Тюрьма и другие радости жизни. Очерки и стихи

Им воду из колодца

Не унести в горсти,

Хоть есть, за что бороться,

Хоть есть, куда расти

Юнцам. Но на подошвах

Отечества песок.

И ничего хорошего,

Лишь бесконечный срок.

Возвращаются птицы из клеток,

Из зимовки, из-за морей

И рассаживаются по веткам,

Чтобы гнездышки вить поскорей.

Возвращаются зеки на волю:

Ледоход принесет УДО,

Забывают беды и боли,

Оставляют их подо льдом.

Как-то встретит свобода, как-то

Их узнают жена и дети?

Жизнь полна самых разных фактов —

Тех и этих.

Спасибо, милые, что вы

И в этот день, и в остальные

Даете право головы

Мне не склонять, калеча выю.

За то, что верите в меня,

За то, что парус ветром полон,

Что нет преград для корабля

Ни в рифах, ни во льдах, ни в волнах,

Спасибо, что гордитесь мной,

Хоть и до пят облитым грязью,

Пустым не верите рассказам.

Спасибо, что еще живой!

Жду маму и сына,

И жизни — на трое суток.

Спасибо всесильному ФСИНу —

Режим непригляден и жуток,

Но есть в нем и реверс: тюрьма

Дана как мерило свободы,

Как огниво для ума,

Как пауза в гонке народа

За призраком. Вот и свиданье —

Сезонно, четыре за год —

Дано, чтоб фискалы страданьем

Взимали пожизненный МРОТ

Как плату за вечное счастье

Любить своих самых-пресамых,

Им сердце распахивать настежь.

…Жду сына и маму.

Дни, как в пустыне караван,

Идут не шатко и не валко,

Вокруг мираж, то есть обман,

И при письме — одни помарки.

Уже почти что тыща их

Прошла верблюдами в пустыне.

Ночь кончилась, и ветер стих,

И дни, и версты — мимо, мимо!

Всё геометрии подвластно.

А из фигур всего надежней,

Конечно, треугольник, ясно,

Что опереться смело можно.

Три равно важные вершины

Вне постижения ума

Владеют мыслями моими:

Любовь, Россия и тюрьма.

Три стороны — куда квадрату! —

Надежно держат мир. И вновь

Три сущности, как три солдата,

Стоят до вечно красной даты:

Тюрьма, Россия и любовь.

Солнце греет зекам темя,

Плавя тугоплавкий мозг.

Значит, наступило время,

В дегте мед искать и воск.

То ли ветер сдвинул градус,

То ли все наоборот:

Мелкая — а все же радость,

Словно с маслом бутерброд

Настоящим, словно опер

Обратился вдруг на «вы»,

Время зековских утопий

До вскруженья головы.

Убежит башка от зека,

Крыша съедет за сугроб

От мечты — за человека

Хоть весной признали чтоб!

Вышел утром — к сердцу жар

(Не до жиру — быть бы живу!):

Над тюрьмой — воздушный шар,

Над охраной, над режимом.

Словно облако плывет,

Словно птица, словно воля,

Чтоб напомнить, что народ

И другой достоин доли,

А не только бить поклон

В ноги всякому мерзавцу,

Подставлять себя под шмон

И дрожать, дрожать как зайцу,

Чтоб кому-то на погон

Или на пиджачный лацкан

Падала звезда с небес,

Чтобы радовался бес

Этому как ценной цацке.

…Но плывет воздушный шар

Над тюрьмою, над страною.

И развеется кошмар,

Как поверженная Троя.

Зачем амнистия тому,

Кто легче шарика воздушного.

Она — ни сердцу ни уму

Материя довольно скучная.

Он улетит, не зная брода

Через течение небес.

Ни от царя, ни от народа

Он не зависит, словно бес.

А может, ангел? Иль журавль?

Пусть ждет амнистию синица,

А он свой легкий лёт направит

За грани, словно за границу.

Пусть адвокат синицу кормит

В руках страницами УК —

Истлеют и статьи, и нормы,

Но нету тлена в облаках.

Покрасили крыльцо в бараке.

Теперь, как на златом крыльце,

Сидеть без шума и без драки,

Без изменения в лице

Мечтают зеки. Но — о, ужас! —

Какой-то каторжный дурак

Ногой ступил сначала в лужу,

А после в краску — и в барак.

И на златом крыльце чернеют,

Печатью Каина пылают

Не эллина, не иудея —

Следы изгнанника из рая.

Мораль из этого последует,

Хоть моралисту все равно:

Кто взор свой устремляет в небо,

Рискует вляпаться в говно.

Фантастика (зона контакта)?

Скорее, обычная проза.

Non-fiction хотели? — вот нате-ка:

Здесь зона. Она без наркоза

Впивается зубьями в мозг.

Вовсю трепанация жизни

Идет. И идет передоз

Неволи. Из памяти клизмой

Смывает всё милое сердцу —

Мир, волю, любовь и покой.

Контакт теперь только такой,

И некуда бедному деться.

Природа отдает долги

Теплом и светом. И на это

Ты удивляться не моги,

Не то останешься поэтом!

