Трофейщик-2. На мушке у «ангелов»

Глава 1

Виталий Всеволодович Лебедев понемногу успокаивался. Уже почти месяц прошел после того, как он сломя голову бежал из Петербурга на собственной машине сначала в Москву, а оттуда спустя пару дней вылетел сюда — в Берлин. Первые несколько дней он не выходил из дома — благо дом здесь у него был. Квартира на Мартинлютерштрассе, купленная довольно давно, ждала его в целости и сохранности. Иногда здесь ночевала Лида — не то румынка, не то югославка, которая, в бытность Лебедева в Берлине, следила за порядком, ходила в магазин и выполняла прочие несложные обязанности домработницы, а в отсутствие хозяина, по договоренности, имела право использовать «жилплощадь». Лиду смешило странное русское слово, но квартира была хороша, и, как только Лебедев уезжал на родину, она сразу же переселялась сюда.

Оно и хорошо, думал Виталий Всеволодович, присмотрит за вещичками… Вещичек же, к слову сказать, здесь было изрядное количество, и очень даже не дешевых. Бурная молодость Виталия Всеволодовича с сумасшедшими гонками на раздолбанном «Москвиче» по глухим деревням средней полосы России принесла хорошие плоды. И несмотря даже на то, что большинство этих плодов было конфисковано, что-то пришлось раздать в виде взяток, приличный ломоть отрезал себе Сумской («Сволочь!» — неизменно прибавлял Лебедев при воспоминаниях о своем русском патроне), и все же на черный день кое-что осталось. Квартира на Мартинлютер выглядела небольшим филиальчиком Русского музея.

Пользуясь каналами дипломатической почты и собственными, вернее, каналами Сумского, которые иногда бывали в его распоряжении, он постепенно перетаскивал сюда все, что оставалось у него в Питере и в Москве, — иконы, картины, золотишко, штучки Фаберже. Последние Лебедев любил больше всего маленькие, компактные… Удобная вещь — сунул в карман и пошел себе… Это вам не доски шестнадцатого века, которые приходилось перевозить по частям, — триптихи в полстены.

С неделю он провел «лежа на дне». Прислушивался к шагам на лестнице, вздрагивал, когда ночью хлопала входная дверь в подъезде. Он хорошо знал повадки и неукротимость своего главного врага. Этот человек может достать его и в Германии — чистый беспредельщик, как говорили сейчас в России. У него нет понятия о страхе, понятия об опасности… Если что-то вобьет себе в голову — туши свет. Пока не сделает, не успокоится. «Надо же было свалять дурака, — ругал себя Лебедев, тихими вечерами сидя у телевизора. — Жил же раньше без этой бабы…» Зачем было так рисковать, влезать в такую историю, которая грозит разборкой на самом неприятном уровне — личном? И не откупишься ведь от обиженного хахаля. Придет, гад, мстить за поруганную честь возлюбленной… Но Виталий Всеволодович все-таки кривил душой и понимал это.

Он со сладкой дрожью в позвоночнике вспоминал узкие сильные Танины бедра, обвивавшие его бока, снова видел, как мотается по полу ее голова со спутанными светлыми волосами. Если уж совсем по-честному, Лебедев не жалел о своем неожиданном поступке. Тем более, говорил он себе, что женщины у него уже очень давно не было и вряд ли в скором времени будет. Не тянуло к женщинам. Таня — другое дело. А первую попавшуюся бабу тащить в постель — нет уж, увольте…

Он не звонил многочисленным берлинским знакомым, своим партнерам по разного рода бизнесу. Даже о планах на будущее стал размышлять, лишь когда прошла неделя, — в тишине и без видимых причин для беспокойства. «Неужели удалось оторваться? — с надеждой думал он. — Это было бы просто удачей. От таких монстров попробуй-ка убеги! И патрон наверняка разыскивает, этот-то кагэбэшник вообще не знает ни преград, ни границ… Неужели потеряли?..»

Тем не менее даже в случае такой удачи надо было крепко подумать — весь его бизнес в России строился на операциях с валютой, недвижимостью, на переправке художественных ценностей за границу и обратно. Последнее особенно его веселило. В России теперь новые люди платили за иконы и картины дороже, чем на Западе. В результате весь антиквариат, который Лебедев и сотни ему подобных раньше сплавляли за рубеж, теперь отсюда, из-за границы, контрабандой волокли назад. И однажды проданный и купленный снова втюхивали на бедной спятившей родине просто за астрономические суммы.

Правда, Лебедеву, считающему себя если не знатоком, то во всяком случае человеком, разбирающим — в искусстве, было не очень приятно иметь дело с новыми покупателями. Его не смущали их профессии, внешний вид, говорок, но вкусы — вкусы и суждения иной раз доводили до бешенства. Он ничего не имел против «мирискуссников», в равной степени как и против передвижников, но его ставила в тупик повальная любовь новых русских к Айвазовскому и Шишкину. И с другой стороны откровенное презрение к Малевичу, Кандинскому, вообще к любым проявлениям новаторства в искусстве. Абстракционизм, кубизм, имажинизм, сюрреализм — все эти термины вызывали у покупателей кислую мину и презрительные отмашки руками с растопыренными пальцами.

Зато «академики» пользовались невероятной популярностью. Современные питерские художники, успев от души поторговать своими работами в первые годы перестройки и с надеждой смотревшие в будущее, тоже несколько скисли — их примитивизм и прочие поиски для выражения своего творческого «я» и попытки сделать что-то новое встречали теплые слова лишь в кругу друзей и ценителей, которых с каждым годом становилось все меньше. Они почему-то продолжали уезжать, несмотря на все долгожданные рыночные отношения. Теплыми словами сыт не будешь — покупательский контингент воротил носы от современных питерских школ, хоть и выставлялись они в Русском музее, хоть и хвалили их иностранцы… Да что там иностранцы — новые клиенты Лебедева смотрели на них свысока. «У советских собственная гордость», — невесело вздыхал он, слушая рассуждения очередного покупателя, заказывающего ему картину.

— Какую же вам картину? — серьезно спрашивал Виталий Всеволодович, внутренне содрогаясь.

— В пределах тонны баков.

— Сделаем, — вздыхал снова Лебедев, и его помощники дня через три притаскивали клиенту очередного «Айваза».

Теперь нужно было перестраиваться. В Россию ход был пока закрыт. Слава Богу, капиталовложений у него там почти не осталось, а тем, что осталось, можно было, в общем-то, пожертвовать в пользу будущего благополучия. Жадничать нельзя. Лучше потерять часть, как говорил Остап Бендер, чем лишиться целого.

Главная опасность, конечно, исходит не от Звягина, бабу которого он трахнул, а от шефа, Сумского. Этот гад пролезет и к банковским счетам, и квартиру его вычислит. Лебедев несколько раз менял берлинское место проживания и наконец, когда сложилась удачная ситуация, купил даже не через третьих, а через десятых лиц эту квартиру.

Но он перехитрит кагэбэшную сволочь. Он не будет сидеть долго на одном месте. Можно и побегать еще — силенок пока хватает да и к разъездам не привыкать. Деньги, которые хранились здесь, в Берлине, обеспечат комфорт в любом месте земного шара.

Берлин всегда успокаивал Лебедева. Когда наконец он решил отправиться на прогулку, настоящую, как он любил, на весь день, просто так, безо всяких деловых свиданий и продумывания будущих операций, он снова окунулся в классической покой любимого им города.

Он выбрал не самый свой любимый маршрут — по Мартинлютер в сторону Курфюрстендамм, в центр, в тусовку по-новорусски. Обычно, гуляя, он сразу поворачивал направо — на Вартбургштрассе, мимо небольшого парка. Улица спускалась немного вниз, и Лебедев оказывался в Петербурге. Высокие пяти-шести-семиэтажные дома основательной, солидной постройки, с толстыми теплыми стенами, с псевдоготическими украшениями, напоминали Петроградскую сторону, Пески, Таврический сад. С той только разницей, что Питер, несмотря на то что он безумно любил его, казался Лебедеву каким-то шатким, ненастоящим, неустойчивым, словно медленно тонущим в холодном бездонном болоте. Берлин же был монументальным и вечным. Хотя и похожим на Питер как брат родной. Старший.

Виталий Всеволодович дошел до Курфюрстендамм быстро, минут за двадцать. Народу здесь было, как всегда, много, будто возле Казанского собора в жаркий летний день. Царила суета, но без напряженности, не деловая, а какая-то расслабленная, ленивая. В основном слонялись туристы, среди которых было полно русских — Лебедев слышал несколько раз родной матерок, американцы, японцы и в огромном количестве — болгары, румыны, азербайджанцы, чеченцы, украинцы. Это уже не туристы, это — местные жители. После того как сломали Берлинскую стену, сюда в первую очередь с той стороны хлынули измученные нищетой люди, в надежде ухватить свое маленькое капиталистическое счастье. Большинство его так и не нашло и промышляло мелкой спекуляцией, но некоторым удалось пристроиться. Лебедев сам знал тех, кому удалось открыть здесь свое дело и достигнуть определенного уровня.

Он сидел на каменном теплом парапете фонтана напротив «Европа-центр» и смотрел на африканский оркестрик. Человек десять с барабанами, тамбуринами, бонгами и совсем уж какими-то экзотическими ударными, названий которых Лебедев не знал, приплясывая, выстреливали на площадь залпы звуков, Которые могли издавать биллиардные шары вперемежку с горохом, сбрасываемые на бетонные плиты с самолета. Но выходило у них замечательно слаженно и не раздражало даже Лебедева, предпочитавшего различного рода экзотике европейскую сонатную форму. Ровный гул фонтана гасил дикие дроби африканцев, и все вместе — с шорохом толпы и обрывками разговоров, долетавшими до Лебедева, — создавало уютный фон, в котором растворялись неприятные мыли и хотелось думать о чем-то легком и хорошем.

Он посмотрел на часы и вдруг почувствовал голод. Прислушиваясь к себе, Лебедев понял, что это впервые за последние две недели. Все предыдущие дни, начиная с Питера, он жил словно машинально — ел, пил, спал, не ощущая этих процессов, весь был занят только одним — как уйти от погони, как сделать так, чтобы его наконец оставили в покое… Чувство голода, осознанное и сильное, было таким приятно животным, что Лебедев даже зажмурился. Жив, жив, курилка! И одновременно с голодом пришло желание. Его полуиспуганные воспоминания о последней встрече с Таней были хотя и сладким, но тяжелым бредом, а желание, овладевшее им сейчас, захлестнуло прохладной волной, ударило по мышцам адреналином, раскрыло глаза. Наконец-то он снова становится полноценным человеком.

Лебедев пружинисто встал с парапета и пошел по Курфюстендамм — мимо церкви — точь-в-точь аналог питерской Казани, на ступеньках сидели волосатые парни с гитарами, девчонки. Рядом — какие-то местные бомжи. Миновал издалека видную прямоугольную вывеску «City Music» и остановился возле одного из бесчисленных ресторанов центральной туристской части Берлина, где столики выплеснулись на улицу, где под белыми свежими полотняными тентами кайфовали аккуратные немцы за высокими соблазнительными бокалами янтарного прозрачного пива.

— Ну как, Танечка, твой подопечный? — Сумской тяжело ходил по комнате. Годы давали себя знать — не мальчик, дедушка уже. — Что-нибудь новенькое слышно?

Пока все идет по плану, Яков Михайлович. Он исчез, но я думаю, сам объявится. Думаешь? Или, может быть, все-таки поискать?

— Не стоит тратить силы, Яков Михайлович. Проявится, уверена на двести процентов.

— Ну-ну. Слушай-ка… — Он замялся, помолчал немного, потом все-таки спросил: — Как у тебя со Звягиным дела? Как он себя… вернее, ты как… Ну, в общем, что у тебя с ним происходит?

— Он со мной не разговаривает.

— С тех пор и не разговаривает? Как узнал, что его жена трудится по нашему ведомству, так и обиделся?

— Яков Михайлович, я же просила, я сама с этим разберусь…

— Ну ладно, ладно, это ваше личное дело. Разбирайтесь действительно сами. Только вот пора нам твоего обидчика, Танечка, к ногтю прижать. Согласна?

Татьяна Козлова пожала плечами. Она не хотела вспоминать то, что случилось у нее с Лебедевым.

— Что делать, работа есть работа, — понял ее Сумской. — Он и мне кое-что должен остался. Думает, молодец такой, убежал. Никуда он не убежал. Как ты считаешь, Таня, не задействовать ли нам этого молодца в… Помнишь, я тебе говорил?

— Помню, конечно, но что значит — задействовать? Лебедев все еще в ваших подчиненных числится?

Сумской улыбнулся:

— Его пока никто не увольнял… — Заметив, что лицо Козловой исказила гримаса отвращения, он добавил: — Шучу, шучу. Хотя жалко терять такого работника. Почему не использовать, приятное с полезным не совместить? Месть — плохое чувство, Таня. Лебедев, конечно, ответит за все. Но платить он будет не за то, что над тобой учинил, а за то, что дело предал. Дело-то у нас ведь общее, не так ли?

Таня молчала. Использовать Лебедева… Это что же, значит, опять с ним в одну упряжку вставать? Нет уж, хватит.

Сумской, точно прочитав ее мысли, тихо успокоил:

— Таня, вопрос решен. Мы его списываем со всех счетов. Но вот его банковский счет нам не помешает. Ясно теперь?

— Куда уж яснее.

— Вот и хорошо. Иди работай. Заболтался я, на старости лет говорливым становлюсь. Раньше такого со мной не было. Может, ты бы помогла, Танечка, может, средство какое есть от болтливости? А то в нашем деле это беда… Ну иди, иди, — закончил он причитать, видя, что Козлову не развеселили его актерские способности. — Я тебе позвоню.

Яков Михайлович проводил Татьяну до двери, вернулся к письменному столу и углубился в бумаги. Начав просматривать пачку документов, он понял, что голова занята совершенно другим и он не понимает ничего из написанного. «Вот черт, неужели действительно старость?» Он встал и подошел к зеркалу. Да, старик, без шуточек, — просто натуральный пенсионер. И нечего хорохориться перед девчонкой — она только смеяться над ним будет, стоит ей лишь из дому выйти. Уже сейчас, наверное, хохочет — бес, мол, в ребро деду… Да… Степенней надо быть в его-то годы. Погулял уже на своем веку, порезвился, чего только не было…

Сумской невесело усмехнулся.

…На самый верх влез, на настоящей вершине сидит, не на той, что по телевизору показывают, на хрена ему телевизор. Он там, откуда управляют теми, кого показывают. Ну не он, конечно, первый среди равных… Да и нет ведь первого-то — так все запуталось, так все друг с другом срослись, что и не разберешь порой, кто главней. Но что хорошо — воистину государственная собственность стала достоянием человека. И он — этот человек. Точнее, один из них. Один из мелких служащих верхушки, но эту мелкость миллионы людей считают вершиной..! А покоя все нет. И не будет, уж видно, до самой смерти. Машина работает, шестеренки вертятся и останавливаться не собираются. Не выпрыгнуть из механизма на ходу — перемелет в мелкий порошок, так что следа не останется. Надо дотягивать лямку, хоть и нет, честно говоря, никакого желания…

Он снова тяжело втиснулся в кресло за столом, зная, что нужно заставлять себя работать. Лень может легко взять верх: стоит толькочуть-чуть расслабиться, пойти у лени на поводу, и все — день пропал. А сейчас не то что день, каждая минута важна. Дело рисует такие перспективы, что, если все срастется как надо, можно будет и покой себе дать… Ну, там, формальные какие-то дела вести, но это все — ерунда, «Штука, которая сейчас раскручивается, может сравниться только с захватом Земли инопланетянами», — думал Сумской.

Он листал бумаги. В них было все о том же — о Лебедеве, давшем деру в самый разгар работы. «Надо же, — усмехался Сумской, — старого пидора баба сгубила. Чудны дела твои, Господи!..» В общем-то, он мог понять Лебедева, Это не снимало, конечно, с него вины, но понять его было можно. Тяжело здесь жить. Как писал покойный Ерофеев, старый хрен антисоветский, — «надо быть из чистой стали с головы до пят…» Нет, вот так — «надо быть педерастом, выкованным из чистой стали». Прав ведь был, гад. Иначе загнешься. Многие не выдерживают…

Лицо Якова Михайловича приобрело жесткое выражение, стало походить на вырезанную из темного дерева старую, потертую от долгого употребления маску, А он вот выдержал. Все выдержал и все перенес. Ко всему привык. Настолько привык, что во время последнего путча даже телевизор не включал, пил чаек на веранде. «Ерунда, — думал он, — не стоит и жопу отрывать от стула…» Результаты события, взбудоражившего весь мир, утвердили Сумского в отношении к происходящему. Особенно когда произошла амнистия «заговорщиков». «Любимый город может спать спокойно», — пропел он тогда и приказал себе забыть о случившемся. Нечего всякую дребедень в голове держать, когда настоящих дел по горло.

Он смотрел на стол, заваленный листами с отчетами сотрудников. Пора потревожить беглого подчиненного, пора. Надоела эта бумажная морока. Сумской всегда предпочитал живую работу и сам бы сейчас с удовольствием рванул, как месяц назад, в лес, за оружием. Та операция удалась на славу. До сих пор его люди копаются в болотце, много чего уже оттуда вытянули. Спасибо этому парню — как его — Алексей, что ли? А, не важно… Пусть им занимается Таня, она баба надежная. А с пареньком, конечно, подфартило: такую дал наводку — столько оружия они вывезли, столько барахла разного, очень все это было кстати, неучтенка, так сказать, появилась…

Яков Михайлович Сумской просидел в дачном кабинете весь вечер, не вставая из-за стола. Работа увлекла его, и в конце концов выстроился план операции, которая должна была стать достойным завершением многолетних трудов. Которая даст ему наконец покой. Хоть и к концу срока, отпущенного Всевышним, но лучше поздно, чем никогда. План не такой запутанный и хитроумный, как те, которые Яков Михайлович составлял в семидесятые; не такой грубый, как в шестидесятые; не такой кровавый и масштабный, как в сороковые, — вполне в духе времени. Жесткий, стремительный, безжалостный и простой. Сумской всегда старался идти в ногу со временем.

Глава 2

Таня вовсе не веселилась, сходя с крыльца дачи Сумского. Она сразу же переключилась на другое, стареющий генерал ее не занимал. Он был для нее открытой книгой, уже не раз прочтенной и не настолько интересной, чтобы возвращаться к ней снова.

Она выехала на трассу на новенькой «ауди» — такая же была у Лебедева месяц назад — и, выжав под сто километров в час, понеслась к городу. Да, за последний месяц многое изменилось. Может быть, и к лучшему, что случился этот кошмар. Тайное стало явным, все прояснилось, исчезла необходимость врать дома — ей это давно казалось бессмысленным. Ее муж работал на Лебедева, Лебедев — на Якова Михайловича, она — напрямую на Сумского. Ни Лебедев, ни муж об этом не знали, запутанная получалась картина. Она много раз говорила Сумскому, что не видит смысла в этой конспирации, — стучать на мужа, если что, она все равно не станет и наблюдателем за любимым человеком ей быть противно. Но шеф ответил, что никто и не просит ее быть в собственной семье соглядатаем. У нее совершенно другие обязанности. Всему, мол, свое время. Так требуют интересы дела.

Дела Сумской вел так, что придраться было действительно не к чему. В последнее время, правда, уставать он, что ли, больше стал, увлекся чтением научной фантастики, рассказывал при встречах о книгах, которые прочитал.

«Научная фантастика, — говорил он Тане, — это то, что сейчас происходит. То, что мы с тобой делаем. Ты согласна? Мы изменяем реальность, изменяем людей. Делаем с ними все что угодно, и они даже этого не замечают. Ты видишь, я давно уже работаю на себя, а самое смешное в этом то, что объективно получается — на благо страны. Страна — это, выходит, я. И я здесь могу все. Только это происходит не так, как в книгах. Каждое наше чудо не кажется сверхъестественным, поскольку заворачивается в оболочку бюрократических операций, бумажной волокиты, миллионов бумажек, которые начинают действовать сами. Вернее, не совсем сами, мы их контролируем. Мы, — хихикал он, — сверхлюди. Пришельцы».

«Не тронулся ли старик на старости лет?» — думала Таня. Но, глядя в умные, проницательные глаза Сумского, понимала, что все опасения на этот счет напрасны. Этот дед еще всем сто очков вперед даст, с головой у него все в порядке. Чудовище он, конечно, но ясный ум, логика потрясающая, как у компьютера. И такой же бездушный. Выполняет свою программу, хоть трава не расти. Что-то в нем есть. Что-то очень сильное в нем сидит, мистическое. Это тоже Таня понимала. Как он людей окручивает — особый дар у Сумского, как он всегда сухим умудряется выскочить из воды. Во время путча последнего лоб не морщил ни разу. Звягина, ее мужа, бандита, в месяц сделал президентом компьютерной компании. Процветающей, с представительствами по всей стране. У Саши, хоть он в компьютерах и не понимает толком, все-таки высшее гуманитарное, справляется вроде бы. Правда, его президентство очень сомнительно — он все какими-то другими делами занимается, компьютеры Звягина слишком мало интересуют.

Он уже месяц не разговаривал с Таней — с той самой минуты, когда узнал, что жена — работник КГБ-ФСБ. Все оставалось по-прежнему, только спали они в разных комнатах. Она говорила с ним, звала к телефону, передавала сообщения от подчиненных, Звягин же молча кивал и уходил к себе в кабинет. С новым назначением, которое устроил ему Сумской, работы у мужа прибавилось не на шутку. Таня не расспрашивала его, но видела, что ему нравится новое поприще. Он стал меньше бывать дома, приоделся. В свободное время читал уже не русскую классику, как прежде, когда был простым, как думала Таня, бандитом, а специальную компьютерную литературу, учебники английского и немецкого. Видела Таня и то, что муж берет на работу оружие. Он не стеснялся ее никогда, теперь же демонстративно перед уходом проверял пистолет, иногда просто оставлял его на кухне или в прихожей.

Таня решила заехать к Звягину на работу. Главный офис фирмы «Окна» располагался на улице Восстания, в самом ее начале, и занимал первые два этажа только что отремонтированного старого солидного дома.

Она кивнула секьюрити в милицейской форме — камуфляж здесь не приветствовался. Прерогатива мелких лавочек — нанимать на работу долболомов с улицы и покупать им камуфляж. У входа сидели на стульчиках два сержанта, с виду довольно безобидных, невысоких и худощавых, но Таня знала, что на деле представляют из себя эти мальчики. На втором этаже были уже охранники в костюмах — строгих, темных, солидных. Охранники вежливо посторонились, пропустив ее в приемную.

— Здравствуйте, Татьяна Ивановна. — Красавица-секретарша Марина привстала из-за черного обширного стола, на котором стояли лишь плоский телефонный аппарат и селектор. — У себя… Проходите, пожалуйста. — Она нажала на кнопку селектора и сказала бархатным голосом: — Александр Евгеньевич, к вам супруга…

Большой, словно конференц-зал средних размеров, кабинет президента был обставлен в соответствии с модой российских бизнесменов — черно-белый интерьер, компьютер-ноутбук на столе перед креслом, несколько телефонов. На отдельном столике — факс, телевизор, стереосистема. Парад черных шкафов по стенам. Сейф, сделанный «под старину», — такие сейфы порой стоят дороже того, что в них хранится. Звягин сидел в своем кресле и смотрел телевизор. При взгляде на него Таня опять вспомнила волшебника Сумского. Как изменился ее муж за столь короткий срок! Фигура у Звягина была отличная, так что любая вещь на нем сидела хорошо, но опытным женским взглядом Таня отмечала безупречный покрой вещей, появившихся в гардеробе мужа в последнее время. Скромный темный дорогой галстук, часы, которые раньше он не носил на руке — могли помешать при активных действиях, а чувство времени у него и так было безупречное, он ориентировался днем и ночью с точностью до минут. В движениях Звягина появилось некое изящество. Впрочем, оно всегда его отличало, с той только разницей, что прежде это была грация кошки перед прыжком, теперь же — мощная уверенность и вальяжность сытого тигра.

Звягин оторвал от экрана глаза, и неожиданно она увидела в них прежнее выражение преданности, любви и желания. Выражение, которое вот уже пять недель она искала, но не могла поймать в его хмуром взгляде.

— Танюша, иди сюда.

Она подошла к нему вплотную. Звягин, не вставая с кресла, обнял ее и прижал к себе.

— Пойми, мне было очень тяжело…

— Хорошо, Саша, конечно. Давай не будем об этом…

— В одной команде играем. — На лице Звягина появилась улыбка.

Таня поддержала шутливый тон и сказала:

— Да, и опять ты — мой командир. Теперь не только в семье. Можно сказать, что ты еще и выиграл.

— Посмотрим насчет выигрыша… Слушай, что депутаты говорят.

По телевизору передавали обсуждение вопроса, касавшегося подпольных производителей водки. Звягин отпустил Таню и тихонько зааплодировал:

— Браво, браво. Слышишь, Танечка? Теперь дело пойдет на лад. Прижмем сволочь…

— Ты-то здесь при чем? — Она искренне удивилась. Не тому, что Саша занимается водкой, а снова необъятности сферы, где хозяйничал Сумской. Не по собственной же инициативе Звягин влез в водочные дела? Он никогда с ними не пересекался. Там были свои хозяева, и хозяева очень сильные. Далеко не каждый мог работать с ними, а тем более вступать в конфликты.

— Все, дорогая моя, допрыгался. У меня в основном не компьютерный экспорт-импорт. Водочку-матушку возим, вот это я начал сейчас контролировать. На старости лет я, Танюша, начал праведно на страну работать. Избавлять ее от отравы, наводнять чистым, качественным продуктом. — Звягин смеялся. — Никакой уголовщины, все по закону. Яков Михайлович пристроил к честному общественно-полезному труду.

— А как же компьютеры?

— Ты что, не в курсе? Я разболтал военную тайну? Шучу, шучу. Это же вилами по воде писано. Те, кому надо, и так знают, чем я здесь занимаюсь. Вот, — он показал на мигающую лампочку телефона с предварительно выключенным, чтобы не мешал смотреть новости, звонком, — вот. Спорю, что по поводу водки беспокоят. Алло! Говорите! — Звягин замолчал, прислушиваясь к собеседнику.

Таня внимательно смотрела на его лицо, с которого мгновенно слетела улыбка. Теперь оно стало суровым, неподвижным, глаза наполнились холодом, губы сжались в узкую полоску. Она сосредоточилась на неслышном ей разговоре и следила за едва видимыми изменениями лица Звягина.

— Нет, господа, все остается в силе, — сказал он наконец в трубку. — Все, я сказал. К вам сейчас приедут. — Звягин закончил разговор, аккуратно положив еще бурлящую чьей-то сбивчивой речью трубку, и погладил себя обеими руками по лысой макушке.

— По-моему, у тебя неприятности, — сказала Таня.

— С чего ты взяла?

— Мне так кажется. Извини, конечно, но или они уже есть, или будут.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты когда домой собираешься?

Звягин снова обнял ее:

— Съезжу в одно местечко, потом и домой. К вечеру буду.

Она помолчала с отсутствующим видом, потом сказала:

— Прошу тебя, вечером особенно будь осторожен. Что-то мне кажется, чувствуется что-то нехорошее. Хорошо, Саша?

— Прекрати. Все в порядке. Нужно ехать. Жди меня к ужину.

На улице он еще раз поцеловал жену и вместе со своим телохранителем исчез в черном, по рангу положенном президент у «мерседесе». Таня поехала было домой, но вдруг решила навестить Маратика — друга детства, как говорится. Никакой определенной цели у нее не было, но остаток дня оказывался совершенно свободным, все дела, которые она должна была сегодня сделать, уже закончились, и Таня решила воспользоваться свободным временем в своих интересах.

Маратик жил, как и прежде, на Васильевском острове, в коммуналке, раньше шумной и тесной, а теперь превратившейся почти в отдельную квартиру. Кто-то уехал, кто-то умер. Освободившиеся комнаты скупались одним из разбогатевших соседей, который и к нему давно подъезжал с вариантами обмена или покупки его комнаты, желая наконец целиком завладеть апартаментами. Маратик вел с ним оборонительную войну, но не сдавался. Никуда переезжать он не хотел. Вызвано это было не принципиальными соображениями, а исключительно тем, что Маратик в последние годы пил — страшно, непрерывно и много. Ему просто некогда было заниматься формальностями. Сосед-бизнесмен, на его счастье, оказался человеком порядочным и не прибегал к силовому давлению. Силой ли, хитростью ли, мог бы он уже отправить неприступного алкаша либо в какую-нибудь захолустную комнатуху, либо на улицу, либо же вовсе на тот свет.

Таня не стала предварительно звонить, поехала наудачу. Ей повезло — Маратик был дома. Впрочем, он в основном и сидел дома, вернее, лежал. Выходил на улицу только к ближайшему ларьку или в булочную. На что Маратик жил, пил и ел, он и сам не смог бы уверенно ответить, но на выпивку деньги находились всегда. Таня не была у него несколько лет. Звонила иногда, поздравляла с Новым годом, с днем рождения. Он начинал кричать в трубку пьяным голосом, как ее любит, звал немедленно приехать и «что-нибудь прихватить», но она ни разу не выбралась…

Дверь отворилась. Таня едва не вздрогнула, увидев Маратика и едва узнав в заросшем седой щетиной, худом, как указка, старике своего давнишнего верного друга. Учителя, Врача, Пророка… Маратик стоял, облокотившись о косяк, и слегка покачивался. Он сначала не узнал гостью, потом, когда глаза его сфокусировались, он, оттолкнувшись от косяка, приложил обе руки к груди и прошептал:

— Танечка! Ты?..

— Я. — Она старалась не выдать своего замешательства, но Маратика, несмотря на его ужасное состояние, провести было трудно.

— Что, удивилась? Плохо выгляжу, да? Ты входи, входи, — засуетился он. Это тоже было новостью для Тани — прежде движения его всегда были уверенны и точны. Когда-то он прекрасно владел своим телом — давали себя знать многолетние занятия йогой. — Живу как король. — Маратик, пошатываясь, шел чуть сзади, придерживая Таню под локоть и указывая дорогу. — Сосед съехал, практически я в отдельной квартире. Красота! — Он неожиданно рыгнул. — Извини, Танечка, желудок пошаливает…

Они вошли в комнату — какую-то пыльную, дымную, что было еще более заметно в лучах света, лившегося из мутного окна. Мебели почти не было — лишь одинокий кухонный стол у стены, два табурета, тахта, продавленная, бесформенная, прикрытая тонким, истертым пледом. Маратик взял со стола папиросу, закурил. Раньше Таня никогда не видела его курящим.

— Каким ветром, Танечка? — Он кивнул на водочную бутылку, только что, судя по всему, открытую: — Выпьешь?

— Нет, Маратик, спасибо, я вообще-то не пью…

— Не пьешь? А что же ты делаешь в таком случае? В бизнес пошла? Выглядишь-то неплохо. — В его голове послышались незнакомые, злые нотки. Дребезжащие ржавой жестью непривычные интонации ненависти, зависти, обиды и бессилия.

— Как тебе сказать… Это долгая история. Ты-то как, Маратик? Что с тобой происходит? — Она повела головой по сторонам. — Как же ты здесь существуешь?

— Так вот и живу. — Взгляд его прояснился, Маратик внимательно смотрел на Танго. Она поняла, что все, что он сейчас говорит, — не главное. Он был занят другим, он читал ее мысли. Маратик умел это делать, и Таня знала, что никакая водка не способна была убить его дар. Из-за этого дара он ведь чуть и не погиб. Психушка, тюрьма. Теперь — водка… Но знакомым холодком пробежал по позвоночнику импульс. В голове словно сквознячок задул, руки потяжелели и стали горячими.

— Живу как все честные люди сейчас существуют. Кто же думал тогда, что в такую мерзость все превратится… Что так все низко… не пали, нет, так низко уже находились, что стоило только ослабить поводок, как вся эта гадость наружу поперла… Ничего, ничего, — он взял стакан и, не отрывая глаз от Татьяны, быстро опрокинул в рот содержимое, — всем воздастся, все получат по заслугам… Ты спрашиваешь, что со мной? — Взгляд его внезапно сделался совершенно стеклянным. «Да ведь он уже пьян в хламину! — удивилась Таня. — Да, видно, на старые дрожжи-то хорошо легло…» — Что со мной?! Ты спрашиваешь — что со мной, нет, это ты скажи, что с тобой? Во что ты превратилась? Продалась этим… этим… — он пытался найти подходящее слово, — демонам. Монстрам, пожирающим самих себя.

— Маратик, Маратик, уймись, кому продалась? Каким еще монстрам? Мы же не дети с тобой…

— Ах не дети? А, значит, все, что мы делали, это что — детство в жопе играло? Кого ты обманываешь? Э-э-э… — Он постарался сфокусировать не слушающиеся уже его глаза. — Да ты, я вижу… Ты же ведьма, Танечка! — Маратик улыбнулся страшной, сумасшедшей улыбкой. — Ведьма! Тварь!

— Тихо, тихо. — Она сделала к нему резкий шаг вперед и тут же пожалела об этом. Маратик вздрогнул всем телом, рванулся от нее назад, как от чего-то страшного и отвратительного.

— Не подходи, сука! — заорал он в голос. — Не трожь меня! — По небритым щекам его вдруг хлынули слезы. Рот искривился — Маратик захныкал, завыл тоненько: — А-а-а, все, все кончено… — Он вскинул голову: — Нет! Не осталось больше людей с глазами птиц. Нету! Только сами птицы! Так я уж лучше с птицами буду!..

Он с силой оттолкнул от себя Таню, которая пыталась его удержать, резко повернулся и, головой вперед, как каскадер в кино, прыгнул на оконное стекло.

