Тума

Глава третья

И открылось ещё одно.

Сколько бы ни было смерти, жизни всегда остаётся на семечку больше.

Даже когда выгорело всё – проглянет зелёный стебель посреди липкого пепла.

В очередном мае, получив государево жалованье, длинным, гружёным караваном потянулось казачество на оставленные черкасские островки.

Везли те струги три сотни казаков с Монастырского Яра и самого Черкасска, выживших тогда, в ночь адову. И с ними шли с верхних станиц казаков три сотни, решивших уйти на низ. И ещё три сотни было решивших оказачиться пришлых с украин руських и литовских.

И сотня нанятых работников с Воронежа, и с иных городков.

На месте поджидали их дозорные, да караульные, да работные люди, сплавлявшие по Северскому Донцу и Дону лес до Черкасска.

Городок явился глазам, как оставленный на год пир, растасканный птицей и зверем.

То, что не пожрал пожар и не разметали татаре, – унесло водополе.

…собрали первый круг.

Вынесли знамёна.

Вышли Наум и Осип, есаулы и старшина.

В праздничном облачении, с тяжёлым нагрудным серебряным крестом, торжествующий поп Куприян отслужил молебен, испросив у Господа сберечь от нового поруганья столицу казачью. Вразмах обдал кропилом казаков. Богомол Ивашка Черноярец катил за ним на возке бадью с освящённой водою.

Раскопали подвал войсковой избы. В подвале так и сидел на цепи казак-конокрад, мертвец в лоскутах шаровар. Нательный крест его на серебряной почерневшей цепке налип к грудной кости. Христос сторожил его живого во всех муках, а теперь оставался и при упокоенном.

Тужь о случившемся позоре выбил из сердца первый удар топора.

Ещё час – и заколотила в сотню топоров новая черкасская жизнь. Понёс по сырой земле ветер первую смешливую стружку.

К вечеру черкасский пустырь обратился в стан.

Свиньи, коровы, лошади, собаки, козы паслись вперемешку.

Дрались, не зная своих участков, молодые петухи.

…всяк вернувшийся черкасский казак помнил свой баз и свою горотьбу.

След в след протаптывали казаки свои прежние тропки.

Спешно ставили на прежнем месте часовенку.

Возводили мостки, тревожа одичавшую лягушачью братию.

Вода убывала – жизнь прибывала.

Кладбищенские мёртвые, пережившие одиночество, ликовали, заслышав голоса живых. Павших негоже оставлять надолго: у них свой страх.

Живые пугаются мёртвых, мёртвые тоскуют без живых.

…к вечеру второго дня казалось: то, что казаки не поспели отстроить, – подрастает само.

Спали по три часа, но стук топоров не смолкал и в ночи.

Костры горели непрестанно, дразня степное зверьё.

Явился вдруг рубленый город: деревянная стена вкруг, а смотровая башня – выше прежней.

Бабы безжалостно чистили бьющуюся в руках рыбу.

Дед Ларион Черноярец покрикивал на внуков. Молодая баба, потерявшая дитя в апрельской воде, ходила брюхатая другим.

Корнилы Ходнева служки ухитрились в протоке притопить целую лодку, полную добра. Теперь Корнила вытянул её.

Тимофей тоже раскопал загодя прирытое: кувшин с камнями да монетами.

От всего разинского двора сохранились – груша да свая.

Едва было закончено с часовней и раскатами, Тимофей заложил по серебряной монетке под четыре угла и приступил к стройке куреня.

Татарин Мевлюд, пятнадцатилетний Иван, четырнадцатилетний Степан, Якушка да два воронежских работника: всё ладилось.

Васька Аляной, наскоро сотворив себе шалаш, обмазав стены кизяком, покрыв крышу бурьяном и поставив земляной стол, заключил, что до следующей большой воды ему иного не потребуется, – и отправился к Разиным.

– Ак-ку-у-уля… что шьёшь не оттуля? – то приговаривал, то покрикивал Аляной, сидя на стрехе.

Тяжело проболевшая зиму Матрёна снова смеялась и говорила без умолку.

Курень ставили на сваи вдвое выше прежних. Выкрасили стены жёлтой глиной. Вдоль куреня возвели балясник, который Аляной назвал галдареей.