По молодости лет считал,

Что вся экзотика — за морем,

Не может европейский дар

В российских зимовать просторах.

Теперь я опытней и старше,

И понимаю, помудрев,

Что очень может даже спаржа

В тюремном вырасти дворе.

На их локаторе — мишень,

Видна фигура экс-министра.

Ведут они ее весь день,

Чтоб к вечеру раздался выстрел,

И министерские кишки

Смогли бы скрасить скудость почвы

По мановению руки

Стрелка бессмысленного. Вот что

Им позволяет дотерпеть

До их заслуженной зарплаты.

А мне ведь шар земной вертеть,

Пока патологоанатом

Еще не вызван. И верчу,

И падая, и подымаясь,

И высоко несу свечу

Сквозь злобу дикую и зависть.

Приметы времени: в гаджеты

Уткнувшаяся молодежь,

Тюрьма, решетки. Кто ты? Где ты?

Что потерял ты, что найдешь

Ты в этом хаосе мгновений?

Петляет время, и в петле

Встречаются дурак — и гений,

Герой — и тот, кого подлей,

Пожалуй, под луной не сыщешь.

Приметы времени слепят:

Не различимы принц и нищий.

Где волк, где семеро козлят?

Не отделить овец от козлищ,

Заполнив явь, теперь во сне

Толпятся еженощно возле

Железной шконки. Нет, не мне

Судить о временах и нравах.

Но в нем придется умирать —

В том времени, что шлет на нары

И даже не дает привстать.

Хоть в фас, хоть в профиль — тот же вид

С Москвы до самых до окраин:

Страна, которая сидит,

Страна, которая сажает.

И грань меж ними, словно пар,

Колеблется любым дыханьем,

И — нет, не выразить стихами

Высокой степени кошмар,

В котором перемена мест,

И кто был всем, тот станет zero.

Кто был ответчик, стал истец,

Последние годятся в первые,

А первые годятся в мусор,

В тюрьму, в суму — не зачеркнуть

Ненужное, оставив суть.

Ненужное и есть искусство.

Далекой ли полночью бричка

Трясется по тракту Тверскому.

Жандармы, в суме — дело личное,

Рядом сидит — руки скованы —

Преступник и враг государев,

Злей Пугачева с Радищевым.

Валдай покрывается маревом,

По тракту — убогие, нищие,

Пустующие деревеньки,

Трактиры с пожарской котлетой.

А кольца наручников тенькают,

Жаль музыку слушать некому.

А только ногою — по яйцам!

Ведь скованный не ответит.

…в России ничто не меняется

Столетие за столетием.

Три года вырвано из жизни.

Да и не только из моей.

Страна умеет ставить клизмы.

И не тягайся в этом с ней!

Как Авраам ведет Исаака

К закланию, страна ведет

На выхваченный ей из мрака

Средневековый эшафот.

И по головке не погладит:

На Лобном месте не шути!

Три года остаются сзади

И вдвое больше впереди.

Как все, он в детстве лил свинчатки,

Не зная, что перешибут

Хребет, что бойня пахнет сладко,

Что в установленном порядке

Домашний распылят уют

Без всяких ложных сантиментов:

Простились с детством — и в тюрьму.

Красивы траурные ленты —

По сердцу траур и уму.

Неандерталец кроманьонца

Закрыл решеткой и замком.

Не видит кроманьонец солнца —

Такой уж, говорят, закон.

Неандерталец, по закону

Отведав печени врага,

Зверино-шкурные погоны

Надев и острые рога,

Красуется: Доска почета,

Награды, пенсия в итог.

А кроманьонцу — длинный срок.

У каждого свои заботы.

Круг второй — мясорубка,

После первого — мышеловки,

Механизма хотя и жуткого,

Но надежного, впрочем, и ловкого.

Удобного, аккуратного с виду,

Пахнущего бесплатным сыром.

Что еще надо Кандиду

В этом, возможно, лучшем мире?

Это действующая модель устройства

Всей нашей Cognita Terra,

Где обитают ведущие род свой

От персонажей пера Вольтера.

Не будем ФСИНо-магазину

Мы в зубы как коню смотреть.

Здесь творог — с пальм наполовину,

Сметана — только лишь на треть.

Но, полным заплатив денарием,

Не огорчается народ.

И пальмовая кулинария

За полноценную сойдет.

Твой дом — тюрьма, наш дом — Россия:

В любом порядке ставь слова,

Они легки, когда пустые.

Когда припухла голова.

Твой дом — Канатчикова дача,

Наш дом — вместительный Бедлам,

Но только так, а не иначе:

Немного смеха, больше плача

С шизофренией пополам.

Поговори со мной хоть так:

На разлинованной бумаге

Живительный оставлен знак

Любви, надежды и отваги.

Чернилами всего верней

Вживить их в область между ребер

И напитаться от корней

Или хотя бы их подобия

Бумажного. И дальше в путь.

Ты дашь мне сил в геенне выжить

И вырваться когда-нибудь,

Схватившись за кудряшки рыжие.

В такую ночь, в таком паршивом месте

Вдруг понимаешь: лучше быть портретом,

Тире меж датами (всё честь по чести!),

Чем всё еще полуживым поэтом.

