Тридцать девятый день

Глава 14

Воздух в коридоре всё ещё звенел от напряжения. Музыка из зала, казалось, доносилась из другого мира, где люди продолжали смеяться и танцевать, не подозревая о маленькой войне, только что закончившейся здесь. Марина стояла, опираясь о холодную стену, и пыталась унять дрожь в коленях. Щека горела, но боль от пощёчины была ничем по сравнению с ледяным ужасом, который сковал её изнутри. Саша стоял рядом, тяжело дыша. Его плечи были напряжены, кулаки всё ещё сжаты. Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к пустому дверному проёму, куда только что ушёл Даниэль. Вокруг них начали появляться любопытные лица, кто-то перешёптывался, кто-то просто глазел.

— Пойдём отсюда, — голос Саши был хриплым и глухим. Он не спросил, а утвердил.

Он взял её за руку. Его прикосновение было не властным, как у Даниэля мгновение назад, а твёрдым и защищающим. Он не потащил, а повёл её сквозь редкую толпу. Марина шла почти на автопилоте, не видя лиц, не слыша звуков, чувствуя только тепло его ладони и холод, который разливался по её венам.

Она даже не помнила, как они оказались на улице. Ночной воздух ударил в лицо влажной прохладой, смешанной с запахом мокрого асфальта и далёким гулом города. Саша поднял руку, останавливая такси. Он открыл для неё дверь, дождался, пока она сядет, и только потом сел сам, назвав водителю её адрес. Дверь захлопнулась, отрезая их от мира. В полумраке салона они наконец остались одни. Машина плавно тронулась, и огни города поплыли мимо, размываясь в окне, словно акварель. И в этой тишине, в этом замкнутом пространстве, плотина, которую Марина так долго и отчаянно удерживала, рухнула. Она не закричала, не зарыдала в голос. Просто её плечи мелко задрожали, и слёзы хлынули из глаз, тихие, горячие, неудержимые. Она закрыла лицо руками, пытаясь скрыть их, но тело её содрогалось от беззвучных рыданий. Это были слёзы не столько обиды, сколько шока и бессилия. Слёзы женщины, которая сбежала из одной клетки только для того, чтобы обнаружить, что новая оказалась позолоченной копией старой.

Саша молчал. Он не двигался, не пытался её обнять или утешить банальными словами. Просто сидел рядом, и его присутствие было единственной опорой в этом рушащемся мире. Когда её всхлипы стали реже, он молча протянул ей бутылку воды, которую, видимо, захватил с барной стойки. Марина благодарно взяла её дрожащими пальцами, сделала несколько судорожных глотков.

— Ты в порядке? — наконец спросил он. Голос был тихим, в нём не было ни капли осуждения, только глубокая, почти болезненная тревога.

Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы снова подступили к горлу.

— Нет, — прошептала она, и её голос сорвался. — Я не в порядке. — Она отвернулась к окну, упираясь лбом в холодное стекло. — Он был как Дима, — слова вырвались сами, тихие и страшные. — Тот же взгляд, когда он злится. Та же холодная ярость. Он схватил меня за руку… так же, как Дима, когда хотел показать, кто здесь хозяин. Я думала, я сбежала от этого. Думала, что теперь всё будет по-другому. А оказалось… я просто нашла его копию.

Саша сжал кулаки так, что побелели костяшки. В темноте было видно, как напряглись желваки на его лице. Он знал, что его брат был сложным человеком, но то, что услышал сейчас, подтверждало его худшие догадки о том, через что ей пришлось пройти.

— Прости, — сказал он хрипло. — Я не должен был вмешиваться. Я сделал только хуже, устроил эту сцену… Но я не мог смотреть, как он тебя трогает. Как он смотрит на тебя. Я просто… сорвался.

Марина медленно повернула к нему заплаканное лицо. В его словах она услышала главное, сожаление. Не оправдание, а именно сожаление о том, что причинил ей дополнительную боль. И это было так не похоже на то, к чему она привыкла. Дмитрий бы обвинил её. Даниэль уже обвинил. А Саша винил себя.

