Троянская война: эпос и история

1. Троянский конь

Древность неисчерпаема, потому что современность движется. Возможно ли новое прочтение литературного памятника, который досконально известен уже почти три тысячи лет и о котором написаны десятки тысяч книг и статей?

До раскопок Шлимана Троянская война считалась перелицовкой мифа о борьбе богов природы. Затем сто лет она воспринималась как историческая реальность, а сейчас, после более детального ознакомления с археологическими памятниками и письменными источниками Древнего востока, снова отходит понемногу в область вымысла. на месте одного удачного похода вырисовывается череда попыток ахейских вождей захватить область проливов — северо-запад Малой Азии, закончившаяся полным провалом. Так сказать, «Илиада» навыворот.

В реальном Илионе, каким он предстает в результате трех многолетних кампаний археологических раскопок, нет ни малейших свидетельств ахейского разгрома и оккупации. Есть только микенская керамика, прибывшая в результате торговли, ее не больше 1 %. ни стрел, ни жилищ ахейцев нет. Из исторических документов соседей (хеттов) мы знаем, что ахейцы никогда не захватывали этих мест. Греки поселились здесь в VII веке, первые греческие пришельцы стали бывать здесь, возможно, в VIII веке. Вот значительно южнее, на том же западном побережье Малой Азии, ахейцы захватили колонии — Милет, Эфес, Колофон. но не в Троаде. [И как раз во второй половине XIII века, когда, согласно традиции, должна была состояться Троянская война, ахейское население даже в Милете сменяется, как показали раскопки Нимейера (Niemeyer 1999: 154), хеттским — именно с середины XIII века. При Тудхалии IV (V) ахейцы исчезают с анатолийской сцены (Latacz 2003:286). Снова они появятся здесь только после развала Хеттской империи ок. 1175 г., а начиная с 1100 г. возобновится и греческая колонизация Милета].

Реальное историческое поражение ахейцев явно не вяжется с победным славословием Гомера. Но возьмем в руки «Илиаду» и «Одиссею». Прочтем их повнимательнее — так, как историки уже давно прочли надписи Рамсеса II о битве с хеттами при Кадеше. Там за пышными самовосхвалениями проступали кое-где горькие факты: египтяне не ожидали нападения, «воины бегали, как овцы», «преступление моих воинов и колесничих, которые бросили меня», «эта далекая страна лицезрела мою победу... когда я был один... и ни единого возницы не было у меня под рукой», «ничтожный царь страны Хатти» направил отборных воинов на пленение фараона, «но я ринулся на них» и... пробился из окружения — «сам, без пеших воинов и колесничих». Потом подошли египетские резервы, и после нового боя египтяне отступили — теперь уже в порядке. Такая вот победа...

Обратимся же к Гомеру. Чем оканчивается повествование об осаде Илиона в старшей из двух поэм, «Илиаде?» По сути, ничем. «Илиада» не описывает взятие и разгром Илиона. Лишь «Одиссея», составленная позже, а также другие поэмы троянского цикла — «Малая Илиада», «Разрушение Илиона» — рассказывают о том, как завершилась Троянская война. И как же она завершилась?

Ахейцы, простояв под Троей-Илионом девять лет, на десятый год (конечно, мифическое число) вынуждены были снять осаду и, вернувшись на корабли, отплыть. по логике, это и есть конец, и этот конец — поражение.

Но эпический певец не может с ним примириться. И вот появляется (приставляется сбоку) совершенно сказочный эпизод с Троянским конем — прощальным даром данайцев городу (Maczewski 1909; Knight 1931; 1933; Andersen 1977; Абаев 1984). Они-де лишь притворно примирились с поражением, а ночью вернулись, уповая на свою военную хитрость. И она дала успех.

Вставной характер этого эпизода виден уже из того, что в окончательном тексте «Одиссеи» соединены две, очевидно, сначала существовавшие отдельно версии. Деревянный конь, доставленный в город, был «начинен» «лучшими из ахейцев», которые ночью вышли из него и бросились на спящих троянцев. Этого вполне достаточно для овладения воротами изнутри и успешного прорыва. Но, сверх того, троянцы, чтобы протащить огромного коня в город, разобрали крепостную стену (ворота были слишком низки), и греки, вернувшиеся на кораблях, смогли пройти в Илион сквозь пролом в стене. Но ведь в таком случае начинять коня воинами даже и не нужно было.