Готов ли ты из временно́го плена

Бежать, чтоб с вечностью соединиться?

В такую ночь с нулей спадает пена,

И остаются только единицы.

Недомерки живут в Перемерках,

Лилипуты — но и Бриареи,

Всё как будто в потемках меркнет:

Гулливер безнадежно стареет.

Вспоминает былые походы,

Куда уж не доплыть, не доехать,

Здесь, в пространстве лишенья свободы.

В окруженье гуигнгнмов и йеху.

Майор лет тридцати шести

Учил нас как себя вести:

Ходить повсюду строем,

Гостей не беспокоить

Вопросами, белье клеймить

И умного не говорить.

Всё это — в речи матерной —

Начальник воспитательный.

В колодцах высохла вода,

С зенита до надира

Тьма накрывает города,

Чума во время пира.

Как будто это навсегда,

Но Вифлеемская звезда

Еще взойдет над миром!

Слух ходит по Руси великой,

Язык в ней сучий называет,

Срываясь то до визга, то до крика,

Как с провода срываются трамваи

(И значит: стоп, машина, задний ход!).

Не могут поминать меня без злобы.

Ну что ж, по мне, служить злобоотводом

И защищать от злобы мой народ

Не самое плохое из занятий.

Сучи, язык, как лапкой муравей.

Нет повести печальней, но верней,

Чем о кладущих свой живот за братьев.

Четвертый год моют черного кобеля

В водах, щелоках и кислотах

С похвальной целью — добиться для

Него того же, что для жены Лота

Добивался Лот. И с тем же успехом:

Белым не становится, хоть режь.

В рай — грехи не пускают, но ради смеха

Пробует проскочить, укрываясь меж

Инь и Ян, светом и тенью

(Она такая же неотмытая — почти близнец).

Четвертый год хватает терпения,

Неужто кончится под конец?

Сохранение своей идентичности

В тюрьме — непростое занятие,

Утрата лица и личности

Весьма вероятна, хоть не обязательна.

Простая фабула — tabula

Rasa: приняв очищение,

Нет ни мужского, ни бабьего,

Чист, как лицо на мишени.

Хоть легкими, хоть жабрами

Дышишь, покуда дышится

(Дышишь, хотя и душат!),

Весь как сердечная мышца,

Случайная в этой туше

Левиафановой, быстро

Гонишь жизнь: то туда, то оттуда.

Ты рьяно уверуешь в чудо,

Как рьяным был атеистом:

Закон очищающихся сосудов,

Впадающих в сосуды чистые.

Командиры отправились в командировку,

Творцы погрузились в творчество.

А ты сидишь — и тепло, и ловко:

Есть срок, но нету отчества.

При встрече зовешь: гражданин, гражданка,

Всех в точности по пэвээру.

И даже Фома не погрузит в ранку

Персты. Видно, под «фанеру»,

Под «минус» орущей дежурной части

Твердить тебе строки и строфы.

Двери тюрьмы открываются настежь,

Лишь чтоб идти на Голгофу.

Холодным, словно нож в упор,

И длинным, зимним

Ем вечером я помидор

И мандарины.

Визит в тюремный магазин

Изрядный профит

Принес: среди российских зим

Пророс картофель.

Пусть вьюга, снег и гололед,

Пусть злятся гады,

И, набирая скорость, прет,

Всё то, чего не надо,

Но я жую, набивши рот

печеньками и мармеладом

Из передачи, что жена,

Как штык, раз в квартал

Приносит мне. Теперь она

Грустит до марта.

Март: фарт. Не в стужу — в лужу. Ю.,

Верь молодцу — и он вернется!

Я доживу. Ведь я жую

Всё, что жуется.

Матросская тишина:

У матросов нет вопросов.

Точно так же у тишины. Она

Накрывает Великороссию.

Спи, осу́жденный. Крепок сон

У судьи и у обвинителя.

Восемь лет — новосёл невесом,

И невесело в этой обители.

Время растяжимо. И непостижимо,

Как оно корежит тех убогих,

Что живут в колонии строгого режима

Полностью во власти кесаря и Бога,

Фатума и рока, страха и упрёка

Кавалеров, духа ФСИНого.

Время подгоняется под любые сроки,

Самые строгие и самые длинные.

Здесь остров Иф, здесь Родос, здесь и salto.

Mortale? Если очень повезёт,

Ты избежишь инсульта и инфаркта,

Ни черт тебя, ни опер не возьмёт.

Островитянин Compte de Monte-Christo

Мотает подлинней, чем Крузо, срок.

Хоть вышла давность, подаются иски

На север, юг, на запад, на восток,

И вверх, и вниз (по зрению вороны),

Пирогу Крузо носит по волне.

Островитяне в киче поголовно,

Где место уготовано и мне…

Уравнение с тысячью неизвестных,

А решенье — равнение на плацу.

Оказаться здесь, конечно же, лестно,

Хотя, если честно, мне не к лицу.

Один к одному здесь те, которые

Выбрали участь — хорошеть.

Оказаться здесь, наверное, здорово,

Но мне, если честно, не по душе.