— Ты… ты не виноват, — прошептала она. — Ты просто… защитил меня. Наверное, впервые за долгое время кто-то это сделал.

В его глазах мелькнула боль. Он смотрел на неё, и эта короткая пауза была наполнена всем, что они не решались сказать.

— То, что ты сказала там… в коридоре… — начал он осторожно, будто боясь наступить на тонкий лёд. — Это было из-за злости? Из-за страха?

Марина знала, что он даёт ей возможность отступить, списать всё на аффект. Но она больше не хотела врать. Ни ему, ни себе.

— Нет, — она выдохнула, и вместе с этим выдохом вышла вся её усталость. — Это была правда. Но я не знаю, что мне теперь делать с этой правдой, Саша.

Такси свернуло на её улицу. Знакомые дома, фонари, деревья. Всё казалось чужим.

— Сначала, — сказал он твёрдо, — ты идёшь домой и пытаешься уснуть. Тебе нужно прийти в себя. Он не посмеет тебя больше тронуть. Если что, ты знаешь, кому звонить.

— А потом? — её голос был едва слышен.

— А потом ты сама решишь, что делать. Это твоя жизнь, Марина. Не моя, не его. Твоя.

Машина остановилась у подъезда. Водитель деликатно молчал. Саша расплатился, и они вышли. Прохладный воздух немного отрезвил.

— Спасибо, что отвёз, — сказала она, не поднимая глаз.

— Я не мог иначе.

Они стояли у двери подъезда. Несколько секунд тишины, наполненной неловкостью и невысказанными чувствами. Ей хотелось, чтобы он обнял её. Ему хотелось сделать то же самое. Но оба понимали, не сейчас. Любое лишнее движение могло разрушить этот хрупкий, только что родившийся мир.

— Ты справишься, — сказал он наконец, и в его голосе была такая непоколебимая уверенность, что она на мгновение сама в это поверила.

Марина кивнула, набрала код на двери. Прежде чем войти, она обернулась.

— Саша?

— Да?

— Не исчезай, пожалуйста, — попросила она, и в этих словах было всё — её страх, её надежда, её отчаянная потребность в нём.

Он смотрел на неё долго, и в его взгляде она увидела ответ.

— Постараюсь, — сказал он тихо. — Позвони, когда будешь готова.

Марина кивнула и скрылась в подъезде. А он ещё долго стоял на улице, глядя на её окна, и понимал, что только что пересёк черту, после которой вернуться к прежней жизни уже невозможно. Ни ему, ни ей.

Квартира встретила её тишиной. Не той спасительной, умиротворяющей тишиной, которую она искала раньше, а гулкой, звенящей пустотой, которая только усиливала шум в её собственной голове. Марина скинула туфли у порога, прошла на кухню, как во сне, и включила свет. Яркий свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. В отражении кухонного шкафа она увидела чужое, измотанное лицо с распухшими от слёз глазами, размазанная тушь, пылающая щека.

Она налила стакан воды, но руки так дрожали, что вода расплескалась по столешнице. Она смотрела на эти дрожащие капли и не могла пошевелиться. В голове, как заевшая пластинка, прокручивались последние полчаса. Она взяла телефон. Единственным человеком, с кем она могла сейчас поговорить, была Света. Разница во времени была огромной, но Марина знала, что подруга ответит. После нескольких гудков раздался сонный, но узнаваемый голос.

— Марин? Ты чего в такую рань? Случилось что?

И Марина рассказала. Коротко, без лишних деталей. Про встречу, про Даниэля, про то, как всё закончилось. Света на том конце провода молчала, а потом решительно заявила:

— Так. Во-первых, скатертью ему дорога. Мужик, который поднимает руку, — не мужик, а диагноз. Хорошо, что это выяснилось сейчас. Во-вторых, — Света сделала паузу, — что с Сашей?