По обеим версиям, стена не была пробита осаждавшими и не взята ими с боя. А вот наличие готового пролома в стене примечательно. Проницательный австрийский ученый Фриц Шахермейер, анализируя эпизод с троянским конем, напомнил, что конь — животное, посвященное Посейдону, его воплощение. А судя по расшифрованным табличкам микенской письменности, у ахейских греков именно Посейдон, а не Зевс, был главой пантеона, и он же был главным богом Ионийского союза тех греческих городов Малой Азии, в которых завершалось формирование гомеровского эпоса. Посейдон отвечал у греков за землетрясения (которые объясняли движением воды под землей). Он «сотрясатель земли». По Гомеру, Посейдон — страстный сторонник ахейцев, враг Илиона. Память о страшном землетрясении, разрушившем стены шестого города на холме Гиссарлык в XIII веке (сейчас некоторые ученые относят это землетрясение ко второй половине XII века), по мнению Шахермейера, еще была жива в Троаде VIII–VII веков до новой эры (Schachermeyr 1950).

Тут не все гладко. Эпическая легенда в этом эпизоде не упоминает Посейдона, весь же замысел приписывает Афине, которая и заботится о его исполнении: насылает змей (священных животных богини) на жреца Лаокоона и его сыновей за то, что жрец призывал троянцев низринуть деревянного коня с обрыва и даже ударил в него копьем. Лаокоон с сыновьями, опутанные змеями, — любимый сюжет скульпторов с тех пор. Но вот конь — действительно священное животное Посейдона.

Шахермейер хотел объяснить гомеровский рассказ о победе ахейцев ссылкой на землетрясение. Но, видимо, память о землетрясении, если она сохранялась, лишь подсказала, как ввести победу в повествование о реальности, в которой победы не было.

2. Предчувствия

В «Илиаде» не раз повторяется предсказание, звучащее в переводе Н. Гнедича так: «Будет некогда день, и погибнет священная Троя» (в греческом оригинале — Илион). Это предсказание не должно удивлять, коль скоро по сюжету всего троянского цикла война все-таки завершается взятием Илиона-Трои.

Удивительно другое: вся «Илиада» густо насыщена зловещими предчувствиями ахейцев относительно их собственного грядущего поражения, эти предчувствия — всего лишь по нечаянности неубранные остатки начального повествования, следы исторической реальности.

Во второй песни «Илиады» Зевс посылает вождю ахейцев Агамемнону вещий сон о скорой победе греков над троянцами, но сон этот «Илиада» называет обманным. В восьмой песни Афина, смиряясь перед волей Зевса, хранящего от беды Илион, уверяет:

Ей вторит Гера, в точности повторяя эти строки (VIII, 464–468). Над волей всех богов, включая и Зевса, у Гомера стоял рок. Ему

это в восьмой песни. В двадцатой песни Зевс говорит об Ахилле: «Сам я страшусь, да судьбе вопреки, не разрушит он Трои». Судьбе вопреки! Это можно понимать так, что не Ахиллу суждено разрушить город, но можно и так, что вообще не судьба ахейцам дождаться гибели города. Второе толкование согласуется с речами Агамемнона и Ахилла. Агамемнон говорит в девятой песни:

всё это истолковывается обычно как художественные приемы, предназначенные оттенить бесстрашие Диомеда, спорящего с Агамемноном, и значение Ахилла. резонное толкование, и оно было бы единственным и достаточным, если бы отблески грядущего поражения не были так многочисленны и не складывались в систему, охватывающую помыслы всех в «Илиаде» — героев, богов и судьбы. Эта глубинная система проступает сквозь славословие ахейским героям и перечни их побед.