Улыбка начальства сладка, как тортик.

Казалось бы, не с чего и робеть.

Оказаться здесь, конечно, комфортно,

Но мне, если честно, не по себе.

Пусть Млечный Путь врачи пропишут:

Лактоза узнику нужна.

Падет сметаной мне на крышу,

Пока не съехала она.

Какого, говорю, рожна

Мне не назначила диету

Сверкающая медсанчасть,

Распространив над целым светом

Свою неслыханную власть.

Даёшь товар колониальный!

Как в жирном масле сыр катить,

Тем утоляя свой астральный

Свой небывалый аппетит!

Не столько комиссия, сколько экскурсия

Идёт сквозь вольер зоосада:

Вот баня, вот клуб, а прямо по курсу

Девятый, преддверие ада.

Бросают конфеты, бросают огрызки.

Двуногие в робах рады.

Подходят. И вот совсем уже близко

Девятый, преддверие ада.

Пришли по-советски,

Ушли по-английски.

Экскурсия им в награду.

Все грешники здесь переписаны в списки:

Девятый, преддверие ада.

Тюремная медицина

В помощь костлявой старухе

Во имя отца и сына,

А также святого духа

Каким-то тотальным плацебо

Лечит всё по системе:

Праведникам — на небо,

Грешникам — в геенну,

Оставившим эту Юдоль

На веки, на вечные веки!

Сребреники — Иуде,

Как панацея зекам

Карцер — тариф безлимитный —

Против хандры и сплина —

(жареный лёд!) cito.

Тюремная медицина.

Бойтесь оперов, улыбки несущих,

Бойтесь их пуще данайцев:

Начнут с обещания райских кущей,

А после — отрежут яйца.

Суд — не скорый, не правый,

Или скорый — неправый вдвойне —

Среди прочих обид за державу

Он торчит, как дурак на коне,

Весь из бронзы (чудесные латы!),

Из тефлона (удобная совесть!).

Нестор, перепиши эти даты

В свою временно-летную повесть:

Окончание срока, начало —

У других подлинней промежуток.

Общий поезд — Столыпин! — с вокзала

Отбывает, бессмыслен и жуток.

Преломи со мной пайку, попутчик:

Там мука на две трети с мякиной.

Да, говно времена! Знали лучше.

Но они ещё будут такими.

Перебирая наши сроки,

Как провода под сильным током,

Я новость на хвосте сороки

Ловлю, дыханье затаив,

Один из многих в поле чистом,

Как ноту вольную горниста:

Пора б добраться до амнистии,

Хоть это ровным счетом миф.

Здесь колония с 37-го года,

И в ее развитии только один перерыв —

В 41-м, когда встали как часть народа,

Грудью Родину заслонив.

А колонию эвакуировали одним этапом —

До ближайшей канавы, а далее — тишина.

…а потом зеков снова пригнали солдаты.

Но это после. Когда закончилась война.

Боль — она боль везде

И в Африке, и в Торжке,

И зека, и президента

Хватает и бьет по башке.

Множит тебя на ноль,

Кроит поперёк и вдоль —

По виду — отнюдь не al dente,

А просто зубная боль,

Ушная, глазная, ножная,

Ночная, дневная — изволь —

По эту сторону рая

Похмелье без алкоголя.

Но в русских селениях тетки

Такие остались всё-таки,

Что на скаку остановят

Боль, как ругательство, в глотке.

Пошли им, болящим во мгле,

Хоть в Лондоне, хоть в Кремле,

Господь, скромных, тихих и кротких,

Не ангелов — этих тёток.

Чёрные робы, чёрное солнце —

Сплошь антрацит.

С диагнозом атрофия эмоций

Ждут молодцы

У входа в медчасть номер раз,

Чтоб ангелы дали плацебо.

Зарешёченный иконостас

Упирается в небо.

И только нацелишь заступницу отыскать,

С младенцем её преломить таблетку,

Как постигаешь (а знание это тоска):

Ждать нечего и не от кого.

Кому повем печаль мою?

Казенный дом. Казна — и козни.

Казна — и казни. Север, Юг,

Восток и Запад: всюду розни,

Междоусобица, вражда.

Казенный пастырь паству водит.

Которое столетье ждать,

Скрываясь в камуфляж природы

Как в маскировочные сети?

И, стоя бездны на краю,

Один как перст на целом свете,

Кому повем печаль мою?

Солнце всходит и заходит.

Я — сиделец, я сижу

На закате, на восходе.

Значит — ясно и ежу —

Я сижу не пятой точкой,

Не на лавке или как.

Тут уж всякий знает точно,

Что в тюрьме сидит бедняк.

В моём окне дымятся трубы,

Как будто ФСИНский крематорий

В пейзаж привносит окрик грубый:

Опять, как повелось в истории,

Свободу жгут, как мусор, собранный

Раздельно — разделяй и властвуй! —

И лиру, её чувства добрые,

Чтоб пепел падал — пласт за пла́стом,

Чтоб мы очнулись в Геркулануме,

В Помпее после извержения

…пейзажи здесь такие странные:

Ни тени жизни, ни движения.

Прислали как-то зеку сыра

Кусочек (он решил — кусок).