— Ничего, — Марина пожала плечами, хотя подруга этого и не видела. — Он отвёз меня домой. Сказал звонить, когда буду готова.

— И? Ты готова?

Марина молчала.

— Я боюсь, Свет. Боюсь, что всё повторится. Что я снова растворюсь в ком-то, потеряю себя.

— Слушай сюда, — голос Светы стал твёрже. — Ты уже не та, что была раньше. Ты сама это знаешь. А он, судя по всему, не тот, кто будет тебя ломать. Он ждёт твоего решения, уважает тебя. Чувствуешь разницу? Жизнь, подруга, короткая штука, чтобы тратить её на страхи.

Слова Светы были простыми, но попали в самую точку. Страх. Именно он мешал ей сделать шаг. Она поблагодарила подругу и завершила звонок.

Саша сидел в своей квартире, глядя в окно. Он ждал. Он ненавидел себя за то, что сорвался, но не мог найти в себе сожаления. Инстинкт сработал быстрее разума. Он слышал её признание и боялся поверить в него до конца. Он обещал ждать её звонка, и это ожидание было пыткой. Он не имел права давить. Впервые в жизни кто-то должен был дать ей право решать самой.

После разговора со Светой что-то изменилось. Марина почувствовала, как спадает напряжение. Страх никуда не делся, но рядом с ним появилась решимость. Она взяла телефон. Палец завис над его именем. Это был не просто звонок. Это был её собственный, осознанный выбор.

Она нажала на кнопку вызова.

— Марина? — его голос на том конце провода был напряжённым. Он ждал.

— Это я.

— Я понял. — посмеялся он.

Она сделала глубокий вдох, отбрасывая все сомнения.

— Приезжай. Просто… приезжай.

Стук в дверь был тихим, почти неуверенным. Совсем не похожим на ту настойчивость, с которой стучала Света, или на властный стук её матери. Марина открыла, не успев до конца привести в порядок растрепанные волосы. На пороге стоял Саша. Он не улыбался, просто смотрел на неё, внимательно, серьёзно, будто пытался прочитать на её лице всё, что произошло за последние часы. В руках он держал бумажный пакет, из которого пахло свежей выпечкой.

— Я подумал… ты, наверное, не ела, — сказал он тихо.

Она отступила, пропуская его в квартиру. Он вошёл, поставил пакет на кухонный стол и только потом обернулся к ней. Несколько секунд они стояли в тишине. Не было ни неловкости, ни напряжения, только странное чувство узнавания, будто они оба вернулись домой после долгой дороги. Он шагнул к ней и просто обнял. Крепко, без лишних слов. Марина уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах его куртки, и сразу же почувствовала, как спадает напряжение, которое сковывало её стальной пружиной. Она не плакала, просто стояла в его руках, позволяя этому теплу и спокойствию наполнить её.

— Всё хорошо, — прошептал он ей в волосы. — Теперь всё будет хорошо.

Они не стали говорить о том, что случилось. Вместо этого он достал из пакета тёплые круассаны, заварил чай, и они сидели на кухне, как два старых друга, обсуждая какие-то мелочи. Но за этой внешней простотой оба чувствовали начало чего-то нового. И это новое нужно было строить осторожно, кирпичик за кирпичиком.

Следующие несколько недель превратились в калейдоскоп работы, коротких встреч и долгих разговоров. Марина с головой ушла в проект ресторана. Она приходила на объект рано утром, когда строители только начинали шуметь, и уходила поздно вечером, с пальцами, испачканными краской, и приятной усталостью в теле. Саша не пытался её опекать. Он не становился её начальником или спонсором. Он стал партнёром. Он приезжал, привозил ей обед, молча сидел в углу, наблюдая, как она работает. Иногда они вместе обсуждали эскизы.

— Вот здесь, — говорила она, водя карандашом по большому листу ватмана, — я хочу сделать акцент на фактуре. Не просто гладкая стена, а что-то тёплое, живое. Чтобы хотелось прикоснуться.

