У полюсов Земли

ХРЕБЕТ ИМЕНИ М. В. ЛОМОНОСОВА

Ранней весной 1941 года к Полюсу недоступности из Ленинграда вылетел четырехмоторный самолет с бортовым номером Н-169…

Впрочем, нет, с этого момента нельзя начинать рассказ об освоении Севера советскими полярниками хотя бы потому, что история его завоевания полна приключений и драматизма, которые уходят в дальние времена. Да и задачи, стоявшие перед нашими учеными, тесно связаны с постепенным стиранием «белых пятен» на карте этого до сих пор во многом загадочного края.

Русские люди впервые появились в высоких широтах в XI–XIII веках, когда, спасаясь от крепостного гнета, они уходили на север и расселялись по берегам Северной Двины, Онеги, Пинеги, на побережье Белого моря. Хлеб там плохо рос, и прежние крестьяне стали промышленниками-мореходами, научились строить морские суда-парусники, организовали промысел тюленей и моржей, охотились на пушных зверей и ловили рыбу. В поисках все новых и новых мест поморы отправлялись в далекие плавания, совершали походы вдоль северного побережья Ледовитого океана далеко на восток, в Сибирь. Благодаря смелости и предприимчивости они сделали много крупных географических открытий, достигли к середине XVII века крайних восточных пределов Азии и вышли к Тихому океану.

Первая половина XVIII века ознаменовалась выдающимися экспедициями русских военных моряков по обследованию и описанию северных берегов Сибири, объединенных под названием Великой Северной экспедиции. М. В. Ломоносов, изучив ее материалы, даже выступил с проектом отыскания «возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию». Конечно, нельзя было плавать среди льдов на парусниках, но организованные многочисленные экспедиции по отысканию пути из Атлантического океана в Тихий собрали ценные данные о природе Арктики.

Найти этот путь пытались также многие иностранные экспедиции, но все потерпели неудачу.

Попытки проникнуть в высокие широты Арктики, достигнуть заветной точки — Северного полюса — продолжались весь XIX и в начале XX века, чему немало способствовало появление парового флота. Но Северный морской путь все еще оставался слабо изученным.

Новый этап в освоении Арктики начался после Великой Октябрьской социалистической революции. В Арктику были отправлены морские экспедиции по изучению глубин, течений, климатических и ледовых условий, на побережье и на островах сооружены постоянные полярные гидрометеорологические станции, построены навигационные знаки и маяки.

Одновременно с этим на Крайнем Севере производились географические, геологические, ботанические исследования, в результате которых были открыты крупные месторождения полезных ископаемых и выявлены другие природные ресурсы. Разведывались воздушные трассы, и постепенно создавалась полярная авиация.

С каждым годом все больше и больше транспортных судов плавало по Северному морскому пути в сопровождении ледоколов. Однако нет таких ледоколов, которые могут ломать морские льды напролом, их нужно обходить, выбирая наиболее благоприятное время года, когда их мало и они ослаблены таянием, то есть нужно знать, как распределены эти льды. Для наблюдений за ними были использованы самолеты полярной авиации.

Морские льды находятся в непрерывном движении — дрейфуют под воздействием ветра и течений, тают под влиянием солнечной радиации и тепла, приносимого воздушными и морскими потоками. Течения и состав водных масс в океане зависят от глубин и строения дна. Поэтому, чтобы предвидеть ледовые условия в арктических морях, необходимо знать не только свойства морских льдов, но и весь комплекс процессов, происходящих в воздушной среде, в водной толще и на дне. Так возникли новые разделы гидрометеорологии: ледовые и метеорологические прогнозы. Они были необходимы, чтобы заблаговременно спланировать проводку караванов кораблей по Северному морскому пути и выбрать наиболее выгодный и безопасный проход через льды.

Но арктические моря, омывающие берега Советского Союза, являются лишь заливами Северного Ледовитого океана. Поэтому морские течения, дрейф льдов в океане оказывают решающее влияние на ледовые и гидрологические условия в морях-заливах.

Погода в этих районах тоже зависит от атмосферных процессов, развивающихся в Атлантике, в Тихом океане, над материками в Центральной Арктике. В свою очередь атмосферные явления Центральной Арктики нередко распространяются далеко на юг и влияют на климат Европы, Азии и Америки.

Кроме гидрометеорологических явлений, важную роль при плавании кораблей и полетах самолетов играет магнитное поле Земли, ведь магнитные компасы до сего времени остаются основными навигационными приборами. Но поведение магнитной стрелки компаса особенно капризно в высоких широтах, где расположены магнитные полюса, где наиболее резко проявляются магнитные бури.

С поведением магнитного поля Земли связано строение верхних слоев атмосферы — ионосферы. А ионосферные слои являются отражательным экраном для радиоволн. Благодаря наличию ионосферных слоев возможна радиосвязь на дальние расстояния.

Таким образом, возникла необходимость в изучении целого комплекса вопросов, а по существу — всей природы центральных районов Арктики. Вот почему советским полярным исследователям нужно было во что бы то ни стало знать, что там делается.