Царем всего без края мира

Себя почувствовать он смог.

Ведь то не хрен с изюмом — сыр!

Рождён из млечного потока.

И зек — не зек уж — командир

Еды — до окончания срока.

Особенности Среднерусской равнины:

И душно, и дует со всех сторон.

На Волгу выдь: бурлаки с картины

Репина обратились в стон,

Как обращаются в слух. А прочим

Выть на Волгу — что выть на Луну.

Жизнь прекрасна, особенно ночью.

Но это я только завтра пойму.

Когда возьмут тебя под стражу,

Где сторожа настороже,

Когда судья промямлит лажу

И даст конвою знак уже,

И поспешит домой к обеду,

Тебя отправив на этап,

Ты вкус их временной победы

Запомни, как запомнил раб

Кресты вдоль Аппиева шляха.

И ты, доживший до седин,

Пошли их всех по списку на…:

Ты не слуга, ты господин!

С тобой и время, и пространство,

С тобой и скипетр, и штурвал.

А этот алчущий Ваал,

Девятый-тридевятый вал —

Не более чем повод к стансам.

Летела белая ворона

(Когда-то белая, а ныне грязная

И все же в стае посторонняя:

Те одинаковы, а эта — разная).

И хоть глазёнки ворон ворону

Не выклюет, но вырвет перья.

Ведь альбинос косится в сторону,

И вожаки ему не верят.

Кружка, ложка — алюминий,

Миска — этот же металл.

Вот такая жизни линия

Нас ведёт на пьедестал,

Чтоб когда-нибудь мальчонка

Наяву или во сне

Понял, что души возгонке

Старт в «Матросской Тишине».

Шницель по-министерски:

Сделан заказ и ждите.

Был он какой-то дерзкий,

Может, даже вредитель,

В стаде — овцой паршивой

В стае — вороной белой.

Скоро ли сказка… живо

Будет слеплено дело.

«Только не надо крови.

И без того ведь мерзко.

Средней прожарки». Готовят

Шницель по-министерски.

Сорвали шкуру министерскую:

Сижу молекулой народной.

По волосам не плачу — не с кем.

И по закону бутерброда

Мир рушится. И маслом вниз.

Теперь тебе головкой масляной,

Срывая клочьями напраслину,

Вселенной сдерживать карниз.

Оконце сантиметров в десять

На долю воздуха и неба.

Где царь хотел гонца повесить,

Там арестанты — быль и небыль,

И закандаленное море

И тишина, и гром небесный,

Там люди, взоры, разговоры

И свет чудесный.

Тюрьма не отрицает гигиену:

Помывка (поднимая выше — баня),

Горячая вода, немного мыльной пены —

И то, что было дома, было ранее,

Материализуется из пара,

А элементы местного кошмара

Смываются, как водами потопа,

Горячим и безудержным потоком,

Мочалкой и надежным «детским» мылом,

Как в детстве — повеленьем Мойдодыра.

Кто-то в очереди плачет,

Кто-то затыкает уши.

Мамы носят передачи

Для сынов своих заблудших.

Водят пальцами по спискам,

Белым, как перо пернатых.

Отчего ж такие низкие

Истины в родных пенатах?

Скачок: зима — и сразу лето.

Переоценены все ценности.

Весна наказана за это

И в перерыве постепенности

Закрыта, как в штрафном бараке,

В юдоли ожиданий ложных.

Лишь кулаками после драки

Потрет глаза — и сразу дождик.

Пока ещё земля свежа,

Пока её не оскорбили

Двуногие с ружьём (рожать

Таких двуногих в изобилье

Природа выдала мандат,

Не ожидая в том подвоха.

А вышла форменно беда),

Пока ни окрика, ни вздоха,

Пока земля так хороша,

Войти, как острый нож в маслёнку,

В начало дня: смотреть, дышать,

Намазав утро слоем тонким,

Не ожидая ни шиша —

Как селезень без селезенки.

Хорошие статьи? С какой же стати

Писать их станет кто-то обо мне?

Лежи в гробу я, словно на кровати,

Торчи по шею самую в говне,

Тогда уж — aut bene, aut nihil.

Но раньше — нет. Не трогай это лихо —

С лихвой заплатишь. Лучше промолчи.

А если говорить, то очень тихо.

…Статьи же эти хороши в печи.

Оставь одежду, всяк сюда входящий,

И получи взамен «костюм х/б».

А лучше ль он, чем деревянный ящик, —

Кто разъяснит отчетливо тебе?

Свои нюансы есть и в том, и в этом:

Одним ругательства, другим — молчание.

Оставь себе надежду — ведь на свете

Конечно всё, имевшее начало.

Тюрьма живет неспешной жизнью:

Латает рваные носки,

Еду готовит, как для тризны,

Без всяких признаков тоски,

ТВ настроит на «поржать бы».

А ты от тела отделяешь

Души последние куски,

По карте местности гадаешь

А заживет ли всё до свадьбы?

Тюрьма! — Как много в этой штуке

Для сердца русского:

Она несчастье и разлука,

Сердечной мускулы

Боль, пережатое дыхание

В потугах — выползти,

Свобода — в рамках осознания

Необходимости.