Первую раму он пробил легко, но стекло было толстым и, разламываясь на куски, все-таки на миг задержало его. Таня видела как в рапидной съемке — вторая рама хрустнула под тяжестью тела, треснула по диагонали, Маратик, увязнув ладонями в острых прозрачных шипах, торчащих из первой рамы, упал горлом на треугольный осколок, съехал вниз, на улицу, по мгновенно ставшему грязно-красным, белому прежде подоконнику.

Ноги Маратика в домашних тапочках, чудом не слетевших еще, смешно взбрыкнулись и исчезли. Таня не слышала, как его тело плюхнулось на асфальт тряпичной куклой, разбрызгивая вокруг себя кровь, и застыло в изломанной, неестественной позе. Ахнула бабка, выгуливающая в этот час своего мраморного дога, скрипнул тормозами проезжающий мимо «жигуль», — она все поняла, когда Маратик еще не коснулся головой стекла, и заблокировала все посторонние мысли. Сейчас самое важное — быстро уйти. Быстро и незаметно. Конечно, Сумской вытащит из любого дерьма, но лишний раз светиться не стоило. А осмысливать случившееся она будет потом, в более спокойной обстановке.

Уже сидя в машине, она перевела дух. Да, ничего нет проще в наше время, чем убить человека в его же собственной квартире. Вот на ее глазах Маратик выпал из окна, а она спокойно закрыла за собой дверь, спустилась во двор, села в машину, и все — поминай как звали. Никто не остановил ее, не окликнул…

Выезжая на улицу, она не оборачивалась — не смотрела на то, что осталось теперь от ее друга. Смерть ее не пугала, она многое видела за последние годы. Но не было и жалости. Лишь сейчас Таня поняла, что Маратик умер для нее давно, еще тогда, когда вышел из тюрьмы. Он уже был совсем другой, совсем не тот, что прежде, — веселый, умный и мудрый. Странно, неужели Сумской прав и их сила сильнее, чем та, что была у Марата Игоревича — ленинградского гуру семидесятых годов… А ведь он был настоящий… Не шарлатан какой-нибудь современный, печатающий объявления в бульварной газетке о выведении из запоев и снятии порчи. Он действительно многое мог. Странно, что его так легко сломали. А ее — не сломали? То, что она на них работает, на своих бывших врагов, — не то же самое, только еще хуже?

Нет, думала Таня, нет, это другое. Она — сама по себе. Она делает то, что ей нравится. И с мерзавцами она обходится так, как и подобает с ними обходиться. Другое дело, что она смотрит на вещи шире, чем большинство обывателей. Их нормы морали настолько неопределенны и размыты ханжеством, что следовать им так, как все это стадо, это значит — себя не уважать. Это поголовное ворье еще смеет осуждать каких-то несчастных за то, что те воруют более открыто, за то, что они не прикрываются фиговыми листиками красивых слов и фиктивных законов. Они же, эти праведники, придумали чудные поговорочки: «Закон — что дышло…», «От сумы да тюрьмы…» Они же сами творят эти законы, изначально уже спланировав, что сами первые будут их нарушать. Какой бред.

Татьяна ехала по Дворцовой набережной мимо дома, где жил раньше Лебедев, — мгновенной дрожью омерзения напомнило о себе это место, и дрожь эта вернула ее к делам насущным. Беспокойство за мужа росло с каждой секундой, Таня была уверена, что должно сегодня произойти еще что-то нехорошее, связанное со Звягиным. Таня нажала на газ и сосредоточилась на дороге.

Звягин подъехал к своему дому. Сумской давно предлагал ему перебраться в центр, но он отказывался. Ему очень нравился его дом, хотя и занимал Звягин всего половину первого этажа, — возле метро «Елизаровская» стоит целый маленький поселок таких двухэтажных, толстостенных домов со входом в квартиру прямо с улицы — коттедж и одновременно крепость. Летом здесь все скрывается разросшимися кустами, кривыми деревьями, дальше — за Домом культуры имени Крупской — вообще начинаются дикие заросли, Нева рядом, правда в этом месте имеющая довольно противный индустриальный вид, — множество заводских цехов по обеим ее берегам делают вид на реку каким-то диким и неаккуратным, но все-таки… Все-таки ее бесконечное движение приятно было Звягину, он чувствовал его, даже когда сидел за метровыми почти стенами своей квартиры.

Когда он сюда только еще въезжал, то по привычке, приобретенной во время своих послетюремных скитаний и жизни в самых невероятных местах — от люков теплоцентралей и подвалов до дорогих гостиничных номеров, — обошел несколько раз все окрестности, изучил дворы, чердаки, закутки дворников и черные ходы ближайших магазинов и контор. Так, на всякий случай. Чтобы знать, куда бежать, если понадобится неожиданно скрыться. Что ж, разумно, работа у него была такая, тот, кто плохо бегает, не долго на ней продержится. «Тяжелая бандитская доля», — как он пошучивал про себя.

Звягин заглушил мотор и внезапно почувствовал звон в ушах. Вспомнилась тюрьма. Именно такой тонкий, еле различимый зудящий звук он услышал, когда впервые ему в лицо летел кулак сокамерника. Звон этот предвещал опасность, был предвестником того, что Звягина сейчас «замкнет» — как и тогда, на зоне, в цеху, когда он увернулся от удара и гвоздем пропорол нападавшему лицо. Звягин вспомнил сегодняшние слова жены: «Будь осторожен». Да что, в конце концов… Все в порядке. Однако звон в ушах не проходил. Хлопнув дверцей машины, Звягин направился к крыльцу — строители обозначили его двумя узкими ступенечками, смело придав социалистическому дому легкое подобие частного особнячка. Он занес ногу на первую ступеньку и резко, не зная сам почему, обернулся.

Боковым зрением он успел заметить открытое окно чердака сталинской пятиэтажки, стоявшей чуть слева за обширным диковатым газоном, отлично развитый в нем инстинкт самосохранения бросил его на асфальт. Вспышка сверкнула в черном прямоугольнике чердачного окна, обычно закрытого наглухо. На такие вещи Звягин всегда обращал внимание. Неспроста, конечно же, оно сегодня было распахнуто, — вот, получай сюрприз, президент…

Он перекатился на спину и, пачкая костюм, огляделся. Ничего подозрительного, кроме этого окна, вокруг не наблюдалось. Звериным прыжком из положения лежа Звягин метнулся под защиту своего «мерседеса» и вдруг понял, что сжимает в руке револьвер. Рефлексы его не подвели. Это хорошо. Это значит, что за время своего сидения в офисе не размяк, не расслабился от презентаций и приемов, на которые положено было ходить по должности. Время шло, но ничего неожиданного больше не происходило. «Черт, сколько же так сидеть? — думал он, скорчившись за машиной. — А если меня все еще держат на мушке? Высунешься — и каюк…»

Из-за угла показалась Танина «ауди». Принесла нелегкая… Он хотел крикнуть жене, предупредить об опасности, но Таня опередила его. Не успела еще «ауди» остановиться в коротком тормозном пути, как она выскочила из машины и бросилась к Звягину.

— Таня, назад! — крикнул наконец он, но жена уже была рядом.

— Господи, опоздала… Сашенька, ты живой? Не ранен? — Она ощупывала его голову, заглядывала в глаза.

— Ты знала о том, что будут стрелять?

— Подожди, подожди, пойдем в дом, там все расскажу.

— Постой, — он осторожно выглянул из-за машины, — сейчас…

— Да можно уже, можно, Саша, я чувствую, нет уже никого. Все смылись, кто был. Пойдем домой, миленький мой, пойдем…

Они встали на ноги. Звягин продолжал озираться по сторонам, но Таня так уверенно тянула его за рукав к дверям, что он подчинился. Задержался лишь на миг, увидев в стене рядом с дверью треугольный глубокий скол штукатурки — отметину, оставленную предназначенной для него пулей. Не нужно быть специалистом по баллистике, чтобы понять, что она вошла в стену сбоку, оттуда, где Звягин увидел вспышку.

— Какой ужас! — Таня покачала головой, увидев страшный след на стене. — Пойдем скорей…

Глава 3

— Так что же, выходит, что ты действительно такой могучий человек? — спросил Звягин.

Был двенадцатый час ночи, когда Таня закончила свой рассказ. Звягин, конечно, кое-что знал о ее прошлом — не институтском, а о том, что было раньше, — о ее жизни в коммуне Маратика, уроках гипноза, медитации, телепатии… Девчонкой совсем еще была, все они были почти детьми, а КГБ раздавило их, некоторых просто уничтожило физически. Кого-то сразу, Маратика постепенно, но все равно раздавило. Из всех Таня была единственной, кто без ощутимых потерь дожил до сегодняшнего дня.

— Немудрено, ты же на них пашешь…

— Я не на них пашу, Саша. Я просто живу так, как считаю правильным.

— Я, признаться, тебе раньше не верил. Ты что-то пыталась рассказывать, помнишь?

— Помню, конечно. Но ты только отмахивался и смеялся. Понимаешь, даже тогда, когда я с Марати-ком познакомилась, я сама не верила, что это серьезно. А потом, когда увидела, как он лечит, поверила. Главное — верить.

— Вера — во всем самое главное. Веришь, что ты прав, — и все получается. Михалыч меня использует втемную. Если бы я знал, что он задумал на самом деле, то разве я бы попался так глупо? Чудом спасся. Случайность. Могли пришить за милую душу.

— Случайностей не бывает, Саша. Это недалекие люди придумали случайности. Те, кому лень разбираться в них, искать закономерность.

— Ты, Таня, прямо по Булгакову шпаришь. Кирпич-де на голову не упадет…

— Не упадет. Точно. Когда мы занимались с Маратиком, это была как раз та тема, которая меня заинтересовала. Я самая юная у них была, мне позволялось посторонними вещами забавляться. Они к этому не слишком серьезно относились. А мне с детства хотелось научиться управлять вот такими вот случайностями.

— Ну и как успехи?

— Боюсь сглазить, но, судя по тому, что ты живой, успехи налицо.

— Ты серьезно?

— Вполне. Знаешь, после того, что произошло у меня с Лебедевым, я как-то изменилась. Вернее, изменилось мое знание, то самое, прежнее. Я поверила в свои возможности. Прямо как ты сейчас сказал. Поверила — и получилось.

Звягин походил по комнате. Подошел к окну, посмотрел в темноту — чего еще от них ждать? Откуда выстрелят? Если уж они взялись за дело, начали так серьезно, то вряд ли неудача их остановит. Нужно было немедленно предпринять что-то, сделать какой-то ответный ход.

Он посмотрел на жену:

— Отложим философию до спокойных времен… Скажи, Михалыч о твоем… знании догадывается?

— А как ты думаешь? Конечно, знает. Я же на обследовании была в психушке. Давно, когда ты еще… — Она хотела сказать «сидел», но запнулась. Эта тема была в их семье негласным табу.

— Ясно, ясно. И что же?

— Сумской — фантастически умный человек, а здесь его что-то переклинило. Он тоже ко мне в этом смысле серьезно не относится. Куратора ко мне приставил, штатного их колдуна, экстрасенса, мать его. — Она неожиданно разволновалась, вспомнив о кураторе. — Бездарь полнейшая — шарлатан. Пудрит конторе мозги, зарплату вытягивает. Я на него только взглянула — все поняла. Начал за мной ухаживать, лапы тянуть. Давай, говорит, мануальной терапии научу. Я под дурочку закосила — сразу в слезы, в крик. Он все это и доложил благополучно. На том и завершилась проверка. А вот другим-то похуже пришлось. Их колдуны не осматривали — сразу колоть начали. Психотропными штуками накачивали — и рефлексы отслеживали, изменения всякие, реакции. Сделали дармовыми подопытными кроликами. Такая, Саша, печальная история. А сегодня — Маратик…

— Да, денек сегодня редкостный. Насыщенный день. Продуктивный.

— Саша, — Таня заговорила осторожно, боясь обидеть или разозлить мужа, переводя разговор на тему, которую он не любил, — Саша, а что ты теперь собираешься делать? Сумскому сообщишь?

Он, резко дернув головой, сверкнул глазами:

— Ты за кого меня принимаешь? Что я, мальчик? Побегу дяде жаловаться — меня обидели, помогите? Да я вообще не уверен, что он не в курсе дела. Короче говоря, сам разберусь. Прямо сейчас. Они небось тоже думают, что я побегу докладывать, не знают, с кем связались. Срал я на их коррупцию!.. Извини, Танечка, за грубость. Вырвалось сгоряча.

— Ничего, ничего, продолжай. Ты что, боевиков голливудских насмотрелся? Одинокий волк, да? Хочешь нехорошую мафию в одиночку «сделать»? Саша, ты ведь уже взрослый человек!

— Именно. Не мальчишка. Жирку-то я поднагулял за то время, пока сидел в офисе, а вот живого дела нет. Вернее, не было. Узнают, гандоны, на кого руку подняли. Я этих сук давно знаю. Заочно, правда. Мужики серьезные, но и я не клоун. Разберемся. Закон на моей стороне — имею право себя защитить. Как — это мое дело.

— Что ты задумал, Саша?

— По старинке буду работать. Как они со мной — так и я с ними. И не стану откладывать — прямо сейчас поеду.

— Куда?

— К Хлысту. Пускай он не самый главный — у нас ведь главных днем с огнем не сыщешь, — но все переговоры я вел с ним.

— Домой?

— Да.

— Саша, ты заболел. Думаешь, тебе удастся уйти оттуда живым? Хлыстов живет как в Кремле. Не пробьешься даже на лестничную площадку, у него же кругом охрана.

— Меня, Таня, на понт не возьмешь. И не такое видел. Плохо они меня знают. И догадываешься почему?

— Ну, скажи…

— Потому что те, кто знал меня хорошо, уже ничего никому не расскажут. — Он сжал кулаки. — Я…

Телефонный звонок прервал угрозу, готовую вылететь из открытого уже рта Звягина.

— Черт, кто в такую рань?! — Он поднял трубку. — Слушаю.

— Саша? Не спишь? — Не только голос, но и интонации шефа Звягин мог узнать даже спросонья. — Вместе с женой быстро ко мне на дачу. Немедленно. И осторожней в дороге.

— Что все сегодня, с ума посходили? — Звягин решил пока не докладывать насчет покушения, послушать сначала, что скажет Сумской. Раз уж такая срочность и спешка, значит, дело кислое. — Выезжаем, — сказал он спокойным голосом. — А в чем дело?

— В жопе! — отрубил по телефону Яков Михайлович и повесил трубку.

— Шеф требует нас к себе. Что скажешь, товарищ провидец?

Таня помолчала.

— Ничего, Саша, хорошего не скажу. Не нравится мне это, — мрачно вынесла резюме.

— Не нравится… Мне здесь вообще ничего не нравится. Уже лет двадцать последних. Ну что, вперед?

— Едем. Только знаешь что? Послушай-ка меня еще раз. В моей машине отправимся.

Звягин с минуту думал.

— Ладно, идет. Береженого Бог бережет.

Они вышли на улицу. Обе машины стояли рядом — черный представительский «мерседес» фирмы и семейный «ауди». Обычно «мерс» приезжал за президентом утром, но вчера Звягин на радостях после примирения с Татьяной сам сел за руль, впервые оставив машину на ночь во дворе. Он внимательно осмотрел роскошный автомобиль.

— Эх, Таня, разденут машину гопники, зуб даю. Район-то рабоче-крестьянский…

— Не о том, Саша, думаешь! Садись. — Татьяна распахнула дверцу «ауди».

Серый и Леха славно провели ночь и теперь вышли из Лехиной квартиры пробздеться до ларька. Сегодня братаны отдыхали, хотя работа была такая, что выходные — себе в убыток… Маленький рыночек возле метро «Елизаровская» каждый день приносил бабки, но отдыхать тоже когда-то нужно.

Алку взяли с собой на улицу, Танюха была уже совсем пьяная, до сортира еле добрела, и братаны решили — пусть полежит малость, а когда они вернутся — водяру учует, оклемается.

— Смотри, Серый, что это за крутой в нашем районе завелся? — Леха показал рукой на стоявший впереди «мерс». — Раньше его не видно что-то здесь было.

— Да, гляди-ка. Не знаю. В натуре не знаю. — Серый подошел ближе, оглянулся по сторонам и сильно стукнул ногой по колесу машины. Ожидаемых завываний сирены или унылого пиканья сигнализации не последовало. — Ишь ты, ну крутой! Ну дает! Без сигналки стоит. — Серый посмотрел на окна дома напротив, где мог находиться хозяин машины. — Ну что, Леха, прокатимся?

— Ты что, мудак, вольтанулся? Чтобы нам голову с тобой открутили? Хуй его знает, что за мастер прикатил.

— И так ясно — кент залетный. В этом доме «крутизна» не живет. Дед какой-то лысый со своей бабой. Наверху — семейство совковое.

— Что же — к совкам прикатили на «мерсе»?

— Перестройка, братан, бля буду! Может, дедок аппарат в «Поле чудес» выиграл? Тогда он вообще наш. Давай поехали. Я опасность за версту чую. Ни хуя нам за это не будет.

— Чуешь ты после литра водяры, конечно. — Леха еще раз огляделся. — Ладно. Садимся.

Открыть дверцу любой машины давно уже перестало быть в России проблемой для всякого, имеющего к этому делу склонность.

— Пристегните ремни, — рыгнув густым водочным перегаром, скомандовал Серый, ковыряясь в замке зажигания. — Сейчас взлетим.

…«Мерс» не взлетел — он тяжело подпрыгнул, словно на секунду сделавшись резиновым. Салон раздулся огненным шаром, выдавливающим стекла, и тут же опал — скукоживаясь, растекаясь по асфальту черной копотью и стелющимся дымом. Грохота не было. Короткий хлопок даже не выбил окна второго этажа, и семья совков не проснулась. Стекла в квартире Звягина тоже не вылетели из рам, лишь потрескались кое-где. Проходивший неподалеку бомж, собирающий на газоне пустые пивные бутылки, давно уже не делящий сутки на ночь и день, посмотрел на клубы дыма, поднимающиеся к серому небу, и укоризненно покачал головой…

Когда Звягин свернул с шоссе на проселок, ведущий к даче Сумского, в свете фар неожиданно возник военный «УАЗ», притулившийся у обочины. На дорогу выскочили три фигуры в камуфляже, вооруженные автоматами.

— Это что еще за номера? — Звягин, помрачнев, быстро взглянул на Таню, ища совета. Жена пожала плечами, внимательно всматриваясь в силуэты, один из которых уже предостерегающе поднял руку.

— Документы! — Троица окружила машину.

Звягин заметил еще троих возле «УАЗа». Остается только надеяться, что это люди Сумского. Он протянул в открытое окно паспорт.

— Выйти из машины. Оба! Руки на капот, — последовала очередная команда.

Звягин с Таней оказались на дороге. Один из автоматчиков, забрав у них документы, а также пистолет, вытащенный из-за пояса Александра Евгеньевича, удалился к «уазику». Стоять раскорякой, упершись руками в капот, было постыдно.

— Женщине-то, может быть, позволите встать нормально? — сказал Звягин.

— Тихо. Разберемся, — последовал ответ стража порядка. — Ну что там? — негромко крикнул он возвращающемуся с документами в руках товарищу.

— Все в порядке. Можете ехать, Александр Евгеньевич, — спокойно сказал подошедший, легко тронув Звягина за плечо. Троица вновь отошла на обочину, потеряв к задержанным интерес.

Когда «ауди» приблизилась к даче, у ворот последовала еще одна проверка. Незнакомые люди в камуфляже и в полной боевой выкладке бродили по двору. Пока Звягин с Таней дошли до крыльца, они насчитали человек пятнадцать спокойных, молчаливых, крепких парней в спецназовской форме.

— А, это вы… Ну наконец-то. — Яков Михайлович выглядел необычно: облаченный все в ту же камуфлированную форму, он приобрел вид вполне боевой, как-то помолодел. Животик его не казался уж таким объемным и дряблым, как еще прошлым утром, когда Сумской разгуливал в свободном домашнем тренировочном костюме. — Как доехали? Без приключений?

На веранде дачи, где и происходила их встреча, сидело еще человек пять — трое военных и двое штатских, явно занимающих высокие руководящие посты, — их ленивая многозначительность и вальяжность говорили об этом лучше любых документов и рекомендаций.

— Ну, не знаю, что вы считаете приключениями, — начал было Звягин, но Сумской прервал его:

— Хватит демагогией заниматься. Рассказывайте все, что с вами сегодня, вернее, — он посмотрел в окно, — вернее, вчера произошло. Все! До последних мелочей.

Звягин монотонно пересказал, как в него стреляли, как перед этим звонили на службу, предлагали деньги, приглашали на переговоры, как он отказался, умолчал лишь о том, что собирается сам рассчитаться за обиды.

— Эх, Юрий Андреевич, Юрий Андреевич, — покачал головой Звягин. — Я был о нем лучшего мнения. Но ты, Саша, зла на него не держи. Нету уже его, Юрия-то Андреевича. Трагически погиб на фронтах алкогольного бизнеса.

— Как? Уже? — вырвалось у Звягина. Он даже расстроился.

— А ты, я вижу, сам хотел с ним разобраться? Саша, это, во-первых, не твое дело, у тебя есть четкий круг обязанностей. Во-вторых, я не думаю, что покушение на тебя было его рук делом. Его-то ведь вечером грохнули. И грохнули не наши люди. Через час примерно после того, как он с тобой поговорил. В подъезде, из пистолета. Не снайпер, а просто в упор. Охранника его ранили, ему прямо в лоб пулю всадили. Ну ладно, давай о наших делах теперь. Василий Федорович, выкладывай документы.

Один из штатских, тот, что постарше, лет пятидесяти, вскочил со стула и подошел к Звягину, держа в руках пачку бумаг.

— Александр Евгеньевич, вот что. Завтра вы с женой летите за границу. В Нью-Йорк. Паспорта у вас есть, с визами все в порядке. Вот ваши билеты, — он протянул, вычленив из общей пачки две синенькие книжечки, — вот здесь документы вашей фирмы, контракты, проекты, письма. Письма, — подчеркнул штатский, — самое главное. Вам дадут адрес, передадите эти письма нашему человеку, он вам даст оружие и все, что будет нужно. Деньги, если понадобятся. Жилье. Впрочем, наш компаньон, — он быстро взглянул на Сумского, — поселит вас в отеле, но лучше все же будет остановиться у того, кому адресованы письма. Он будет вас инструктировать, его указания равнозначны указаниям Якова Михайловича…

— Хватит огород городить! — гаркнул Сумской, поймав тяжелый вопросительный взгляд Звягина. — Здесь все свои. Саша, присядь, я тебе толком объясню. Эти придурки, — он кивнул на штатских, — так изъясняются, что сам черт ногу сломит. Что? Не нравится? — Он посмотрел исподлобья, сначала на одного, потом на второго штатского и презрительно что-то промычал. — Короче, ты видишь, Саша, у нас тут легкие, — он повел рукой на военных и на свои мундир, — изменения, так сказать. Надеюсь, что временные. Нам неожиданно объявили войну. Ну, это ерунда, на самом деле мы-то за себя постоим, но неприятно, конечно. Буденный в свое время от Сталина самого на даче отбился, а тут — бандюги вшивые. Ты про Буденного-то слышал, Саш?

— Что-то слышал. Как он на даче, когда его брать поехали, созвал своих стариков-конармейцев с пулеметами и занял круговую оборону?

— Точно. Так гэбисты и уехали не солоно хлебавши. Побоялись еще одну гражданскую войну развязывать. Ну ладно, это уже история. Мы, конечно, отобьемся, но ты же знаешь, лучшая защита — нападение. Вот мы тебя, то есть я тебя попрошу в этом нападении поучаствовать. Ты же у нас профи?

— Ну, допустим.

— Вот. А на тебе я остановился потому, что таким образом двух зайцев ухлопаем. Во-первых, за тобой здесь охота, там тебя никто не ждет. Во-вторых, о твоем прошлом там тоже никто не знает, и с этой стороны они опасности не ждут. Так что… Как бы тебе сказать… В общем, убрать надо там человечка. Есть у меня мысль, что он всю эту бузу затеял.

— Что за человек?

— Там все написано. — Сумской кивнул на бумаги. — Нет-нет, ничего секретного. Это бывший твой партнер по компьютерам. Он там тоже не только этим занимается. Мы с ним делили раньше рынок и там и тут, а сейчас он возомнил, что у нас тут если в газетах пишут, что разруха, так и в конторе тоже все разваливается. Оторвался от жизни мужик. Крыша, как сейчас говорят, поехала. Ну вот, ты ее на место и поставишь. Раз он с родиной делиться не хочет, родина у него возьмет все. Пусть знает, кто в доме хозяин. Спать хочется… Не дают покоя, — он ухмыльнулся в сторону военных, — урегулирования международных отношений… — Военные похмыкали в ответ на шутку.

— Товарищ генерал… — Один из них встал, но без подобострастия и слишком уж вольно, как равный. — Товарищ генерал, может, отдохнем? Мои парни все перекрыли, муха не пролетит. Я уж давно вам говорю, там стол накрыт, давайте заправимся, да вам и на боковую надо бы… Устали за ночь-то.

— И то дело. Пошли. — Он взглянул на Звягина и на Таню, во время всего разговора стоявшую возле двери и не проронившую ни слова. — А с вами, господа демократы, я прощаюсь. — Он гротескно поклонился штатским. — Вас охрана до города проводит. Вам же еще заседать сегодня, поди…

— Всего доброго, — стараясь не терять достоинства, пробормотали они и исчезли за дверью.

— Ненавидят меня… Ну и ладно, пусть ненавидят. Без меня им все равно не обойтись. Нас эти хмыри, бюрократы вшивые, во все времена при всех властях ненавидели. Смех один. Да, признаться, замаялся я за сегодняшний день, — продолжил он, когда вся компания поднялась на второй этаж в столовую. — Витя, давай наливай, чего ждешь?

Витя, крупный мужик в форме без знаков отличия, неторопливо отвинтил пробку с литрового «Абсолюта» и разлил по рюмкам водку.

— А все-таки зря ты, генерал, ждешь. Надо было взять сразу всю эту сволочь, ну, Хлыста, я имею в виду. А теперь — грохнули его, иди там, копай…

— Ну, свято место пусто не бывает. Что им, Хлыста заменить некем? С этими-то самопальщиками мы разберемся. Больше нас должны волновать воители эти новые. Ишь, запугать нас удумали. Всех под одну гребенку причесать, всех к рукам прибрать — и наших, и хлыстовских. — Он поднял рюмку. — Как там раньше говорили: широко шагаешь, штаны порвешь… За нашу и вашу победу, — ухмыльнувшись, выдал Сумской неожиданный тост.

Он выпил, хукнул в кулак.

— А самопальщиками, — Яков Михайлович методично насаживал на вилку кружочки твердокопченой колбасы, — ими у нас товарищ Медведев займется. Не так ли?

— С нашим удовольствием, — ответил тот, кого назвали Медведевым.

Звягин понял, что не узнал его, — как же, Медведев теперь был одет в военную форму, оброс бородой и побрился наголо. Предводитель воинствующих коммунистических отрядов был совершенно не похож на того райкомовского работника со сталинской партийной челкой, в дешевом советском костюме и скороходовских ботиночках, каким Звягин видел его месяц назад.

— Мои ребята только и ждут живого дела.

— Вот считай, что дождались. — Сумской жевал колбасу и сопел от удовольствия. — Черт возьми, я голодный, как… как… Как Жириновский!

Подчиненные дружно громыхнули хохотом.

— Отставить веселье! — прервал их Сумской. — Саша, ты все понял?

— Почти. Что с моей работой? Компьютерной?

— Там сегодня не появляйся. Это я улажу, у тебя же есть заместитель. Для подчиненных ты отправляешься в бизнес-тур, бля. Завтра уже будешь в свободной стране. Устранишь там один маленький пережиток нашего феодализма, а там посмотрим. Может быть, мы тебя там и оставим. А может, и нет. Собственно, это от тебя зависит. Понравится — скажешь. Что-нибудь придумаем. Но сначала надо работу сделать. Хотя капитализм — дело для тебя новое…

— Пережиток социализма, наверное, — заметил Медведев.

— Нет, друзья, — феодализма, нашего, родного, российского. Мы же кто? Удельные князья. У каждого своя дружина. Все на натуральном хозяйстве держится. Бартер ведь этот — что такое в переводе на русский? Правильно, натуральный обмен. Да что мы, в любой магазин войди, что видишь первым? Табличку видишь — «Охрану обеспечивает агентство „Хер с горы“ и братва». Кто в государстве охрану должен магазинам обеспечивать? Полиция, милиция, а не хер с горы. Так что феодализм, феодализм родимый…

— Яков Михайлович, может быть, мы поедем? — спросил Звягин. — И вам отдохнуть нужно, и нам подготовиться. Если, конечно, мы вам больше не нужны.

— Давайте, давайте, Саша, если хотите, конечно. Дом ваш с этого дня будет под наблюдением, но все равно смотри по сторонам на всякий случай. Да что тебя предупреждать, ты мужик опытный. Пойдемте, я вас провожу.

Он чуть замешкался в дверях, когда они спустились вниз.

— Таня, а ты мне ничего не хочешь сказать?

— Я? У меня ничего пока нет нового, Яков Михайлович. А что?

— Нет? Ну на нет и суда нет. Это я так, на всякий случай. Счастливо вам прокатиться. Да, Таня, там и для тебя материальчик есть, в бумагах этих американских. Ну ладно, звоните, если что. Значит, у тебя, Таня, все в порядке?

— Да. — Она старалась не показать накатившего волнения. Неужели он уже все успел и про Маратика узнать?.. Впрочем, Сумской такой темный тип, что все возможно.

— Ну пока тогда. Звоните, если что.

— Что скажешь? — спросил Звягин, когда они миновали последний КПП, выставленный Сумским на подходах к даче. — Как тебе старик?

— Надо подумать, Саша. В какую-то он нас аферу замешивает, надо все взвесить…

— Да я не о том. Я же тебе говорил — я у него подставной, я же такие вещи на дух чувствую. Как он меня в эту фирму посадил президентом, я сразу понял, что втемную играет дяденька. Это-то ясно, как Божий день. Я что говорю-то — сдавать стал Яков Михайлович. Засветился. Раньше-то, лет десять назад, никто и не думал, и предположить не мог, какие дела он обделывает. А сейчас — целый консилиум у него заседает, депутаты эти сраные… Если где депутат появился — все, пиши пропало. Весь город завтра знать будет, о чем с ним говорили.

— Ну, ты уж слишком это, Саша. Что, по-твоему, им жизнь, что ли, не дорога?

— Дорога не дорога, они же козлы полные. Вот кого ненавижу — так эту сволочь. Бандит — он честней все-таки, какие бы аферы ни крутил. Он по специальности — бандит. А эти? Народные защитнички! Ворье самое первостатейное, при этом еще и бездарное. Украсть просто, как люди, не могут — ни ума не хватает, ни смелости. Вот и лезут к кормушке… Жизнь, ты говоришь… Их же к серьезным делам не подпускают. А Яков Михалыч, раньше-то он их тоже, как все нормальные люди, как пешек использовал, как пупсиков, а теперь — смотри-ка, домой приглашает… Нет, плох старик, плох. Скоро накроется его лавочка, нутром чую.

— И что же?

— Что-что? Делать что приказано и смотреть внимательней по сторонам. Есть у меня мысль, что здесь главное — вовремя свалить. Боюсь, накроется у Михалыча его лавочка, вместе с ним накроется.

— Почему ты так думаешь?

— Вот тебе и на. Это ты у меня спрашиваешь? Ты же у нас, Танечка, провидец. Я просто чувствую, ты же мне все про интуицию, вот я ее и развиваю. — Он помолчал. — А вообще-то, если он медведевских хлопцев пустил в дело, это все добром не кончится. Может быть, и к лучшему, что мы отсюда свалим. Раньше бандиты с органами не воевали, а теперь — хрен их знает, что из всего этого выйдет. У Медведева же люди без крыши, завернуты на идеологии, они ситуацию не секут. Таких дров могут наломать, потом никакой КГБ за сто лет не расхлебает. Такого масштаба проблемы надо решать полюбовно, без войны. Тут если уж война начнется — много голов полетит. Ой, много.

Глава 4

Последние две недели Клещ был совершенно уверен в том, что за ним следят. Вообще дела шли — хуже некуда. Ублюдок Джонни как сквозь землю провалился, и, сколько Клещ ни пытался его отловить — облазил все брайтонские притоны, все самые грязные стройки, пляжи, помойные ямы, убил массу времени, просиживал в барах, где подобного рода личности собирались вдали от глаз приличной публики, — все было абсолютно напрасно.

На службе дела вообще пошли странным образом, Клещу временами изменяло даже чувство реальности — майор Гринблад словно забыл о всей этой заварухе в Брайтоне, о Джонни, об убийстве Кеши Гриценко, смотрел ясными голубыми арийскими глазами да продолжал свои ненавистные Клещу похлопывания по плечу, снимание пылинок с его пиджака и другие проявления отцовской заботы к подчиненным ему офицерам. Но это бы ладно. Гринблад же завалил невзначай Клеща такими ворохом бумажной работы, какого он давно уже не помнил.

Наверное, только на первом году службы ему приходилось сидеть за столом вот так — часами не покидая кабинета, составлять и по нескольку раз переписывать никому не нужные отчеты, заполнять и составлять анкеты, ковыряться в картотеке, копировать компьютерные файлы, вносить в них изменения, заниматься классификацией подозреваемых — майор был очень умелым руководителем. Может быть, неважным полицейским, но администратором-то уж точно первоклассным. Он умел убеждать своих работников в необходимости того или иного пустого и бессмысленного занятия, и даже Клещ первые два дня делал работу секретарши с осознанием честно отрабатываемого долга перед отечеством.