3. Возвращение

Мы можем только догадываться, какими были реальные экспедиции ахейских вождей под стены Илиона и Трои, сколь непохожими на эту великолепную победную эпопею. Но современники и сородичи участников знали, с чем те возвратились. И встретили соответственно. Уже в «Одиссее» Фемий пел пирующим женихам Пенелопы о «печальном (плачевном, злосчастном) возвращении ахейцев» из-под Трои. Из хода дальнейших событий, донесенных преданием, явствует, что участники войны вернулись отнюдь не победителями: тех встречают не так.

Сразу по взятии города братья Агамемнон и Менелай рассорились по пустячному поводу — решая, когда отплывать, и разделились. Флот Менелая и его спутников первым отплыл к ближайшему острову, и там от них откололся одиссей — вернулся к Агамемнону. У следующего острова новая ссора развела Менелая с Нестором и Диомедом. С каждым отделились его корабли. Флот рассеялся.

Главный вождь коалиции Агамемнон вместе со своими сподвижниками был убит сразу же по возвращении, его жена досталась новому царю, и власть в Микенах перешла к другой династии. Менелая занесло в Египет, и он много лет не мог попасть домой. Диомед, второй после Ахилла герой коалиции, тоже, вернувшись, нашел у своей жены нового супруга. Они посягнули на его жизнь, а он прибег к защите алтаря Геры, затем отбыл в изгнание в Италию. Меда, жена Идоменея, царя Крита, также не сохранила верности мужу. Одиссей, царь Итаки, не мог попасть домой; на его жену и трон претендовали соседние царьки или вельможи. Многие герои похода — Мопс, Амфилох и другие — предпочли вообще домой не возвращаться. Еще за год до окончания войны они ушли в поход на юг и осели на берегах Малой Азии, Сирии и Палестины. Коалиция рассыпалась, и это было как бы прелюдией к страшной картине гибели всего ахейского мира.

4. История в эпосе

Героический эпос — вообще очень специфический жанр, и происхождение его далеко от формирования исторических записей (Пропп 1955; 1962; 1968). В нем слились мифологические сюжеты с легендами (Мелетинский 1963). Для героического эпоса вообще притягательны военные поражения своего народа. В эпосе они преодолеваются тем, что, оставаясь трагическими, преобразуются в блистательные победы. При этом реальным историческим зерном может послужить и незначительный эпизод, если он оказался чувствительным для национального самолюбия и пришелся на критический период истории, на эпоху катастрофы, когда духовное преодоление кризиса остро необходимо.

«Песнь о Роланде» (XII век) обращается к незначительному эпизоду войны Карла Великого — истреблению посланного им отряда басками в Ронсевальском ущелье в 778 г. Поэма подменяет христиан-басков арабами-сарацинами и дополняет эпизод всесокрушающим отмщением Карла сарацинам. В сербском эпосе центральное событие борьбы с турками, катастрофическое поражение от турок на Косовом поле, отсутствует, зато воспевается взятие юнаками Стамбула — событие, которого никогда не было.

Киевская Русь успешно сдерживала напор печенегов и половцев, хотя порою терпела и поражения в борьбе. Но эти враги забыты народом, и богатыри фольклорного князя Владимира Красное Солнышко воюют только с чудовищами и с татарами. О татаро-монголах осталась тяжелая память. Орда победила, и на столетия установила свое иго, но в русских былинах киевские богатыри всегда побеждают. Русский богатырь хватает татарина за ноги и побивает им, как булавой, татарское войско. Куда махнет он татарином — там улица, махнет другой раз — переулочек. А татарского ига вроде и не было.

Все компоненты такого же творчества налицо и в эпосе о Троянской войне: дальний романтический поход, сведенный в легенде из нескольких реальных и пришедшийся на конец «золотого века» ахейской экспансии. Правда, это был один из многих подобных маршрутов (ахейцы нападали ведь и на Египет, на Кипр, на хеттов), но именно этот напор окончился неудачей! А сразу же за тем — «Темные века» греческой истории, эпоха потрясающей национальной катастрофы, крушение основных центров, общий упадок культуры, когда само выживание и сохранение народа было поставлено под вопрос.

Можно спорить о том, сколь важным было поражение под Илионом в действительной истории Эгейского мира и смежных регионов. Но оно явно было чувствительным для национального самолюбия и, главное, пришлось на самую грань эпох. Тяжелые воспоминания о постыдной неудаче терзали участников экспансии, заставляли их снова и снова возвращаться к этому недавнему прошлому, чтобы хотя бы в своих рассказах, задним числом, «исправлять» историю.