Садится солнце, словно арестант

В далекий и холодный карцер,

Закатом истекая, как от ран,

Стигматы проверяя пальцем.

И ты ему не в силах ни помочь,

Ни облегчить назначенную долю.

И над землей владычествует ночь

Со звездами (полковничьи — не более).

В такое утро, словно Лазарь,

Встаешь с одра, выходишь вон,

Презрев тюремный смрад и вонь —

Все инкарнации заразы,

Которая — куда там Covid! —

Проникла всюду на земле.

И поднимаешься, как брови

На чудо встретившем челе.

Хоть на четвертый день — воскреснет

Прошедший взглядом сквозь лазурь.

Как Лазарь — будешь снова вместе

С родными, опровергнув дурь

Тюремную — благою вестью.

Дон Кихоту не платят златом,

Дон Кихота сажают в крепость.

Неисчерпаемо, словно атом,

Зло. И вот он идет, нелепый

(Вся надежда — бумажные латы)

Не служить в королевской коннице,

Не ходить на совет нечестивых.

Зло по пяткам ахилловым гонится,

Распушит тебя в хвост и в гриву.

Ты на мельнице будешь вороном,

Без муки́, но по горло в му́ке,

Позарез, не хлебавши солоно.

А в защиту тебя — ни звука.

Так и надо — не на довольствии

Рыцарь бедный, не для оваций.

Но ведь должен же кто-то с монстрами

Не сразиться — хоть расплеваться!

Вот вам двадцать первый век:

Это вот — без всяких Масков —

Его житель, то есть зек,

Бритый и одетый наспех.

Так же был он осуждён

И посажен: скоро-наскоро,

Снегом бит, омыт дождем,

Не дождавшись слова ласкового.

Двадцать первый: из-под век

Сколько хочешь натрий-хлора.

Всё меняется. Но зек

Не меняется так скоро.

Ум постигает общее,

Сердце взыскует частного,

И, словно роща, ропщет

Так, что верхушки шастают.

Ум постигает правила,

Сердце живет исключением.

Сердце тебя не оставило

В строгом твоем заключении.

То, на что времени не хватало,

Додумать? Додумано всё.

Времени много, пространства мало,

И каждый квадрат занесен

Памяти слоем, раздумий слоем,

Словно селедка под шубой,

В этой тюрьме точно Гектор в Трое,

В Гомера реальности грубой.

Придется-таки на Итаке

Отстрелом встретить женихов,

Махать руками вместо драки,

К которой не вполне готов.

Мели, Улисс, твоя неделя,

Твой срок не вечен, хоть и долог.

Зато он взвешен и измерен

И наполненьем книжных полок

Послужит. Гением Гомера

Вдруг будет даден нам урок.

А что до срока на галерах,

То ведь кончается и срок.

Это словно гром небесный:

Шмон! Шмон!

Это входит в зону с песней

Доблестный ОМОН!

Это кверху все тормашки!

Шмон! Шмон!

Это разбросали наши

Вещи все кругом.

Всё смешалось, как на блюде,

От портянок до знамен

В эти мусорные груды.

Шмон! Шмон!

Рекорды жары, подготовка к геенне,

Словно к отложенной олимпиаде.

Понимаю психов, лезших на стену,

За которой всего лишь новый круг ада.

Грешники любят погорячей

Больше, чем выше и чем сильнее.

И возгоняется суть вещей,

Словно душа. Расставаясь с нею,

Тело, как всякая вещь без сути,

Остается не более чем сувениром.

Очень жарко. Хотя утро

Только еще встает над миром.

Глобальное потепление. Локальный сектор.

Самый длинный и жаркий день года.

Сижу здесь, как некогда в Трое Гектор,

Окруженный своим и чужим народом.

Двойное кольцо — тем прочней обручение:

С одними — на страх, с другими — на совесть.

Конечно, из правила есть исключение,

Но заключенным понять эту повесть —

Где кляксой июнь скрыл листок календарный, —

Трудно, как твари хранить вид товарный.

Не блудил, не блуждал, беззаконной кометой не рыскал,

Тьма египетская не накрывала,

Не изведал ни иска, ни сыска, ни черного списка,

Не делил корку хлеба, одно на троих одеяло.

Пролагая уверенно путь по Меркатору,

От сирен конопатясь хлопчатой бумагой,

Ежедневное «в поте лица» принимая за каторгу,

Только в покере и проявлял отвагу.

А потом, зарекаясь, как Петр, от тюрьмы и сумы,

Угодил, словно кур, в их разверстую сумму.

Так что Рембрандту впору остатки сурьмы

На него извести (блудный сын). Или сурика, если подумать.

Только в тюрьме понимаешь, что красками,

Звуками, запахом — лета ли, осени —

Не налюбуешься наспех и наскоро

Не надышаться. Любимых и родственных

Нет голосов. Ты один в мироздании.

И если ты этих снов не увидишь,

Вместо тебя — словно картами сданными —

Мир не сыграет. Утонет как Китеж.

Словно волхвы в пути,

Трое — в руках дары.