— Мне нравится, — кивал он, внимательно изучая её наброски. — Это будет не просто ресторан, а место, в котором есть душа. Твоя душа.

Его уважение к её работе, к её видению, было для Марины чем-то новым. Дмитрий всегда считал её увлечение рисованием «милым хобби», чем-то, что можно потерпеть, но не воспринимать всерьёз. Саша же видел в этом её силу.

Она твёрдо стояла на ногах в своей квартире, в своей жизни. Он мог остаться на ночь, но утром уезжал в свою съёмную квартиру. Он не пытался перевезти к ней свои вещи, не вторгался в её пространство. Они были вместе, но каждый оставался собой. Это было не спасение «бедной девочки», а союз двух взрослых, равных людей, которые учатся доверять друг другу и миру заново.

Открытие ресторана прошло с оглушительным успехом. Вечером в зале было не протолкнуться. Играла живая музыка, гости смеялись, а в воздухе витал аромат еды и праздника. Марина стояла в стороне, наблюдая за тем, как её эскизы превратились в реальность. Тёплый свет, фактурные стены, авторские росписи в нишах, всё создавало ту самую атмосферу, о которой она мечтала.

К ней подошёл известный ресторанный критик, пожилой мужчина с проницательным взглядом.

— Марина Кирилова? Я впечатлён. У этого места есть характер. Редкость в наше время.

Марина почувствовала, как щёки заливает румянец.

— Спасибо, я очень старалась.

В этот момент рядом появился Саша. Он обнял её за плечи и с гордостью сказал критику.

— Это всё она. Я только мешал советами.

Уже на следующий день в популярном городском блоге появилась статья с заголовком: «Новый ресторан, в котором хочется жить». Автор особенно отмечал «уникальный и душевный дизайн, созданный художницей Мариной Кириловой». Этот успех стал для неё трамплином. Через неделю ей позвонили. Звонила женщина с приятным, уверенным голосом.

— Марина, здравствуйте. Меня зовут Анна Власова, я куратор галереи современного искусства «Перспектива». Я видела вашу работу в новом ресторане… и, должна сказать, это очень талантливо.

Марина замерла, прижав телефон к уху.

— Спасибо, мне очень приятно.

— У нас намечается новая выставка молодых художников, и мы ищем оформителя для всего пространства. Это большой проект, сложный, но интересный. Вам было бы это интересно?

Сердце Марины забилось быстрее. Галерея. Настоящая. Это было больше, чем она смела мечтать.

— Да, — её голос прозвучал твёрдо и уверенно. — Да, мне это очень интересно.

Саша приехал вечером, как и договаривались. Марина открыла дверь, и на мгновение он замер на пороге, изучая её лицо. Она успела переодеться в простую домашнюю одежду, убрала волосы в небрежный пучок, но румянец на щеках и странный, лихорадочный блеск в глазах никуда не делись. Он вошёл, принёс с собой запах улицы и бумажный пакет с едой из китайского ресторана. В его движениях была привычная лёгкость, но взгляд оставался внимательным, почти настороженным. Он сразу почувствовал, что атмосфера в квартире изменилась.

— Что-то случилось? — спросил он, ставя пакет на стол. Он не стал подходить ближе, давая ей пространство.

Марина облокотилась о кухонный гарнитур, скрестив руки на груди. Ей хотелось сначала отшутиться, сказать, что всё в порядке, но глядя на него, она поняла, что врать не получится. Он видел её насквозь. Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал, рассказала ему про звонок. Про галерею. Про предложение, которое ещё утром показалось бы ей несбыточной мечтой. Она говорила, а он слушал молча, не перебивая, его лицо становилось всё серьёзнее. Когда она закончила, он несколько секунд просто смотрел на неё, а потом его губы тронула медленная, тёплая улыбка.

— Марина, — выдохнул он, и в этом слове было столько искренней радости и гордости, что у неё перехватило дыхание. — Это же потрясающе! Я знал! Я знал, что так будет.