Конечно, события в самой Греции были не светлее: пожары в Микенах, стерт с лица земли Пилос, нет уже дворцов с их сокровищами и фресками, повсюду мятежи, междоусобицы и нашествия врагов... Но эту близкую очевидность не прикроешь пышным словом, а Троя — за морем. Легко тому врать, кто за морем бывал.

Бедственному настоящему противопоставлялось как идеал все более светлевшее и очищавшееся от жалких истин прошлое. Постепенно, но довольно быстро дело очищения переходило от «бывалых людей» — героев и очевидцев событий — к певцам-аэдам. Повествование обогащалось за счет фольклорных мотивов, подвергалось структурным изменениям по законам жанра. Так родилась та Троянская война, которая дошла до нас в изложении нескольких поэм Троянского цикла... Чуть было не сказал — «Илиады», но вовремя удержался.

5. «Илиада» и «Ахиллеида»

Но почему же главное произведение троянского цикла («Илиада») не оканчивается победой ахейцев? Почему поэма об осаде Илиона — «Илиада» — вообще не охватывает ни начало, ни конец войны? Можно было бы думать, что «Илиада» создавалась и воспринималась лишь как часть целостного сказания, одно из средних звеньев эпического цикла. Но это не так.

«Илиада» резко отличается от других поэм цикла (за исключением «Одиссеи») концентрированностью событий и величиной. Сравним с «Киприями». Там в одиннадцати песнях последовательно описаны девять первых лет войны. Здесь в двадцати четырех песнях — девять дней, выбранные из двух месяцев десятого года войны. Там — хроника войны, пусть и далекая от реальности, здесь — один эпизод, несомненно, выдуманный, превращен в сюжет трагической поэмы. В самой «Илиаде» мы находим части, явно перенесенные туда из сказаний о начале войны: «Каталог кораблей» (подробный перечень ахейской коалиции в момент отплытия из Греции, включая тех участников, которые к десятому году войны были уже убиты или уехали); «Обзор со стены» (царь Приам впервые — это на десятый-то год войны! — видит ахейских вождей); поединок Менелая с Парисом за Прекрасную Елену (в древности так начинались сражения).

В конце античной эпохи из всех поэм троянского цикла только «Илиаду» и «Одиссею» стали считать произведениями легендарного Гомера (еще во времена Геродота, то есть в V веке до новой эры, этому певцу приписывали весь троянский цикл!).

«Илиада» стала для всех эллинов учебником жизни. Один из героев Ксенофонта, историка и философа IV века до новой эры, говорит: «Мой отец, заботясь, чтобы я сделался хорошим человеком, заставил меня выучить поэмы Гомера, и теперь я мог бы произнести всю "Илиаду" и "Одиссею" наизусть».

Дошедшая до нас «Илиада» — поэма о Троянской войне; такое утверждение можно встретить в любой современной книге о Гомере. А ведь оно неверно. «Илиада» — не о войне. Война в ней — только фон и канва.

Еще в прошлом веке ученые заметили, что хотя война завязалась из-за похищения жены Менелая, Прекрасной Елены, но главный герой поэмы — не царь Спарты Менелай, и не его старший брат Агамемнон, верховный вождь ахеян, а царь небольшого северного царства мирмидонян, юный Ахилл. Он самый грозный воин ахейцев, и сюжет поэмы закручен вокруг него. Й. Латач считает, что песнь и надо было бы назвать не «Илиадой», а «Ахиллеидой», и что она, скорее всего, так и называлась, а какой-то поздний обработчик присвоил ей название «Илиады» (Latacz 2003: 194, 203). Правда, на сюжет нанизаны посторонние события, вставные эпизоды, но из этого конгломерата можно вычленить первоначальную стройную и небольшую песнь. Англичанин XIX века Дж. Грот назвал ее «Ахиллеидой» и счел древнейшим слоем эпической ткани. Фундаментальный и трезво мыслящий швед М. Нильсон мимоходом заметил, что эта особая песнь скорее относится к более поздним слоям эпоса, древние же использованы для вставок (и мне это представляется очень верным).