Но этой деятельности конца видно не было, а Гринблад начал поговаривать о грядущих награждениях и благодарностях руководства. По его словам, отдел блестяще справлялся с работой и почти уже ликвидировал проблему распространения наркотиков во вверенном ему районе Нью-Йорка. Во всяком случае, «сделал все, что возможно, и даже больше». Это любимое выражение шефа Клещ за последние две недели слышал в коридоре чаще, чем за весь последний год. Внезапно от Клеща потребовалось подведение итогов его деятельности за весь год, и он потел в офисе, злился… Самое отвратительное было осознавать, что время — его время — тратится впустую. Он не мог позволить себе такой роскоши, он должен был каждый день делать хотя бы шажок к своей цели, к своему варианту американской мечты, как иногда, посмеиваясь, про себя называл то, к чему так стремился.

Сегодня с утра Таккер сообщил ему, что шеф отправляет его в отпуск. Клещ только мрачно кивнул. Все было шито белыми нитками — закрытое дело об убийства Гриценко, кабинетные труды самого мобильного, этим и ценного работника, теперь вот — отпуск Милашки Таккера.

— Поздравляю, — сказал он напарнику, когда тот вернулся от шефа в кабинет. — Знаешь, у меня есть предчувствие, что я составлю тебе компанию. Ты где собираешься отдыхать?

— Отдыхать? — Таккер потрогал затылок. — Черт возьми, до сих пор не зажило. Я, наверное, буду оригинальным. Проведу отпуск в Нью-Йорке. Знаешь, то, се, делишки кое-какие образовались. Долги разные мелкие хотелось бы вернуть. Только вот надо кредитора сначала найти. А ты что, тоже на каникулы собрался?

— А вот я сейчас об этом и узнаю. Подожди меня минут пятнадцать, о’кей?

Он поднялся к шефу. «У себя?» — бросил секретарше и, кивнув на ее утвердительный жест, вошел в его кабинет.

— A-а, Брюс. Здравствуй, сынок… — начал было Гринблад свою старую песню, но Клещу уже так было тошно выслушивать его сюсюканье, что он, настолько, насколько позволяли субординация и обычная вежливость, протянул шефу пачку треклятых бумаг.

— По-моему, дело сделано, сэр. Я старался.

— Спасибо, спасибо, Брюс, это все чрезвычайно важно. Очень хорошо, что ты наконец занялся классификацией. Это говорит о твоем росте как профессионала с большой буквы. Бегать и стрелять в нашем деле — это еще не все. Анализировать события и делать правильные выводы — вот что еще важнее, чем меткая стрельба. Я вижу, ты начал это понимать. Молодец. Хвалю. И у меня есть для тебя приятное известие…

Ровно через двадцать минут Клещ с мрачной улыбкой вошел в свой кабинет.

— Ну как там старик? Чем порадовал? — Таккер сидел на столе, болтая ногами.

— Порадовал, порадовал. Что я говорил? Отпуск! Я даже возражать не стал. — Клещ подошел к Таккеру вплотную и сказал тихо: — Ты понимаешь, что все это значит?

— Если бы не понимал, полицейский из меня был бы никакой. Обрубают концы.

— И что в этой связи думаешь предпринять?

— Ну я же тебе сказал что. Искать буду. Голова до сих пор болит, так мне тогда врезали.

— Не боишься?

— Кого? Этих русских?

— Нет, старика не боишься? Дело, судя по всему, совсем тухлое. Раз его так зализывают, значит, кто-то большой задействован. Вот с этой стороны надо ждать неприятностей.

— Клещ, что ты мне лапшу вешаешь? Так у русских говорится? Дело рискованное, не спорю, но я всегда чувствую, где можно сорвать. Здесь можно. Уж поверь.

— Ну да, можно и сорвать. А можно и загреметь так, что и концов не найдут. И на кладбище с почестями нечего будет хоронить.

Таккер вынул из кармана записную книжку и принялся изучать ее, перелистывая страницы. Найдя наконец то, что искал, стал тыкать в кнопки телефона. Клещ молча наблюдал за напарником.

— Привет! — Лицо Таккера и до этого было совершенно безоблачным, а теперь стало просто идиотически блаженным. Этакое лицо голливудского любовника в малобюджетной мелодраме. — Марина? Что ты делаешь сегодня вечером? Я? Хочу тебя пригласить поужинать. У меня приятное известие — я иду в отпуск. Да. С завтрашнего дня. Конечно, конечно, поедем. Да. В семь часов.

Поймав внимательный взгляд Клеща, Таккер улыбнулся.

— Ты чего?

— Понимаешь… Мне показалось, что ты хотел кое-чем заняться во время отпуска. Но если ты уезжаешь, то…

— Клещ, ты что, совсем обалдел? Пойдем-ка прогуляемся, у тебя, по-моему, налицо следы умственного переутомления. Вовремя, вовремя шеф тебя в отпуск гонит. Еще немного, и совсем умом тронешься. Пошли. — Он спрыгнул со стола и направился к дверям легкой, пружинистой походкой.

Выйдя из управления, Таккер сменил тон с игривого на деловой:

— Клещ, ты и вправду переутомился. Ты что, хочешь, чтобы шеф был в курсе наших с тобой дел? Нашел где обсуждать. Ты же профессионал.

— Да ладно тебе, не в фильме с Джеймсом Бондом, так уж прямо каждое слово наше прослушивают. Брось, Милашка, не суетись. Так что за Марина у тебя на вечер? Я хотел сегодня уже заняться нашими делами.

— Клещ, из-за твоей болтливости я не успел закончить. Точнее, не успел пригласить и тебя на ужин, дабы познакомить заодно с прекрасной русской девушкой…

— Таккер, если бы ты меня ценил как коллегу и напарника, ты бы хоть поужинать мне дал без этих русских. И так уже они у меня как кость в горле.

— Успокойся. От тебя уже за милю несет прелым залежалым нацизмом. Что это такое? Посмотри на себя, в кого ты превратился? Всего неделю посидел в кабинете и — человека не узнать. Говоришь словно брюзга откуда-нибудь с Миссисипи, рожа угрюмая, — ты превращаешься в провинциала, Клещ, смотри, это опасная болезнь. И потом, Марина — вполне наш человек. Это мадам из моей агентуры.

— Ну ладно, ладно, нашел тоже провинциала. Кто из нас провинциал, это еще вопрос. Во сколько мы с твоей Мариной встречаемся? В семь?

— Память у тебя потрясающая.

— Пошли в контору. Я закончу с отпуском. Пусть видят нас беспечными и веселыми. — Клещ блеснул зубами. — А вечером начнем действовать.

Они ехали по вечернему Брайтону в русский ресторанчик, хорошо Клещу знакомый, но только внешне — о кухне заведения ему узнать еще не довелось. Снова он поймал себя на том, что озирается по сторонам. Это стало уже инстинктивным. Запоминал номера обгонявших машин, всматривался в прохожих. «Плохо дело. Эти придурки могут, если и дальше так пойдет, довести до натуральной мании преследования», — подумал он, но почва для опасений была у него вполне реальная.

Все началось с того, что он снял у себя дома с телефонного аппарата «жучка» незнакомой конструкции. Грубая штука была всунута в телефонную трубку — работал явно не профессионал. В его ведомстве, во всяком случае, такими кустарными приборами не пользовались никогда. Он не стал сообщать о находке в управление: то, что касалось его личной жизни, было строгим табу для сослуживцев. Хотя специфика работы была такова, что личное и, так сказать, общественное зачастую пересекались, однако в этом случае для Клеща было ясно — это только его проблема. Он проверил остальные комнаты — все было чисто.

Потом были следы на крыльце. Это уже просто необъяснимые вещи — каждое утро, выйдя из дома, он обнаруживал на досках перед дверью следы грязных сапог. Хотя грязи на коротенькой бетонной дорожке к входной двери не бывало никогда, да и на асфальте улицы тоже. Откуда бралась эта рыжая глина — он даже вообразить не мог. Словно не в нью-йоркском тихом и комфортабельном районе дело было, а где-нибудь в техасском захолустье, в городке, состоящем из двух перпендикулярных улиц, бара и мотеля.

А самое непонятное — зачем и кому нужно было здесь топтаться ночью? Что заставляло его или их приходить сюда несколько раз? Следов взлома, даже попыток его Клещ не обнаружил. Похоже, они даже не трогали дверную ручку — он однажды, разозлившись достаточно сильно, не поленился и снял отпечатки пальцев с торчащего из двери медного шарика. Кроме его пальчиков, на ней не было ничего. Ну, в перчатках, конечно, могли быть таинственные незнакомцы, но зачем, зачем топтаться под дверью? Именно в том самом месте, откуда ничего не видно и не слышно, что происходит внутри дома, да и само место не очень удачное — у всех прохожих на виду.

В какой-то момент начались звонки. Он брал трубку и слушал тихое мягкое дыхание — единственный ответ на его «алло». Звонили в разное время — и ночью, и утром, днем он дома не бывал, но стоило ему появиться со службы, как телефон начинал пищать. Клещу казалось, что он стал даже отличать звонки незнакомцев. Это, конечно, раздражало, но не было чем-то экстраординарным, и психологическая атака — а он был уверен, что это именно тот случай, — не пошатнула закаленную и готовую к сопротивлению нервную систему Макдональда. Да и приемы были, как по размышлении решил Клещ, избитыми и тысячу раз отработанными кинокомпанией «Кастл Рок», специализирующейся на экранизациях Стивена Кинга. Машины, которые неотрывно сопровождали его днем, внушали гораздо больше опасений. Сначала это был черный «форд» с тонированными стеклами. Потом, видимо осознав, что автомобиль слишком приметен, преследователи сменили его сперва на «тойоту», затем на «фольксваген». Клеща такими штучками было не обмануть. Номера на всех трех машинах были нью-йоркские. Он записал их, конечно. Но какие можно предъявить претензии к водителю, если он всего лишь пару-тройку дней едет с тобой одним и тем же маршрутом?..

— Заснул? — пихнул в плечо напарника Таккер. — Приехали.

Они вошли в заведение. Русскоязычная вывеска обещала экзотику, однако никаких русских медведей или другой атрибутики, так или иначе связанной с Россией, в ресторане «Медведь» не наблюдалось. Обычные стандартные пластиковые столы, официантки в униформе — красные переднички, синие джинсы. Обстановка бедноватая. Этакий потертый «Макдональдс». Клещ уныло пробежал глазами по стенам, украшенным несколькими пейзажами, которые в равной степени могли быть и русскими, и вермонтскими. Он оглядел зал, где было довольно много посетителей, сплошь, как ему показалось, русских. Клещ отличал их сразу, но если бы кто-нибудь задал вопрос — как? — он бы не смог на него ответить. Одеты как американцы, лица такие же загорелые… Черт его знает, в чем была разница… Может быть, во въевшейся в черты постоянной какой-то озабоченности, неулыбчивости, в бегающих глазах, которые если и смотрели на собеседника, то со скрытым вызовом или с потаенной какой-то мольбой.

Таккер кивнул в дальний угол зала, где возле окна расположилась молодая женщина с бокалом пива в одной руке и сигаретой в другой. Напротив нее сидели два потрепанных мужичка подозрительно криминального вида. Впрочем, все небогатые русские выглядят подозрительно. А богатые — вдвойне.

Они подошли и сели — два стула, справа и слева от Марины, были свободны. Клещ мгновенно отметил холодную уверенность, которая исходила от этой женщины, чуть касавшейся его локтем. Ощущение было неожиданно приятным, Клещ сидел не двигаясь и не убирая руку. Двое мужчин напротив имели какой-то смущенный вид. С приходом Клеща и Таккера они словно съежились. А ведь Клещ, стоя у входной двери, видел, как они что-то говорили Марине, развалившись на неудобных пластиковых стульях с видом хозяев.

— Будем платить? — резко обратилась Марина к своим визави по-английски.

— Хер с тобой, — на родном языке ответил один из русских мужичков.

Он полез в карман и вытащил оттуда бумажник. На стол легли пять сотенных купюр.

— Все? — Выложивший деньги смотрел на Марину.

— Как это — все? Еще две сотни за потраченные на вас нервы.

Клещ понял только первые три слова — Марина тоже перешла на русский. Но вновь вынутый бумажник подтвердил, что он хоть и скромно, но знает этот язык.

— Бай-бай, мальчики! — Прикрыв глаза, женщина припала губами к бокалу с пивом. Клещ заметил, что рука ее немного дрожит.

«Мальчики», неловко гремя отодвигаемыми стульями, выбрались из-за стола и, не прощаясь ни с ней, ни с Клещом и Таккером, пошли к выходу. Впрочем, что прощаться, если они и не представлялись.

Ну-ка рассказывай, что ты тут проворачиваешь? — Таккер обнял Марину за плечи. — Кстати, знакомься — мой напарник, мистер Макдональд. Но близкие друзья зовут его Клещ.

— Очень приятно. — Марина поставила бокал на стол и улыбнулась. Клещу стало вдруг радостно, словно он снова играл в бейсбол в школьной команде. Улыбка ее была не американской вежливой маской, а чем-то таким, чего Клещ давно не видел ни в жизни, ни даже в кино. Может быть, в последний раз так улыбалась ему мама — недаром он вспомнил школьные годы…

— Брюс, — сказал Клещ, слегка наклонив голову в знак приветствия.

— Так что же, Марина, все-таки это за персонажи?

— Слушай, Таккер, ну какая тебе разница. — Марина говорила на очень хорошем английском, практически без деревянного русского акцента. — Должны мне были деньги, я и сказала, что больше ждать не буду, приведу своих бандитов. Они вас увидели и раскошелились. Так что спасибо, кстати, за помощь. Хотя какая там помощь…

— Вот так, Клещ, понял? Этой женщине палец в рот не клади! — Таккер улыбался, пытаясь скрыть свою растерянность.

— При чем тут это? Я просто не люблю впустую тратить время. Раз уж мы с тобой договорились встретиться, почему бы сразу двух зайцев не убить? Видишь, как быстро все получилось. А в крайнем случае вы что, с ними бы не разобрались?

— Ну, вообще-то, предупреждать надо о таких вещах… — пробормотал Клещ. — Я не люблю, когда так втемную играют.

— Да ладно вам, мальчики… Что будем пить? Или вы все еще на службе?

— Мы уже свободны. Мы в отпуске. — Таккер упер локти в стол и положил голову на руки. — Нам теперь можно отсыпаться. Кстати, — он встрепенулся, — есть какие-нибудь, новости?

— Что пить будем, я вас спрашиваю?

Таккер махнул рукой официантке в красном передничке с каким-то незатейливым орнаментом — не то русским, не то канадским.

— Водки, три двойных, салат какой-нибудь, икры можно… Ну, в общем, сами разберитесь. Хорошо в этих русских ресторанах, — повернулся он к Клещу, — они тут во всем сами разбираются. Скажешь им — неси чего-нибудь, — тащат целую гору. Ну с Мариной нам не страшно, а так — обмануть могут бедного американца, очень даже просто. Правда, Марина?

— Вас обманывать, значит, себя не уважать. Вы же, американцы, как дети малые. А детей разве можно обманывать?

— Ну ладно, ладно. — Таккер посерьезнел. — Не зарывайся.

Марина фыркнула. Клещ с возрастающим интересом наблюдал за женщиной, являвшей собой, по крайней мере на первый взгляд, образец независимости. Не феминизма — этого Клещ терпеть в женщинах не мог и считал глубоко ущербным, пошлым и глупым, — а именно независимости, самостоятельности, доходящей чуть ли не до грубости.

Поездив по свету, прочитав такое количество книг, которого хватило бы, наверное, на десяток так называемых средних американцев, Клещ, втайне от окружающих и порой даже от самого себя, не был патриотом своей страны. — Это, конечно, страшный грех, которому нет прощения в свободной стране, воздвигающей крепчайшие стены вокруг человека, стены, за которые ему уже до самой смерти не прорваться. В первую очередь это отразилось бы на работе. Вряд ли ему удалось бы остаться на службе, начни он рассуждать вслух о своем отношении к американскому образу жизни, к совершенно животной, по сути своей затертой, как старая мелкая монета, американской мечте — мидлклассовой святыне, к действиям правительства, к преследованиям пацифистов и сотне-другой вопросов, которые порой раздражали его неимоверно.

Американские женщины — вернее, это межполое существо, которое смотрело на него с телеэкрана, с журнальных фотографий, с уличных рекламных плакатов, бегало по утрам мимо его дома в одинаковых спортивных костюмах, подавало в ресторанах любимые им кровавые бифштексы — тоже вызывали иронию. Женщины эти, без конца и бессмысленно улыбающиеся, демонстративно всплескивавшие руками по самому ничтожному поводу так, как будто им сообщили о начале, по меньшей мере, мировой войны, закатывающие глаза в фальшивом или, что еще хуже, натуральном восторге, когда в супермаркете видели на двухдолларовой маечке красный кружок — «скидка 10 %», — не нравились ему. Вернее, не являлись объектом его сексуальных пристрастий. Он видел их насквозь — за противоестественной улыбчивостью скрывались до омерзения меркантильные и мелкие натуры, совершенно необразованные и не интересующиеся ничем, что выходило за круг семейных интересов. Этот узкоспециальный круг являлся для них самоцелью, достигнув которой они превращались в тупых домашних животных, обожающих свое правительство, какие бы чудовищные глупости оно ни совершало, завидующие соседям и мечтающие иметь все, о чем пишется в толстых глянцевых журналах: кофеварки, пижамы, дома, машины, пилочки для ногтей, презервативы, ковры, искусственные газоны — жизни не хватит даже перечислить все это добро, а уж купить…

Правда, надо заметить, что близких знакомых такого рода у Клеща не было никогда. По какому-то странному стечению обстоятельств, все его женщины, начиная еще со школьной скамьи, были так или иначе причастны к преступному миру. Сэнди — последнее его увлечение, сейчас, правда, бросила свои мелкие делишки, но Клещ прекрасно знал, что стоит ей остаться одной, как она тут же вернется к своему старому занятию. Марина очень интересовала его, он подумал даже, что если бы не Таккер, то…

— Слушай, твой напарник на меня так смотрит, я прямо чувствую, как он меня трахает! — со смехом заметила Марина Таккеру. — Ну ладно, мальчики. К делу. О! Вот и водочка поспела! — Она взяла рюмку, принесенную официанткой, посмотрела на свет и поставила на стол. — Дело ваше тухлое, парни. Вы эту Ларису не вычислили?

Таккер отрицательно покачал головой:

— Пойди ее вычисли в Америке. Она нигде не регистрировалась, на работе ничего не знают — она в отпуске, розыск мы не объявляли — так что искать концы надо здесь.

— А тот парень, что был с ней?

— Та же история. А главное — единственная ниточка, этот ублюдок Джонни, провалился словно сквозь землю!

— Ага. — Марина закурила.

Клещ отметил, что пальцы у нее сильные, с коротко остриженными ногтями.

— Значит, официальные каналы вы игнорируете?

— Марина, позвольте я объясню. — Клещ придвинулся к ней поближе. — Если бы мы пользовались нашей официальной сетью, все эти… — он помялся в поисках нужного слова, — подростки, уже сидели бы в моем кабинете и плакали о своей разбитой юности. Но в силу разных причин мы должны действовать как частные лица.

— Хм, как частные… А что, этот ваш Джонни, почему вы думаете, что он что-то знает?

— Я чувствую. А я в таких вещах никогда еще не ошибался.

Марина вскинула брови:

— Да? Какой интересный мужчина! Так говорит — у меня просто мороз по коже… Значит, так. Я кое-что тут попробовала выяснить. Ваш Джонни болтается с «крокодилами». Знаете «крокодилов»?

— Знаем, — ответил Клещ. — По этим парням давно плачет тюряга.

— Ну вот, есть повод, чтобы они в ней погостили. А может, нет. Это ваше дело. Но Джонни ищете не только вы.

Клещ напрягся. Кажется, они вышли на след. Таинственные ночные гости, звонки, «жучок» в телефонном аппарате — сейчас все объясняется.

— Вам известно — кто?

— Если бы я знала — наверное, не стала от вас скрывать… Ищите «крокодилов». Больше я вас ничем не порадую.

Клещ резко поднялся со стула.

— Куда вы? А ужин? — Марина снова подняла рюмку.

— Какие-то ублюдки слушают мой телефон, ходят вокруг моего дома! Я хочу покончить с этим. Я разберусь с черной мразью, выбью из них все, что знают. И из засранца Джонни все выколочу. Достали эти эмигранты! — Он вздрогнул и смущенно взглянул на Марину.

— Ничего страшного, — улыбнулась женщина. — Мне это, как говорится в России, по барабану.

— Таккер, ты едешь со мной?

— Куда ты собрался? — Судя по беспечному виду, Милашка не собирался мгновенно оставить заведение.

— Куда-куда, к Мартину. «Крокодилы» пасутся у него. Мне надоело миндальничать с этой сволочью.

— Клещ, я тебя очень уважаю как старшего товарища, но ты лучше остынь. Они от нас никуда не денутся. Расскажи лучше, кто у тебя под окнами ходит? — Таккер посерьезнел. — Давай, напарник, колись.

Билл Бергман чувствовал сегодня вечером небывалый подъем сил. Лет пятнадцать назад он назвал бы это творческой энергией, сейчас же понимал, что на самом деле это всего лишь своевременная и правильная опохмелка, которая не успела еще перейти в банальное опьянение. Вот этот период — между опохмелкой и полной потерей ориентации — был самым желанным и продуктивным. Распухшие пальцы в мелких порезах и трещинках слушались так, словно действительно Бергман находился в 1965 году, когда играл еще со своей группой и имел очень большие планы на будущее в музыкальном бизнесе. Сейчас ему редко удавалось сыграть свои старые песни с тем же блеском, что прежде, но вот в таком отличном состоянии, как теперь, это было вполне возможно, и Билл, начав вечер с Боба Дилана, готовился позже перейти к своим древним мелодиям, некоторые из которых он считал настоящими потенциальными хитами. Если не напьется к тому времени, конечно. Он внимательно следил за публикой — судя по ее реакции, хотя и сидели у Мартина сплошь ублюдки, его шоу сегодня действительно удавалось. Черные, желтые, белые и красные бандиты притопывали, прихлопывали, гнусаво вторили Бергману и громко кричали после особенно удачных гитарных соло. Проработав в этом местечке уже несколько лет, Бергман, будучи еще не смертельно пьяным, всегда внимательно следил за реакцией публики. Невнимание к ней могло стоить нескольких зубов, ребер, а то и жизни. Поэтому он и заметил первым вошедшего в бар старика Мартина посетителя, не являющегося завсегдатаем.

Бергман сразу узнал его — это был тот самый русский человек-гора, который пришел со своим приятелем в тот день и одновременно с ментом, притащившим сюда неизвестно зачем бедолагу Джонни. Потом этот мент сцепился с Линзой, а после этого мент, Джонни, человек-гора и его хиляк-дружок исчезли. Вид этого огромного русского и тогда не внушал Бергману теплых чувств, а теперь — и подавно. То, что он русский, Бергману было ясно с первого взгляда, хотя этот дикого вида человек не произнес ни слова. Билл даже не спрашивал себя, почему он так уверен в принадлежности гиганта сибирским просторам, в нем просто говорил опыт многолетнего общения с разного рода, как он говорил, негосударственными людьми. Излюбленное прессой определение «русский медведь» не подходило к вошедшему, это действительно был человек-гора. Монолит, от которого, как подумалось Биллу, пули должны просто отскакивать.

И благодаря тому самому своему опыту Билл сразу почувствовал опасность. Он продолжал играть, но весь собрался, пододвинул ноги под высоким табуретом так, чтобы максимально быстро и безболезненно упасть на пол, если начнется стрельба или еще что-нибудь веселенькое. Иногда здесь шли в дело гранаты.

Бергман понимал, что видимое равнодушие сидящих вокруг стойки и за несколькими столиками посетителей к вошедшему — это не более чем маскировка. Такую фигуру не могли не приметить, особенно люди той профессии и того склада характера, что сиживали у старика Мартина по вечерам. Тем более что вошедший задержался на несколько секунд в дверях, оглядывая зал.

Линза сидел на своем обычном месте, спиной ко входу, у стойки. Как и все прочие, с приходом нового лица он не прервал тихой беседы с Патроном — маленького роста старым педиком, промышлявшим подделкой документов и для души, что называется, поставкой мальчиков более или менее состоятельным любителям. Русский, удовлетворившись быстрым осмотром помещения, вразвалочку, неуклюже направился вдоль стойки к единственному пустующему столику в дальнем углу. Он шел ни на кого не глядя, но Бергман понимал, что его маленькие глазки, чуть прищуренные в какой-то странной жутковатой улыбочке, следят за каждым движением вокруг. Ему даже показалось, что эти глазки должны видеть и то, что происходит у него за спиной. Руки его свободно болтались вдоль квадратного тела, ноги чуть шаркали по полу. Если бы Бергман не был столь искушенным в защите собственной шкуры партизаном — он считал себя именно партизаном на вражеской территории, во всем этом диком городе, — то мог бы посчитать русского за безобидного растяпу, случайно зашедшего не в тот ресторан.

Но в данном случае все шло именно так, как Билл и предположил с самого момента появления этого парня. Проходя мимо Линзы, русский вдруг махнул рукой, лениво, но настолько быстро, что Бергман даже не заметил, как толстая длань вернулась на место, описав в воздухе полный круг. Если бы не Линза, с деревянным стуком вонзившийся лбом в стойку бара от удара по затылку.

Похмелье брало свое. Эйфория, которую испытывал еще мгновение назад Бергман, кажущиеся легкость и упругость тела исчезли при первом же его движении. Билл неловко плюхнулся на пол. Грохнув гитарой и свалив за собой табурет, ударился подбородком о лоснящиеся доски и замер, поняв, что сделал что-то не то. Истрепанные алкоголем нервы подвели его, вернее, не его даже, а, как ни странно, Линзу. Бергман опередил события, но его падение было неким сигналом, уже утвердившимся в неспокойном баре Мартина. Если Бергман падает, значит, началась стрельба. Молодой, лет семнадцати, черный парнишка, удолбанный так, что это бросалось в глаза самому неискушенному наблюдателю, сидевший возле самого входа и что-то гнусаво и нудно объясняющий заплетающимся языком своей девице, вздрогнул от шума, произведенного Бергманом. Метнув мутный взгляд на Линзу, лежавшего головой на стойке, он неожиданно для всех выхватил из-под рубахи револьвер и выстрелил, целясь в продолжающего движение русского. Но то ли кайф слишком сильно гулял в крови юного героя, то ли русский правильно и профессионально рассчитал траекторию своего движения — пуля, летевшая точно в него, запоздала на долю секунды, за которую тело гиганта сместилось чуть вперед и открыло спину поверженного завсегдатая. В нее и вошел кусочек свинца, прошив тело насквозь чуть ниже правой лопатки и увязнув в полированном дереве стойки. Линзу чуть бросило вперед, тело его дернулось и, замерев уже совершенно, плавно сползло на пол.

— Сидеть, суки! — Страшный низкий крик точно ударил по головам тех, кто начал было привставать со стульев. Никто не понял смысла обращения русского, поскольку он кричал на своем диком наречии, но угроза была явной, да еще подкрепленная пистолетом, неожиданно оказавшимся в его руке. Он медленно поводил стволом по залу, словно выбирая первую жертву. Молодой хулиган, уложивший Линзу, так и не понял, что он натворил, и, сконцентрировавшись на противнике, живом и невредимом, двинул было в его направлении руку с револьвером, но тут же получил пулю в плечо, став той самой первой жертвой неприятного гостя.

— Я сказал, бляди, не двигаться!

Русский стоял в самом конце зала, спиной почти облокотившись на дверь, ведущую в кухню и ко второму, черному, ходу из ресторана.

— Веар из Джонни? — гортанно выдавил он, обращаясь к ближайшему от него черному, сидевшему за столом, уставленным пустыми пивными бутылками. Не получив ответа, гигант не стал переспрашивать, а несильно с виду ударил рукояткой пистолета по бритому затылку посеревшего не то от страха, не то от ненависти любителя пива. — Веар из Джонни? — снова, словно заведенный, повторил русский и двинулся к следующему столику.

— О’кей, парень, о’кей! — Высокий чернокожий парень в красной футболке с изображением крокодила и надписью «Фак офф» встал посреди зала, протянув вперед руки, показывая, что в них ничего нет. — О’кей, — в третий раз повторил он. — Твоя взяла. Если тебе нужен этот факаный пидор, не знаю зачем, то он здесь, на кухне.

Русский морщил лоб, с трудом продираясь через жеваную речь черного хулигана.

— Китчен? Ком он! — Согнутым пальцем он поманил к себе стоявшего с протянутыми вперед руками парня. — Ком виз ми. Гив ми э ган, — приказал он, когда Зуб, как звали в его окружении черного парня, оказался рядом с ним.

Зуб вытащил из-за спины такой же револьвер, как и у раненого наркомана, — широкая футболка навыпуск скрывала оружие, засунутое за пояс.

— Плиз, мистер. — Зуб улыбнулся, подражая деревянному акценту русского. Тот исподлобья взглянул на него без всякого выражения.

— Олл зе пипл маст ту кип сайленс!

— Все сидите спокойно, — перевел на более понятный язык Зуб, обращаясь к застывшей публике, замершей за столиками. — Я сам разберусь с этим засранцем.

На последних его словах русский слегка улыбнулся. Видимо, понимал он английскую речь лучше, чем выговаривал. Сунув поданный ему револьвер в карман пиджака, он легонько ткнул стволом пистолета Зубу в живот.

— Пошли. — Последнее слово было сказано по-русски, но Зуб прекрасно его понял и толкнул дверь в кухню.

Джонни дремал на узкой кушетке в комнатке, заставленной картонными коробками с виски, пивом, с пустыми ящиками вперемежку с разным мусором и хламом. В углу отдельной кучей лежали предметы, приносимые местными алкашами Мартину в качестве погашения задолженности за выпивку или продолжения кредита, — пара старых телевизоров, годных только для свалки, велосипед, несколько бейсбольных бит, мягкий холмик из разных предметов одежды — от джинсов до купальников, лазерные диски, книги, полиэтиленовые мешки с какой-то рухлядью.

— Подъем! — зарычал Игнатьев, подойдя вплотную к лежащему.

Джонни открыл глаза, пытаясь понять, что с ним происходит. Игнатьев, чуть нагнувшись, схватил его за ворот рубахи — почти новой, из крепкой хлопчатобумажной ткани, вероятно, из этих самых ломбардных запасов Мартина. Рубаха была хороша — даже не затрещала, когда Игнатьев потащил Джонни наверх и, чуть подержав почти на весу, швырнул его об стену.

— Ты что, больной? — вырвалось у Джонни, но он тут же понял, кто его разбудил. Этот русский громила, видать, слишком серьезная фигура, если даже Зуб — Зуба-то он хорошо знал как полного беспредельщика, для которого расписать человека бритвой или ножичком вообще ничего не стоило, — даже он сейчас стоял в сторонке со скучным видом.

— Я тебе покажу, блядь, кто из нас больной. — Игнатьев небрежно зацепил своей ручищей тахту и перевернул ее на копошащегося в углу Джонни.

— У-уй, — запищал придавленный подследственный, как про себя по привычке называл его Игнатьев. Его тонкий вопль оборвался после того, как Игнатьев наступил ногой на кушетку и перенес на нее всю тяжесть своего тела.

— Эй! — Он снял ногу. — Вылезай, гаденыш, у меня времени нет тут с тобой торчать.

Джонни выбрался на свет Божий, потирая спину и с трудом распрямляя ноги; он оставался сидеть на полу, боясь встать лицом к лицу с Игнатьевым.

— Быстро все рассказывай, сука! — Барон упер ствол пистолета в сморщенный от боли лоб наркомана. — Быстро, гад! Башку разнесу! Твой дружок подтвердит, что я не шучу.

Джонни невольно взглянул в сторону Зуба, тот печально усмехнулся и кивнул:

— Давай, Джонни, колись, а то этот псих здесь все разнесет. Я не знаю, что ты там с ним не поделил, но это меня не касается. Разбирайтесь и валите отсюда. Wild Russians! — с каким-то странным превосходством в голосе закончил свою тираду Зуб, внезапно приняв вид оскорбленного достоинства.

— Ты попизди тут еще, черножопый, — беззлобно буркнул Антон. — Ну?

Нервы Джонни, так же как и у Бергмана, были в полнейшем, как говорится, раздрае. Причина была, в принципе, одна и та же — отходняк. Только у Джонни отходняк был от более серьезных препаратов, нежели алкоголь… Из глаз его вдруг хлынули слезы, его затрясло, и изо рта вместо слов стало вырываться какое-то сдавленное мычание.

— Ты мне это брось! — Барон легонько ткнул его стволом пистолета в лоб. — Быстро все говори. Считаю до трех. Не скажешь, хуй с тобой. Пристрелю, а сам все равно разберусь. Раз.

— Это не я, не я, это все Линза… Это он…

— Что — Линза? Что он сделал?

— Это он убил.

Джонни словно прорвало. Он был кем угодно — обманщиком, аферистом, вором, но не убийцей. Сейчас он начал буквально вываливать на Антона и ничего не понимавшего Зуба все те грязные комья мыслей, которые мучили его последнее время. Он чисто физически чувствовал тяжесть, мысли о том диком дне были как будто и вправду материальными, мешали нормально лечь, сесть, встать, перекатывались внутри бильярдными шарами, и как ни пытался он выбросить и не из головы даже, а из всего тела, где они бродили, — ничего не получалось. Теперь же нужный клапан открылся, и Джонни стал выплевывать то, что его мучило и спутывало сон с явью, почти уже сведя его с ума.