Он шагнул к ней, обнял, крепко прижал к себе, зарывшись лицом в её волосы. Она почувствовала, как его сердце учащённо бьётся, и от этого стало ещё теплее. Но эйфория от его реакции быстро сменилась привычной, въевшейся под кожу тревогой. Она отстранилась, опустив взгляд.

— А что, если я не справлюсь? — прошептала она, и слова эти прозвучали жалко даже для неё самой. — Саша, это одно дело ресторан, где ты был рядом, где всё было... как-то по-домашнему. А это галерея. Настоящая. Там будут другие художники, критики, люди, которые действительно разбираются. Что, если это была просто удача? Что, если я самозванка, которая случайно попала не на своё место?

Он не стал её переубеждать или говорить банальное «не глупи». Вместо этого он взял её за руки и повёл в гостиную, усадил на диван, а сам сел рядом, не отпуская её ладоней. Его большие, тёплые руки почти полностью скрывали её пальцы, и это простое прикосновение заземляло, возвращало ощущение реальности.

— Послушай меня, — начал он тихо, но настойчиво. — Помнишь, как ты стояла перед Ольгой Николаевной и Борисом Владимировичем? Когда они пытались тебя раздавить, а ты выпрямила спину и выставила их за дверь? В тот момент ты была самозванкой? Нет. Ты была женщиной, которая наконец-то нашла в себе силы. Помнишь, как ты кричала, когда мы прыгали со скалы? Ты выбрасывала из себя всю боль, всю обиду. Это был поступок самозванки? Нет. Это был крик человека, который хочет жить. А помнишь, как ты спорила со мной из-за цвета стен в ресторане, доказывая, что твой оттенок лучше? — он усмехнулся. — И ведь оказалась права.

Он чуть крепче сжал её руки, заглядывая ей прямо в глаза.

— Ты не самозванка, Марина. Ты художник, который слишком долго боялся взять в руки кисть, потому что кто-то когда-то сказал ей, что её рисунки, это «хобби». Ты годами жила в тени, сначала Димы, потом его семьи, потом собственного страха. А теперь ты вышла на свет. И тебе страшно, потому что светло и всё видно. Это нормально. Но это не повод снова прятаться в темноту. Ты взяла кисть в руки. Так рисуй.

Его слова были не просто поддержкой. Они были признанием. Он видел не её страхи, а её силу. Он верил в неё так, как она сама в себя никогда не верила. Слёзы снова подступили к глазам, но на этот раз это были слёзы благодарности. Она прижалась лбом к его плечу, и он обнял её, гладя по спине. Они ещё долго сидели в тишине. Страх не исчез полностью, но он перестал быть всепоглощающим. Он превратился в обычное волнение перед большим и важным делом. Марина знала, что будет трудно. Но она также знала, что больше не одна в этой борьбе.

Она подняла голову, вытерла глаза и посмотрела на него с новой, робкой, но твёрдой решимостью.

— Хорошо. Я позвоню им завтра. И скажу, что согласна.

Саша улыбнулся так, словно только этого и ждал.

На следующий день, ровно в одиннадцать, Марина стояла перед стеклянными дверями галереи «Перспектива». Она сделала глубокий вдох, мысленно повторив слова Саши, как мантру: «Ты не самозванка. Ты художник». Рука, тянувшаяся к двери, почти не дрожала. Внутри её встретила Анна. Она была не похожа на суетливых заказчиков, к которым привыкла Марина. Спокойная, с внимательным, оценивающим взглядом, она провела её по пустым залам. Стены, выкрашенные в нейтральный белый, казались бесконечными. Пространство было огромным, гулким, и на мгновение Марину снова охватила паника. Это было нечто несоизмеримо большее, чем уютные стены ресторана. Здесь каждый её мазок, каждая линия будут под микроскопом.

— Вот, — сказала Анна, обводя рукой зал. — Это ваше поле битвы. Тема выставки «Перерождение».