Сколько им так идти

До светлой как день поры?

С ними звезда всегда.

И от ее огня

В сердце кусочки льда

Плавятся у меня.

Тропик Рака, где раки, согревшись, зимуют,

Козерога, где грешник, как канцер, укрыт,

А меж них коротает минуту земную,

Словно в карцере запертый, индивид,

Социальной дистанции не соблюдая,

Пуповину утративший пуп земли.

Ни покоя, ни воли: он — мама родная! —

Позабыт-позаброшен как Маугли.

Отмеченный печатью смерти

(Отсроченной печалью спермы,

Нашедшей не сухой, но док),

Тюрьмою укрепляешь нервы,

Сумой и посохом дорог,

Располагая под итог

Спокойной совестью, рассудком,

Смеющимся над каждой шуткой —

Хотя б жестокою — богов,

К расплате каждую минуту,

Как юный пионер, готов.

У Солженицына — шарашка,

Труд хоть и рабский, но осмысленный.

Хотя статья довольно тяжкая,

Но как разнится жизнь под числами

Одними! И не в пайке дело.

А в ощущении причастности:

Оно бодрит и лечит тело,

Сознанью добавляя ясности.

Но если в жизни смысла нету,

Труд красен медною монетой,

Которой прикрывают око

Нам под итог судьбы жестокой.

Мне слишком известно

Значение слова «страх».

Его, как известно, из песни

Не выбросить: взмах —

И нету? Плавали, знаем:

Он здесь, свято место — пусто.

Судьба, как обычно, злая.

Зло, как обычно, густо.

Назови лишением свободы,

Неохотой к перемене мест:

Бытие делю с моим народом

Там, где мой народ, к несчастью, есть.

Бытие, сознанья несознанка,

Бог ли выдаст, поросенок съест,

Вижу жизни темную изнанку

Там, где мой народ, к несчастью, есть.

Пусть он, занесенный за Можаи,

Мягче спит и посытнее ест,

Пусть его поменьше обижают

Там, где мой народ, к несчастью, есть.

Над тюремною больничкой —

Духовой оркестр.

Отвечайте, те, кто в лычках,

Как до этих мест

Долетает Дунаевский,

Шуберт долетит?

Это ж вам не цацки-пецки —

Посильней магнит.

Это вам не гоп со смычкой

Каторги с селом.

В русской песне есть обычай,

Чтоб душа — на слом:

Взвейтесь соколы орлами,

Горе вей веревкой.

Этот каторжный регламент

К нам приделан ловко.

Духовой же тем отличен

От тюремных нот,

Что он душу к миру кличет,

Не наоборот.

А чем бы сдобрить скромный стол

В тюрьме? Не почкой тополиной?

И огород, и сад, что цвел,

С его едой проходят мимо.

Одна библейская еда

Спасет. Проникнет в передаче

Оливковое масло иногда,

А хлеб в тюрьме пекут неплохо. И задача

Уж решена! Роптать не нужно долго:

Поешь и смотришь — вот издалека

Течет куда-то песенная Волга…

Макай свой взор в неё, как в масло хлеб макал.

Несчастья верная сестра?

Пожалуй, только медицина.

Она с утра и до утра

Одна не разгибает спину.

От невеликих сих щедрот

Достанется зека надежда

На хлеб, на толику забот,

Не слишком ветхую одежду,

На облегченье, на УДО,

На сокращенье срока. Братцы,

Как хорошо не под судом,

Под капельницей оказаться!

Пока ты был министром, милый,

Ты братьев в них не замечал,

Но лишь просителей постылых.

С чего же на краю могилы

Решил, что ты им близок стал?

Что оба — зек и надзиратель —

Теперь обнимутся с тобой?

А может, это им некстати?

…Зачем создал тебя Создатель

С такой нелепой головой?

Ночное серебро не продают в столице —

Добротный, приснопамятный товар!

Для этого нас и везут в провинцию:

Овидия — близ моря, мне — в тартар.

Татарские? Тверские? На торжи́ще

У вас, как водится, товар, у нас — купец.

Я расплачусь с лихвою, я не нищий,

Я ширин-вырин, сокол-молодец!

Мне восемь лет разменною монетой!

Плачу за месяц — месяц карантина,

За звезды — звезды верная примета! —

Плачу июньским днем как самым длинным,

За Млечный Путь плачу больничной ночью,

Ночное серебро ссыпая в чашку.

И эта горестная чаша, Авва, Отче,

Не разминется со статьею тяжкой!

У русской речи два истока:

Литература и жаргон.

Пока одни мотали сроки,

Другие прах трясли с знамен.

Одним — кокарды, аксельбанты,

Другим — матросской робы тон,

Но те и эти были франты,

Смешался mauvais ton с bonton.

И догадаешься не сразу,

Сумев, распутывая нить,

Боль севастопольских рассказов

С колымскими соединить.

Чернеет зек, как камень в Мекке:

Взывать к суду — напрасный труд.

И судьи гонят человека

Во глубину сибирских руд.

У них слова — темней латыни,

Над ним — жестокосердный бог.

А он, несчастный, он отныне

Мотает непомерный срок.