— Линза. Это он предложил. Я ему сказал только, что у Кеши есть кайф, что он зажрался, старых друзей забыл. Линза был на отходняке, злой, как черт. А кайф у него был, он двинулся, меня подогрел чуток, мы и пошли. А там… — Джонни начал тихонько подвывать между словами. — Там он озверел, а Кеша вдруг стал кричать, что деньги он отдал, что он заплатит потом, а я не понял, что за деньги, и спросил — когда потом, на пушку взять решил, и Линза смекнул, что он нас за других принимает. Давай его раскалывать, жену его… ну, трахнул, в общем…

— Так прямо и трахнул? А Кеша что же — стоял и смотрел?

— Ну, не стоял… Лежал… Смотрел… Потом его…

— Трахнул?

— Ну, бил там… то, се…

— А ты, малыш, ни при чем, значит? — по-отечески обняв Джонни, ласково спросил Игнатьев.

— Ну, я тоже… Да не в этом дело. У Кеши какие-то крутые бабки были, он сказал, что парень приехал из России, все забрал и уехал. А уехал он в Манхэттен, ни в какую не в Россию, я его видел прошлым вечером. Ну, я Линзе сказал, что деньги в городе, он снова давай Кешу, это… В общем, потом я отрубился, он меня и выволок на улицу. Я и не знал, что Линза Кешу грохнул.

Игнатьев сгреб ладонью лицо Джонни, скользкое от слез, и сжал пальцы в кулак.

— Ну, сука, таких в Москве в камерах свои же глушили. Мразь. Падаль. Кому еще ты об этом рассказывал?

— Никому. Пусти. — Джонни был совершенно обессилен рассказом, он сидел словно парализованный, даже не пытаясь освободиться.

— Никому… Тебе поверишь… — Игнатьев разжал пальцы и вытер их о штанину. — Если ты, урод, еще жив, то только благодаря тому, что я очень люблю животных.

Заметив на лице Джонни хитрую улыбку — тот быстро сообразил, что убивать его не собираются, — вдруг сильно ударил Джонни кулаком в лоб. Затылок парня звонко стукнулся о бетонный пол.

— Сотрясение мозга средней тяжести, — прокомментировал Игнатьев и переключил внимание на Зуба, наблюдавшего за всей этой сценой.

— Ху а ю? Крокодайл?

Зуб молча смотрел на Игнатьева.

— Ай лайк стронг мэн, — оценив спокойствие чернокожего парня, продолжил Барон. — Как тебя зовут?

Зуба коробило от русского произношения, но он, впрочем, понимал ломаные фразы, грешащие выпадением артиклей и неожиданными изменениями времен. Но этот дикий человек был ему чем-то неожиданно симпатичен. Мелькнула даже мысль, что, будь он черным, отличный вышел бы из этого громилы член банды. Настоящий «крокодил»!

— Зуб.

— Зуб? Ну да… похож. Ладно, Зуб. Бывай. — Игнатьев нагнулся и, легко сграбастав Джонни, закинул его себе на плечо. — Да, чуть не забыл. — Он достал из кармана Зубов револьвер, вытряхнул из барабана патроны и бросил хозяину: — Пользуйся. Ты парень умный. Зря палить не станешь. Не то что дружок твой, — кивнул он в направлении зала.

— А! Вот, кстати, маленький сюрприз. Брюс, я тебе приготовил от себя, к отпуску наверное, подарочек.

В зал вошел огромный неуклюжий человек. Клещ мгновенно узнал его — это был тот самый тип, который следил за ним, когда он вез Джонни, демонстрируя его знакомство с полицией. Тогда он пытался вызвать бандитов на контакт. Похоже, что вызвал. Но Таккер-то каким боком тут?..

— Знакомьтесь. — Таккер привстал, указывая подошедшему гиганту на свободный стул. — Это — Марина. Брюс Макдональд.

Клещ, приподнявшись, протянул руку. Гигант пожал ее неожиданно вяло.

— Это, — продолжал Таккер, — господин Барон. По крайней мере он настаивает, чтобы его называли именно так.

— Мы с вами знакомы, — заговорил Барон, обращаясь к Клещу. — Помните, когда вы зашли к старику Мартину с Джонни. Вы на меня так внимательно смотрели…

— Помню, помню. — Клещу, правда, казалось, что он вообще в тот день не смотрел в сторону преследователей. Видеть-то он их видел, не заметить было невозможно.

— Ну, не смущайтесь. Я же в прошлом — следователь. Сразу вижу.

Произношение его оставляло желать лучшего, но Клещ привык к общению с эмигрантами, большей частью русскими, и мог домысливать непонятные неискушенному американцу фразы.

— Сразу вижу профессионала. Это-то нас и выдало с говном.

Клещ чуть поморщился от неожиданной грубости, не вязавшейся с общим тоном разговора. Заметив неловкую паузу, Марина вмешалась:

— Он хотел сказать — с потрохами, правильно я понимаю, господин Барон?

— Да. А что, что-нибудь не так?

— Ничего, ничего, продолжайте. — Клещ улыбнулся. — Значит, мы с вами в некоторой степени, коллеги? А чем вы здесь занимаетесь?

— Ну какое это имеет значение? Вы же должны понимать…

— Брюс, мы с Бароном решили, что временно наши интересы совпадают. Он обещал помочь нам найти Джонни…

— Так. А ты что ему обещал?

— Я ничего не обещал. Но дальше мы должны держать друг друга в курсе относительно этой девчонки с Кристофер, вот что его интересует. И потом — кто же все-таки убил этого бедолагу Грицаенко.

— Кто его убил, это уже не важно, — вмешался Барон. — Убийца сидит у меня в машине. Я, в общем, так и предполагал, что убийство это чисто случайное. Здесь дело в другом. Дело в этой девчонке, — вот кого нам… — Клещ удивленно глянул на него при слове «нам», но Барон, хоть и заметил этот взгляд, невозмутимо продолжал: — Здесь замешаны большие деньга, да вы, наверное, и без меня это знаете. Начальство ваше, может, и не в курсе, но вы-то должны…

— Откуда такая информация? Я про наше начальство спрашиваю? — Клещ в течение монолога Барона мрачнел. Уж слишком много на себя берет этот бандит. С другой стороны, судя по всему, он в курсе дела, почему бы не использовать его на первых порах. Но слишком уж много он знает! Но Милашка Таккер-то каков — обошел его, Клеща, на полкорпуса. Но партия еще не окончена, еще посмотрим, кто из них круче.

— Так кто там у тебя в машине? Что же ты его оставил? Пошли за ним!

— Он, во-первых, без сознания, во-вторых, я его наручниками приковал. Не убежит. Не того полета птица. Сволочь, конечно, но при этом — сопляк совсем. Ладно, пошли к машине. Что потом-то, нам надо о многом поговорить, как бы контракт заключить. А то у вас еще возникнет вдруг идея меня арестовать или еще что… Так ведь я законов не нарушал. Я чист. Уж это-то я как бывший следователь очень отчетливо секу.

— Ко мне поедем, — сказал Клещ. — Там все и решим.

Они встали. Клещ усмехнулся про себя: хорошая компания, — двое русских, в чистом виде криминалов, и два сыщика на отдыхе. Таккер бросил на стол пятидесятидолларовую купюру, взял Марину под руку и первым направился к дверям.

— Что вы усмехаетесь? — поинтересовался Барон, заметив на лице Клеща улыбку. Русский, одно слово! О вежливости представления очень своеобразные.

— Да так. — Брюс взглянул на нового знакомого, набивающегося в коллеги. — Интересная бригада у нас образовывается, вам не кажется?

— В моей жизни бывало и похуже, — серьезно ответил Барон. — Это еще что… Работать можно.

«Его еще никто работать и не приглашал. Еще спасибо должен сказать, что мы его на месте не арестовали. Ну и фрукт!» — Клещ вежливо пропустил Барона вперед на выходе из ресторана.

— Прошу!

— Вот моя машина. — Барон махнул рукой на роскошную машину. Ну да, никак ни меньше — «олдсмобиль».

— Пойдемте посмотрим на нашего Джонни? — спросил Таккер. — Или до дома потерпим?

— Пошли, пошли, проведаем парня. А то больно уж он непредсказуемый. Все время куда-то исчезает. Мороки с ним не оберешься.

Клещ продолжал чувствовать себя не в своей тарелке. Ему не нравилось, что он так внезапно упустил инициативу. Помянул еще раз про себя недобрым словом Гринблада со всей его бумажной волокитой, отнявшей у него время и первенство в расследовании, которое он считал для себя делом чести и, кроме этого, еще и очень перспективным в смысле будущего своего благополучия.

Вчетвером они подошли к «олдсмобилю». Машина сверкала, словно на помосте в автосалоне, а не на пыльной брайтонской мостовой.

— Недавно совсем взял, — сказал Барон, перехватив оценивающий взгляд Клеща. — Деньги один черный не отдавал, тачку пришлось забрать.

— Ну-ну. — Клещ покачал понимающе головой. Ну, конечно, читал он в русских газетах о том, какой это у них нынче прибыльный бизнес — деньги в долг давать… Все кредиторы, наверное, на таких машинах ездят. Да нет, не на таких, вспомнил он, «мерсы» шестисотые у них больше популярны.

На заднем сиденье автомобиля виднелась темная фигура.

— Вот он, мальчишка, некуда ему отсюда деваться. Сидит как миленький! — Барон резко оборвал фразу, и лицо его словно окаменело. — Ну-ка, ну-ка, что такое? — Он рванул дверцу машины и замер, склонившись и заглядывая в салон.

— Что случилось? — спросил Клещ, хотя уже все понял, где-то в глубине души уже все знал, но не хотел даже себе признаться, что это могло случиться. Он ждал, что Барон сейчас развеет его подозрения. — Что там? — повторил он.

— Дерьмо. Вот дерьмо! Смотрите. — Барон выпрямился, сделал шаг в сторону, освобождая открытую дверцу, и сплюнул на мостовую. — …Твою мать! — тихо пробормотал он, оглядываясь по сторонам.

Клещ нагнулся и заглянул в салон «олдсмобиля». В свете неоновой вывески ресторана было видно бледное лицо Джонни. Он вальяжно развалился на заднем сиденье, широко расставив ноги и раскинув руки, одна из которых была пристегнута наручниками к ручке двери. Один глаз Джонни был широко открыт, на месте же второго зияла большая круглая дыра. Половина лица Джонни масляно блестела — кровь, обильно вытекшая из раны, казалась в мертвом электрическом свете черной. В том, что он мертв, не возникало никаких сомнений.

Клещ, выпрямившись, взглянул на Барона.

— Эй, парни, что там такое? — Таккер смотрел на них слегка испуганно.

— Сам посмотри.

— Что, прихлопнули вашего главного свидетеля? — Марина полезла в сумочку и выудила оттуда сигарету.

— Да перестань ты курить! — Таккер махнул рукой. — Что за манера, чуть что — за сигареты… Да, прихлопнули. А ты чему радуешься? — Марина действительно улыбалась.

— Я не радуюсь. Это вы меня веселите. Недооцениваете противника, мальчики. Почерк-то знакомый.

— Чей? — Клещ подошел к ней вплотную. — Чей почерк?!

— Наш почерк, мистер Клещ, русский. И пожалуйста, не орите на меня. Так мы к вам поедем когда-нибудь, или вы от вида крови в истерику впадаете, полицейские, защитники отечества?

— Ну и мудак я, ну и мудак! — воскликнул Барон, залезая к себе в машину. — Брюс, я поеду за вами.

— Хорошо. — Клещ пошел к своей машине. — Таккер, едем. Теперь-то уж точно есть что обсудить.

— А жмурик? — поинтересовался Таккер.

— Жмурик пока с нами поездит. Мне кажется, что у нас сейчас могут быть проблемы. Поехали быстро!

Три автомобиля выехали со стоянки и небольшой кавалькадой двинулись по ночному Брайтону. Клещ ехал первым. Ощущение, что за ним наблюдают, окрепло настолько, что перестало его волновать. Это была данность, с которой нужно было пока примириться. До поры.

Глава 5

— Заявление ваше мы очень ждали. Без него ведь нам дело не начать. Как же вы не понимаете? Бандитов развелось столько, шагу не ступить человеку. Так что можете надеяться, найдем мы этих хулиганов. Ждите, мы вас вызовем. Всего доброго.

Таня закрыла дверь за участковым.

Звягин на кухне гремел чайной ложечкой, размешивая сахар в своей глубокой цилиндрической кружке.

— Ну что, скоро наших киллеров поймают доблестные воины? — услышала она его голос.

— Скоро, Саша, скоро. Товарищ участковый так и сказал, скоро, мол, на очную ставку вызовем.

— Ну-ну. Теперь всем окрестным пэтэушникам надо Бога молить, чтобы на них жребий не пал. Поймают на улице пьяного и начнут на него всех собак вешать, что машину спалил с дружками. Очень даже просто. Пойди докажи, что нет. Так и пошагает в «Кресты», насвистывая избранные фразы из презумпции невиновности, если перефразировать товарища Аксенова.

Сегодняшним утром он предложил съездить в контору, посмотреть как и что. Доехав на Танином «ауди» до улицы Восстания, Звягин тормознул в привычном уже месте и оторопел. Мало, что могло его удивить: в его жизни было очень много невероятных для простого человека событий, которые он воспринимал как должное и не раскрывал в изумлении рта, но, увидев, что вывески «Окна» на стене перед мощной деревянной дверью нет, он почувствовал странную легкость в голове. Словно происходящее было не реальностью, а каким-то не то сном, не то наркотическим бредом, галлюцинациями, когда ты сознаешь, что перед тобой не материальный привычный мир, а плод твоего расстроенного воображения, но вернуться в обычное трехмерное пространство не можешь.

Шикарной дубовой двери, впрочем, не было тоже. В зияющем черной пустотой проеме возились рабочие, сверля стены и явно примериваясь установить вместо респектабельного темно-коричневого дубового полотнища обычную жлобскую железную плиту. Плита лежала тут же, в двух шагах, сиротливо прислоненная к стене, — сестричка-близняшка тысяч таких патентованных дверей, которые средней руки предприниматели, не сильно озабоченные внешним видом своего предприятия, устанавливают на страже скороспелых контор. Звягин всегда говорил, что такие двери уместнее смотрелись бы на заводских складах. Однако город стремительно покрывался серыми заплатами слепых воротец, призванных хранить секреты частного бизнеса.

— Хм, быстро они свернулись, — прокомментировал Звягин, еще слабо понимая происходящее.

— Кто? — Таня с изумлением наблюдала за рабочими.

— Ну кто-кто. Шеф, конечно, кто же еще. Даже нам ничего не сказал. За ночь, что ли, все вывезли? Или не все?.. Что здесь теперь, интересно, будет? Еще одни «Рога и копыта» вроде наших?

Кучка молодых людей в одинаковых мешковатых темных костюмах встала прямо между машиной Тани и входом в бывший офис Звягина.

— Прилавки привезли? — спросил один из них, с традиционным атрибутом современного молодого бизнесмена — трубкой радиотелефона, которую он вертел в руках.

— Привезли еще утром, сейчас монтируют. Завтра откроемся, — ответил другой, похожий на первого как брат-близнец. Остальные тоже, впрочем, выглядели членами одной большой семьи.

— Годится. — Первый брат покачал одобрительно стриженой головой. — Ну пошли поглядим, чего там у нас внутри, братаны.

Компания братьев, вернее, как они сами себя охарактеризовали, братанов поднялась по трем ступенькам крыльца и, преувеличенно вежливо сторонясь рабочих, исчезла в недрах бывшей компьютерной фирмы.

— Интересно, чьи это братаны? — повернулся Звягин к Тане. — Тоже от нашего шефа, поди, притопали. Иначе как бы они так быстро сюда въехали. Помещение-то здесь стоит — будь здоров. Да, судя по всему, наши парни. Только сами они вряд ли об этом знают. Похоже, Таня, — продолжил Звягин, — это наша с тобой последняя операция. Вернее, первая совместная, она же и завершающая. Чувствую я, что дело слишком серьезное.

— Саша, ты стареешь. Мы об этом уже говорили.

— Я не старею, Таня. Я, как Ленин, вечно молодой. Или ты хочешь доказательств?

— Это комсомол вечно молодой, Саша, ты все путаешь. Не знаешь нашей великой эпохи.

— Ладно, поехали, Таня, с городом попрощаемся. Я становлюсь сентиментальным.

— Чего-чего? — Таня удивленно посмотрела на него. — Что сделаем? Ты что же, серьезно думаешь, что…

— Я серьезно думаю, что если мы сюда и вернемся, то очень не скоро и уж точно в другом качестве. Знаешь, Танечка, я всю сознательную жизнь ведь искал нашего Сумского. И не жалею, что нашел. Это он меня за попугая пока держит, ну мы еще посмотрим, кто кого переиграет, кто на свете всех милее, всех румяней и белее… Ну что, едем по местам боевой славы?

Он развернулся, и они двинулись обратно к Невскому. Взглянув на привычное зеленое здание Московского вокзала, Таня вдруг вспомнила отъезд в Казахстан. Бедный Маратик, какой он тогда был молодой, красивый, как Христос… Иконы бы с него писать… С этой поездки и началось самое страшное. Таня знала о событиях, которые произошли там, только со слов следователей и родственников уехавших друзей. Сами они, и Маратик в том числе, ничего не рассказывали. Да и понятно, те, кто остались в живых, отсидев свое кто в тюрьме, кто в психушке, не хотели снова возвращаться к тем ужасам, которые выпали на их долю. Если уж сам Маратик так сломался, что стал записным алкашом… Ее охватило то ощущение Последнего, которое, как она думала, больше не испытает никогда. Даже когда Маратик летел к окну, не было этого чувства края, неизбежности и безвозвратности.

Когда в семьдесят девятом Таня провожала глазами уходящий, загибающийся на повороте и исчезающий за лесом столбов, семафоров и указателей поезд, увозящий ее друзей в Казахстан, ей казалось, что уходит целая часть ее жизни, что дальше все будет совершенно по-другому, изменятся отношения даже с теми, кто непричастен к этой истории, изменятся ценности, планы, она окажется в другом мире. Так, впрочем, и вышло. Но тогда это было объяснимо — трагедия, происшедшая в Казахстане, послужила началом долгой эпопеи со следователями, повестками, судами и в конце концов ее вербовкой, завершившейся для органов вполне успешно. Сейчас же вроде видимого повода не было, однако Тане было не по себе.

Они уже ехали по Невскому, но Таня, повернувшись назад, еще раз взглянула на площадь. Тогда, в день отъезда, посредине ее был сквер…

Место выбрал Маратик. Собственно, это не обсуждалось. Слова Учителя были законом для тех, кто входил в их общество. И все знали, что на грех, на что-то дурное, на какой-то злой умысел он не способен. Об этом даже и речи быть не могло. В Казахстане у Маратика жил брат, который должен был подготовить им необходимые вещи, крупные, чтобы не тащить с собой из Ленинграда слишком много. Две большие палатки, посуду, разные бытовые мелочи — незаметные дома, но незаменимые для длительной жизни в степи. Особенно если жить там собираются люди, родившиеся и прожившие всю, пусть и недлинную, жизнь в городских квартирах.

Кем работал брат Учителя Игорь, никто не знал. Скорее всего — никем. То есть, как и большинство из них, — в сторожках, в котельных, в дворницких, сутки через трое.

Гибель Игоря — очень темное дело. Подробностей Таня не знала. Конечно, за ними следили с самого начала… Сам ли Игорь свалился со скалы, помогли ли ему, но факт оставался фактом — человек погиб. Разбился так, что, говорят, когда его грузили в машину, приходилось держать в несколько рук — тело Игоря не было единым целым, все под одеждой состояло из отдельных кусочков. Всех сразу арестовали. Органам просто нужен был повод. Случай с Игорем подвернулся как нельзя кстати, если это, конечно, был случай. Сперва они сидели в Казахстане, потом их перевезли в Ленинград. Таню к тому времени уже полгода таскали на Литейный…

Домой они вернулись лишь глубоким вечером. На месте представительского «мерседеса» торчали обгорелые остатки кузова, асфальт вокруг был черен от копоти.

— Повезло. Вот черт, не люблю я этого. — Звягин покачал головой. — Знаешь, я никогда не относился всерьез к книгам или кино, где герой выбирается из переделок по воле случая. Висит, положим, положительный персонаж на мосту, руками вцепился в опору. Под ним высота метров тридцать — ну как ему выбраться? И вдруг мимо корабль с высокой мачтой проплывает. Ну, такого типа, в общем, вещи. У древних греков это называлось «Бог из машины». Когда персонаж в трагедии попадал в безвыходную ситуацию, на сцене появлялись ангелы и уносили его временно на небо. Чтобы он там отсиделся, пока внизу разборки идут. Не бывает такого в жизни. Никогда, сколько себя помню, ни под кем из висящих корабль не проплывал. Нельзя в такие ситуации попадать. Это же шахматы. Или ты выиграл, или проиграл. В безвыходной ситуации есть два варианта: или ждать, когда объявят мат, или посмотреть в глаза противнику, положить короля на доску, встать и пожать протянутую руку. И сказать: «Я сдаюсь». В большинстве случаев это возможно. Я имею в виду второй вариант. А ждать спасительной мачты внизу — пустое дело. Вот и не нравится мне то, что сейчас меня спас «Бог из машины». В твоем лице. Или это опять твои экстрасенсорные штучки? Я как-то не могу, Танечка, в это поверить, трудно, знаешь ли. Хотя факты, так сказать, налицо. Хм.

Они уже вошли в квартиру.

— Что берем с собой?..

Таня посмотрела вокруг. Она всегда старалась сделать дом Звягина уютнее. Квартира обрастала множеством вещей, каждая из которых была выбрана и куплена ею, сам Звягин почти ничего не покупал. Мебель, картины, хоть и не много их было, но все же; пара хороших подсвечников, книги, полочки, — она помнила историю каждой покупки, даже свое настроение, когда выбиралась та или иная вещь. Звягин думает, что они едут надолго. А в его понятии надолго — это почти навсегда. Таня прошла в его кабинет и вынесла оттуда кейс.

— Вот это возьми. Больше ничего не нужно. Деньги у тебя есть?

— Уж чего-чего, а этого добра пока достаточно. Да и там, я думаю, без работы мы не останемся, — усмехнулся Звягин. — Мы же в командировку отправляемся, не отдыхать…

Его перебил телефонный звонок. Подняв трубку, Звягин услышал голос Якова Михайловича. Да и кто еще мог звонить сюда в свете последних событий.

— Собираетесь?

— Уже собрались, Яков Михайлович. А как у вас там дела?

— У нас все прекрасно. Значит, так. В аэропорт поезжайте на своей машине, там вас встретит мой человек, отгонит технику назад. Такси не берите. Все тихо?

— Слава Богу, — ответил Звягин, бросив взгляд на окно.

— Ну, на всякий случай у вашего дома тоже сейчас мои люди, так что неожиданностей, надеюсь, больше не будет. Жене дай, пожалуйста, трубку.

Звягин протянул трубку Татьяне.

— Танечка? Что же ты мне не рассказала про дружка твоего?

— Про какого?

— Про того, который в морге сейчас лежит. Забрать беднягу некому.

— Яков Михайлович, я думала, это неважно…

— Ни хера себе, неважно! Извини за грубость, не сдержался… Ладно, об этом потом поговорим. Тебя хоть никто не видел?

— Никто… — Сказав это, Таня с удивлением вдруг поняла, что ее «никто» не соответствует истине. Если Сумской знает об их встрече с Маратиком, то, значит, все-таки кто-то был… — Я так понимаю, — стараясь говорить спокойно, уточнила она, — что, кроме ваших людей, поблизости никого не было.

— «Кроме ваших»!.. Хе-хе. А ты их не видела?

— Нет. Я бы вам рассказала, если бы поняла, что вы все еще интересуетесь…

— Славно, славно… — В голосе Сумского слышалось удовлетворение работой агентов. — У меня для тебя сюрприз есть, Танюша. Проявился парень, с которым ты встречалась перед его отъездом в Штаты. Трофейщик. Позвонил своей бабе. Сидит в Денвере. Ты его найди, он мне нужен. Бери ручку, пиши его координаты. — Сумской стал диктовать цифры. — Записала? С остальным разберешься на месте. Если что, наши люди в Нью-Йорке помогут. Ну, приятного полета и мягкой посадки. Напомни мужу, что главная задача — обеспечить процветание фирмы…

Таня услышала, как Сумской захихикал. «Вот старый хрен!» — подумала она, но хихиканье резко оборвалось, и Яков Михайлович очень серьезно сказал:

— Удачи, дочка. Целую.

— Старый козел! — смачно сказала она, повесив трубку и стукнув по столу кулаком. Звягин удивленно поднял брови.

— В чем дело? Шеф нахамил?

— Да нет, Саша, не нахамил. Все игрища разводит. Стареет Яков Михалыч, дело движется к маразму. Суть не в этом. Саша, ты только не падай со стула. Знаешь, чей он мне сейчас дал телефон?

— Ну?

— Вот того паренька, который вам всю малину… это… испортил.

— Да ну?! — Глаза Звягина аж засветились. — Телефон в Америке?

— Да. Не суетись ты. Увидишь ты своего соперника, увидишь. Только скажи, что ты с ним сделать собираешься? У Михалыча на него есть свои виды.

Звягин развалился в кресле.

— Ну, Михалыч наш пусть здесь хозяйничает. Он умный мужик, даже, я бы сказал, сверхумный, но его время кончилось. А если и не кончилось, то не долго уже осталось ему свою игру играть. Это во-первых. А во-вторых, убивать я этого сопляка-трофейщика тоже не собираюсь. Поучить, конечно, его надо, но парень очень интересный. Не зря и Михалыч им интересуется. Я бы с таким сам поработал. Кстати, может быть, и представится такая возможность.

Он помолчал, похлопал ладонями по ручкам кресла.

— А знаешь-ка что? Я сегодня ужин приготовлю. Настоящий. Вы, женщины, хоть и говорят, что на кухне проводите полжизни, а готовить все равно мужики умеют лучше. Все настоящие повара — мужчины, так ведь, Танюша? Что мы имеем в холодильнике? А то я сейчас в ночной сгоняю.

Звягин встал, направился было на кухню, но вдруг что-то его остановило, словно он уперся в невидимую стену.

— Таня!

Она подошла к Звягину сзади:

— Что, Саша?

Звягин, не говоря ни слова, протянул руки назад и, не поворачиваясь, взял Таню за бедра. Она вздрогнула. С тех пор как произошла эта ужасная история с Лебедевым, они ни разу не лежали в одной постели.

— Сашенька… — Она прижалась к нему и обхватила руками за пояс. Расстегивая его брюки, Таня уперлась пальцами в твердый, словно каменный, бугор.

Звягин стоял с закрытыми глазами, когда она опустилась перед ним на колени и начала целовать, гладить и снова целовать его. Он не видел, как из ее глаз потекли слезы. Они раздевались очень долго, снимая друг с друга одежду, не отстраняясь, боясь хоть на миг разделить плотно сжатые тела. Таня помнила, что когда-то, еще в той, прекрасной, далекой, другой жизни, Маратик говорил, что скоро они начнут учиться правильному половому акту… Не успел он приступить к этим занятиям, и Таня сама уже потом, будучи взрослой женщиной, начала совмещать медитацию с сексом. Она научилась получать удовольствие от каждого мига, удовольствие, как она и предполагала, умноженное стократно, в отличие от несчастных людей, механически проделывающих все операции и валящихся спать, похрапывая и ворочаясь, повернувшись друг к другу спинами. Она подходила к сексу серьезно и научила этому Звягина, а он, надо сказать, оказался очень способным учеником.

Их игры не сводились к простому распределению ролей хозяйки и раба или наоборот — это было слишком примитивно и поверхностно. Удовольствие, которого они достигали, было одновременно и физическим, и духовным, сродни, наверное, тому, что испытывает человек, временно, но долго лишенный зрения и обретший его вновь. Что-то похожее испытывали и они, когда становились единым целым, превращались в одно большое животное, радующееся оттого, что оно наконец-то нашло и овладело своей потерянной, отторгнутой половиной. И Таня, и Звягин знали, что в сексе не бывает ничего стыдного, так же как и на теле человека нет стыдных мест. Они любили свои тела, а еще больше — Тело, в которое сливались вдвоем.

— Ну а как же твой ужин? — спросила шепотом Таня, когда прошел уже, наверное, час с того момента, как Звягин решился на ночную кухонную работу.

— А ты еще хочешь есть?

— Есть уже нет. — Она оседлала его мощное тело, не расплывшееся с годами, а, наоборот, становившееся все более сухим и крепким, как дерево. Она гладила бугры грудных мышц, рельефно выделяющиеся под натянутой загорелой кожей, живот в твердых, накачанных шашечках мускулов и любила своего мужа еще и еще.

Они не спали уже вторые сутки, но совсем не чувствовали усталости — Таня научила Звягина и этому. Правда, чудес не бывает, она знала, что придет момент, когда сон свалит их. Но ведь им предстоит полет над океаном, это очень кстати. Она боялась летать самолетами и была рада, что не заметит долгой воздушной дороги и не успеет испугаться коротких, но жутких падений в так называемые воздушные ямы, толчков ветра, словно камнями бьющих по фюзеляжу, и мелкой тряски при переходе в более плотные или разреженные слои.

Они не спрашивали друг друга, любит ли он ее или она, — уже давно эти вопросы были бессмысленны. Соединяясь, они знали друг про друга все, что можно и нельзя высказать, они были едины; и смешно было думать, что он или она не любят эту большую, необходимую часть своего тела, которой каждый из них являлся для другого.

— Который час? — спросил он.

— О Господи!

Таня нашарила на полу упавший с тумбочки будильник. Наручные часы они сняли вместе с одеждой — так было у них заведено уже давно, ни одна деталь не должна мешать телам, ни один сантиметр кожи не должен быть закрыт.

— Боже мой! Нам нужно бегом бежать, Саша! Сейчас уже регистрация начнется!

Он медленно и сильно обнял ее, поцеловал в грудь, шею, губы.

— Мы успеем. Ого! — Он посмотрел вокруг. Комната выглядела так, словно на нее был совершен налет с целью устрашения или бездарный обыск произвели непрофессиональные участковые. — Порезвились мы не на шутку…

Таня усмехнулась:

— Да ладно тебе. Приедем уберем, пусть все так и остается. Одевайся. Документы не забудь, пожалуйста, — говорила Таня, уже прыгая на одной ноге и натягивая джинсы. — Черт возьми, душ принять даже некогда! — Таня кричала уже из ванной.

«Как она умудряется так быстро передвигаться по квартире, — думал Звягин. — Вот женщина, вот молодец!»

— Давай-ка подъедем к Неве, — сказал он, когда они сели в машину.

— Саша, времени нет. Нам же в другую сторону.

— На минутку. Успеем, не волнуйся. Пойдем со мной, — попросил он жену, когда они выехали на набережную и остановились.

Было еще раннее утро, пустая, совершенно раздолбанная и запущенная набережная выглядела уныло и почему-то страшновато. Казалось, из ближайших кустов, дико разросшихся между проспектом Обуховской Обороны и рекой, смотрят на них чьи-то пристальные враждебные глаза. Звягин поежился:

— Что, Танечка, сердце тебе что-нибудь вещует?

— Ничего не вещует. Особенно если ты посмотришь на проспект, вон там, машину видишь?

Почти скрытая под низкими ветвями кустов на обочине стояла красная, сейчас в сумерках кажущаяся черно-серой «девятка».

— Там хмырь за рулем сидит, явно охранник твой. Так что будь спок.

Звягин прищурился. В машине никого не было видно, но он понял, что то, что говорит Таня, похоже на правду.

— Ну что? — Она переминалась с ноги на ногу. — Посмотрел на речку? Поехали, в Америку опоздаем.

— Тяжелая вода, — словно не слыша жену, сказал Звягин тихо. — Ты видишь, какая она? — Он посмотрел на Таню: — Словно металл.

В неверном утреннем свете вода казалась черной, сильное невское течение угадывалось по плывущим невесть откуда щепочкам, по белым пятнышкам пены. Таня проследила за взглядом Звягина. У нее едва не закружилась голова, когда она попыталась почувствовать это течение, пропустить его сквозь себя. Река показалась ей враждебной и презрительной, игнорирующей этот город, противоестественно вставший на ее берегах. Река хмуро продолжала свое молчаливое движение, не отвечала на пощечины и плевки, сыпавшиеся на нее из сточных труб канализации, из заводских резервуаров, — ядовитые, смертельные это были плевки, но она терпела и делала вид, что ей все равно. Да так и было, впрочем. Слишком велика была ее сила для того, чтобы обращать внимание на насекомых, загадивших ее берега и считающих себя хозяевами на этой земле.

Звягин смотрел на противоположный берег.

— Ужасный город, — сказал он, покачав головой. — Ужасный.

Звягин смотрел на прямоугольники зданий на той стороне. Кирпичные заводские постройки уже потеряли всякий намек на то, что называется цветом, — нет в природе такого сочетания красок, такого названия в спектре, это какое-то болезненное явление — вроде проказы, о чем не хочется думать и на что неприятно смотреть. И хочется побыстрее выкинуть из памяти.

— Да… И не выкинуть, — вслух закончил он свою мысль.

— Что — не выкинуть?

— Этот город из головы не выкинуть. Не обращай внимания, Танюша, я что-то скис. Устал. Сейчас в самолете поспим немного. — Он сунул руку в карман легкого дорожного плаща и вытащил оттуда пистолет.

— Ты что? — испуганно вскрикнула Таня.

Звягин коротко размахнулся и швырнул пистолет в реку. За ним последовал револьвер, который он достал из-за пояса брюк, кастет и нож.