Горницу обили досками.

Отец развесил на стене саблю, пищаль, пистоли, пороховницы, дорогую конскую сбрую. Жильё ожило, засеребрилось.

…когда первый раз в пахнущем новью курене накрыли на стол, Аляной, углом поставив выгоревшую бровь, посетовал:

– …ежли татарове пожгут в сей год – крышу переложим, как я сказывал.

– Чтоб тебя, Васька! – замахнулась тряпкой Матрёна на него.

Аляной не шелохнулся, и только заметил, косясь на Тимофея:

– У тебя баба дерётся, гляжу.

…семь дней спустя по прибытию, 417 казаков – в том числе Разин-отец, побратимы его Аляной, Вяткин и Корнила Ходнев – на шестнадцати стругах ушли к Азову.

То были самые утешные поиски из многих памятных. На третий день взяли под Азовом три каторги с товарами. На шестой, погромив ногайский улус, захватили 807 голов ясыря, а к тому по три тысячи овец и лошадей. На десятый вернулись – ни погибших, ни пораненных средь казаков не оказалось.

День пробыв дома, Тимофей отправился с артелью рыбалить; сынам же велел идти на достройку пережабин, проточных мостков.

…едва завершили – Матрёна напомнила за отцов наказ рыть ледник.

Мевлюд с воронежцами тем временем возводили амбар, котух, овчарню, птичник.

Степан с Иваном исхудали. Неутомимая самогуда Матрёна – и та притомилась.

Иван в какой-то день затосковал: из работы любил он лишь ту, что берётся нахрапом. Отлучившись на час, сгинул до ночи.

Вернулся – словно охмелелый, и глядел маслено.

Провозившись с ледником в одиночку, Степан озлел. Толкнул стоймя Ивану лопату, сказал:

– Я посижу.

Иван копнул прямо у ноги землицу – и хитро спросил:

– Батька не вернулся? А то я видал артельных… Тут уже.

Степан высморкался в сторону.

Не столько из чувства вины – Иван виниться не умел, – сколько ведомый блудливой затеей, с прищуром глядя на брата, старшак предложил:

– Ясырку хочешь?

Степан смерил брата взглядом и твёрдо ответил:

– Хочу.

Молодой казак Прошка Жучёнков допускал к своей ясырке за два ковша вина.

Братья прошли Черкасск наискосок в сторону кладбища, неизменно здороваясь со всеми: Иван – громко, Степан – куда-то запропавшим голосом.

В груди его клубилась духота.

Встреченные овцы, будто про всё догадываясь, став на месте, блеяли вслед. Чужие собаки трусили подле, словно им посвистели.

Когда подходили – из землянки выкатились двое расхристанных малолеток с вялыми улыбками на взмокших рожах; первый из них на ходу подтягивал шаровары. То ли голутва работная, то ли не пойми кто… Разины их не знали.

Оба малолетки были босы. Ножей при них не имелось.

Из кустов вылез третий, такой же голота.

Степан сильно прихватил Ивана за локоть и негромко сказал:

– Иду мимо. Так? Не стану.

Иван не перечил.

…неприметно свернуть в сторонку не вышло – и, пройдя совсем недолго, услышали краткий усмех за спиной: де, испугался нагой ясырки.

Томность разом сошла со Степана.

Развернулся и пошёл к тем троим. Иван тут же.

За три шага Степан внятно сказал: «Мир на стану!» – и, выбрав самого высокого из троих, одним ударом сшиб с ног.

Иван сгрёб второго и бросил наземь.

Третий, отступив на шаг, глядел без страха, переводя взгляд с брата на брата.

– Я не насмешничал, – сказал он спокойно. – Не трогте: буду бить насмерть. Вы ж Разины? Я – Кривой.

– А так вроде ровный, – сказал Иван, скалясь.

– Серёга Кривой, – упрямо повторил молодой казак.

Левый его глаз был будто тронут голубою слюдой.

– Тащи ясырку сюда, – велел Иван.

– Она ж нагая, – сказал Кривой.

– Ну так сбрось ей свои шаровары.

– Не пойду, – сказал Кривой. – Сам тащи.