Марина только кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Весь оставшийся день она провела в галерее. Ходила из зала в зал с рулеткой и блокнотом, делала замеры, наброски, пыталась почувствовать пространство. Но вместо вдохновения её окутывала пустота. Белые стены давили, отражая её собственную неуверенность. Вечером, вернувшись домой, она разложила на полу большие листы ватмана, но карандаш не слушался. Все идеи казались мелкими, банальными, недостойными этого места. Она скомкала один лист, потом другой. К полуночи пол её гостиной был усеян бумажными снежками её провалов. Старый страх, знакомый липкий шёпот в голове вернулся.

Саша приехал поздно. Он не предупреждал о визите, просто позвонил в домофон. Когда Марина открыла дверь, он стоял на пороге с пакетом, из которого пахло имбирным печеньем и кофе. Он сразу увидел её потухшие глаза и бумажное побоище на полу. Он не стал задавать вопросов. Молча прошёл на кухню, поставил чайник, а вернулся уже с двумя дымящимися кружками. Он сел на пол рядом с ней, среди скомканных листов, и протянул ей одну из кружек.

— Творческий кризис? — спросил он мягко.

— Творческая катастрофа, — выдохнула она, отпивая обжигающий чай. — Я не могу. Саша, я ничего не могу придумать. Всё, что я рисую, мусор. Анна ошиблась во мне. Я не смогу.

Он ожидал слёз, истерики, но её голос был тихим и пустым, и от этого становилось ещё страшнее. Саша на мгновение замер, его первым инстинктом было начать её утешать, предлагать идеи, решать проблему за неё. Сказать: «А давай попробуем вот так? Или, может, сделать акцент на свете?». Но он вовремя прикусил язык. Он видел перед собой не слабую женщину, нуждающуюся в спасении, а сильного человека, который на мгновение потерял веру в себя. И сейчас ей нужен был не спасатель, а тот, кто просто будет рядом.

— Хорошо, — сказал он спокойно, отставляя свою кружку. — Тогда не придумывай.

Марина удивлённо подняла на него глаза.

— В каком смысле?

— В прямом. Перестань пытаться что-то «придумать». Ты слишком стараешься оправдать чьи-то ожидания. Анны, критиков, свои собственные. Ты пытаешься нарисовать то, что, как тебе кажется, от тебя ждут. А ты нарисуй то, что у тебя внутри. Прямо сейчас.

Он взял чистый лист, положил перед ней и протянул ей карандаш.

— Не для галереи. Не для выставки. Для себя. Что ты чувствуешь? Нарисуй этот страх. Эту пустоту. Эти скомканные листы.

Марина смотрела то на него, то на карандаш. Её рука дрожала.

— Я не могу…

— Можешь, — его голос был твёрдым, но нежным. — Я не уйду. Я буду сидеть здесь, рядом. Даже если ты нарисуешь просто чёрный квадрат. Я просто посижу рядом.

И она взяла карандаш. Сначала линии были неуверенными, рваными. Она рисовала тёмные, спутанные клубки, острые углы, ломаные силуэты. Потом, сама не заметив как, она начала вырисовывать из этого хаоса что-то другое. Из клубков начали прорастать тонкие, хрупкие ветви. Из острых углов, распускаться бутоны. Она рисовала долго, не замечая времени, а он сидел рядом, молча, и его тихое, спокойное присутствие было лучшей поддержкой, которую только можно было представить. Он не давал советов, не хвалил, не критиковал. Он просто был. И этого было достаточно, чтобы она перестала бояться.

Когда она наконец отложила карандаш, на листе был изображён старый, корявый ствол дерева, из трещин которого пробивались молодые, полные жизни побеги. Это был её ответ. Её «Перерождение».

Дни пролетели в тумане кофейных стаканчиков, запаха краски и строительной пыли. Марина работала с одержимостью человека, который боится остановиться. Галерея стала её миром, высоким, гулким, наполненным эхом её собственных шагов. Она приходила туда с рассветом и уходила, когда за окнами уже зажигались фонари. Анна, как куратор, оказалась женщиной строгой, но справедливой. Она не лезла с советами, но её редкие, точные замечания всегда попадали в цель, и Марина чувствовала, что работает с профессионалом, который её уважает. Страх постепенно уступал место азарту. Белые стены перестали быть врагами, а стали холстом, на котором она наконец-то могла рассказать свою историю.