— Все. Что ты так на меня смотришь? Не хочу просто дома оставлять компромат. А прятать по кустам — что я, мальчик? Другие куплю. В самолет же нас с этим добром не пустят?

— Ну да.

— Ну да… — Он обнял жену. — Все, побежали в машину. Действительно, только опоздать нам не хватало. Мало остальных приключений…

Они действительно проспали всю дорогу, с двумя короткими перерывами вынужденного бодрствования во время посадок. Пройдя без хлопот таможню в аэропорту Кеннеди, благо багажа у них, кроме кейса с документами и спортивной сумки, не было, они вышли из стеклянных ворот. «На американскую землю», — машинально отметил Звягин. Земля, вернее, асфальт не особенно отличался от привычного питерского, да и Звягин в своей жизни имел столько неожиданных перемещений и перемен, что не дрогнуло сердце Звягина от первых шагов по материку, расположенному в другом полушарии.

— Мистер Звягин? — Учтивый молодой человек в темном костюме и очках в тонкой, хорошей — Звягин различал такие вещи — оправе приветливо поднял руку. Если бы не легкий английский акцент, то молодой человек был просто копией бывших звягинских подчиненных из «Окон». Такой же приличный, вежливый и совершенно безликий.

Правда, пружинистая походка и ловкость, с которой он подхватил Танину сумку, на взгляд опытного в подборе боевиков Звягина, сказали ему кое-что. Например, что этот паренек дружит со спортом, и дружит очень крепко. В отличие от слабосильных в большинстве своем питерских «яппи», предпочитающих за свою личную безопасность платить деньгами, а не работой мускулов, американец вполне мог постоять за себя. Насколько профессионально, это, конечно, вопрос, но сам факт был приятен Звягину. Он любил сильных людей.

— Айвен Николсон, — представился молодой человек с легким поклоном. — Рад встрече с вами. Айвен Николсон. — Последовал еще один поклон специально для Тани.

— Таня, — ответила она, протягивая руку, внимательно взглянув на встречавшего… — Айвен Николсон, вы русский?

— Да, в принципе. Родился, правда, уже здесь, но семья у нас…

— Я так и поняла. Иван Николаев, наверное, да?

— Ну разумеется, для вас — пусть будет Иван Николаев. Вы устали? Машина ждет.

— Куда вы нас, Айвен Николаев, повезете?

— Сначала домой. Вам нужно, наверное, отдохнуть с дороги…

— Да-да, — вмешалась Таня. — Я мечтаю об американском буржуазном душе.

Квартира, куда привез их Николаев, выходила окнами на Сентрал-парк. Айвен объяснил им, где что находится. Показал кухню, спальни, которых было две, обе — с широченными кроватями, два туалета, джакузи, которым ни Звягин, ни Таня в жизни еще ни разу не пользовались, хотя в Питере их коллеги по компьютерному бизнесу уже строили в своих квартирах такие приспособления.

— Богатая квартирка, — отметил Звягин, закончив осмотр помещения.

Айвен усмехнулся:

— Это у нас, так сказать, гостевые апартаменты. Для обеспечения комфорта важным персонам.

— Ага. Очень хорошо. — Звягин стоял у окна, заменявшего собой целую стену. — А все-таки мне бы хотелось окинуть, так сказать, взглядом род нашей предполагаемой деятельности. А, Иван?

Николаев улыбнулся широкой открытой улыбкой.

— У меня будет встречный вопрос, по сути совсем не американский. Как у вас с наличностью?

— Вполне.

Николаев полез в карман и достал бумажник.

— Это ваши суточные на сегодня, — сказал он, протянув Звягину деньги. — Здесь тысяча долларов. Завтра мы займемся делами, откроем вам отдельный счет, — собственно, вы можете воспользоваться счетом фирмы, конечно, но лучше вам иметь персональный. Вы же здесь не на пару дней…

— Да? А на сколько?

Радушная улыбка не сходила с лица Николаева.

— Завтра, завтра. Сегодня вы должны как следует отдохнуть. Работы на самом деле столько, что вы ахнете. Так, — он одернул пиджак и двинулся к дверям, — охрана вам сегодня, думаю, не нужна, здесь все-таки не Россия, у нас тут, в принципе, тихо. Завтра в восемь утра я за вами заеду и — за работу! Приятного отдыха, господа.

И тут он прокололся. И Звягин, и Таня заметили, как изменилась его улыбка, когда он, попрощавшись, поворачивался к двери. Она превратилась в презрительную гримасу, губы сжались в тонкую линию, зрачки закатились, лицо приобрело выражение брезгливого любопытства, словно у посетителя зоопарка, когда он стоит перед клеткой, в которой трахается парочка шимпанзе… Это была лишь доля секунды, на повороте головы, — совсем чуть-чуть не рассчитал Айвен или решил, что, обалдевшие, как он думал, от действительно недешевой американской квартиры, эти русские не обратят на него такого уж пристального внимания.

Дверь за Айвеном бесшумно закрылась.

— Ты заметил, как он улыбнулся? — спросила Таня.

— Заметил, заметил. Да плюнь ты на это. Он же щенок, шестерка, я таких за свою жизнь перевидал столько, и живых, и мертвых, что смешно обижаться на старости лет еще на одного. Ну, считает себя, конечно, полубогом… Двое из глубинки прибыли, дикие люди… Да хер с ним! — неожиданно закончил Звягин. Знаешь, чего я сейчас хочу?

— Не знаю, как ты, а я хочу в душ. И кстати, довольно давно… — Таня пошла в ванную комнату, расстегивая на ходу рубашку. — Жди меня, и я вернусь.

Покинув гостей, Айвен поднялся на лифте этажом выше и позвонил в дверь квартиры, находящейся над апартаментами русских. Открыл Стив — ровесник Айвена, одетый в такой же черный костюм. Правда, Стив не носил очков и был настоящим, стопроцентным американцем, хотя можно ли считать американцев самостоятельной нацией? На эту тему они много говорили и пришли к выводу, что, наверное, можно. Во всяком случае, если уж не по крови, то по менталитету.

— Ну как? — Стив с интересом смотрел на Айвена.

— Да черт его знает. По-моему, дохлый номер. Прислали какого-то дедка обалдевшего с дамочкой. Обычные дикари. Потом воняет, окурки из машины на дорогу выкидывают, не знаю, не знаю… Неужели в России приличных людей не найти? Или шеф из ума выжил? Присылает черт знает кого… Чем этот Звягин может быть нам полезен?

— Пойдем посмотрим, как они осваиваются…

Стив направился в комнату, уставленную аппаратурой. На одном из трех мониторов, стоящих на широком столе, была видна гостиная апартаментов.

— Вот и сам господин Звягин. — Стив подозвал поближе Айвена и прокомментировал: — Вот, осваивается.

— Господин… — презрительно процедил сквозь зубы Айвен. — Ты только посмотри на этого господина!

Звягин на экране выглядел совершенно растерянным. Он постоял посреди комнаты, озираясь по сторонам. Затем обошел гостиную, дотрагиваясь до предметов, трогая покрытие стен. Зачем-то постучал по толстому оконному стеклу, покачав головой.

— Да… Действительно как инопланетянин. Вот тебе и «новые русские»… Интересно, в юртах они живут, что ли? Или в избах? Судя по видеозаписям, машины у них как машины, дома как дома. Деньги вроде есть, и немалые…

Стив слушал Айвена и, усмехаясь, смотрел на экран.

— Ты сам-то в России не был? — спросил он.

— Бог миловал, — ответил Николаев. — Что я там забыл? Мне и здесь неплохо. А то вот с такими жить… — Он снова кивнул на экран и хохотнул. — Смотри, смотри!

Звягин сбросил пиджак, оставив его лежать на полу. Стянул с себя брюки, рубашку, носки…

— Дед-то не такой уж и хилый, — заметил Стив. — Сейчас мадам выйдет. Посмотрим русский стриптиз?

— Господи, неужели они сразу трахаться будут? Хоть бы огляделись, я не знаю, погуляли бы… Дикие, одно слово! Ого! — Он увидел выходящую из ванной Таню. — Слушай, а ничего себе телка! Смотри, как у него встал! Дает старичок!

Голые русские обнялись, поцеловались. Женщина что-то прошептала супругу на ухо, и они двинулись по направлению к одной из спален.

— Переключай на спальню, — засуетился Айвен. — Давай, давай скорее! Пропустим самое интересное!

Стив щелкнул пультом. На экране появилась спальня. Женщина сразу пошла к кровати и прыгнула плашмя на пружинящий и мягкий гидроматрас. Господин Звягин же снова принялся ходить, присматриваясь к обстановке. Взяв с полки декоративный подсвечник, он покрутил его в руках, словно взвешивая. Потом неожиданно повернулся к видеокамере, спрятанной в стене. Николаев чуть не вздрогнул от его ледяного острого взгляда. Русский приблизился к объективу, сделал неприличный жест и тюкнул подсвечником в стену. Экран погас.

— Дерьмо! — крикнул Айвен под хохот напарника. — Неандерталец! Он разбил камеру! Ну заметил, хорошо, но зачем же ломать дорогостоящую аппаратуру?! Господи, что за дикий народ! — в который раз в сердцах повторил он.

Стив продолжал хохотать.

— Айвен, надо бороться с комплексом неполноценности русских предков. Успокойся ты, ради Бога! — Трясясь от хохота, он махнул рукой в сторону зазвеневшего телефона: — Возьми…

Николаев поднял трубку и тотчас кивнул Стиву, показывая на параллельный аппарат. Тот с готовностью подключился к линии.

— Мистер Николаев? — говорил Звягин. — На вашей визитной карточке я обнаружил номер, вот и звоню. Произошла маленькая неприятность. Думаю, дело легко поправимо… Мы с женой решили немного отдохнуть и… Я случайно задел одну деталь интерьера. Немного, по-моему, ее повредил. Запишите на мой счет, хорошо? До завтра.

Айвен перевел полный уже откровенной ненависти взгляд с трубки, нахально пикавшей короткими гудками, на свалившегося с кресла на ковер в новом приступе хохота Стива.

— Что ты ржешь, скотина?

Стив медленно поднялся с пола.

— Нет, Айвен, ты все-таки ничего не понимаешь в людях. Классный дядька! Как он нас купил! Здорово, молодец!..

Николаев улыбнулся:

— Да, наверное, ты прав. И все равно русский мне не нравится. Я не верю, что ему по зубам наша работа.

— Будущее покажет… С языком у него как?

— Пень-колода, — по-русски ответил Айвен и перевел: — Еле-еле. Понимает, но говорит так, будто у него вместо языка во рту «боинг».

— Это не беда. Мне кажется, что завтра от него потом вонять не будет. Держу пари.

— Двадцать баксов.

— Идет.

Весь остаток дня Звягин и Таня бродили по городу. Звягин почти не смотрел вокруг. Взгляд его, казалось, был постоянно направлен на носки собственных ботинок. За время многочасовой прогулки было произнесено всего несколько фраз. В сумерках, уже сидя на траве в Сентрал-парке, Звягин спросил:

— Ну, как тебе первый день в свободной стране?

— Знаешь, Саша, я еще не поняла, что я здесь. Не прочувствовала. А ты?

— А я думаю, что мы должны здесь остаться. Я, во всяком случае, помолодел лет на двадцать… — он подумал секунду, — пять. Хорошо! — Звягин блаженно потянулся. — Нету этого говна вокруг.

— Какого говна, Саша?

— Да всякого. Не в этом даже дело, я еще не могу объяснить… Как-то мне тут спокойно. Знаешь что, вот, наверное, на мне же зона все эти годы висела. Эта штука на всю жизнь, как клеймо. А здесь так себя чувствую, что вроде как и не сидел никогда. И по фене будто никогда не базарил. Здорово. Как младенец!

— Ну да, если бы еще не телекамеры в нашей камере, — неловко пошутила Таня.

— А вот здесь ты не права. Я бы себя, наоборот, неловко чувствовал без этих телекамер. А так, я в своей тарелке, вижу цель, чувствую противника. А они здесь, мне видится, изнеженные, расслабленные. Мы их, Танечка, с тобой обыграем. Если уж в Питере худо-бедно справлялись, то здесь, Бог даст, проживем. Ну сама подумай — не назад же нам лететь к остаткам «мерседеса»? А здесь — смотри, даже хулиганы на улице симпатичные. Матом не ругаются. Уже приятно.

Они поужинали в каком-то ресторанчике. Таня с удивлением наблюдала за мужем: Звягин спокойно, даже вальяжно общался с официантом. Как быстро он превратился в ньюйоркца, словно жил здесь с рождения. Они ели французский луковый суп — впервые в жизни, как и многое за сегодняшний день.

— Сколько я читала про этот луковый суп, — говорила Таня, — мне всегда казалось, что это должна быть гадость страшная, а смотри-ка, вкусная штука!

— Вкусная, да, — соглашался Звягин. — У нас еще много открытий впереди. Признаюсь тебе по секрету, я ведь, к стыду своему, никогда в жизни не ел устриц. А на них вся русская классическая литература стоит. Это надо срочно поправить! Достоевский, Чехов, Куприн… Пора и нам приобщаться к цивилизации, Танечка, пора!

Ночью они словно провалились в мягкую черную яму — сна в самолете оказалось недостаточно, чтобы восстановить силы, которые они изрядно подрастеряли за последние дни. Но к приходу Айвена и Звягин, и Таня были уже на ногах — свежи после утреннего душа, одеты, готовы к действию.

— Кофейку? — предложила Таня.

— Нет, благодарю, — ответил Николаев, украдкой принюхиваясь. «Неужели придется платить Стиву двадцатку?..» — Вижу, вы вполне освоились, — сказал он, окинув взглядом квартиру. — С кухней нет проблем?

Кухня в этой квартире была оборудована по последнему слову техники, и сам Николаев еще путался в функциях комбайна. Впрочем, он редко лично готовил себе еду.

— Разумеется. У нас дома, в России, почти такие же приборы, — ответила Таня.

Звягин молча улыбался, развалившись в кресле. «Вот сволочь, — подумал Айвен. — Сидит как ни в чем не бывало… Как же он все-таки так быстро определил место съемки? Тертый мужик, видать, этот русский, ох тертый!..»

— Скажите, Айвен, — наконец прервал молчание Звягин, — мы надолго в этой квартире или вскоре придется менять дислокацию?

Под прямым его взглядом, проникающим до самых внутренностей, Николаев смешался и промямлил:

— Не знаю, не могу точно сказать… Это зависит от начальства, — подвернулось угодливое русское словечко, которое он обычно не употреблял. Давит его господин из России, ох давит… — Поедем к начальству — там все станет ясно… Там и определимся…

Звягин встал и подошел к смущенному Николаеву:

— Не тушуйся, парень. К начальству так к начальству… Поехали.

Встреча с «начальством» должна была состояться в отеле, находившемся неподалеку от Сентрал-парка, однако дорога заняла минут двадцать. Движение было затруднено массой машин, ползущих прерывисто, будто толчками, по широкой вроде бы авеню, номер которой Звягин еще не запомнил.

— Лучше бы прошлись пешочком, — улыбаясь, заметил Звягин.

Не сумев скрыть злобу, Николаев отвел взгляд. Он чувствовал, что вспотел под своим черным костюмом, плотной рубашкой, затянутой тугим узлом галстука. Он чувствовал, как под мышками зачесалось. Это было нестерпимо, но скрести себя на глазах у русских он не мог себе позволить.

— Приехали, — процедил он, вышел на тротуар, и вдруг тело стало невесомым, в глазах заплясали зеленые звездочки, звуки улицы унеслись куда-то вдаль. Потом и сама улица исчезла, поглощенная ставшими уже золотистыми точечками.

Когда Николаев открыл глаза, он обнаружил себя лежащим на асфальте рядом с машиной.

— Вставай, вставай! — Звягин поднял американца под мышки и поставил на ноги. — Ничего? Все в порядке? Духота-то какая, немудрено было вырубиться… Водички тебе бы хлебнуть…

Николаев расслышал за искренностью слов глубоко спрятанную издевку. Он выпрямился, несколько раз сжал и разжал кулаки. Тело вновь было послушно.

— Доедешь? — участливо спросил русский.

— О’кей. — Айвен быстрыми шагами направился к дверям отеля. Шедший чуть позади Звягин взглянул на Таню: жена, с трудом сдерживая усмешку, закатила глаза.

…В номере, который был, пожалуй, больше квартиры, им отведенной, находился только один человек. Высокий господин с холеным и одновременно мужественным лицом стоял посреди комнаты. Деловая «пара» Николаева по сравнению с его серым костюмом выглядела обносками, подобранными на тротуаре. Подняв глаза на вошедших, господин выдвинул вперед подбородок и поднял брови.

— Мистер Звягин, миссис Козлова, — представил Николаев гостей. — Мистер Бронски. — Он учтиво указал на хозяина номера…

Глава 6

На второй неделе жизни в Дилоне Алексея стала раздражать необходимость молиться перед принятием пищи. Это, конечно, распространялось только на семейные трапезы, днем или вечером они с Ларисой уезжали или уходили из дома — ездили в Денвер на автобусе, в соседние городки. «Городки! — смеялся Алексей. — Деревни, тысяча жителей — это у них уже город! Подумаешь!»

Дилон, в котором они жили, и был именно таким городком. Жители гордились его древней историей — с незапамятных каких-то времен стояло здесь это поселение. Алексей терялся в веках — историю Америки он сносно мог себе представить лишь со времен войны Севера и Юга, дальше воображение работать отказывалось, а фактологическим материалом он не обзавелся, так что на исторические темы он разговаривал с аборигенами осторожно. Впрочем, нужда в ней вскоре отпала. Алексей понял, что от него не ждут никаких откровений, и больше того — они не нужны жителям, упивающимся могучей исторической значимостью своей деревеньки.

Один за другим, по мере того как он знакомился с ними, они рассказывали ему про Бетти и Джона — отважных покорителей колорадских вершин, которые первыми облюбовали это местечко и поставили здесь дом. После этой героической истории его и Ларису торжественно вели смотреть на семейное гнездо Джона и Бетти. Гнездо находилось на въезде в городок со стороны Денвера, то есть с востока. Ну натурально, откуда еще могли прийти сюда неугомонные Джон и Бетти?! Притулившись чуть в стороне от хайвэя, торчали из земли два совершенно одинаковых одноэтажных домика с двускатными крышами.

— Второй дом принадлежал священнику, который пришел вслед за Джоном и Бетти, — говорили жители, но точно никто не мог сказать, который из домов принадлежал первопроходцам, а какой — служителю культа. Не пускали их почему-то и внутрь. Впрочем, туда никто не ходил и из местных — на дверях обеих избушек висели тяжелые навесные замки. Как выяснилось, домики эти купил какой-то предприниматель с востока, хотел сделать там что-то вроде музея, да куда-то запропал.

Городок совершенно очаровал Алексея. Он расположился в лощине, зажатой с трех сторон почти отвесными скалами, густо поросшими лесом. От этого создавалось впечатление домашнего уюта, словно городок лежал в теплой мягкой коробочке. На севере Дилон обрывался берегом огромного озера, за которым, на расстоянии миль примерно пяти-шести, виднелась еще одна горная гряда. Это были, как выяснил Алексей, самые высокие места Колорадского хребта, протянувшегося толстой змеей с севера на юг через весь континент. Называлось все это Скалистые горы, с истинно американской недвусмысленностью и прямотой. «Чего тут выдумывать — действительно скалистые», — соглашался про себя Алексей, одобряя название.

Первые несколько дней он пребывал в состоянии эйфории. До этого путешествия Алексей в горах никогда не был, если не считать крымские сопки у побережья в районе Судака, где он отдыхал в детстве. Голова кружилась от непривычно свежего воздуха, бедного кислородом. «Здесь у всех во какие легкие»! — говорил ему Дуайт, стуча себя кулаками в грудь. Дуайт, баптистский священник, у которого они остановились, действительно выглядел здоровяком. Высоченный, розовощекий, улыбчивый дядька походил больше на майн-ридовского охотника, чем на духовного пастыря. Впрочем, охотой Дуайт не брезговал. В первый же вечер ужинали мясом оленя, подстреленного им самолично несколько дней назад в горах.

В тот вечер за столом собралась большая компания: Дуайт, его жена Сара, четверо детей, имена которых Алексей долго еще путал, — все они были ужасно похожи — погодки. Ну конечно, Роберта, старшего, и самого юного, Джона, было различить проще всего. Но когда парни собирались все вместе, то Алексей пытался назвать Питера Джозефом, а Брайана вообще забывал, как зовут. На ужин были приглашены еще несколько прихожан, особенно близких к деревенскому священнику. Алексей в какой-то момент растерялся от количества широченных улыбок, сверкавших белоснежными зубами со всех концов длинного стола. Радушию американцев не было предела. Все они казались Алексею милейшими людьми, правда слегка занудными, особенно когда в процессе ужина каждый из них неоднократно осведомился, верит ли он в Бога, к какой церкви принадлежит, часто ли посещает храм. Узнав, что ни к какой церкви Алексей не принадлежит и в храм у себя на родине не ходит, сидевшие за столом многозначительно переглянулись, на мгновение посерьезнев. Затем все снова разулыбались, стали похлопывать его по плечам, привставая и нависая над столом.

— Стереотипы рушатся один за другим, — шепнул Алексей сидящей рядом Ларисе.

Действительно, люди из американской глубинки не соответствовали тому, что он читал, смотрел и слушал об Америке, сидя дома. Какие там диеты и подбор безкалорийных продуктов! Они уписывали жирное мясо за обе щеки, пожирали его с наслаждением и в таком количестве, что Алексей — большой на самом деле любитель мясной кухни — выпал из этого вечернего марафона первым, уступив даже сыновьям Дуайта. Те продолжали уплетать сочные куски, блестя глазами и размазывая жир по щекам неаккуратно и как-то демонстративно. Взрослые тоже были в этом смысле без комплексов. Один из прихожан, запив последний из лежащих на его тарелке кусков огромным стаканом «Севен-апа» — прозрачной сладенькой газировкой, — звонко и протяжно рыгнул. За столом дружелюбно засмеялись. «Севен-ап гоу аут», — продекламировал Дуайт дежурную шутку, видимо далеко не впервые употребляемую в этой компании.

Насытившись, хозяева и гости снова перешли к беседе, затрудняемой тем, что, кроме Ларисы и Алексея, никто не говорил по-русски, за исключением Дуайта, который, гостя в свое время у Алексея в Питере, выучил несколько дежурных фраз.

Разговоры сводились опять-таки к религии, причем больше к бытовым, так сказать, ее проявлениям — ежедневному числу молитв, количеству прочитанных глав Библии. Из уважения к гостям затронули и тему гонений, которым подвергалась русская церковь во времена советской власти.

Алексей, изрядно осоловевший от более чем обильного ужина, после двух суток автобусной тряски, бесконечного щебетанья вьетнамских попутчиков, не дававших толком заснуть, после нервного напряжения последних нью-йоркских часов, отвечал на вопросы с большим трудом, не находя нужных слов для того, чтобы прокомментировать какое-нибудь библейское высказывание или цитату, которыми так и сыпали прихожане. Он чувствовал, что, несмотря на желание продолжить общение, глаза его начинают слипаться.

— О’кей. — Дуайт хлопнул себя ладонями по коленям и встал. — Я вижу, друзья, вы устали. Пойдемте наверх, я покажу вашу комнату.

Прихожане дружно загомонили, заулыбались, замахали руками, прощаясь с русскими гостями. Начали вставать из кресел, со стульев, пуфиков — замелькали перед глазами Алексея калейдоскопом загорелых лиц. Он пробормотал «спасибо», отвесил поклон и направился по широкой, застланной ковролином лестнице на второй этаж. Там уже толкались в коридоре перед спальней Дуайт с женой, и Лариса что-то объясняла хозяевам по-английски.

— У нас проблемы! — обратилась она к Алексею. — Только что выяснилось, что мы с тобой не муж и жена. Они не знают, как нас разместить. Давай-ка я отправлюсь в мотель…

— Ноу мотел, ноу мотел! — закричала Сара. Услышав знакомое слово, она потащила Ларису в детскую. — Ю кен стей хиа…

— Леша, неудобно… Они детей гонят спать в гостиную!

— Ладно, Лариса, давай завтра разберемся. Я на ходу вырубаюсь. — Алексей благодарно кивал то Дуайту, то Саре, то их детям, вытаскивающим из стенных шкафов спальные мешки, одеяла, подушки и сбрасывающим все это с лестницы вниз.

— Гуд найт, — прежде чем прикрыть за собой дверь спальни, сказал Дуайт, и Алексей рухнул в постель.

Утром, едва сев за стол, он жадно набросился на яичницу с беконом — отлично прожаренным, хрустящим, безумно вкусным. Глотая золотистый ломтик, потянулся к чашке с кофе и увидел вдруг, что никто, кроме него, не ест. Дети смущенно переглядывались, Дуайт и Сара улыбались друг другу. Лариса сидела с совершенно отсутствующим видом.

— О’кей, — сказал Дуайт, как только Алексей прервался в своем завтраке. — О’кей. — И, сложив ладони перед грудью, опустил глаза и забормотал.

Лариса тоже уперлась взглядом в пол. Что там было у нее на уме — неизвестно, но Алексей точно мог сказать, что уж во всяком случае не молитва. Он положил вилку, опустил голову и ждал, когда закончится обычный в этом доме ритуал.

— Ну, как тебе американская глубинка? Вернее, эта вот самая американская Америка? — спросила Лариса, когда после завтрака они вышли на крыльцо покурить. О курении в доме он даже не спрашивал, просто сказал, что пойдут на воздух.

— Слушай, я просто в кайфе! Торчу! Я даже не думал никогда, что окажусь в подобном раю. — Он развел руки в стороны. — Ты только посмотри! Потрясающе! Это же другая планета. Когда я читал об Америке, об этой вот Америке, не о Нью-Йорке, а у Марка Твена, еще ребенком когда был, у О’Генри, у Фолкнера, я ведь так к этому всему и относился. До самого отлета так и воспринимал все именно как другую планету. Знаешь, я ведь в Европу не то чтобы не хотел ехать — сейчас-то это просто: купил путевку и езжай себе, — нет, хотел, конечно, и то, что Америка подвернулась раньше, это чистая случайность, но, понимаешь, я уверен, что в Европе все, что я увижу, я уже знаю. И это окажется именно таким, каким я себе представлял по книгам и фильмам. У меня уже такое было, Лариса, правда в легкой, скажем так, степени, — это когда у нас появились видеомагнитофоны и я впервые увидел «Битлз» на концерте. Я думал, что буду шокирован, ан нет — оказалось, что внутри себя я все это уже видел тысячу раз. Неожиданности не было, не было открытия, понимаешь? Вот, мне кажется, с Европой будет та же история. А здесь… — Он сделал полный поворот кругом. — Здесь все и прочитанное уже сто раз, а все равно новое. Невозможно это описать так, чтобы, хотя бы процентов на пятьдесят, было похоже на действительность. А люди какие! Фантастика. Как это они сохранились такими… патриархальными, что ли? Такими простыми, чистыми какими-то… Как смотрят, как говорят!.. Удивительно.

Лариса смотрела на него, покачивая головой.

— Нравится, значит… — Она поискала глазами, куда выбросить окурок. Не найдя подходящего места, сошла с крыльца и сильным щелчком запустила окурок подальше в траву. На обратном пути она бросила быстрый взгляд на окно первого этажа и, опустив голову, чмокнула губами. — Значит, в восторге? — повторила она.

— А ты — нет?

Лариса посмотрела вверх, на горы, потом перевела взгляд на Алексея:

— Не впадай в идиотизм. Не все тут так благостно, как тебе кажется. Я все-таки в мотель переберусь. И вообще, не забудь — нам надо как-то определяться. С деньгами и вообще… Ты, понятное дело, отдыхать в Штаты приехал. А мне здесь жить. В Нью-Йорк рано или поздно придется вернуться — и что? Ждать, когда отвернут голову? Давай решим, что будем делать дальше…

Алексей погрустнел. Да, погрустнеешь тут. С украденной фактически половиной миллиона тут чего угодно можно ожидать.

— Лариса, — пробормотал он, — на кой черт тебе сдался Нью-Йорк? Забирай себе эти деньги, переедешь в другой город, купишь квартиру…

— Слушай, — Лариса вскинула голову, — ты надо мной смеешься? Украсть полмиллиона долларов — и раскатывать по стране как ни в чем не бывало? — Она кричала, не стесняясь, что ее услышат хозяева дома. — Или тебя эти юродивые за вечер довели до такого блаженного состояния? Я думала, ты умный мужик, надеялась на тебя… О Господи! — Она внезапно начала плакать.

— Лариса, ну что ты… Ну брось, брось, — принялся успокаивать ее Алексей. — Ты меня неправильно поняла. Я же в принципе рассуждаю. Конечно, надо все продумать… Знаешь, что сделаем? Пойдем сейчас куда-нибудь в лес, спокойно подумаем…

— В лес? — Лариса вытаращила глаза. — Зачем это в лес?

— Да я люблю просто лес… — Алексей смешался, не зная, как точнее объяснить. — Понимаешь, вот я тебе рассказывал, как я оружие копаю под Питером, так оружие — это, как бы получше выразиться, оружие — это следствие. А причина — это лес. Мне там лучше думается, я его… я его понимаю. Понимаю, — повторил он. — И все решения, самые главные, я всегда стараюсь принимать в лесу. Ну, на худой конец, в поле.

— На природе.

— Нет, на природе — это немного другое. Вот мы сейчас с тобой на природе. И если даже мы пойдем, — он посмотрел по сторонам, — вот, скажем, к озеру, мы все равно будем на природе, но не в одиночестве. Нужно так уйти, чтобы ни города было не видно, ни дорог — ничего. Чтобы остаться совсем одним. Голова знаешь как заработает! Ты-то, видно, давно не была в одиночестве?

— Я все время в одиночестве. Всю жизнь.

На крыльцо вышел Дуайт, улыбнулся, потом, увидев слезы, блестевшие на щеках Ларисы, изменился в лице. Алексей заметил, что между радостной улыбкой и озабоченностью на миг, но мелькнула в глазах Дуайта тень раздражения. Очень отчетливая тень, ничего хорошего не сулящая.

— Проблемз? — спросил он, снова улыбаясь, но уже не так широко.

— Ноу проблемз, — по возможности весело ответил Алексей.

— Спасибо, все в порядке, — ответила Лариса, — это я так, о своем.

— Проблемы в Нью-Йорке? — попытался конкретизировать Дуайт.

Она пожала плечами.

— Да, плохой город Нью-Йорк. Очень много нехороших людей.

Алексей удивленно посмотрел на пастора. Странно было слышать от здорового взрослого человека рассуждения на таком детском уровне, причем еще с такой серьезной миной.

— Алексей, что ты скажешь о Нью-Йорке? — пытливо посмотрел на него пастор.

— О Нью-Йорке? О, очень много у меня впечатлений о Нью-Йорке, — сказал Алексей, стараясь осторожнее подбирать слова. — Мне очень понравилось там…

— А вы давно там живете? — Дуайт снова с той же, уже казавшейся Алексею навязчивой, улыбкой перевел взгляд на гостью.

— Давно.

Обращаясь к Ларисе, Дуайт говорил все то же «you», но это звучало как отчетливое русское «вы», в отличие от «ты», когда он разговаривал с Алексеем. Причем «вы» не демонстрирующее уважение и внимание, а сохраняющее дистанцию. Жесткое такое «вы».

— А кем вы работаете?

— Программистом. — Тон, которым отвечала Лариса, становился все более натянутым.

Алексей ждал, когда же наконец Дуайт почувствует несвоевременность пустой и совершенно не ко времени происходящей беседы. И не беседы даже, а точно какого-то допроса.

Но пастор вроде бы ничего не замечал.

— О’кей, о’кей. Вы же еще не видели нашу церковь. Пойдемте сейчас со мной в нашу церковь, — полувопросительно-полуутвердительно сказал Дуайт.

— Дуайт. — Алексей улыбнулся так добродушно, насколько позволяла данная ситуация. — Мы придем попозже, о’кей? Немного прогуляемся и придем.

— А куда вы хотите пойти? Я узнаю — может быть, Сара отправится с вами. Она может показать вам все самое интересное в нашем городе. Может быть, возьмете детей с собой…

— Спасибо, Дуайт, не стоит беспокоиться. Сегодня мы пройдемся вдвоем, а завтра обязательно погуляем вместе.

— Хорошо. — Дуайт повернулся и исчез за дверью.

— Ну что, пойдем? — Алексей взял Ларису за РУКУ-

— Пойдем.

Гуляли они гораздо дольше, чем предполагали вначале. Ни в церковь, ни домой к обеду они не пошли. Бродили по городку, в котором было до странного много кафе, баров, ресторанов, пиццерий, на каждом втором доме висели вывески: «Барбекью», «Китайская кухня», «Макдональдс», какие-то еще незнакомые Алексею названия, французский ресторан, греческий ресторан. Там, где не было общественного питания, находились магазины спорттоваров — они тоже были здесь в бесчисленном количестве.

— Что ты удивляешься, — спросила Лариса после его очередного комментария по поводу прожорливости местных жителей. — Это же полностью туристский район. Горнолыжный курорт. Сюда зимой со всего света приезжают люди с гор кататься. Многие на всю зиму устраиваются здесь на работу — в те же бары, посуду мыть через день. А через день — катаются. Зарабатывают себе на лыжи. Сейчас-то здесь пусто, а зимой что творится…

— Да, слушай, как это я не сообразил…

— Ты еще много чего не сообразил. Не буду опережать события, сам все поймешь очень быстро. Одно скажу — не очаровывайся так уж сильно своими попами.

— Да знаешь, я уже и не очарован вовсе. После сегодняшнего утра. Но все равно они очень милые люди.

— Милые, да. Особенно милое лицо было у Сары, когда она из окна подсматривала, куда я выброшу окурок.

