинка в его коротких пальцах раскачивалась, как хвост. Под деревьями центрального парка ежились бездомные, поднятые рассветом с садовых скамеек. Одиннадцать миллионов американских безработных встречали наступление хмурого дня.　

Из домов выскакивают заспанные жильцы. Город пробуждается. Двенадцать лет назад, быть может, в такое же хлипкое утро, на эти серые громады смотрел Владимир Маяковский и писал:

Людские ручейки расползаются к станциям метрополитена, к остановкам автобусов и надземной дороги. Появились пикеты забастовщиков.　

На Шестьдесят вторую улицу свернул странного вида человек. Поношенный черный костюм висит мешком. Глаза ввалились, морщины на лице кажутся рубцами. Он молча бредет, тяжело волоча ноги и глядя вперед остановившимся взором. Левой рукой он прижимает к груди пачку брошюр, а правой зажал палку, на которой укреплен плакат с карикатурой на Гитлера.　

«Я, Ральф Барлоу, гражданин США, испытал ужасы нацистского режима, — взывает плакат. — Десять месяцев я провел в нацистском концентрационном лагере. Прочтите правду о нацистах в моей брошюре…»　

Редко кто останавливался, чтобы купить двухцентовую брошюру.　

Видимо, мало кого интересует «политика», а иные рассуждают, вероятно, так: «Германия с Гитлером и нацистами далеко, и нам нет до них никакого дела…»　

В двух окраинных кинотеатрах Нью-Йорка идут советские фильмы «Последняя ночь» и «Депутат Балтики».　

«Последняя ночь» демонстрируется уже восьмую неделю. У входа выстроилась очередь.　

В зале заполнены не только кресла, но и проходы. Внимательная тишина.　

На экране матрос-большевик убеждает солдат не расходиться по домам, а итти сражаться против контрреволюции. Из солдатских рядов выступает бородач: «А правда — Ленин про землю говорил?» Матрос протягивает руку: «Честное слово большевика!»　

Появляется английский перевод реплики, и рукоплескания проносятся по залу.　

Мой сосед, здоровенный парень, в восторге.

— Слушайте, — гудит его голос. — Вот это настоящие люди!..　

Мы вместе выходим из кино. Синие глаза парня сверкают. «Так вы из Москвы?! О, я очень рад видеть человека из Советской России!..» Он — портовый грузчик, сын и внук моряка, но «на пятьдесят процентов безработный» — занят три дня в неделю. Его половинным заработком кормится семья, живут впроголодь.　

— Есть правдивая песенка — «Братишка, можешь одолжить мне никл?» — говорит грузчик, прощаясь. — Послушайте ее, и вы узнаете о судьбе американских трудящихся…　

И вот я хожу из магазина в магазин, разыскивая патефонную пластинку. Мне отвечают сухим отказом, либо предлагают горы пошлых куплетов. В захламленной лавчонке на окраине хозяин приносит патефон.　

«Эта песенка популярна не у всех американцев…» — объясняет он.　

Но вот закрутился черный диск:　

«Нормандия» уходила в Европу. В полдень я снова поднялся на вершину «Эмпайр стэйт билдинг». Город гигантским пыльным пятном распластался на берегу океана, окраины исчезают на дымчатом горизонте. Нью-Йорк гудит и клокочет, подобно расплавленному металлу, и его тяжкие вздохи поднимаются ввысь.

Черные букашки ползут в каменных расщелинах улиц. Кажется, что они еле двигаются, но они спешат, торопятся, бегут. Всю жизнь продолжается их бег к призрачному счастью. «Быстрее, не задерживайся! — подхлестывают Нажива, Страх, Конкуренция, Эгоизм, Алчность, Тщеславие, Зависть. — Если остановишься, тебя сметут, затопчут…»　

Прощай, чуждый и жестокий мир! Прощай, империя доллара!..　

Глядя с борта «Нормандии» на удаляющийся берег, я думал о том, что эти летние месяцы 1937 года открыли глаза многих американцев.　

Сквозь завесу лжи, за которой реакция скрывает от американцев советскую действительность, простые люди увидели в лице русских летчиков нового человека, воспитанников советского строя.　

Тысячи людей впервые поняли: свет идет с востока. Свет всепобеждающего коммунизма!