Сюжет поэмы — ссора двух ахейских вождей, Ахилла и Агамемнона, во время осады города. Причина ссоры, ее развитие и результат — этим определен стержень сюжета, этим обусловлены и границы поэмы.

Верховный вождь ахейцев Агамемнон отказался вернуть жрецу Аполлона за выкуп свою пленницу — дочь жреца. По молитве жреца Аполлон наслал мор на ахейское войско. Узнав от прорицателя причину бедствия, один из союзных царей, Ахилл, лучший воин ахейцев, на общем собрании призвал Агамемнона вернуть деву жрецу. Агамемнон последовал призыву, но, разозлившись, властью верховного вождя отнял у самого Ахилла пленницу, которую тот получил при дележе военной добычи. Обиженный Ахилл отстранился от военных действий и умолил Зевса покарать ахейцев — дать перевес врагам.

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына...

Последствия ссоры оказались бедственными. Троянцы во главе с Гектором пробились к ахейским кораблям и подожгли один из них, стремясь лишить ахейцев возможности бегства. Вместо Ахилла навстречу врагам вышел его любимец Патрокл, и пал от руки могучего Гектора. Пылая жаждой мести за друга, Ахилл наконец помирился с Агамемноном. Оба сокрушаются при виде тяжких последствий ссоры, повод которой представляется им теперь мелким, сетуют на свое ослепление. В новом бою Ахилл убил Гектора, но это не исцеляет его скорбь. Мщение свершено — можно ли считать это победой Ахилла? Вряд ли. «Гнев, богиня, воспой...»? Но тут стилистическая неточность перевода. В греческом подлиннике стоит «меним аэйде» — «пой о гневе» (точнее, «об обиде»), и у строки есть продолжение — «который ахеянам тысячи бедствий соделал». Поэма не воспевает Ахиллов гнев, поэма его осуждает.

Все заканчивается похоронами Патрокла и душевным обновлением Ахилла. Чувство вины в смерти друга так потрясло Ахилла, что сердце его смягчилось, и он согласился выдать тело Гектора отцу его, Приаму, для почетного погребения.

В целом это сюжет самостоятельный, законченный и типичный. по греческому миру ходило много подобных песен. Так, в «Илиаде» же перелагается рассказ об обиде и гневе Мелеагра, в «Одиссее» упоминается ссора Одиссея с Ахиллом на пиру, в «Эфиопиде» излагалась ссора Одиссея с Аяксом, окончившаяся самоубийством Аякса (эта ссора упоминается и в «Одиссее»).

Что породило всю эту серию однотипных песен о ссорах героев, ссорах вождей на радость врагу? Прежде всего, конечно, сама действительность. Раздоры мелких царьков были характерны для периода нового становления государственности в выходившем из Темных веков греческом мире.

Какая же сила настоятельно обращала взоры поэтов VIII–VII веков до новой эры на враждующих вождей? Какая сила подняла поэму о ссоре над сказаниями о ходе великой войны, даже над песнями о победе, развернула именно ее в грандиозную эпопею и сохранила на века?

6. Суд Аполлона

С самой завязки поэмы, с первых ее стихов, судьей и учителем выступает бог Аполлон. Это он насылает моровую язву на ахейское воинство за жадность, жестокосердие и непочтительность (к его, Аполлона, жрецу Хрису) верховного вождя Агамемнона. Он же неустанно вредит Ахиллу и поддерживает до самого последнего часа его противника Гектора. Он в самом конце поэмы призывает всех остальных богов усмирить Ахилла, измывающегося над трупом Гектора, и внушить яростному герою сдержанность и чуткость. Это он предопределил гибель Патрокла, мощной дланью ударив его в спину и сорвав доспехи в поединке с Гектором. И, в конце концов (уже вне «Илиады»), это он стрелой Париса убьет Ахилла. В сущности, его жрец Хрис, с красным венцом своего бога на жезле, оказывается единственным, хотя и незаметным, победителем в «Илиаде». Чураясь обеих враждующих сторон (он не ахеец и не троянец), Хрис получает свою дочь, а вместе с нею корабль одиссея, привозит в его обитель «стотельчую жертву» — гекатомбу.