В горы лезть Лариса категорически отказалась, и они пошли-таки к озеру. К его удивлению, решения никакого к нему на ум не пришло, несмотря на то что забрели они в места совершенно безлюдные и красивые до невозможности. Зато прошла утренняя нервозность.

Алексей тихонечко ухмылялся.

— В чем дело? — спросила Лариса.

— А ты посмотри на нас со стороны. Просто как два голубка. История любви…

— Иди ты в жопу! — сказала она, вырвав свою руку из ладони Алексея.

— Пошли поедим где-нибудь.

Как они ни хотели, ни пытались начать серьезный и нужный на самом деле разговор, у них ничего не получалось. Не располагал умиротворенный городок, маленький ресторанчик.

Алексей уже второй раз в жизни сидел в китайском ресторане и чувствовал себя здесь свободно, легко общался с мальчиком, приносившим им тушеную курицу, специи, какие-то еще незнакомые ему блюда, наслаждался покоем после нью-йоркского безумия и перекрестного религиозного допроса пасторских гостей. Лариса тоже успокоилась, улыбалась, наблюдая, как Алексей крутит в руках палочки и, плюнув в конце концов на тонкое искусство принятия пищи по-восточному, берет вилку. Далеко отсюда было до Нью-Йорка и так же далеко до неприятностей, которые там с ними произошли.

Не обсудили они будущее и в последующие дни: каждый из них внутренне не хотел возвращаться к неприятной теме. Дилан казался абсолютно безопасным убежищем, глубинкой, какой, впрочем, он и был на самом деле. Ну кто их будет здесь искать? Лариса говорила, что в крайнем случае можно отправиться в Мексику, но бежать туда она лично не хотела, Алексей и подавно — не хотел да и не мог. Правда, попутно, в разговорах со случайными знакомыми в барах, с Ларисой, просматривая телепередачи, он начал понимать, что, пожелай он остаться в Штатах на нелегальном положении, он бы остался запросто. И прожил бы до конца дней своих. И в Мексику бы смотался, и куда угодно. Другое дело, что никогда бы он не стал настоящим американцем и не поднялся бы на уровень, который дает возможность спокойной, обеспеченной жизни в этой стране, свободного общения с людьми если не любого, то, во всяком случае, достаточно широкого круга, но прожить можно, и в принципе, довольно весело. Особенно с теми деньгами, которые до сих пор непочатые лежали в сумке в его спальне.

Лариса все-таки переехала в мотель, и Дуайт не стал ее удерживать. Сара, приличия ради, несколько раз, не глядя ей в глаза, сказала, что она может жить у них в доме столько, сколько ей будет нужно, но Лариса без особых церемоний собрала вещи, поблагодарила радушных хозяев и ушла. Через полчаса она вернулась и, забрав с собой Алексея, пошла показывать, как и где устроилась.

Ее номер, конечно, не был таким уютным, как комната, предоставленная Алексею, но он позавидовал подруге — она была свободна здесь, могла делать что угодно, в отличие от него, скованным железным, как он начинал чувствовать, радушием пасторской семьи.

Дуайт все-таки затащил их в церковь на воскресную службу. В процессе мероприятия, как он это назвал про себя, Алексей впал в полное недоумение. Сначала было что-то вроде урока. Да это же воскресная школа, вспомнил Алексей. Школа же сама по себе произвела на него очень странное впечатление. Взрослые люди, семейные пары вместе с детьми сидели полукругом на плотно сдвинутых стульях, обстановка в церкви была самая что ни на есть демократичная, и дело происходило в большой комнате на первом этаже храма. Дождавшись начала, Алексей увидел, как на импровизированную сцену поднялся Дуайт и стал давать очередной урок.

Конечно, он был профессионалом, это Алексей отметил сразу. Голос хорошо поставлен, убедительные, плавные, отрепетированные жесты, прямой, открытый взгляд — сразу видно, что не один год его учили ораторскому искусству, педагогике и психологии, и учили, надо сказать, хорошие наставники. Короче говоря, формой его Алексей остался доволен, но само содержание речи Дуайта несколько выбило его из колеи.

Он с удивлением смотрел и слушал, как человек, седовласый отец четверых детей, серьезно берет в руки большие листы картона, на которых нарисованы какие-то линии, крестики, треугольнички, и на чистом глазу начинает объяснять присутствующим, что-де вот — прямой путь, человеческая жизнь. И показывает пальцем на жирную линию. А вот это — смерть: линия обрывается. Вот — Бог, понижая голос и придавая ему бархатистую, теплую интонацию, тыча пальцем в черненький аккуратный крестик. Если вы не принимаете в себя Бога, — продолжает Дуайт, то жизнь ваша здесь и кончается и вы попадаете в ад. Об аде мы говорили на прошлом уроке. А если принимаете, то жизнь ваша продолжится, — пастор снимает вторую ладонь с картона, и оказывается, что она закрывала продолжение толстой линии, — восторженный вздох слушателей воскресной школы следует за явлением черной линии на картоне, хитроумно спрятанной пастором до поры. Сосед — семидесятилетний лысый фермер в золотых очках — смотрит на Алексея блестящими то ли от слез, то ли просто от отражений в стеклах глазами.

Наглядный показ краха судьбы неверующего занял минут двадцать. Алексей покосился на Ларису. Она сидела с неподвижным лицом и смотрела вперед, в одну точку — мимо расхаживающего вдоль рядов Дуайта.

У пастора в руках появились новые листы картона. На каждом были написаны крупными буквами две-три строки какого-то текста. Алексей внимательно смотрел и ждал, что же последует за доходчивым объяснением преимуществ веры в Бога. Происшедшее далее удивило его не меньше, чем первая часть. Дуайт, словно воспитательница в детском саду, стал поднимать над головой картонные плакаты, а сидевшие в комнате прихожане вдруг принялись хором петь. Пастор расторопно менял листы-подсказки, чтобы выдержать нужный темп и размер. Слушатели воскресной школы прилежно распевали появлявшиеся перед ними фразы. Алексей поймал на себе взгляд Дуайта, приглашающий присоединиться к общему веселью. Поющие граждане Дилона радостно улыбались. Алексей автоматически начал открывать рот в такт вместе со всеми, проговаривая тихонько знакомые английские слова. Слова были просты и поняты — что-то вроде «Славься, славься». Алексей подумал: «Неужели трудно сразу запомнить эти детские песенки?» Иначе назвать произведения, исполняемые Дуайтовым приходом, было сложно. Мотивчик незатейливый, в духе композитора Шаинского — приятный, мелодичный, чрезвычайно простой. Как в известной песенке про Антошку и картошку…

Боковым зрением он заметил рядом какой-то непорядок и увидел, что Лариса стала пунцовой от еле сдерживаемого смеха. Алексей испугался, что спутница сейчас нарушит общее благочестие циничным и отчаянным хохотом. Но, надо отдать ей должное, Лариса тотчас справилась с соблазном, одолела его, и лицо ее снова приобрело выражение совершенно отсутствующее.

Когда Дуайт милостиво разрешил самодеятельному хору вновь опуститься на стулья — пели все стоя, — Алексей, проанализировав происходящее, пришел к выводу, что увиденное уместнее бы выглядело в клинике для умственно отсталых, вернее, если не так грубо, для задержавшихся в развитии… «Ну нельзя же в самом деле на таком примитивном уровне говорить о религии… Это же не игрушки…» — подумал Алексей. Для всех же остальных воскресное посещение церкви, казалось, и было такой детской беспечной и милой игрой с песенками, танцами, притопываниями и прихлопываниями. Баба сеяла горох, одним словом.

— Правильно я понимаю? — ища подтверждения своим мыслям, спросил он у Ларисы, когда они вышли на улицу и Алексей смог наконец-то закурить, не ловя на себе укоризненные взгляды праведной паствы.

— Не совсем. Тут все сложнее. И неприятнее. Я же говорила тебе еще в Нью-Йорке, что в Америке большинство вот этого вот коренного населения — чудовищные ханжи. Вот и думай сам. Как тебе, кстати, живется? Все так же нравится, как тогда, в первый день?

— Хм… — Алексей задумался на минуту. — Трудно сказать. Нравится — не нравится, это здесь не подходит. Здесь тоже все не так просто. Я же тоже тебе говорил — другая планета. И со своим уставом в чужой монастырь… — Он обернулся и посмотрел на высокую крышу церкви, увенчанную крестом. Издали церковь больше походила на хорошую финскую баню. — Их надо принимать как данность, как воздух, как землю. Конечно, мне у них не все нравится…

Лариса засмеялась:

— О, не все ему нравится! Какой ты, Леша, осторожный все-таки парень! Ты мне в Нью-Йорке казался другим. Ладно, а про меня что тебе рассказывают? Ужасы какие-нибудь?

Она попала в точку. Алексей не хотел говорить на эту тему, но от нью-йоркской русской самостоятельной лесбиянки, да еще такой красавицы, что-то скрыть было не так просто.

— Ну что говорят, что говорят… Они вообще мне каждый день про Нью-Йорк говорят, какой это ужасный город. А ты — его типичная часть. Так и говорят. Не любят тебя почему-то. Не знаю почему.

— Да потому, что я их вижу насквозь. У них же здесь есть кое-кто, приехавший из Нью-Йорка. Да? Пара-тройка прихожан?

Действительно, несколько прихожан Дуайта были выходцами из города Большого Яблока. Один из них приехал в Дилон десять лет назад. После того как его на улице ограбили, поздним вечером отобрав бумажник, он в одночасье уволился с работы, собрал вещички и уехал на запад. Ехал сколько хватало духу. Хватило ровно до Дилона. У остальных истории были похожие. Не ограбление, так неприятности на работе, сексуальные проблемы, просто страх перед монстром-мегаполисом…

— С сексуальными проблемами у них, наверное, вообще дело труба, — улыбнулась Лариса. — Еще не расспрашивали, какие противозачаточные средства используешь, есть ли невеста?

Алексей постарался скрыть удивление от ее проницательности. «Два часа мне Дуайт мозги парил — „кондом“, „кондом“… Объяснял, когда у женщин циклы происходят. Я его под конец чуть не послал на три буквы. И правда, маньяки какие-то. Как до секса дело доходит, просто сами не свои. Еще мне очень нравится, как они телевизор выключают, если в комнате дети, а на экране женская грудь мелькнула».

— Небось рок-музыку вспоминал?

— Ты как будто рядом сидела… Мои питерские приятели, наверное, с ума бы сошли, послушав их рассуждения. Знаешь, кто, оказывается, самая наркоманская группа всех времен и народов?

— Ну? Не томи.

— «Битлз».

Лариса присвистнула:

— Да… Такого даже я не ожидала. Алексей, сколько ты вообще здесь собираешься пробыть? У меня ведь свой интерес. Надо все-таки что-то решать…

— Я не знаю, Лариса. Давай уже решим, тратим мы деньги или не тратим. Вернее, ты. Я на деньги не претендую. Пойми меня правильно.

— Алеша, понимаешь, с одной стороны, ведь это ты спровоцировал меня уехать. С другой стороны, может быть, ты этим мне жизнь спас… А потом ты свалишь в Россию…

— Слушай, Лариса, а не напиться ли нам сегодня? — неожиданно прервал ее Алексей. — А то я, знаешь ли, все-таки немного устал от их пуританского образа жизни. Надо расслабиться, может, и мысли появятся свежие.

— Ну да. То тебя в лес тянет за свежими мыслями, то теперь — напиться. Только что-то я мыслей все не вижу. Кстати, я ведь тебя давно хочу спросить — как ты тогда в баре сумел предугадать, что вьетнамцы поднос опрокинут? И еще раньше, у меня дома?

— А хрен его знает, Лариса. Давай выпьем, а то я сам себя уже не понимаю. Тогда все это мне казалось естественным. Сейчас даже пугаюсь, как вспомню. Мне еще тогда сны всякие странные снились. Не знаю, наверное, просто нервное перенапряжение работало. Так сказать, скрытые ресурсы организма проснулись.

— Вот сейчас бы твои скрытые ресурсы очень нам пригодились. Я ведь и правда не знаю, что нам теперь делать. Это со мной впервые, с тех пор как я приехала в Штаты. Раньше все было просто, здесь вообще, в принципе, все просто. Любой иммигрант тебе скажет. Терпение только нужно, все приходит постепенно — работа, деньги, приличное жилье. Дорожка накатанная и много раз проверенная. А сейчас — влипла я с тобой… Напиться, — вернулась она к открытой им теме. — Ну напьемся, а как ты к своим попам пьяный придешь? Что скажут тебе твои папочка с мамочкой?

— Черт, вот проблема…

— Да, в хорошую ты попал компанию. Даже если ты не придешь, все равно весь город завтра будет знать, что ты напился. Все равно до твоего пастора дойдет. Журить тебя будет… — Лариса откровенно веселилась, издевалась над ним, как над школьником каким-то…

— Ну, в конце концов, мне это тоже надоело. Эти умники ведь не знают, с кем имеют дело, я смерть в двух шагах видел, в меня стреляли, я сам… — Он запнулся. — Какого черта! Поехали в Денвер, оттянемся как следует. Мы, в конце концов, в свободной стране или где?

— Ну, поехали. С ночевкой, да?

— С ночевкой.

— А деньги ты у Дуайта оставишь?

— Да, деньги… Я, конечно, ему доверяю, но все-таки как-то неспокойно мне их там оставлять… Может, с собой возьмем?

— Ага, нажремся и потеряем. Или упрет кто-нибудь.

— Тогда сдадим в камеру хранения на вокзале.

— В камерах хранения тоже воруют. Не знаю, как в России, — Лариса язвительно улыбнулась, — но в Штатах могут. Редко, конечно, но могут. Такие вещи нужно в банке держать. Для нас, увы, это невозможно.

— Почему? Ах да, налоги… Ну так что? Оставим у Дуайта?

— Я не знаю. Решай сам.

— Давай оставим. Только я бы оттуда немного взял с собой…

— А что, у тебя уже деньги кончились?

— Если устраивать настоящий оттяг… Мы в Питере, если примемся с Катериной оттягиваться, то тратим довольно много. А здесь — здесь соблазнов, согласись, побольше. Все равно рано или поздно мы их распечатаем. Так почему не сейчас?

Лариса не ответила на его вопрос. Она помолчала и спросила сама:

— А кто такая Катерина?

— Катерина? — Алексей посерьезнел. — Катерина… Подруга питерская.

— Что так скучно отвечаешь? Просто подруга?

— Просто подруга. Разве тебя интересуют подробности?

Лариса удивилась, почему упоминание питерской Катерины едва не испортило ей настроение. Ведь не влюбилась же она в этого Лешу? Хоть он и неплохой парень, конечно, не похож на остальных приезжих.

— Я звонил Катерине позавчера. Говорит, что в Питере скука, холод и грязь. Осень.

— Осень? Питер, насколько я знаю, осенний город. Не тянет домой-то, в грязь и холод?

— Пока не тянет. Пока можно и здесь пожить. Тем более что компания у меня замечательная. — Он погладил Ларису по плечу.

— Но-но! Что-то ты разошелся… Воспоминания о Катерине раззадорили, да?

— Пойдем, Лариса, денежки наши заберем, — улыбнулся он. — Заберем денежки и поедем устроим себе пикничок. Имеем мы право отдохнуть как белые люди, в конце концов, в стране равных возможностей?

Они направились к дому пастора. Каждый раз, подходя к нему, Алексей прикидывал, как бы он распорядился домом, окажись такой в его собственности. А как оказалось, это было вполне досягаемо, будь он полноценным американцем. Дуайт, как практически и все жители Дилона, купил свой дом в долг, взяв кредит. Выплачивать его предстояло большую часть жизни, вернее, не всей жизни, а тех золотых лет, пока он еще, что называется, был в самом соку, трудоспособен и сравнительно молод. То есть лет до шестидесяти.

Всего-то делов — полмиллиона долларов… Именно та сумма, что лежит сейчас в спальне на втором этаже. Дом был, правда, шикарный. По русским меркам, достойный какого-нибудь президента банка. Два этажа, девять комнат, три туалета, гараж с подсобкой. Вентиляция, отопление, пожарная безопасность… Однажды Алексей слишком сильно растопил камин, так сирена пожарной тревоги завыла на весь городок…

Конечно, он не стал бы влезать в долги к государству, он никакому государству не верил. Нашел бы денег, купил домик и жил-поживал вот с Ларисой хотя бы… Она нравилась Алексею все больше и больше. В ней не было взбалмошности, бесчисленных капризов, которыми украшали свою и чужую жизнь свободные от комплексов питерские девчонки. А несвободные его вообще не привлекали…

Они вошли в дом — входная дверь днем не запиралась, если дома кто-то был. Дуайт сразу вышел в прихожую с обычной своей улыбкой. Увидев Ларису, он на миг скуксился, но быстро обрел привычный приветливый вид. «Видимо, тоже профессиональное», — отметил Алексей.

— Алекс!

По тону, каким было сказано его имя, Алексей понял: что-то не в порядке. Каким бы ни был Дуайт профессиональным ритором, но если что-то нарушало привычный ход жизни пастора, он не мог скрыть волнения, раздражения и даже страха. Алексей давно уже уяснил из разговоров с ним и его друзьями, что в любом мало-мальски непривычном, выходящем за рамки распорядка, по которому жил весь городок, случае все бежали в полицию. Или, если стряслось нечто личное, — к нему же, Дуайту, который, в свою очередь, бежал или звонил в участок… Сами горожане очень редко были способны принимать жесткие, мужские решения и брать на себя ответственность. И сейчас тон пастора выдавал растерянность и был неприятным, неестественным за растянувшей губы улыбкой. «Ну сказал бы, как у нас водится: ё-моё, Леша, в чем дело? Хотя я вроде бы ничего не натворил… А то прикидывается, что все у него о’кей…»

— Алексей, мне надо сказать тебе несколько слов. — Дуайт повернулся и стал подниматься по лестнице.

— Я мигом. — Алексей посмотрел на Ларису. Та, как обычно, бывая в этом доме, словно натянула на лицо маску. — Подождешь?

— Давай, давай. Я буду на крыльце. Покурю.

— Алекс, — начал священник подчеркнуто серьезно, когда они оказались в коридоре второго этажа. — Алекс, ты давно знаешь Ларису?

— Да нет, Дуайт, мы в Нью-Йорке познакомились. По-моему, хорошая девушка. По крайней мере мне так кажется.

— Я думаю, что ты ошибаешься, Алекс. — Дуайт прошелся вдоль коридора, точно читал проповедь в воскресной школе. — Нью-Йорк — плохой город… Зачем Лариса поехала с тобой? Она хочет выйти за тебя замуж?

— Что ты, Дуайт! Мы просто друзья…

— Мои прихожане — очень умные люди. Среди них много опытных людей, повидавших мир…

«Видел я этих опытных, повидавших… В Питере бы и недели не протянули со своим опытом, со своим наивным отношением к жизни. Если уж Нью-Йорк, теплица, для них адом кажется…»

— …Они говорят, что Лариса на тебя скверно влияет.

Алексей ждал чего угодно, но не этого отеческого выговора. Кто он этому попу? Не родной сын и даже не прихожанин… Какого дьявола пастор лезет в его жизнь? В жизнь, которой он даже приблизительно не знает и понять не может.

— Все видят, какое у нее делается лицо, когда мы говорим о Боге. Все думают, что Лариса просто нью-йоркская проститутка… — Последнее слово было сказано Дуайтом чуть ли не с гордостью. Алексей уже знал эту манеру — гордиться своей просвещенностью, современностью и раскованностью, заключающейся в том, что «стыдные», как считали прихожане, слова, вроде только что произнесенного и ряда других — сифилис, например, или член, — произносятся ровным тоном как само собой разумеющееся. Мол, нет у нас запретных тем… Конечно нет, если голову спрятать в песок, а на мир смотреть через задницу… Алексей тоже постарался не менять выражения лица, а смотрел на Дуайта как бы с заинтересованностью. Внимая, так сказать. — Ты должен от нее избавиться. Мы хотим, чтобы Лариса уехала из нашего города. Пусть живет в своем ужасном Нью-Йорке.

— Дуайт, — Алексей встал со стула, — я как раз хотел тебе сказать сегодня. Мы ведь с ней уезжаем. У нас в Денвере живут друзья, которые ждут нас в гости. Лариса им звонила и договорилась. Даже неудобно, что так спешно все получилось. После Денвера я к вам еще заеду. Попрощаться… — Он говорил первое, что приходило в голову. Никаких денверских друзей, разумеется, не было, просто при последних словах пастора он понял, что не может больше оставаться в этом доме. Но обижать Дуайта не хотелось, поэтому приходилось импровизировать. — Так что мы сейчас уезжаем. — Выдохнув последнюю фразу, Алексей постарался улыбнуться так же открыто и прямо, как это делал пастор.

— Я еще не сказал самого главного.

— Да? — Он напрягся, предчувствуя неожиданные неприятности.

— К вам приходил ваш друг.

Вот это да. Слова выстрелили ему в голову, как пули. Алексею даже показалось, что он почувствовал толчки воздуха, когда они пролетели мимо.

И как следствие пролетевших у виска слов-пуль наступила контузия. Алексей перестал слышать то, что говорит ему пастор. Как же они их нашли? Что теперь будет? Неужели они настолько сильны, что вычислили их за какие-нибудь три недели… Невозможно, невозможно… Они нигде не регистрировались. Ни один человек не знал даже приблизительно, в какую сторону они поехали. Приблизительно знал Кеша, но он мертв. Да ведь и искали-то не его, имени даже его никто в Нью-Йорке не знал… Искали деньги, то есть Ларису. Как, как они их вычислили?..

— Какой друг? — переспросил он.

Дуайт смотрел на него очень внимательно.

— Алексей, ты должен рассказать мне обо всем, что связывает тебя с этой женщиной. Мне не нравится ход событий. Если у того, кто приходил, есть наш адрес, если он знает, как тебя зовут, значит, и ты его должен знать.

— Да, конечно. — Алексей не смог скрыть волнение. — А как он выглядел?

— Черный молодой человек. Сказал, что ты ему очень нужен. Заедет попозже. В городе его никто раньше не видел. И выглядит он не по-нашему. Одет и разговаривает так, как будто живет даже не в Денвере. Он с востока.

— Откуда?! — воскликнул Алексей. — С какого востока?..

— Скорее всего из Нью-Йорка…

«Ну слава Богу, хоть с этим какая-то ясность. А то — с востока…»

Он видел, как губы Дуайта шевелятся. Тот что-то продолжал говорить, но Алексей не слышал ни звука. На миг лицо пастора вдруг заслонило другое лицо. Алексей узнал его сразу — та самая вожделенная женщина из сна, который он видел в автобусе. Не сна, вернее, а бреда — не бывают сны такими яркими и чувственными.

Женщина появилась и исчезла.

— …полицию, — уловил Алексей последнее слово.

— Что-что? — переспросил он.

— Сейчас мы пойдем в полицию, — терпеливо повторил священник. Ты должен рассказать все, что знаешь про Ларису и про этого черного парня. Дилон — город спокойный. Нам ни к чему неприятности.

«Так, хватит, — подумал Алексей. — Достаточно».

— Ни в какую полицию я не пойду. С какой стати? Я приехал сюда отдыхать. В конце концов, Дуайт, ты сам меня пригласил. Разве не так?

Дуайта не смутил резкий тон Алексея.

— Да, я пригласил тебя, будучи уверен, что ты добропорядочный гражданин своей страны. Нет, я не хочу верить! Наверное, эта женщина, Лариса, замешана в какую-то очень темную историю. Она втянула тебя… Я не хотел говорить, Алекс, мне очень неудобно, все было сделано без умысла…

— Что сделано без умысла? Что именно? — Алексея охватило тоскливое чувство. Тоскливое и одновременно по-детски жуткое. Словно поймали за руку, когда он лез в чужой карман, и теперь надо объясняться. Именно не в милиции разбираться, а объясняться с родителями, друзьями… Вот как все-таки задавил его Дуайт своей этой семейственностью, культивируемой им в отношениях с паствой.

— Дети решили прибрать комнату. Это же их комната, правда?.. Парням что-то понадобилось из своих вещей. И Роберт уронил твою сумку, которая лежала на полке в шкафу. Алексей, твое право, конечно, не говорить, но я знаю, что таких денег, такого «кэша» у тебя быть не может. Откуда они? Если это деньги Ларисы, то честные люди при себе такой «кэш» не хранят. Деньги должны лежать в банке. Такой «кэш» может быть лишь у преступников…

Дуайт что-то еще говорил, но Алексей не слушал его. Он искал глазами сумку… Ее не было ни в шкафу, дверца которого была приоткрыта, ни рядом с кроватью, он нигде ее не видел.

— Вот они. — Дуайт вытащил сумку из-за кресла, на которое сел, словно внезапно его охватила усталость. — И теперь я хочу, чтобы мы с тобой вместе пошли в полицию. Я тебе верю, ты хороший парень. Но тебя могли впутать. Я знаю, какой чудовищный город Нью-Йорк и какие там страшные люди. Тебя обманули, ты не понимаешь сложности нашей жизни… Ты здесь как ребенок…

— Я не ребенок.

Алексей наклонился и схватил сумку с деньгами. Проделывая это, он заметил, что Дуайт неловко дернулся, словно стараясь перехватить лямки, волочащиеся по полу, но, поняв, что не успеет этого сделать, принял вид будто бы равнодушный.

— Алекс, я желаю тебе добра. Разумеется, ты волен поступать как тебе заблагорассудится. Но если я вижу, что дело нечисто, я действую соответствующим образом. Этой мой принцип. Наша страна так сильна и могущественна, — неожиданным пассажем продолжил Дуайт, — что все наши граждане, большинство наших граждан — законопослушны. Я последний раз предлагаю тебе пойти в полицию вместе со мной.

Алексей, отбросив сумку подальше от Дуайта, быстро запихивал вещи в кожаный рюкзак, удачно купленный накануне. Вещей было всего-ничего — рубашка, лежавшая на кровати, да пара записных книжек, куда он время от времени записывал свои впечатления, адреса магазинов, телефоны новых знакомых, дабы потом, вернувшись в Россию или просто выбрав свободный день, классифицировать эти записи.

Побросав все в рюкзак, он натянул куртку и сказал:

— Счастливо, Дуайт! Спасибо тебе, но я должен идти. Передавай Саре и детям привет и скажи, что я еще позвоню.

Не слушая больше, вернее, не желая слушать, чтобы снова не увязнуть в гипнотизирующием потоке слов пастора — ровном, грамотно интонированном, где фразы цеплялись одна за другую, — Алексей сбежал по лестнице вниз.

Лариса, как и договорились, ждала его на крыльце.

— Лариса! Пошли быстро. Обстоятельства изменились, — сообщил он. — Мы очень вовремя собрались в Денвер. У тебя в отеле много чего осталось?

— Все.

— Что — все? Документы и деньги с собой?

Лариса достала из бумажника кредитную карточку.

— Деньги у меня всегда с собой. Это ты у нас специалист по «кэшу». В отеле лишь шмотки кое-какие.

— Хорошо. — Алексей тащил ее за руку в сторону шоссе. — Уплачено там у тебя?

— А ты что предлагаешь? — Лариса состроила страшную гримасу и, кривляясь, закончила: — Рвать когти?

— Именно. Только не падай в обморок.

— Не волнуйся.

— Нас вычислили. Надо бежать прямо сейчас. Пока вокруг, — он осмотрелся по сторонам, — никого нет. А в отеле тебя уже могут ждать.

— Да кто, скажи толком?

Алексей с некоторым удовольствием отметил, что она держится хладнокровно, не паникует и не причитает. Вот уж чего он не любил действительно, так это пустых жалоб на несчастную судьбу.

Они вышли на шоссе к автобусной остановке. Отсюда на бесплатном автобусе можно было доехать до станции, находившейся в трех милях к югу, а уже там сесть на прямой рейс до Денвера. Автобуса, конечно, не было. Лариса посмотрела на расписание, висящее на столбе:

— Только через полчаса.

— Мы не можем ждать. Этот божий одуванчик, Дуайт, по моим предположениям, уже звонит в полицию. У него же там друзья, богомольцы. Сэма помнишь?

— Толстый такой?

— Да, толстый. Он начальник полицейского участка Дилона. А вот и он, кстати, легок на помине.

Метрах в пятистах из-за угла спортивного магазина вынырнул бежевый «трэк» — полугрузовой «фордик», принадлежавший Сэму. Машина явно направлялась к дому пастора.

— Видишь, это он. Сейчас Дуайт ему все расскажет, и они точно кинутся за нами. — Алексей огляделся. — Тут и не спрячешься, все как на ладони. Было бы хотя бы метро, а то стоим тут как идиоты… Или такси…

Такси в этих местах не практиковались. Что касается хичкайкерства, поездок «стопом», это тоже было уже из области истории. Богобоязненные жители Дилона очень редко останавливались на трассе, видя человека с оттопыренным большим пальцем, «стопщика», хичхайкера. Это Алексей тоже в свое время выяснил у Дуайта. Тогда он усмехался про себя, какие же эти провинциальные американцы боязливые, закрытые, опасающиеся незнакомых людей и с предубеждением относящиеся к пешеходам, бредущим вдоль хайвэя. Правда, в девяностые таких пешеходов стало крайне мало. Времена разгуливающих пешком и на попутных машинах хиппи отошли в прошлое, теперь этим занимались лишь по старой памяти, чтобы тряхнуть своим бурным прошлым, постаревшие дети-цветы или же полукриминальные бродяги.

— Давай-ка отойдем с дороги, — сказала Лариса. — Чего нам тут отсвечивать. Так, а что там ты начал про полицию?

— Дуайт видел наши деньги. Сейчас раззвонит по всему городу. И начал он, судя по всему, с Сэма. С полиции, то есть.

— Да-а, приплыли. Слушай, без машины нам крышка. В две минуты нас тут найдут. Некуда прятаться. Я никогда не любила эти вот американские городки, не скроешься здесь, как ни вертись. Обложат и схватят. Машина нужна, Леша. Если мы попадем в полицию — все, на всю жизнь будет морока. Может, и не посадят, но… Да что говорить, сваливать надо.

Алексей кивал, смотря поверх ее головы. Как он и думал, на шоссе снова показался «трэк» Сэма. На этот раз он развернулся и двинулся в их сторону. Вряд ли Сэм и Дуайт, который находился в кабине — в этом Алексей был уверен полностью, — видели их, но стоит им проехать еще чуть-чуть, и они встретятся.

Глава 7

Если бы Антону Игнатьеву сказали, что он ведет какую-то свою игру, он бы не то что удивился, но постарался объяснить гипотетическому собеседнику, что тот путается в терминах. Никакой своей игры не было — партия, начата не им и не им, видимо, когда-нибудь будет завершена, пошла не по правилам, и Антон просто пытался ее как-то упорядочить и придать ей более конкретный вид. Действительно, если уж менять правила, то хотя бы договариваться с игроками противоположной стороны, а иначе даже продолжать неинтересно. Он давно наблюдал за Мясницким, благо по роду своей работы телохранителя-консультанта был в курсе почти всех важных дел фирмы. Важных. Были и другие — те, о которых заявляла вывеска при входе в офис: «Компьютеры». Барон, как почему-то окрестил Игнатьева Мясницкий, знал, что зря Сергей Львович не использует возможности своего легального бизнеса на полную мощность, а сосредоточивает силы полностью на теневом обороте — алкоголе, наркотиках, оружии. На явном, так сказать, криминале. Компьютеры могли давать вполне приличный и гарантированный доход. Барон знал множество нищих хакеров, готовых работать за самое скромное вознаграждение, лишь бы им предоставили «крышу» и, что необходимо для грамотного и сравнительно безопасного взлома компьютерных сетей, снимали бы офисы, предоставляли нужное оборудование.

Мясницкого это не интересовало. Тянуло его на грязную работу, как-то патологически он тяготел к ней, — видимо, еще со своих русских операций привык Сергей Львович к тому, что бизнес не делается в белых перчатках. Но самое неприятное было в этом то, что Мясницкий, в силу возраста и дикого везения, которое хранило его от провалов, расслаблялся год от года все сильнее, наглел, подставлял партнеров, обманывал своих же работников, не гнушался откровенного воровства. Не своими, конечно, руками, но какая разница: приказы, вернее, указания шли от него.

Игнатьева, так же как и Мишу Рахманинова, Мясницкий подобрал в трудную минуту, предложил приличный заработок: физические данные Антона и опыт работы следователем характеризовали его с самой положительной стороны для работы в качестве телохранителя с расширенными, так сказать, полномочиями. В случае начала военных действий, которые время от времени, в небольших, правда, масштабах, приходилось вести Мясницкому с конкурентами и обманутыми им группировками, Барон становился кем-то вроде коменданта гарнизона, патронируемого Сергеем Львовичем. Гарнизон был невелик: Мясницкий жадничал и не желал расширять штат сотрудников, поэтому каждому из них приходилось совмещать несколько профессий — от киллера до курьера. Это вело, по понятиям Антона, к общему разложению и потере квалификации, но переубедить шефа не было никакой возможности. В последние годы он совсем зарвался, стал работать в основном на себя, совершенно прекратил вкладывать деньги в развитие предприятия. А это, как знал Антон из опыта предыдущей работы, в криминальных структурах последнее дело. Обычно за подобного образа действиями главаря следует смена власти в банде, как ее ни называют — группировкой, синдикатом или акционерным обществом. Рано или поздно, но подчиненные понимают, что шеф зарвался, потерял контакты и необходимый авторитет, и в лучшем случае смещают его с должности. Способы смещения просты и стары как мир — от «подставы» до физического устранения. Последнее, как правило, проще, быстрее и обходится дешевле.