У Архипелага свои легенды,

Герои, титаны и небожители,

Огонь, вода и трубы медные,

И рассказы о них удивительные:

О «малявах», «дорогах», «смотрящих» и «положенцах» —

Как в фильме категории «С» точь-в-точь.

И я, гнилая интеллигенция,

Слушаю все это тысячу и одну ночь.

А впереди ещё два раза по столько

(Сроки здесь — не снились Гарун-аль-Рашиду).

И я их использую с очевидным толком:

Вот запишу все легенды — и выйду!

Прогресс стучится в дверь тюрьмы.

Ему откроют, хоть не сразу:

С желаньем зека откормить

В тюрьме открылся стол заказов!

Пути к сердцам зека́ верны:

Пельмени, голубцы и зразы,

Котлеты, призрак шаурмы —

Наесться можно до отказа!

Да, ФСИН теперь не лыком шит!

Он утоляет аппетит

Не только пшенкой и перловкой,

Он сечку больше не сечет,

Калориям усердный счет

Ведя заботливо и ловко.

Вольготно жить тому на свете,

Кому достался положняк.

И рады мы как будто дети,

Без повода, за просто так.

Как будто кончатся все сроки,

А молодость всё ж не пройдет,

Как будто из страны далекой

Услышишь ангела полет.

Положняковым смыслом жизни

Осветит долгожданный луч.

И будешь жив до самой тризны,

Раз, как положено, живуч.

И я, и гражданин начальник

Мы оба смертники. Судом

Ли Вечным, злом отчаяния

Без упованья на УДО

Заключены в колючку скобок,

В решетку черточки меж дат.

Мы оба смертники, мы оба

В штрафной зачислены отряд.

Наш грех велик, а разум жалок:

Друг друга мы не узнаём

В созданиях больных, в сих малых,

Какими стали мы вдвоем.

И тюрьма, и больница — из первых

По критерию кучности тел,

Закаляют и волю, и нервы —

Это, в общем, не худший удел.

А тем паче — в тюремной больнице:

Два угодья сливаются в ней,

Где глаза провалились в глазницы,

Где затерянный мир наших дней.

Наступает время стрижки.

Кто не стрижен, тому крышка:

Это все-таки тюрьма!

А в казенные пенаты

Ты не сунешься патлатым,

Не поймет тебя страна!

Миллиметров пять насадка,

Стригут чисто, бреют гладко:

Стрижка за версту видна!

Каб не микроорганизмы,

Приближающие к тризне,

Лучше кущей коммунизма

Показалась бы тюрьма.

Этапом на бывший Калинин

(Они тут от трех до пяти,

Как правило). Ждет неповинных

Этап небольшого пути.

Осмотрят — всё вроде на месте:

И пятки, живот, и язык,

Ведут в автозак — честь по чести

Подправил здоровье мужик!

Мотай старый срок с новой силой,

Уверенней пайку грызи,

Жируй — ведь этап на могилу

Пока ещё не на мази.

Ну что ты знал, к чему себя готовил?

С великими равнялся до тех пор,

Пока не услыхал: виновен,

Пока не объявили приговор.

Меняя под итог картину мира,

На минус — плюс и рай — на ад,

И там и тут пытался быть кумиром,

Покуда не услышал: виноват!

Сам знаешь: снисхожденья не достоин,

Обжалованию не подлежат

Услышавшие приговор: виновен,

Когда уже давно за шестьдесят.

В телевизор пялятся тридцать человек,

На всех у них срока — четыреста лет,

Обратным счетом — семнадцатый век,

Смутное время, тусклый свет.

Им предстоит еще пройти по всем векам,

Наматывая срок на Гринвич и экватор.

История им, бедствующим, потакает,

Хотя кино — дурацкое, а шутки — матерные.

История конечна, а сроки безразмерны.

Тюрьма не умещается в неё и в географию.

В пэвээрке зеки сидят беспечно:

Хотя бы сегодня им потрафило.

Административный обход. Жарко.

Зеки с трудом переводят дух.

Весь в камуфляже, удобном, немарком,

Идет по ИК повелитель мух:

Шапки долой, насекомые!

Стоять и не шевелиться!

Всё здесь ему хорошо знакомо:

Робы, ботинки, лица.

И надоевшее их жужжание,

Жалобы, просьбы жлобские

Он угадывает заранее,

То есть ещё до обыска,

Шмона в заблудших душах

Делит надвое: первый из двух

Ральф, второй — Хрюша.

…Идет по ИК повелитель мух.

Жизнь делится: до бани, после бани —

Попытка хоть какой-то чистоты,

Попытка выпить меда (под усами

Дыра, куда не попадаешь ты.

Уходят мед и млеко в этот Млечно —

Медовый путь). Чистилище для зеков

Устроено надежно — как навечно,

Чтобы их мыть ещё хотя б полвека,

Чтоб послужить два-три безумных срока —

Пять тысяч бань, сливая в Лету воды

Канализации подобно стоку,

Цивилизации подобно ходу…

Жизнь делит нас на чистых и нечистых

(На зоне это — мытых и немытых).

Смывая кожу, обретаешь истину,

Линяя, словно сокол после мыта…