В гомеровскую эпоху (VIII–VII века до новой эры) культ Аполлона, новый для греков, был уже широко распространен. Главных его святилищ было два: на острове Делос и в Дельфах. Это могущественные духовные центры, влияние которых распространялось на весь греческий мир и даже за его пределы.

В Дельфах (тогдашнее название святилища — Пифо) находился знаменитый оракул Аполлона. На месте, где, по мифу, Аполлон совершил свой главный подвиг — убил змея Пифона (или Питона), жрецы показывали «омфал» — округлый камень, «пуп земли». Неподалеку, в пещере над скальной расселиной, из которой вырывались сернистые пары, на треножнике восседала жрица Пифия. Одурманенная парами, Пифия изрекала бессвязные слова, жрецы составляли из них стихотворные фразы и сообщали их тем, кто обратился за советом или предсказанием. Часто это были цари, и запрашивали они о важнейших государственных делах, просили совета и по международной политике.

Дельфийский храм, куда стекались богатейшие дары от царей и знати, стал оплотом и идейным центром аристократических родов в их борьбе против растущих и крепнущих демократических учреждений и порядков в греческих государствах. Для того чтобы выстоять в этой борьбе, требовалось сплочение своевольных и необузданных аристократов, и жречество Аполлона выступило с решительным осуждением раздоров и стычек между благородными, с проповедью сдержанности, владения собой, самоограничения (Dirlmeier 1939; Defradas 1954). «познай самого себя», — было начертано на фронтоне дельфийского храма Аполлона. И — «Ничего сверх меры».

Вот те идеи, которые требовали художественного воплощения и проецировались на эпическую древность. Отношения между знатными родами выступали как отношения между их родоначальниками. Вот почему песни о гибельности раздоров между древними героями стали очень злободневными и всячески поощрялись жрецами Аполлона, как и ориентирующейся на эти идеи знатью.

Творцы эпоса часто пели и кормились при дворе, это откровенно рисует и гомеровский эпос. Цари, князья, их военные дружины — вот главные заказчики эпических песен. Певцы славили достоинства вождей и знатных воинов, пели о подвигах их предков, стараясь смотреть на мир глазами своих благодетелей. У Гомера власть царя — от бога. Цари божественно красивы — все до единого, даже цари врагов. Воин, который выступает против царя, не может быть красивым: он плешив, горбат и т. п. (таков мятежник Ферсит), «Раб нерадив». Если же раб ведет себя достойно, как свинопас Эвмей, — то выясняется, что он благородного происхождения — сын иноземного царя, случайно попавший в рабство. Когда в «Одиссее» изображаются певцы-аэды, Фемий при дворе Одиссея, слепой Демодок при дворе Алкиноя, тут можно разглядеть нечто вроде автопортрета.

Второй центр Аполлонова культа — храм на Делосе, где, по мифу, бог родился. Остров Делос проводил ежегодные празднества в честь Аполлона с атлетическими соревнованиями и с состязаниями певцов, на которые они съезжались на кораблях со всех концов греческого мира. Здесь увенчивались лаврами лучшие из них. Жрецы Аполлона получали возможность вести отбор, поощрять и стимулировать угодные им идеи в эпическом творчестве. В конце VII века здесь побывал, по его собственным словам о себе, «слепой певец со скалистого Хиоса», автор древней части гомеровского гимна Аполлону.

Возможно, этому певцу (к сожалению, он, представляясь слушателям, не указал своего имени) принадлежит и окончательное оформление гомеровского эпоса. Кстати, остров Хиос — обитель Гомеридов, клана певцов.