Однажды он застал её на высоких строительных лесах, почти под самым потолком. Она, высунув от усердия кончик языка, выводила тонкой кистью изгиб ветви сакуры. Волосы были собраны в небрежный пучок, щека испачкана розовой краской, а старая футболка забрызгана так, будто она попала под обстрел цветным дождём, пришёл Саша с картонным коробом горячей пиццы. Он постоял внизу, глядя на неё, а потом громко, чтобы она услышала, крикнул:

— Эй, Рапунцель! Ты там замок себе строишь или всё-таки спустишься к простым смертным? Я принёс твоей внутренней богине подношение в виде латте и чизкейка.

Марина вздрогнула от неожиданности, чуть не смазав линию. Она посмотрела вниз. Он стоял, задрав голову, и улыбался так широко и открыто, что у неё самой невольно растянулись губы.

— Если ты ещё раз назовёшь меня Рапунцель, я сброшу на тебя кисточку, — проворчала она, но в голосе слышался смех. — И вообще, что за неуважение к творческому процессу? Я тут, между прочим, создаю вечное.

— Вечное подождёт, а чизкейк нет. У него короткий срок годности и длинный список желающих его съесть, — парировал он. — Спускайся, говорю. У меня к тебе деловое предложение.

Она спустилась, вытирая руки о тряпку. От него пахло кофе и чем-то неуловимо свежим, как после дождя. Он протянул ей стаканчик с латте. Она сделала глоток, прикрыв глаза от удовольствия.

— Ну, что за предложение? Хочешь, чтобы я и тебе на стене сакуру нарисовала? Сразу говорю, за чизкейк не работаю. Только за наличные.

— Нет, предложение серьёзнее, — он сел на край строительных козел, отпивая свой кофе. — Марин, нам надо поговорить.

Её сердце пропустило удар. Это «нам надо поговорить» всегда была для неё предвестником чего-то плохого. Она сразу напряглась, её улыбка погасла. Она приготовилась защищаться, оправдываться, спорить.

— Что-то не так? — спросила она осторожно.

— Да, — кивнул он с абсолютно серьёзным лицом. — Я не могу больше молчать. Это касается основ наших с тобой отношений.

Она смотрела на него, ожидая худшего. В голове уже пронеслись десятки вариантов, он или возвращается к Эмили, или уезжает навсегда, он считает, что они слишком поторопились.

— Я должен знать, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — Ты действительно считаешь, что ананасы в пицце, это нормально?

Марина замерла. Несколько секунд она просто смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или нет. А потом не выдержала и расхохоталась. Так громко и искренне, что эхо её смеха прокатилось по всей галерее. Она смеялась до слёз, согнувшись пополам, а он смотрел на неё, и в его глазах плясали смешинки.

— Ты… ты идиот, Саша! — выдохнула она, вытирая слёзы. — Я уж думала, всё. Конец света.

— Для меня это и есть конец света! — возмутился он с наигранной серьёзностью. — Как я могу строить будущее с женщиной, у которой такие варварские гастрономические пристрастия? Это же против всех законов природы!

— А по-моему, это гениально, — заявила она, уже полностью придя в себя. — Это идеальный баланс солёного и сладкого. Ты просто ничего не понимаешь в высокой кухне.

— Высокая кухня, когда ты не кладёшь консервированные фрукты на сыр и тесто! Это кощунство!

Они спорили ещё минут десять, смеясь и перебивая друг друга. В этом дурацком, бессмысленном споре было больше близости и тепла, чем во всех правильных разговорах за её прошлую жизнь. Она поняла, что с ним «серьёзные разговоры» могут быть и такими, лёгкими, смешными, не ранящими.