Но, как известно, лес рубят — щепки летят. Игнатьев понимал, что при возможных разборках первой такой полетевшей щепкой будет он, поскольку лично отвечает за безопасность шефа и с проблемой рубки столкнется в первую очередь. Поэтому он и повел свое тайное расследование состояния дел фирмы Мясницкого потихоньку, незаметно, входил в контакты с партнерами Сергея Львовича, изучал их, ведь именно с этой стороны нужно было ждать главного удара. В основном, как он быстро понял, никто из них не претендовал на захват власти, это были мелкие группки, которые устраивало нынешнее положение дел.

Но одна фигура стала больше и больше привлекать внимание Барона — сэр Джошуа. Особенно после того, как он помог Мясницкому наладить настоящую связь с русскими партнерами. Раньше это были разовые операции, и основной оборот фирмы зависел от внутриамериканских дел. Теперь же центр тяжести смещался буквально день за днем в сторону родины. Открывался новый, гигантский рынок, неосвоенный и бескрайний, которого хватит до конца дней уж точно, а на самом деле и внукам еще будет чем заняться на бескрайних эсэнгэвских просторах.

Но большие деньги, которые полились буквально потоком с перестроечной родины, сулили и большие проблемы, подразумевали большую ответственность. Размяк, размяк Сергей Львович в Штатах, забыл о том, как легко и просто решаются в России спорные дела. Забыл, что люди там бесстрашны и злы, запамятовал, что им нечего терять, кроме своих цепей…

Барон видел, как Мясницкий теряет нюх, утрачивает интерес к делам и все больше времени уделяет удовольствиям, в то время как Джошуа Бронски переключает связи Мясницкого на себя и все глубже запускает руки в руководство делами.

Барон вел дело с азартом. Он соскучился по своей работе, настоящей, которую любил, и расстался с ней только в силу того, что не мог больше жить в России. Неприятностями обернулась для него дружба с крупными авторитетами преступного мира. Игнатьев действительно дружил с несколькими людьми, имена которых являлись для граждан Питера едва ли не нарицательными, и ничего страшного в этом не видел. В конце концов, некоторые представители городской администрации, появлявшиеся еженедельно на телеэкранах, на деле были не менее опасны для общества, а может быть, и больше.

Неожиданно роль здоровяка-телохранителя помогла ему в новом занятии. Игнатьев вообще был малоразговорчив, а имидж бодигарда накладывал на его молчаливость печать туповатости; так и воспринимали его секретарши, программисты, с которыми он встречался в офисе, передавая им какие-то бумаги от шефа; при нем назывались коды, открывающие доступ к спрятанной Мясницким внутренней информации; невдомек было персоналу, что Игнатьев мог работать в Интернете так же легко, как садовод на своем участке. Все это, а также свободный доступ во многие комнаты офиса, для других закрытые, ускорило и облегчило расследование. Он, краснея, попросил нескольких молодых ребят научить его играть в «Дум». Они, посмеиваясь, усадили его за компьютер и начали читать краткий курс «для чайников». Барон же не посмеивался, а терпеливо внимал самодовольной болтовне служащих и несколько часов после этого даже убил на дурацкую игру. Зато с официального согласия шефа мог теперь в свободное время пользоваться аппаратурой фирмы. Дома у него тоже стояла отличная «персоналка», шеф знал об этом, но думал, что Барон использует ее лишь в качестве модной дорогой пишущей машинки. Это было очень далеко от истины.

Он видел, что Мясницкий уже ходил по краю, что несколько операций проведены Бронски вообще без его ведома и последний инцидент с этим несчастным Кешей — нечто большее, чем заурядное воровство пушера. Деньги, которые они с Тусклым должны были найти, это не Кешин табаш, они предназначались для переправки в Россию, и Игнатьев уже начал докапываться даже до их непосредственного, конечного адресата.

Электронную почту Джошуа Бронски ему отследить не удалось, как Барон ни старался, прибегнув даже к помощи одного из безработных хакеров. Но тот сообщил после нескольких дней сумасшедшей работы, что теоретически можно все, а вот с практикой обстоит гораздо сложнее. До компьютера Бронски можно было, конечно, докопаться, но это требовало привлечения еще пары, как сказал хакер, специалистов и, самое главное, времени. О деньгах вопрос не стоял — Игнатьев знал: кто владеет информацией, будет владеть и деньгами, — а вот время работало против него. Но уже по тому, как был защищен Бронски, Игнатьев понял, куда ведет дорожка, начинающаяся на клавиатуре его компьютера. К тем, от кого он бежал несколько лет назад.

Несмотря на частные неудачи, картина в целом вырисовывалась. Игнатьев знал даже имя и фамилию человека, который должен был со дня на день прилететь якобы для переговоров с Мясницким об упорядочении отношений с питерским филиалом, а на самом деле, по предположениям Барона, мог вполне занять место Сергея Львовича. Досье господина Звягина ему тоже просмотреть не удалось, но это не особенно волновало Барона. «Разберемся на месте», — думал он. Главное, что хотя бы в этом он был на один ход впереди Бронски.

И все бы было хорошо, если бы не какая-то, так сказать, третья сила, неожиданно вмешавшаяся в более или менее логичную картину отношений между Мясницким, Бронски, полицией и Россией. Бронски подсиживал Сергея Львовича, заинтересовав русских партнеров его фирмой; в полиции у сэра Джошуа были свои люди, и его покрывали достаточно явно и надежно; Кеша сделал для него полмиллиона долларов, убили его по чистой случайности два придурка-наркомана, что к делу, в общем-то, отношения не имеет, разве что чуть-чуть осложняет его. Но всего лишь чуть-чуть. Но не поддающееся объяснению уже ни с какой стороны убийство этого козла Джонни было невозможно назвать случайным…

Когда они приехали к Клещу домой, заперли машину с трупом в гараже, состоялся их первый, так сказать, совместный военный совет — благо тем для обсуждения было более чем достаточно. Клещ рассказал им о том, что кто-то очень назойливо действует ему на нервы, и признался, что грешил в этом плане на Барона. Или на его команду в крайнем случае. Игнатьев даже обиделся, услышав, что ему приписывают. Он объяснил полицейскому, что сам — профессиональный следователь и если бы он хотел что-то выяснить, то выяснил бы так, что Клещ даже не заметил бы. Собственно, он и так кое-что про него знал, но не стал вводить нового своего коллегу по розыску пропавших денег в соблазн. Не хватало только споров и доказательств, кто из них круче.

С ними не было Тусклого, и Клещ поинтересовался, кто он такой и будет ли он посвящен в подробности этой встречи.

— Это мой непосредственный начальник, — сообщил Игнатьев. — В общем, ребята, слушайте, что я скажу. Мы с вами коллеги. Опыт у меня большой, а работать с русскими, как бы вы ни старались, у вас не получится. Вам необходим консультант. Я хочу предложить себя. Тем более что я знаю, где искать все концы.

— Какие концы? — спросил Клещ. Он начинал запутываться в этой истории. Сначала им нужно было просто найти убийцу Кеши. Теперь вместо убийцы они получили еще один труп, девчонка исчезла в неизвестном направлении.

— Ну почему же в неизвестном? — спросил Барон после рассуждений Макдональда. — Очень даже в известном. В направлении Денвера они исчезли. И я подозреваю даже, что знаю телефон, по которому их можно разыскать.

Недавно из Питера пришел факс для Мясницкого, в числе прочего там был телефонный номер с пометкой «Дилон». Сопоставив направление бегства девчонки с деньгами и номер, пришедший для Бронски, Барон вполне допускал, что беглецы находятся именно там. Но это нужно было проверить.

— У меня есть один парнишка, — сказал Игнатьев. — За небольшую плату он может выяснить, где находятся наши русские с бабками. Я его в курс дела вводить не буду, не волнуйтесь. Просто слетает на самолете в Денвер, поводит там носом — как и что — и сообщит сюда. Он мне должен, так что я с ним смогу договориться. Спишу долг в счет будущих гонораров, хе-хе.

— Послушайте, Барон, у меня есть ощущение, что вы чего-то недоговариваете. — Клещ внимательно посмотрел на этого странного русского. — Хотя бы про этого вашего, как его, Тусклого… начальника. Он, кстати, кем был в России?

— У него был собственный бизнес.

— Жулик? У вас ведь это называется бизнесом?

— Нет, в случае господина Рахманинова вы ошибаетесь. Мистер Рахманинов настоящий бизнесмен, в каком-то смысле идеалист, даже можно сказать. Родись он в Америке — цены бы ему не было.

— Так в чем же проблема?

— Долго объяснять… А вам не кажется странным сам факт нашей беседы? Полицейский на равных беседует с бандитом, соболезнует несчастной судьбе сбившихся с пути граждан… Нарушаете профессиональную этику, коллега. — Барон усмехнулся.

— Слушайте, Барон… Или как вас звала в детстве матушка?

— Хм. — Барон улыбнулся. — Меня можно звать господин Игнатьев. Или Антон. Энтони.

— Энтони, разве вам в России не случалось по долгу службы нарушать ваш Уголовный кодекс?

Игнатьев закинул голову назад и уперся взглядом в потолок.

— Ну-у… — протянул он. — Если бы я его не нарушал, я бы, наверное, не довел до конца ни одного дела. До успешного конца, разумеется.

— Так почему же у вас возникают вопросы ко мне? Я с вами общаюсь исключительно в интересах дела…

— А мне кажется, что в интересах дела вы сейчас должны выбирать на глобусе место, где будет приятнее провести отпуск. Мне кажется, что вы, исходя из собственных интересов, стремитесь найти русскую барышню… Простите, если я заблуждаюсь.

— Энтони. — Клещ потянулся. — Знаете, что я бы сейчас мог сделать? Арестовать вас, не сходя с этого места. Откуда в вашей машине труп, вы объясните в участке.

— Не будьте идиотом, коллега. Кстати, хорошо, что напомнили. Беднягу надо бы вывезти из вашего гаража.

Клещ едва не спросил: «Куда?», но вовремя спохватился. Наверняка у русского все подготовлено для такого рода работы.

— Когда вернетесь, Энтони? — Клещ смотрел на Барона, словно оценивая его и прикидывая, на что он может сгодиться.

— А зачем? Мы все обсудили. Я отправляю своего паренька в Денвер, после чего нам остается по нашему русскому выражению, сидеть ровно и ждать. Короче говоря, я буду держать с вами связь.

— Скажите, неужели вас не интересует, кто все-таки убил Джонни?

Барон вдруг ответил неожиданно нервно:

— А вы что, можете мне это сказать? Нечего голову ломать. Они сами к нам придут. Я, например, готов к встрече. Вам тоже советую держать палец на курке. Эти ребята шутить не любят. Не любят. Хотя и шутят пока. Всего доброго!

— Слушай, Клещ. — Таккер вернулся в комнату, закрыв за Бароном дверь, ведущую из дома в гараж. — Все же не пойму нашей с тобой выгоды от этого дела. Найдем мы русскую, Барон получит свои деньги — и что? Это же наркодоллары, по закону мы должны их арестовать, повязать русского гангстера…

— Получить награды, пойти на повышение…

— Ну, если по уму, то так.

— Соображаешь, Таккер. Я всегда знал, что ты умный мужик. Иначе бы не втянул тебя в это дело. Барону тоже ведь противно пахать на своего шефа… Как ты думаешь, если бы он работал у нас — вышел бы из этого толк?

— По-моему, в России у него навсегда отбили охоту к работе в полиции. Это — волк-одиночка, убежденный криминал. К сожалению, его нужно сажать. Жаль, конечно, парень толковый.

— Положим, до «сажать» еще далеко. Деньги в сумке, девчонка, которая, возможно, вообще случайно замешана, убитый Кеша — это все мелочевка. При помощи Барона можно выйти на главные силы — на Мясницкого, на крупные оптовые каналы. И тогда уже мы будем ставить условия.

— Кому?

Клещ прищурился:

— Таккер, ты обратил внимание, какой у Энтони склад ума? Математический. Он все просчитывает. Интересно, играет ли он в шахматы? Думаю, играет, и играет неплохо. Он очень логично мыслит. Но я тоже кое-что могу. В общем, по-моему, даже Энтони не подозревает, куда ведет эта лесенка. Милашка, это такая высота, на которой невозможно достать. И если мы на нее вскарабкаемся, то диктовать будем всем. Всем, понимаешь? Начиная с майора Гринблада. Впрочем, я думаю, что нужда в общении с ним у нас быстро отпадет.

— Ты хочешь стать мафиози? — Таккер лениво зевнул. — Не ожидал.

— Не валяй дурака. Если бы я хотел стать мафиози, то давно бы уже им стал. Нет, парень, я идеалист. Я хочу их уничтожить. — Глаза Клеща заблестели. Он повторил, смакуя крепкое, живое слово: — У-нич-то-жить.

— А их денежки прибрать себе? — так же лениво продолжил Таккер.

Клещ улыбнулся:

— Ну это мы поглядим… Сэнди! — Он повернулся в сторону кухни. — Сэнди, мы будем ужинать, наконец?

Шустрый был обрадован неожиданным предложением Барона. Списать должок за то, чтобы прокатиться на халяву в Денвер, — что может быть лучше? Получив деньги на билет, он долго выбирал рейс и в конце концов сэкономил несколько баксов за счет комфорта и времени вылета. Через два часа после того, как статуя Свободы исчезла из иллюминатора, он уже двигался к автовокзалу в столице ковбоев — Денвере. Когда Шустрый был здесь последний раз, проходило традиционное родео. Город был наводнен красношеими бугаями в широкополых «стетсонах», вызывавших у Шустрого легкую ухмылку. Толчея стояла невообразимая. Эти деревенские остолопы со своими толстыми супругами и идиотами-детьми, глазевшими по сторонам так же, как и родители, толпились в дешевых магазинах, бродили по супермаркетам. Это были именно их клиенты — у всех на загорелых лбах было словно написано: «Булворт».

Единственная их прелесть заключалась в том, что все как один расплачивались наличными. Хрустели новенькими сотенными, аккуратно прятали в карманы толстые, распухшие от денег бумажники. Что, собственно, и требовалось Шустрому. В те дни он отменно погулял по магазинам ковбойской столицы…

Дорога до Дилона заняла около часа. Шустрый не успел даже соскучиться, вспоминая свои денверские похождения и предвкушая их продолжение после выполнения работенки.

Это задание тоже оказалось плевым делом. Он быстро нашел нужный адрес. Пройдя по Мэйн-стрит, огляделся и понял, что здесь ему делать нечего. Совершенно пустынное место, глухая деревня!.. Эх, почему сейчас не зима? Зимой здесь было удобно работать, как на Центральном железнодорожном вокзале в Нью-Йорке. Столько же туристов, такая же суета… Правда, любители горнолыжного спорта были людьми большей частью цивилизованными украсть у них что-то из кармана было не так-то просто. А с кредитными карточками Шустрый работать не любил — слишком рискованно. Вечерами, «откатав» свои ежедневные сорок долларов — плата за день лыжных развлечений, — они со своими подружками забивали все местные ночные бары под завязку. В общем, зимой в горах было тоже довольно широкое поле для деятельности, с единственным минусом — лыжные городки были очень маленькие и долго на одном месте задерживаться бывало опасно. День-два, а на третий, если уже что-то выгорело, надо сваливать. Да. Зато был и плюс — хоть городки и маленькие, но их много.

Работенка была поручена плевая — всего-навсего отыскать Алекса, чей адрес дал ему Барон. Все вышло как нельзя лучше. В дверях дома появился хозяин и сказал, что ни Алексея, ни какой-то еще Ларисы сейчас нет. Смотрел, правда, жутко подозрительно, но с тем же успехом он мог подозрительно смотреть в задницу любому быку с денверского родео. Шустрого не смутишь взглядом этой кедровой деревенщины. Главное он узнал — здесь действительно живет Алексей из России и при нем, правда где-то в другом месте, но в этой дыре, его подружка по имени Лариса.

Шустрый поблагодарил мнительного хозяина и отправился к ближайшему телефону-автомату, чтобы побыстрее сбросить с себя груз ответственности и начать отдыхать. Он собирался задержаться здесь на несколько дней. Не в Дилоне, конечно. Не любил он все-таки эти траханые горы. Нет, он снова спустится вниз, в Денвер, и там расслабится на полную мощность. Нью-Йорк все-таки утомляет со временем.

Барона дома не оказалось. Шустрый перезвонил по номеру его машины и, отчитавшись, понял, что угодил кредитору. Теперь было можно гулять сколько душе угодно. Он намекнул об этом Барону, и тот, чуть подумав, сказал, что даже к лучшему, если Шустрый останется ненадолго в Денвере.

— На всякий случай, — попросил Барон, — проконтролируй, чтобы вокруг этого дома, вернее, вокруг этих ребят не было особенного шума. Если вдруг что-то случится, сообщи немедленно. Но это так, если что-то вроде скандала возникнет, специально нос не суй в их дела. Будет тихо — тоже хорошо. Все, пока…

Затем Шустрый направился в ресторан, где пообедал, ловя на себе все те же подозрительные холодные взгляды редких посетителей, зашедших поболтать с хозяином или со служащими заведения. Местные жители обычно обедали дома и сюда приходили в основном для того, чтобы выпить стакан минеральной воды, обменяться деревенскими новостями. Вода со льдом в Америке денег не стоит… Незнакомый чернокожий в это время года, как уяснил Шустрый, был для Дилона таким же событием, как война в Ираке или женитьба Чака Берри на несовершеннолетней кузине.

Он вышел на улицу и направился к автобусной остановке. Двигаясь по тротуару, Шустрый различил звук, мешавший воспринимать эту деревеньку такой, каковой она является на самом деле — пустынной, ленивой и замкнутой, чем-то вроде феодального поселка. Звука этого до сих пор слышно не было. Он усиливался — сначала был просто гул, отдаленный и неконкретный. Теперь шум, в котором чувствовалось что-то родное, городское, жесткое, приближался, переходил в жужжание, рев и скрежет. Шустрый оглянулся и застыл в восхищении, граничащем с испугом. Он с детства любил подобные зрелища настолько, что тело его покрывалось гусиной кожей.

С запада по дороге катилась черная гремящая волна, словно поток нефти, загнанный в русло хайвэя, влетел в пределы города. Сотня или больше тяжелых мотоциклов и несколько открытых машин шли торжественно, словно кто-то невидимый принимал этот парад. Они приближались с каждой секундой — одетые в черную кожу, бородатые, в темных очках. Наверняка в армаде, несущейся по шоссе, были и женщины, но издали они все казались в человеческом понимании бесполыми. Пришельцы с другой планеты, поди определи, кто из них мужчина, а кто — женщина.

Алексей резко вырвал свою руку из Ларисиной ладони и кинулся на шоссе.

— Что ты? — только успела она крикнуть и увидела мотоциклы. Она физически ощутила, какое раздражение вызывают они у всего города, несмотря на то что улица была почти пустынна. Ну да, пешеходов здесь вообще мало. Они даже в церковь за два квартала на машинах ездят. Лариса будто слышала глухое ворчание, раздающееся из-за сверкающих витрин магазинов, баров, парикмахерских, прачечных, из-за кружевных «хэнд-мэйдовских» занавесочек жилых аккуратных и одинаковых домиков, словно сошедших со страниц детской иллюстрированной книжки.

Кавалькада рокеров двигалась на пределе разрешенной скорости, но очень точно выдерживала этот предел так, чтобы вызывать бессильное бешенство у всех притаившихся на трассе полицейских машин со «спидганами» — шестьдесят, ни дюймом больше, а здесь, в городской черте, и вовсе двадцать миль в час. На переднем мотоцикле был укреплен флаг — красно-сине-бело-черно-желтый — это те цвета, которые бросились Ларисе в глаза с первого взгляда, на самом деле их было значительно больше. Волосы всадников — по-другому их было как-то и не назвать — развевались как этот самый флаг впереди, разукрашенная сталь мотоциклов словно переходила выше — в разноцветную роспись кожаных курток. Высоко задранные колени, блестящие вытертой кожей крепких штанов, казались продолжением конструкции машины, которая, в свою очередь, выглядела как живой самостоятельный организм. Такие вот сюрреалистические ассоциации мелькнули у Ларисы при виде неожиданного байкерского парада. Будь побольше времени на размышления и не такая опасная ситуация, то можно было бы продолжить цепь образов. Но сейчас ей было не до художественных оценок рокерского имиджа.

Алексей вылетел на дорогу почти под колеса несущихся прямо на него мотоциклов и замахал руками, что-то крича. «Трэк» с полицейским и Дуайтом тоже остановился. Оба преследователя выскочили из кабины, размахивая руками так же, как Алексей. «Что у них, радио, что ли, нет, у этих полицейских? — машинально удивилась Лариса. — Действительно, если хотят задержать кого-то, вызвали бы подмогу по рации…»

Мотоциклы обтекали прыгающего перед ними Алексея, чудом не задевая его. Лариса различила в глубине кавалькады ярко-голубой «кадиллак», набитый бородачами в темных очках, производивших вид начальства этой банды. Слово «начальство» вряд ли подходило компании в «кадиллаке». Но определение «главари» тоже не вязалось с ними — уж больно они имели серьезный вид.

«Кадиллак» замедлил ход и остановился, игнорируя общее движение, прямо посреди дороги. Едущие сзади мотоциклисты не выказали обычного в таких случаях недовольства. Они продолжали движение, корректно обходя застывший на осевой линии автомобиль. Передний бампер машины при торможении едва не ткнулся Алексею в колени. Лариса видела, как он подбежал к сидящим внутри бородачам. Те не проявили никакой внешней активности. Кажется, они даже не прервали беседу во время неожиданной остановки и вроде бы вообще не обратили внимания на выросшего перед машиной парня.

Алексей продолжал что-то кричать, обращаясь к пассажирам «кадиллака», указывая рукой на «трэк» с полицейским и пастором, на Ларису, потом вперед, в направлении движения рокеров. Бородачи не смотрели на него, может быть, что-то и отвечали, но Лариса не различала никакого изменения выражения на их многозначительных, заросших щетиной лицах. Наконец он повернулся к ней и замахал рукой, зовя к себе.

Каким-то непонятным образом они оказались рядом на заднем сиденье голубого «кадиллака», хотя со стороны Ларисе казалось, что туда не то что человеку, даже детской кукле поместиться уже невозможно. Но ничего, поехали. Оглянувшись назад, она увидела, что на шоссе за ними следовал только все тот же злосчастный пасторско-полицейский «форд». Все мотоциклы ушли вперед, и теперь «кадди», как буркнул шофер, догонял своих более легких и вертких собратьев.

— Все, — отдуваясь, сказал Алексей. — Дальше общайся с ними ты. У них такой чудовищный сленг, что я вообще ничего не понял.

— А что ты им сказал?

— Что-что… Правду сказал. Показал на этот чертов грузовик и сказал, что это местная полиция нравов за нами гонится. Пастор там, то-се… Они и сказали — садись. Вот, мы сели, теперь твоя очередь их убалтывать.

Лариса осмотрелась. Компания, сидевшая в машине, состояла из шофера, бритый затылок которого торчал из-под черной кепки, надетой козырьком назад, рядом на переднем сиденье развалился необъятных размеров бородач в джинсовой жилетке на голое тело, сплошь покрытое синими, красными и черными линиями татуировок, сплетающихся в самые замысловатые и тонкие узоры, великолепный орнамент. «Хорошо бы посмотреть на него, когда он совсем голый», — отметила она и покосилась налево. Кроме Ларисы и Алексея на заднем сиденье уместилось еще трое: седой старикан — именно так, не пожилой мужчина, не старик, а СТАРИКАН — в черной кожаной наглухо застегнутой куртке, в шляпе-стетсоне, в кожаных же штанах и высоких ковбойских сапогах. Старикан был могуч. Пожалуй, физически он мог быть и посильнее толстяка, расплывшегося на переднем сиденье. Худой как скелет, но с широкой костью, с необъятным размахом плеч. Коленные суставы железными шарами выпирали из-под блестящей черной кожи обтягивающих худые ноги штанов. Широкие, словно лопаты, кисти рук, так же как и плечи толстяка, покрывали татуировки. Лицо старого рокера, изрубленное морщинами и шрамами, было черно от загара. Видно, во многих переделках он побывал за долгую свою жизнь. Бок о бок с ним сидел молодой человек с короткой аккуратной стрижкой. Если бы не кожаный наряд и черные очки, такой парень вполне мог бы выйти в обеденный перерыв из дверей какой-нибудь нью-йоркской конторы, прогуляться, подкрепиться в ближайшем ресторанчике и, вернувшись в офис, засесть за компьютер отслеживать курс акций на бирже.

Третий сосед с появлением гостей вынужден был сползти на пол и сидел там как-то хитро, чуть ли не узлом завязав ноги. Это был миниатюрный китаец с блестящими черными волосами, схваченными сзади в хвост, свисающий до самой поясницы.

— Меня зовут Лариса. — Она первым делом сочла нужным представиться, а там уж посмотреть, как будут развиваться события.

— Покойник, — с неожиданной доброй улыбкой мгновенно ответил с переднего сиденья толстяк. Он ловко повернулся и с ног до головы оглядел новых соседей. — Хорошая девка. — Констатировав вслух этот факт и не обратив никакого внимания на Алексея, он снова вернулся в исходное положение, предоставляя любоваться своей спиной, похожей на броневую плиту.

— Престон, — сощурив глаза, сказал китаец. — Это, — он кивнул на старикана, — Биг-Бен. Он вам все равно сам ничего не скажет. А тот, — последовал кивок на «клерка» в солнцезащитных очках, — Фокусник. Не смотрите, что он хмурый такой. Фокусник может разные штуки откалывать — ухохочешься…

— Заткнись, — лениво ответил Фокусник. — По асфальту размажу, гнида.

«Кадиллак» выехал за пределы Дилона и увеличил скорость, быстро нагнав процессию и снова заняв свое место среди мотоциклистов.

— А меня представлять не нужно? — басом спросил водитель и повернул голову назад. Лариса с удивлением обнаружила, что бритый наголо шофер с низким и хриплым голосом оказался женщиной. Она в общем была даже красивой — с большими серыми глазами, с тонкими чертами лица. Несколько портили впечатление татуировка на правой щеке — синий череп, и золотое колечко, продетое сквозь верхнюю губу.

— Смотри на дорогу, девочка, — строго сказал китаец Престон.

— Миранда, — игнорируя замечание и не поворачивая головы в сторону движения, сказала бритая красотка. — А ты заткнись. — Она посмотрела Ларисе в глаза и подмигнула: — Лариса… Нью-Йорк?

— Точно, — ответила Лариса, начиная беспокоиться. И было из-за чего — они ехали со скоростью никак не меньше шестидесяти, а Миранда упорно не желала смотреть вперед. Она даже облокотилась на сиденье, сидя вполоборота к Ларисе, и только одной рукой небрежно удерживала руль.

— Я была пару раз в Нью-Йорке, — продолжила Миранда. — Мудацкий город. А ты не воняй. — Она взглянула на Престона. — Я свое дело знаю. О-па! — Она сняла руку с руля, оставив машину без управления, перегнулась назад и взъерошила волосы китайца.

Алексей наблюдал за сценой с вытаращенными глазами. Кроме него, волнения, кажется, никто не испытывал. Старикан Биг-Бен ткнул его локтем под ребра и, вытащив из внутреннего кармана куртки длинную черную сигару, спросил:

— Огня нет?

Стараясь соблюдать правила игры, Алексей, с трудом уняв непрошенную дрожь в руках, щелкнул своей «Зиппо» перед лицом старика. Тот прикурил, выпустил облако душистого дыма, взял зажигалку из рук Алексея и стал рассматривать, вертя ее в своих, как Алексей успел почувствовать, железных пальцах.

— Говно, — оценил Биг-Бен зажигалку «Зиппо», купленную Алексеем в Гостином дворе, и выбросил ее на дорогу. Миранда зааплодировала, затем наконец отвернулась от них и занялась «кадиллаком». — Держи. — Старик протянул Алексею прибор, очень мало похожий на его уже навсегда утраченную аккуратную блестящую маленькую зажигалку, которой он так гордился в Питере. Прибор был размером почти с ладонь. Исцарапанный, мутный металл не отражал даже солнца. — Вот настоящая вещь. — Биг-Бен затянулся сигарным дымом, потеряв всякий интерес к беседе, еще не успевшей начаться.

Алексей сунул подарок в карман с таким чувством, что легко отделался.

— Что там у вас стряслось с полицией? Скучно ехать, расскажите-ка. — Покойник опять повернулся лицом. — Трахаться, что ли, нельзя в этом сраном городе? Давайте подробно, люблю такие истории…

— Деньги есть? — прервал его Фокусник.

— Есть, — неуверенно ответил Алексей.

— Давай сюда. — Фокусник, не глядя, вытянул руку и раскрыл ладонь перед носом Алексея.

«Питер — город портовый», — многозначительно усмехаясь, говорили его друзья да и сам он у себя на родине. Наездами вроде этого Алексея было не удивить. Обыкновенная проверка «на вшивость», все ясно как Божий день. Сейчас главное — не потерять лицо и правильно себя повести. Он полез в задний карман джинсов и вытащил оттуда истертые, рвущиеся на сгибе десять тысяч рублей, которые таскал в кармане с Питера. Случайно осталась эта купюра, и, выдержав вместе со штанами две или три стирки, купюра перекочевала в ладонь Фокусника.

— Что за черт? — Он разглядывал купюру. — Это что за говно?

— Покажи. — Престон выхватил у него бумажку. — О!!! Русские бабки! Ты что, русский, парень?

— Да. — Алексей счел за должное особенно не распространяться, а предоставить говорить хозяевам машины.

— Иммигрант? — продолжал допрос китаец.

— Нет. Отдыхаю.

— Ну вот, — захихикал Престон, — парень приехал в Штаты потрахаться, а его наша полиция гоняет. Ничего, мы это дело поправим. Миранда тебя полечит…

— Иди в жопу, — равнодушно отозвалась Миранда.

— Ничего. — Покойник похлопал Алексея по плечу. — Мы вам устроим такой отдых, что тебе и не снилось…

Глава 8

Они беседовали почти час. Звягин с первых фраз понял, что господин Бронски, сэр Джошуа Александр, является здесь кем-то вроде Якова Михайловича в Петербурге. Это было ясно даже не из того, что он говорил, а из того, как сэр Джошуа выговаривал слова, как смотрел на собеседника, вставал, садился, закуривал, — любое его движение говорило о давней причастности к клану хозяев, владельцев, господ.

Звягин умел отличать внешний понт от действительной власти, которую ох как не любят выставлять напоказ те, кто действительно ею обладает. У Бронски это было. Ну и, конечно, то, что услышал Александр Евгеньевич, было весьма интересным.

Надо сказать, что его предположения подтверждались с каждым словом, выскальзывавшим лениво из тонких губ сэра Джошуа. Очевидным становилось то, что Звягин не ошибался, когда говорил Тане, чтобы она привыкала к Америке. Исходя из сегодняшней беседы, не одну неделю и, вероятно, даже не один год им предстояло теперь пробыть в стране равных возможностей. Прав был Звягин и тогда, когда думал про себя, что эта операция — последнее его большое дело. Уж больно велик был риск, шансов остаться в живых тоже «не куча», как он любил выражаться, — слишком уж высоко тянулись ниточки дела, которое вел Бронски, слишком большая ответственность ложилась на непосредственных исполнителей, одним из которых и должен был стать Звягин. Да что говорить — уже стал. До беседы с Бронски еще можно было уйти в тень, хотя крайне сомнительна была в этом случае удача, но попробовать все же было можно. Теперь уже нет. Слишком много имен назвал сэр Джошуа, слишком очевидна стала для Звягина связь между государственными структурами США, России и теми, кто держал руки непосредственно на наркотиках. В руках их держали те, кто сидел наверху, а первичное звено — те, кто именно «держали руки на», таскали чемоданы с героином и «кислотой», — и представлял здесь Бронски. Связь с правительством была и раньше очевидна Звягину — иначе он бы и не разыскивал в свое время Сумского, — но теперь она персонифицировалась, стала ясной и понятной. С такой информацией жить так просто нельзя. Ее нужно либо отрабатывать, либо с ней умереть, причем очень быстро.

— Я знаю о вас, Александр Евгеньевич, достаточно для того, чтобы говорить с вами начистоту. С господином Сумским мы давние партнеры, и я в курсе всех его дел. Так вот. Вы, наверное, будете удивлены, но речь пойдет о вашем, вернее, одном из ваших недругов.

Звягин подобрался, словно перед боем, чуть-чуть, — так, чтобы было незаметно американцу, — задержал дыхание.

— Речь пойдет, — продолжил после короткой паузы Бронски, — о некоем господине Лебедеве. — Он пристально посмотрел в глаза Александра Евгеньевича, наблюдая за реакцией на свои слова. Судя по выражению его лица, Бронски остался удовлетворен тем, как Звягин воспринял это сообщение.

— Так вот. То, где он находится, ни для кого из нас не секрет. В данный момент в Берлине. Он отдыхает, снимает в ночных клубах мальчишек, ест, пьет, гуляет, одним словом. Вам, насколько я знаю, господин Лебедев досадил серьезно. — Лишь при этих словах Звягин не сдержался, и глаза его приобрели ледяной мертвый блеск.

Джошуа чуть ли не с испугом отметил, что взгляд у этого русского дай Бог каждому. Не позавидуешь тому, на кого этот господин Звягин вот таким взглядом будет смотреть дольше секунды, которую выдержал-таки Бронски, — одно мгновение только сверкали глаза Звягина холодным бешенством, потом быстро приняли обычное внимательное выражение.