Тот, что был сбит Степаном, мял ладонями скулы, будто прилаживая их в прежнее положенье. Сплёвывал в ладонь, глядя, есть ли сколки зуба. Отирал ладонь о землю.

Брошенный Иваном поднялся и помог встать второму. Ни на кого не глядя, они пошли в сторону Дона.

Один оглянулся и крикнул:

– Поквитаемся теперича!

Степан подумал, не крикнуть ли чего вслед, но, вдруг раздумав, решительно скатился в землянку.

На земляном полу, поджав ноги под себя, держа в руках скомканную рубаху, сидела молодая ногайка.

Не обернувшись на вошедшего, прикрыла голову рукой. Рука та, дрогнувшая грудь, живот – всё было в налипшей земле.

Хотелось тронуть ту руку, увидеть девку в упор.

…тряхнул головой, полез наверх.

Погребовал чужим ясырём.

– Ти су инэ пьо эфколо, Козаке, пэс му, на милас ста Эллиника и ста Татарика? (Как тебе проще, скажи, казак. Говорить по-гречески или по-татарски? – греч.)

Советник паши – безбородый смуглый грек в татарском халате – выглядел всё таким же бесстрастным, как и в прошлый раз. Сегодня они были с Разиным вдвоём.

– Татар тилинде энь эйи атлар аххында лаф этмеси, эфенди (По-татарски лучше всего говорить о лошадях, эфенди. – тат.), – сказал Степан.

– Ке ста Эллинка я тон Тэо? (А по-гречески – о Боге? – греч.) – спросил грек.

Степан разглядывал его: острый, в тёмной щетине подбородок, тонкий, с горбинкой нос, подвижные губы. На длинных, желтеющих, в чёрном жёстком волосе пальцах – несколько перстней с малыми камнями.

Грек решил, что Степан не понял вопроса, изготовившись его повторить, – но Степан опередил:

– Амартия на милас этси аперискепта я тон Тэо. (Грешен для суесловий о Боге. – греч.)

Грек потёр глаза, словно невыспавшийся. Затем поиграл бровями, возвращая себе остроту зренья.

– Тогда на языке твоих племён? – медленно выговаривая каждое слово, спросил грек. – О чём глаголит язык Руси?

– На моём языке лучше молчать, – так же медля, разделяя каждое сказанное слово, отвечал Степан.

Советник паши глядел на него, не двигаясь: так порой глядят на змею в траве или на большую птицу.

– Твоя голова – лепо. Очеса раскрылись, – сказал грек.

– Меня врачует добрый грек, – снова нарочито неспешно, чтобы его понимали, ответил Степан.

В знак согласия советник дважды качнул головой.

– Поведали, тебе был дар: конь вороной, – говоря, советник пожимал перстень на правой руке большим и указательным пальцем левой.

– Пока я в темнице, можно подарить мне всех зверей земных и всех птиц небесных, – ответил Разин. – И дарящий не потратит ни рубля.

Грек поднял правую руку, открыв ладонь:

– Паша не обманет тебя. Ты сможешь забрать свой дар.

– Я могу забрать свой дар. Потом правитель может забрать свой дар, – ответил Степан.

– Господь может всё забрать, – сказал грек.

– Верные слова, эфенди, – Степан склонил голову. – У казака может забрать только Господь.

Грек помолчал, раскладывая услышанное в сознании.

– Мюршид спрашивает: как твои руки? Он придёт ещё, – сказал грек.

– У меня есть мюршид. Его зовут поп Куприян.

– Он придёт ещё, – повторил грек, словно не расслышав ответа.

Некоторое время грек смотрел Степану в глаза.

– Тебя казнят, – сказал он бесстрастно.

– Тебя же не казнили, эфенди, – ответил Степан.

– Хочешь щербет, казак? – грек кивнул на кувшин с напитком, стоящий на столике.

– Спаси Бог, – сказал Степан и потянулся за кувшином.

– Мана бабан аххында тариф эт, эм анан аххында. Не хатырласан – эписини. Татарджа айт, казак (Расскажи мне про отца и про мать всё, что помнишь. Говори на татарском, казак. – тат.), – сказал грек, глядя, как Степан наливает себе щербет.