7. Певец, народ и история

Певцы пели о знати. Но сами они были выходцами из простого народа. Англичанин А. Плэт подметил любопытную особенность в гомеровских поэмах. Когда поэт описывает события своего сюжета, он много и подробно говорит об оружии, кровавых ранах, жестоких убийствах, о сокровищах и дорогих конях. Но часто он вводит развернутые художественные сравнения (около ста восьмидесяти в «Илиаде», сорока — в «Одиссее»), чтобы представить выпуклее, живее и конкретнее те или иные моменты и детали, чтобы слушатели их как бы увидели и ощутили. Так вот, когда он вводит такие сравнения, он никогда не прибегает к образам из сферы войны и дворцового быта — она ему, оказывается, чужда. Поясняя и живописуя войну, поэт сравнивает ее события с пахотой, молотьбой, доением, с трудовыми операциями ремесленников и т. п. Это то, что ему самому ближе и понятнее. Аякса в бою сравнивает с ослом в огороде (Platt 1896). Такими образами он как бы поясняет для себя, и не только для себя, то, что ему самому непривычно, — и только ли ему?

И во дворцах-то слушали певцов не только вельможи, но и стоявшие поодаль слуги — люди того же происхождения, что и сам певец. а много ли было певцов, которые могли бы ограничиваться услаждением знати на царских пирах? Певцы выступали и для простых горожан, пели на народных праздниках и на похоронах — таких певцов тоже рисует гомеровский эпос. Они исполняли тут как другие песни, так и те, что пели во дворцах, — если простонародные песни могли быть неинтересны вельможам, то поэмы о войнах и отношениях между вождями затрагивали судьбы всего народа, касались всех и каждого. все это поддерживало в сознании певца те чувства и оценки, которые он впитал с молоком матери.

Простым людям раздоры царьков несли разорение и бессмысленную гибель, оставляя древнюю родину и освоенные колонистами земли беззащитными против нападений пиратов и соседних государств. Так что для народных масс тяга к единству родственных племен была естественной. Единство для них заключалось не в узких интересах знати, а в том, что шло на благо всему народу. В основе такой солидарности лежало появившееся осознание общности языка, культуры и происхождения.

В «Илиаде» и «Одиссее» это осознание проявляется в том, что хотя многие греческие племена и государства выступают в эпосе под собственными именами — все эти мирмидоняне Ахилла, кефалленцы Одиссея, пилосцы Нестора и прочие, — но это когда речь идет о каждом народце отдельно или о взаимоотношениях вождей. Как только открывается картина общего собрания или битвы с троянцами, все греческие племена выступают под общим именем. Язык еще не дал тогда такое имя творцам гомеровского эпоса, и они использовали для этой цели некоторые из более узких обозначений, взяв их от самых почитаемых и представительных сил материковой Греции: от ведущего племени древности («ахейцы»), от династии Данаидов («данайцы») и от вознесшегося в IX–VIII веках до новой эры на Пелопоннесе города-государства Аргос («аргивяне»). Слово «Эллада» тогда еще обозначало лишь небольшую область на севере греческого мира, но у Гомера уже есть проблески его будущего расширения: в «Одиссее» — несколько раз говорится о пространстве «всего Аргоса и Эллады», а иногда в «Илиаде» участники коалиции объединяются под именем «пан-эллиной» — «все-эллинов». Этого не требовала идея единения вождей, аристократов. Здесь эпос опирается на народное самосознание. В «Илиаде» победила идея единства греческого этноса.

Историческое значение «Слова о полку Игореве» Маркс видел в том, что для русских князей это был призыв к единению перед самым нашествием монголов. Подходя с той же меркой к «Илиаде», можно усмотреть в ней призыв к единению всех греческих племен в борьбе за освоение и защиту эгейского мира от складывающихся на востоке всё более крупных и грозных империй, армии которых волнами лавы катились на запад: из Фригии, Лидии, Мидии, Персии... призыв прозвучал своевременно: за век-два до самого опасного, персидского нашествия. И не пропал даром. Отстояв свою цивилизацию, греки сохранили для будущего мира разработанные наиболее полно для того времени основы демократии и культуру, в которой человек стал мерой всех вещей.

Призыв к единению был естественным образом сопряжен в «Илиаде» с прославлением взаимопонимания, сдержанности и человечности, и уже в ней самой это требование было распространено на контакты между народами, даже воюющими. Коль скоро так, этот призыв звучит злободневно и без малого три тысячи лет спустя — как обращенный ко всему человечеству в самый ответственный и опасный час его истории.