— Но и мы пострадали. — Джошуа на всякий случай отвел глаза. Не хотелось ему опять проваливаться в бездонную яму звягинских зрачков. — На господине Лебедеве сходились самые разные наши направления. Не все, конечно, и, в принципе, не жизненно важные, но терять их из-за одного человека нам бы не хотелось. Но и с этим вопросом мы можем разобраться, это просто дело времени. Разобраться с этим можно. Как? — Он стал загибать пальцы. — Можно пустить дело на самотек. Это самый неудовлетворительный и долгосрочный вариант. Что касается его работы с антиквариатом и вообще произведениями искусства, то его клиенты, сообразив, что покупатель исчез, начнут киснуть, а мы выведем на них своего человека. Другое дело, что придется долго налаживать связи — нам не известны все, с кем он работал. Придется по-новой строить рынок сбыта… Это займет чересчур много времени… Вариант второй — напрямую надавить на господина Лебедева и заставить его выложить все карты на стол. Маловероятно, что он на это пойдет. Даже если, как принято в России, ставить на живот электроутюг. Все основано на личных отношениях Лебедева с его клиентурой. Третий вариант — устранение Лебедева. Сумской настаивал именно на третьем варианте, но потом понял, что выгоды от этого ровным счетом никакой. У Лебедева имеется приличный капитал, и я подумал, что неплохо было бы эти деньги вложить в наше дело. Не помешала бы пара-тройка миллионов, хотя наверняка у него найдется и больше. Если Лебедев разберется со всей своей недвижимостью в России и Германии, неизвестно, сколько набежит. Этим в основном вы, господин Звягин, и будете заниматься в первую очередь. Попутно я бы хотел, чтобы вы курировали поиски денег, предназначенных для отправки в Россию. Как вам уже известно, исчезли полмиллиона долларов наличными. Их розыском занимаются два достаточно опытных человека, но ваш авторитет в такого рода делах вселяет в меня уважение. Поэтому я даю вам карт-бланш. Ваши полномочия ничем и никем не ограничены. Кроме меня. Я — ваш непосредственный и единственный начальник. Сумской в наши дела не суется — ему хватает возни в России. Я иногда удивляюсь, как он справляется? Там ведь царит полный хаос…

— Справляется, — рассеянно ответил Звягин на риторический вопрос сэра Джошуа. — Меня интересует вот что: с чего я могу начать разработку Лебедева?

— Безусловно, исходные документы вы получите сегодня же. Надеюсь, что быстро во всем разберетесь. Вы же, в конце концов, по образованию филолог…

Осведомленность сэра Джошуа действительно впечатляла. Значит, сильно он был здесь нужен, если этот господин так тщательно ознакомился с его, Звягина, прошлым. Вот узнать бы, что он думает насчет его будущего…

— Здесь, в Нью-Йорке, проживает некий господин, имеющий косвенное отношение к нашему делу. Зовут его Давид Ревич. Вы, Александр Евгеньевич, знакомы с его сыном.

Звягин наморщил лоб и мгновенно сообразил, что это…

— Иван?

— Да, Иван Давидович Ревич. Он работал на Лебедева, был врачом. Я не знаю, как у вас с ним разворачивались отношения…

— Знаю, знаю я этого парня. Встречались.

— Очень хорошо, очень хорошо, — успокаивающе оборвал его Бронски. — Так вот, вы должны встретиться с господином Ревичем-старшим и убедить его поговорить с Лебедевым — они старые друзья, и с этой стороны господин Лебедев подвоха не ждет, — поговорить и предложить ему войти в его дело. В его, я подчеркиваю. Ваше имя, как вы понимаете, звучать в переговорах не должно. Как вы убедите Ревича — это ваши проблемы. Можете его шантажировать, можете применять физическое воздействие, как угодно. Важен результат. Конечно, речь не идет о таких вариантах, что Лебедев сразу все свои деньги вложит в наши акции. Вернее, не в наши, а… Ну, в общем, это не очень интересно. Я от вас ничего не скрываю, обычная биржевая афера, ничего такого особенно умного в комбинации нет — просто, выражаясь языком простым, опустим мы нашего господина Лебедева, и все. Он даже и не поймет, откуда ветер дует. Это уже наша забота, у нас есть хорошие ребята, профессионалы своего дела, вы их видели. Один из них — господин Айвен Николсон, который вас встречал.

— А, да-да. Видел. Он не произвел на меня впечатления делового человека.

— Молод? Да, согласен. Но голова у него умнейшая. Мечтает стать компьютерным гангстером мирового масштаба. Ну а мы ему помогаем как можем. Вот господин Лебедев для него будет лакомым кусочком. Это, впрочем, я повторяю, дело техники. Сейчас на повестке дня у нас — господин Ревич. Разберетесь с ним — сразу переключайтесь на поиски денег, в вашем ведении будут господа Барон и Рахманинов.

— Мне говорили, что должны состояться переговоры с Мясницким…

— Безусловно, они состоятся. Но чуть позже. Вы сами поймете, когда в этом возникнет необходимость. И вообще, не думайте на эту тему. Всему свое время. Ну, — он подошел вплотную к Звягину, — вы произвели на меня крайне приятное впечатление, господин Звягин. Надеюсь, что наше сотрудничество не будет иметь характер эпизодический. Впрочем, время покажет. Документы получите у секретаря. — Он протянул руку для пожатия, и Звягин почувствовал, что она у этого холеного аристократа вполне крепкая.

— Ну что, все вчетвером полетим? — Барон расхаживал по комнате широкими хозяйскими шагами.

Клещу не нравилось, что как-то само собой так вышло, что Энтони стал негласным вожаком их команды. Он, Таккер и тот, кого Энтони назвал своим начальником, — Рахманинов — тоже русский, но вполне американизированный гангстер, неприметный с виду, но явно себе на уме, — сидели в гостиной Клеща и разрабатывали стратегический план захвата сбежавшей с деньгами девчонки. Вдруг Клещу стало смешно — четверо взрослых мужиков, двое из которых полицейские, и далеко не самые тупые в Нью-Йорке, двое гангстеров, тоже пошиба явно выше среднего, ломают головы, как найти в Америке какую-то несчастную иммигрантку, пусть и с прытким русским приятелем.

— Ладно, Энтони, хватит суетиться. — Клещ встал с кресла. — Теперь наш ход. В Дилоне, говоришь? Очень хорошо. Завтра эта девчонка будет перед нами, а послезавтра мы вместе с ней будем снова в Нью-Йорке. Если бы майор не лез в это дело, нам бы и лететь туда не пришлось. И так бы взяли их, просто по звонку. Ну ладно. Кстати, Энтони, если не секрет, куда вы дели труп?

— Какая разница? Его не найдут, на этот счет можете быть спокойны. Значит, брать их решили вы. Знаете, у меня есть предчувствие, что так просто у нас не выйдет…

Барон вдруг словно потерял лицо, речь его стала прерывистой, неуверенной. Он почему-то огляделся по сторонам, посмотрел на стены. Потом резко поднял голову и сделал шаг в сторону, словно ожидал, что сверху на него что-то должно упасть.

Клещ и сам ощутил странное беспокойство, которое очень быстро переросло в страх. Он постарался сосредоточиться, чтобы найти причину своего нового состояния, которое напоминало панический ужас. Барон умолк, продолжая озираться. Таккер сидел совершенно бледный, вцепившись в подлокотники кресла. Рахманинов весь сжался, словно у него схватило живот, по белому, как у Милашки, лицу, градом катил пот.

— Господа, — дрожащим голосом выдавил Таккер, — не лучше ли нам выйти на свежий воздух?.. — Он вдруг вскочил и бросился к дверям.

— Стой, стой, дурак! — закричал Барон, но Милашка уже был в прихожей.

Клещу показалось, что потрескивают стены и потолок его дома, готовые в любую секунду обрушиться вниз и похоронить их всех. Он физически почувствовал на плечах тяжесть перекрытий, увидел, как крошатся его кости, лопается кожа, раскалывается череп и мозг разбрызгивается по Полу бурой липкой лужей. Стоять на месте стало решительно невозможно.

— Энтони, что происходит? — спросил он, стараясь оставаться хотя бы внешне спокойным, но голос прозвучал против воли слабо и нерешительно.

— Брюс, Брюс! — Барон весь дрожал. — Что ты чувствуешь, Брюс? — Он впервые назвал Клеща по имени. — Мне кажется, я схожу с ума!

Клещ слышал, как в прихожей Таккер возился с замком, — видимо, руки Не очень-то слушались напарника.

— Черт его знает, бред какой-то…

— Это не бред. Михаил, ты как?

— Херово… — Несмотря на ужас, почти целиком овладевший его сознанием, Барон отметил, что Рахманинов, никогда прежде не употреблявший бранных слов, сейчас позволил себе это. — Я считал, что в Нью-Йорке землетрясений не бывает… — продолжил дрожащим голосом Михаил.

— Стоп! — Барон прикрыл рукой глаза. — Парни, соберитесь! Внимание! Таккер! — снова заорал он в прихожую. — Таккёр, не двигайся! — Он кинулся к входной двери, которую Милашка наконец ухитрился открыть. — Не выходи на улицу!

Таккер, распахнув дверь настежь, не слушая Барона, выскочил на крыльцо и тут же, точно подломившись в коленях, рухнул назад, звонко стукнувшись головой о пол прихожей. Барон, прижавшись к стене, увидел, что во лбу Милашки чернела аккуратная дырочка.

— Всем сидеть на месте! — заревел Барон.

С неожиданной для его массивного тела легкостью он нырнул ласточкой через ступени крыльца. Впрочем, неожиданными его движения были только для Клеща. Рахманинов помнил, как здоровяк вел себя во время нападения на них черной шпаны.

Клещ пребывал в полной растерянности. Впервые в жизни он не знал, как действовать. Неуверенно шагнув в прихожую, он увидел лежащего на полу напарника и словно протрезвел. Так же как и Барон несколько секунд назад, он прижался к стене — в Таккера стреляли с позиции прямо напротив распахнутой двери, это было очевидно. Так же очевидно было и то, что Милашка мертв. Отверстие от пули в центре его лба не оставляло никаких сомнений.

В глазах Клеща все плыло, но вид мертвого Таккера, как ни странно, вернул его к действительности, заработали, видимо, профессиональные рефлексы. Одновременно пропал душный, липкий страх, мучивший его и путающий мысли. Выхватив пистолет, Клещ осторожно выглянул на улицу.

— Назад! — тотчас раздался крик Барона. — Иди в дом!

Барон откуда-то сбоку словно ввинтился в дверной проем, захлопнул дверь и, перешагнув через Таккера, направился в комнату. Клещ, сбросив с себя последние остатки этого истинно мистического наваждения — он не мог подыскать другого определения, так как видимых причин для паники, пока они сидели в комнате, не было никаких, — проследовал за ним. И то — Таккеру все равно уже ничем не поможешь, живые должны думать о живых…

— Лоханулись мы, ребята, ох купили нас по дешевке… — Энтони выложил на стол пластмассовую коробку, чьим-то сильным ударом сплющенную сбоку. Она была размером чуть меньше пачки от стирального порошка. — Вот какую пилюлю нам подложили.

— Что это? — Михаил и Клещ подошли к столу.

— Не знаю точно, я с такими вещами еще не сталкивался. Какая-то новая разработка. Думаю, что это самодельный генератор инфразвука. В принципе, о них уже давно пишут, но на практике… Психологический террор это называется. Если бы ты, — Барон посмотрел на Рахманинова, — если бы ты не сказал про землетрясение, я бы и не сообразил так быстро… Вернее, все равно оказалось поздно. Но теперь-то что уже… Так вот, один из эффектов инфразвука…

— Да знаем, знаем, — оборвал его нетерпеливо Клещ. — В замкнутом пространстве у человека создается ощущение, что стены сейчас рухнут, наступает беспричинный ужас… Да, хорошо, что я не один. Симптомы у всех пошли одинаковые, вот ты и врубился. Молодец!

— Хм, а был бы ты один, мог бы сейчас сам там лежать… — Барон посмотрел в сторону прихожей. — Может быть, сейчас там бы и лежал вместо твоего друга. Худо дело. Я-то, грешным делом, не очень верил твоим рассказам про мудацкую слежку за твоим домом. А теперь, судя по всему, психологический террор перешел в физический.

— Что предпримем? — спросил очухавшийся Рахманинов. — Нужно же что-то делать!

— Что-что? — Барон продолжал смотреть на лежащего Таккера. — Сваливать отсюда надо. Мы пока даже не знаем, откуда ждать следующей атаки. С неизвестностью бороться глупо. У них сейчас все преимущества. Так что рвем когти в Денвер, ребята. Брюс, — он положил руку на плечо Макдональда, — я тебе очень сочувствую, но это — наша работа. Я, к сожалению, знаю, что такое — терять напарника. Ставь в известность полицию и уходим. У меня есть такая думка, что полиция, если нас с Мишей здесь застукает, тут же и арестует. Эти ребята, — он кивнул в сторону входной двери, — не дураки. У них комбинации наверняка многоходовые.

— Мистика какая-то, — пробормотал Рахманинов. — Занесла нас нелегкая.

— Никакой мистики, — отрезал Барон. — Обычная уголовщина. Нам бы разок увидеть их личики, дальше будет значительно проще. Все, парни. Пошли.

Звягина разбудил телефонный звонок. Таня, лежащая рядом, проснулась одновременно.

— Алло! — В Питере он привык к неожиданным ночным звонкам, но то было в Питере. Здесь же, после беседы с Бронски, ему стало казаться, что работа будет хоть и сложной, но с каким-то оттенком респектабельности, не внешней, питерской, — настоящей. Под респектабельностью Звягин подразумевал хотя бы нормированный, так сказать, рабочий день. Во всяком случае, возможность спокойно спать по ночам.

— Господин Звягин? Прошу прощения за столь поздний звонок, но дело срочное. Сейчас за вами заедет Айвен. Вы должны немедленно приехать ко мне. Вместе с женой. Убит Мясницкий. Ситуация выходит из-под контроля. Еще раз извиняюсь, но вам придется пожертвовать отдыхом…

— Таня, одевайся. Вот черт! Который час?

— Половина пятого утра. — Таня смотрела на него с испугом. — Что случилось, Саша?

— Нам нужно вместе с тобой срочно ехать к шефу. Собирайся быстрее. Убит Мясницкий — тот, с кем я должен был вести переговоры от имени Сумского. — Он уже натягивал брюки. — Похоже, начинается передел власти, мать их… Жалко, что так скоро. Я еще не успел толком разобраться, кто есть кто. Не перепутать бы. И оружия нет, провались все к чертям…

Спустя двадцать минут в дверь позвонили. Звягин открыл и впустил Николаева, хмурого, заспанного. В руке у него был плоский и, судя по всему, увесистый кейс.

— Здравствуйте, господа. Вы готовы?

— Привет, привет. Что, едем? — Звягин разглядывал Айвена. Спеси в нем, после того как Звягин обнаружил и разбил телекамеру, явно поубавилось.

— Одну минуту. — Николаев положил на стол кейс и открыл его. — Это для вас. — В кейсе кроме толстой пачки документов лежали два полицейских револьвера и две коробки с патронами. — Разрешения. — Николаев вынул из внутреннего кармана пиджака две маленькие книжечки. — Пока рекомендую ими не светить. Америка — страна бюрократическая. Чтобы спокойно ходить по улицам с оружием, еще предстоит миновать массу формальностей. В общем, оружие можете использовать лишь в экстремальном случае. Считайте, что оно у вас полулегально…

— Не волнуйся, Ваня. Нам не впервой. — Звягин осмотрел револьверы. Зарядив оба, протянул один Тане, второй сунул себе за пояс. Надел пиджак, поправил перед зеркалом галстук, одернул манжеты рубашки. — Двигаемся, а, Ваня?

— Вы, между прочим, зря веселитесь, — сказал Айвен уже в лифте, покосившись на странную улыбку, чуть искривившую тонкие губы Звягина. — Веселого мало.

— Понимаю, Ваня. Просто у тебя ширинка расстегнута. Извини.

Николаев покраснел, привел брюки в порядок и больше за всю дорогу не проронил ни слова.

Сэр Джошуа в витиевато-вежливом стиле долго рассказывал им о последнем дне Мясницкого. Информация была достаточно полная: Бронски уже побеседовал с половиной сотрудников фирмы, общавшихся с шефом, благо весь день тот находился в офисе своей компьютерной фирмы.

— Под вечер у него был неизвестный посетитель, зарегистрировавшийся как Майкл Берд, представитель какой-то религиозной общины, вернее, даже не религиозной, а оккультной. Он записался на прием на прошлой неделе, вид имел вполне респектабельный. Его секта, или, как Берд отрекомендовался, община, хочет завести плотные контакты с Россией — ну, очередные миссионеры, потрошители кошельков верующих налогоплательщиков. Вы же, наверное, знаете эту схему? Вкратце, — отвечая на отрицательные движения головами Айвена и Звягина, пояснил Бронски, — система до смешного примитивна, да и что еще эти аферисты от религии могут придумать? Сплошное надувательство. Собираются пожертвования, на них устраивается миссия в какую-нибудь Богом, как они считают, забытую страну. Обычно миссия выколачивает себе серьезные налоговые льготы, большинство пожертвований вообще идет наличными деньгами и не фиксируется нигде. Надо ли говорить, что стоимость экспедиции не идет, как правило, ни в какое сравнение с собранной суммой. Но для успеха предприятия, как и в любом бизнесе, нужна серьезная реклама. Здесь жадничать нельзя, они понимают, что рекламы никогда не бывает много.

Вот этот, с позволения сказать, деятель, говорил об Интернете, о русских сетях, о предоставлении полиграфических и еще каких-то там услуг в обмен на услуги по сбору информации непосредственно в России, так как в силу бедности и общей технической отсталости многие религиозные общества в этой стране не имеют выхода в Интернет. В общем, вся беседа, как и любая беседа Мясницкого с посетителями, записана — он сам давно завел такой порядок, если были интересные предложения, он потом анализировал их на свежую голову… Так вот, посетитель ушел, ни о чем конкретно не договорившись, они перенесли встречу на следующую неделю, чтобы более детально обсудить все, — деятель хотел что-то там еще купить, поставлять в качестве благотворительности компьютеры бедным общинам в России, в общем, обычная чушь. А Мясницкий после его ухода попросил принести в кабинет кофе, попил, послушал музыку у себя в кабинете, а потом взял да и сиганул из окна на асфальт. Ну, как вы понимаете, всмятку. Да если бы и не сразу, то все равно бы не выходили его — пожилой все-таки человек, сердце уже не железное… Да, что интересно — мы проверили рекомендательные письма этого оккультного джентльмена — все они чистая липа. Рекомендации от каких-то несуществующих организаций, от давно обанкротившихся фирм, от одного банкира, который сейчас в сумасшедшем доме на излечении… Обычно такого рода бумагам у нас не придавали значения. Мясницкий рано или поздно принимал всех, кто записывался на прием, просто долго нужно было ждать. И правильно, весь его штат набран из людей безо всяких письменных рекомендаций. Вот мне и кажется подозрительным этот господин. Не знаю отчего. В словах Берда не было ни угроз, ни скрытого шантажа, никаких намеков ни на прошлое, ни на будущее. Чисто деловая, скорее даже местами бестолковая речь дилетанта, желающего урвать деньжат. Он оставил свой адрес — естественно, мы проверили — такого дома в Нью-Йорке нет. Вот я и думаю, нет ли здесь какой-либо связи. И это вопрос, как ни странно, Таня, к вам. Я знаю от Сумского, что вы обладаете некоторыми способностями в психиатрии, скажем так, — возможно, вы нам поможете?

— Если он говорил об электронной почте, то адрес в Интернете, наверное, оставил? — спросил Айвен.

Сэр Джошуа досадливо отмахнулся, прерывая дальнейшие расспросы молодого компьютерщика.

— Мы, конечно, по этому пути вам, Айвен, даем зеленый свет. А вы, Таня, скажите, можете ли вы сделать по этому поводу какие-либо комментарии?

— Ну разве что комментарии.

Звягин посмотрел на нее и остался очень доволен.

Таня не выказала никаких признаков удивления осведомленностью Бронски о ее способностях Впрочем, он сам почти полностью передал ей содержание своего разговора с новым начальством.

— Кроме комментариев, боюсь, ничем не могу помочь. Нужно бы взглянуть на кабинет…

— Это хоть сейчас. Там никто ничего не трогал, пойдемте поднимемся и посмотрим.

— …И послушать запись разговора с этим господином Бердом.

Она смотрела на распахнутое окно в кабинете Мясницкого. «Господин Берд. Берд. Птица, по-русски». Ей казалось, что она сейчас нащупает ниточку, связывающую таинственного посетителя с самоубийством Мясницкого.

Включите, пожалуйста, запись!

Джошуа внимательно следил, как Таня прикрыла глаза и стала медленно покачивать головой. Разговор, записанный на пленке, продолжался двадцать минут. Все это время она не двигалась, слушала молча, не шевелясь. Только голова ее по-прежнему покачивалась в такт речи Берда. Тот говорил по-русски с небольшим английским акцентом — американец во втором поколении, как он представился. Впрочем, исходя из того, что все его бумаги оказались фальшивками, и это вызывало большие сомнения.

— Что скажете? — спросил Джошуа, выключив замолчавший магнитофон.

Таня открыла глаза и посмотрела на Звягина. Он вдруг увидел на лице жены беспомощное, детское выражение.

— Саша, дай, пожалуйста, сигарету.

Он протянул ей «Мальборо», щелкнул зажигалкой. Сэр Джошуа пристально наблюдал за каждым движением.

— Мне нужно подумать. Сейчас я ничего вам сказать не могу. Каких-то подозрительных моментов я не заметила. Если вы предполагаете, что имел место гипноз, то мне кажется, вы заблуждаетесь. Либо их ранее связывали какие-то отношения, которые Мясницкий скрывал и не обозначил даже сейчас, либо этот Берд вообще не замешан в случившемся. Почему вы склонны считать, что это — убийство?

— Мне так кажется, — просто сказал Джошуа.

— В любом случае мне нужно подумать, — повторила Таня.

— Хорошо. — Взгляд Бронски утратил цепкость и смягчился. — Тогда не смею вас больше задерживать, господа. Может быть, в скором времени что-нибудь прояснится. Извините за беспокойство. Днем я вас жду здесь, вернее, не здесь, конечно, а у меня — на втором этаже, для инструктажа. Айвен, голубчик, вы не будете столь любезны, чтобы доставить наших гостей домой?.. Кстати, сегодня решится вопрос с вашей личной машиной. — Он одними глазами улыбнулся Звягину.

— Конечно, сэр Джошуа. — Айвен шагнул к дверям. — Пойдемте, господа?

Когда они вернулись обратно, ложиться спать было уже поздно. Таня принялась варить кофе, Звягин присел рядом, за кухонный стол, закурил.

— Таня, мне показалось, ты его узнала?

— Кого?

Звягин удивленно поднял брови.

— Со мной ты, надеюсь, можешь быть откровенной? Кто такой Берд? Я же заметил, как ты побледнела, когда он заговорил.

— Мне страшно, Саша. — Она поставила джезву на стол. — Я даже себе боюсь в этом признаться… Да, я узнала голос. Это невозможно. Я видела, как он разбился. Он был мертвый, совсем мертвый!..

— Кто, кто мертвый?!

— Маратик. Он выбросился из окна, с пятого этажа. На Васильевском. Я тебе не рассказывала, потому что думала…

— Что это меня не касается?

— Можно сказать и так. И потом, мне слишком тяжело было лишний раз вспоминать. Я думала, все позади. Но Берд… Если бы я не видела своими глазами труп Маратика, я сказала бы, что это он. — Она помолчала. — За всю свою жизнь я лишь однажды встретила человека, который столь виртуозно владел искусством гипноза, чтобы заставить другого покончить с собой. Все, что об этом пишут в прессе, все, что показывают по телевизору, — журнальчики, так называемые научно-популярные передачи, — чистая спекуляция. Девяносто девять процентов тех, кто занимается экстрасенсорикой, гипнозом и другими видами воздействия на психику, — шарлатаны. Я уже не говорю про кодировки и тому подобные глупости. Это все липа. Чтобы достичь такого уровня воздействия, надо обладать совершенно особыми данными. Ими владеют считанные единицы. Я в недоумении, Саша. Понимаешь, голос очень похож. Маратику по плечу было такое, но я еще раз говорю — его нет в живых. В этом я уверена на все сто процентов. Каким бы он ни был талантливым человеком, упасть с пятого этажа на асфальт, раскроить себе череп, сломать позвоночник и остаться живым — не в его силах. Я же видела, как он лежал, я в этом кое-что понимаю. Чудес, Саша, не бывает. И Маратик не был чудотворцем. Но даже если допустить… Как он мог в Америке оказаться? С фальшивыми рекомендациями… Секта какая-то… Нет, это просто совпадение.

— Я не верю в совпадения, — задумчиво сказал Звягин.

— Но ты же знаешь, что вообще существует несколько морфологических типов людей, что многие люди похожи друг на друга как родные братья, похожи и внешне, и голосом, и манерами. Я не о двойниках говорю — о модификациях…

— Знаю, конечно. И все равно, я не верю в банальные совпадения. Жизнь меня научила, что их не бывает. Точно так же, как и чудес.

Звягин прихлебывал кофе, молча. Нет покоя, даже здесь заносит его в какие-то очередные передряги. И этот Бронски — определенно он был растерян сегодня. Убийство явно не входило в его планы. Кто-то еще, значит, претендует на долю в фирме. Александр Евгеньевич был почти уверен, что рано или поздно Бронски устроит так, что ему, Звягину, пришлось бы принять дела от Мясницкого, — Сумской в Питере говорил об этом. Выходит, загадочный господин Берд и с ним рано или поздно будет искать встречи. Вполне возможно, что очень скоро. А он-то уже расслабился, решил, что на горизонте спокойная жизнь замаячила. Как же… Жди.

— Птица! — вдруг воскликнула Таня. — Не смогу успокоиться, пока не увижу этого Берда. Птица… Один представляется птицей — другой после этого как птичка вылетает в окно.

— Ты все же считаешь, что между Бердом и смертью Мясницкого есть какая-то связь? — Звягин и сам почему-то был в этом уверен, просто ему хотелось развеять сомнения. В Танин здравый смысл он всегда верил.

— Во всяком случае, ее нельзя отрицать. Один раз прослушав запись, сложно делать определенные выводы. Известных мне приемов внушения не было, но вполне могут быть в арсенале Берда и те, о которых я ничего не знаю. Необходимо тщательно проанализировать беседу, В любой методике существуют стандартные ходы. Если найти их, то появится ключ к разгадке, все станет яснее и проще. Тогда и самого Берда можно будет попробовать вычислить. Не все так плохо.

— Я разве сказал, что все плохо? По-моему, ничего страшного с нами не происходит. Смерть Мясницкого — не наша проблема. У нас есть другие дела.

Дел действительно было достаточно, и все скорее приятные, чем отягощающие. Главное — это разработка «подставы» этого подонка Лебедева. «Сволочь, — думал Звягин. — Это же надо, сколько лет работали вместе… а так банально и подло он со мной обошелся. Изнасиловать жену — что уж может быть гаже? Впрочем, чего еще от пидора ждать? Ну ничего. Нужно, — думал Звягин, — суметь занять такое положение, приобрести здесь такой статус, стать настолько нужным, чтобы ко мне не предъявили, во всяком случае, официальных претензий, когда я прикончу ублюдка». В том, что он убьет Лебедева, Звягин не сомневался. Сначала, конечно, выполнит задание Бронски — работа есть работа, — а потом спокойно и с удовольствием прикончит сволочь. И пусть кто-нибудь попробует ему слово сказать. Это — первое. Второе — поиск пропавших денег. Задача, возможно, более сложная, ведь он не знает страны, не знает, где искать беглецов, но зацепка — дилонский адресок — у него имеется. Это — печка, от которой можно плясать. Ничего, найдутся и деньги.

Чем больше проходило времени с последней, не самой удачной питерской операции — той, лесной, где погиб в кровавой разборке его приятель Железный, тем меньше злости оставалось у Звягина на Трофейщика, сорвавшего им все дело. Вернее, операция не сорвалась, просто пошла иным путем: деньги оказались в других руках. Звягин не остался внакладе, но первоначальный план парнишка им все же сломал. Шустрый мальчик, ничего не скажешь. Звягин сравнил его мысленно с надутым Айвеном Николаевым — сравнение вышло не в пользу последнего. Питерский этот паренек отлично вписался бы в его команду, думал Александр Евгеньевич. Хотя кто их разберет, этих новых молодых людей… Странные они. Иногда Звягин, при всей его лихой жизни и боевом опыте, полученном за время пребывания в самых разных бандитских группировках, поражался жестокости и полному отсутствию осторожности молодняка. Совсем зеленые подростки запросто могли из-за паршивой десятки забить на улице до смерти какого-нибудь несчастного, могли резать людей на куски за ерунду. Все эти паяльники в задницу, утюги на живот — все это ведь молодежь ввела в обращение. Звягин мог пристрелить человека, но проделывать такие штуки — увольте… С другой стороны, какие-то немыслимые принципы вдруг проснулись. Этот, из леса, тоже, похоже, был принципиальный. Такого в банду втянуть — еще постараться надо… А боец из Трофейщика, конечно, мог неплохой получиться. Опыта, правда, маловато. Везло ему просто, могли его при первой встрече в лесу укокошить, но получилось так, что парень вывернулся, а потери понесли в конечном счете они. Между прочим, Таня на него какие-то виды имеет. Неужели хочет в упряжку Сумского запрячь? Нет уж, лучше он, Звягин, сам им займется. Жалко мальчишку. Так хоть польза от него будет. А у Сумского сделают из него банального стукача да и шлепнут потом по ненадобности где-нибудь в подворотне…

— Таня, слушай-ка. — Прервав размышления, Звягин повернулся к жене. — Как ты смотришь на то, чтобы слетать в Колорадо? Адрес-то у нас есть… Сначала выясним, там ли объект. Аккуратно провентилируем, наведем справки…

— Не спугнем? Парень-то не дурак.

— Не дурак. В противном случае интереса к нему бы не было.

— Кстати, об интересе. Чего Якову Михалычу от Трофейщика нужно?

— Яков Михалыч все под себя гребет. Он сам не знает, что ему нужно. Есть все, а хочется еще больше. Куда уж вроде — вся страна его, — нет, подавай еще… На этом, мне кажется, они все и погорят.

— Они — это…

— Бывшая партноменклатура. Новые их съедят.

— Новые — это кто?

— Да тот же Джошуа. Сумской ведь сейчас занят работой с этими националистами, сошедшими с ума на своей русской идее. Он и сам начинает мыслить их категориями. А Джошуа — у него ведь вообще нет национальности. В том смысле, что он — настоящий гражданин мира. Бронски не ограничивает себя ни идеей, ни нацией, ни географией. И таких много, и в Питере сейчас вовсю работают такие люди. Я, кстати, такое отношение к жизни поддерживаю, другое дело, что у них все это идет в свете ограбления не одной отдельно взятой страны, а всего мира.

В дверь позвонили.

— Да что сегодня за утро такое сумасшедшее? — Звягин пошел открывать и снова увидел стоящего на пороге Айвена. — Ну что на этот раз случилось? — спросил он у Николаева, выглядевшего смущенным. — Кого еще убили? Могу я, наконец, с женой спокойно поговорить?

— Александр Евгеньевич, я понимаю, вы устали. — Звягин заметил, что тон Николаева, прежде высокомерный и ленивый, хотя и вежливый — не подкопаешься, — изменился и стал печально послушным, смиренным. — Вам нужно срочно принимать дела. Правление компании решило, что вы должны занять место Мясницкого. Работа не может стоять.

Звягин, обернувшись, посмотрел на жену.

— Что-то больно быстро у вас кадровые вопросы решаются. Но в общем, я готов. Я ведь, дружище, — он хлопнул Николаева по плечу, — за этим сюда и приехал.

Айвен улыбнулся:

— Вы извините, и вы… — он посмотрел в глубь квартиры, ища взглядом Таню, — и вы тоже. Я вас немного за других принял сначала. Думал, обыкновенные, извините, хамы. «Новые русские».

Звягин слушал Николаева внимательно, но в комнату все еще не приглашал.

— …А вы вполне интеллигентные люди, — продолжал Айвен.

— Из чего такие выводы?

— А ни из чего. Такие вещи просто чувствуются. Я к вам присмотрелся за это время: как вы разговариваете, как отдыхаете… — Он смущенно запнулся.

— Ничего, ничего, продолжай, Ваня. А за камеру разбитую, я же сказал, вычтете из моего жалованья.

Сводя весь разговор к шутке, Николаев заметил:

— Из жалованья теперь вы, я думаю, будете у меня вычитать… По своему положению в фирме…

— Ваня, пройди-ка на кухню, выпей с нами кофейку, заодно расскажешь нам о городе. Мы же здесь так еще ничего толком и не поняли. А дела я принять успею, ничего тут у вас не произойдет. А что до моего нового положения, то… Я, Ваня, не люблю быть начальником. Не умею. Лучше считай, что мы с тобой партнеры. Тем более что одно дельце у нас будет сейчас напрямую с тобой связано. Вернее, с твоей профессиональной смекалкой.

— Какое дельце?

— По компьютерной части. Одного персонажа надо обмануть немножко. Сумеешь?

— Мне нужна подробная информация… — Щеки Николаева вспыхнули, глаза азартно блеснули.

Звягин понял, что этот парень вовсе не безнадежен, как показалось сначала. Просто скучает без настоящего дела. А работать, видимо, любит. Ишь, как встрепенулся.

— Все будет, всему свое время. Работы предстоит нам с тобой столько, что скучать будет некогда. Тебе кофе с молоком?

— Черный. И покрепче, — весело ответил Иван Николаев. — Мне это американское пойло, которое они называют кофе, уже в горло не лезет.

— Мы всегда пьем крепкий, — сказала Таня, ставя чашку для гостя. — У нас так принято. По-другому не бывает.