В 1937 году по плану академика О. Ю. Шмидта и полярного летчика М. В. Водопьянова была организована высокоширотная воздушная экспедиция по высадке научной станции на дрейфующий лед вблизи Северного географического полюса. Четыре многомоторных самолета доставили сюда четверку отважных исследователей и необходимое снаряжение. Девять месяцев в неустанных трудах прожили на льдине Иван Дмитриевич Папанин, астроном-метеоролог Евгений Константинович Федоров, океанограф Петр Петрович Ширшов, радист Эрнест Теодорович Кренкель. Они собрали обширный научный материал и были сняты ледоколами в Гренландском море.

В том же году начал свой вынужденный дрейф от Новосибирских островов через западную часть Арктического бассейна ледокольный пароход «Г. Седов». Участники этого дрейфа под руководством океанографа Виктора Харлампиевича Буйницкого выполнили важные и интересные наблюдения. Они систематически определяли движение льда, наблюдали за погодой и изучали состояние магнитного поля Земли. «Г. Седов» освободился из ледового плена в районе Шпицбергена в начале 1940 года.

После этих удачных дрейфов был составлен план систематического обследования Арктического бассейна, в первую очередь изучения рельефа дна. А удавшиеся посадка и взлет самолетов с дрейфующих льдов во время высадки папанинцев натолкнули ученых на мысль использовать для этого самолет, оборудованный портативной лебедкой для измерения глубин и другими приборами, с целью кратковременных наблюдений в разных точках Центральной Арктики.

И вот ранней весной 1941 года к Полюсу недоступности из Ленинграда вылетел четырехмоторный самолет с бортовым номером Н-169. Командовал самолетом летчик Иван Иванович Черевичный, вторым пилотом был Михаил Николаевич Каминский, а штурманом — Валентин Иванович Аккуратов.

Тогда я впервые услышал их имена. А впоследствии с этими людьми мне пришлось летать много раз в различные районы Арктики, садиться на дрейфующие льды.

На борту самолета находилась научная группа в составе астронома-магнитолога М. Е. Острекина, метеоролога-актинометриста Н. Т. Черниговского и гидролога Я. С. Либина.

Яков Соломонович Либин был в то время директором Арктического института и возглавлял экспедицию к Полюсу недоступности. Михаил Емельянович Острекин в послевоенные годы стал научным руководителем ряда воздушных высокоширотных экспедиций. А Николай Трофимович Черниговский неоднократно выезжал на дрейфующие станции и многие месяцы уже с молодыми учеными занимался исследованиями по воздействию солнечной радиации на ледяной покров.

Так вот, 2 апреля 1941 года экспедиция высадилась на ледяное поле в тысяче с лишним километрах к северу от острова Врангеля, на 81°27′ северной широты и 178° восточной долготы.

Какова же глубина в этой точке? — вот что в первую очередь интересовало участников экспедиции. Дело в том, что четырнадцать лет тому назад, 29 марта 1927 года, американские летчики Г. Уилкинс и Б. Эйелсон на небольшом одномоторном самолете, примерно в этом же районе, в точке 78° северной широты и 175° западной долготы, совершили посадку на дрейфующий лед. С помощью эхолота они измерили глубину в 5440 метров. Достоверность этой величины у некоторых исследователей вызывала сомнение. Советские ученые привезли с собой лебедку с тонким прочным тросом, и точная глубина оказалась здесь равной 2657 метрам, через некоторое время для надежности Либин еще раз измерил глубину — 2427 метров. Это было в 360 км к северо-западу от места посадки самолета Г. Уилкинса.

На льдине советские исследователи пробыли четыре дня, почти непрерывно ведя магнитные, астрономические, гравиметрические, метеорологические и актинометрические наблюдения. Была установлена радиотелефонная связь с береговыми станциями. На разных глубинах в толще океана были измерены температуры воды и взяты пробы для последующего определения ее солености.

После этого самолет еще два раза совершал полеты в район Полюса недоступности. Он садился в точке 78°26′ северной широты и 176°10′ восточной долготы, где глубина оказалась 1856 метров, и в точке на 80° северной широты и 170° западной долготы, где глубина была 3370 метров. Во второй раз экспедиция длилась один день, а в третий — шесть.

Полюс недоступности перестал быть недоступным. Эта условная точка (вернее, район), самая удаленная от берегов, окружающих Арктический бассейн, теперь стала называться Полюсом относительной недоступности.

Резкие колебания глубин дна в районе Полюса относительной недоступности, обнаруженные советскими исследователями в 1941 году, не подтвердили, но и не опровергли глубину, определенную Уилкинсом и Эйелсоном в 1927 году. Данные лишь указывали на сложность рельефа Арктического бассейна.

Воззрения на рельеф дна Арктического бассейна в разные времена менялись очень резко. Еще М. В. Ломоносов предполагал, что в районе Северного географического полюса может находиться остров или даже целый архипелаг островов.

До конца девятнадцатого столетия считалось, что океан в приполюсном районе мелководен. Но вот измерения норвежцев во время дрейфа «Фрама» в 1893–1896 годах показали, что в западной части Арктического бассейна расположен океанический бассейн с глубинами более 3000 метров. Однако Ф. Напсен и после дрейфа «Фрама» указывал на вероятность существования суши по другую сторону полюса — между полюсом и Канадским Арктическим архипелагом.

Американский геофизик Р. Гаррис, изучая приливы в Северном Ледовитом океане, в 1911 году выдвинул гипотезу, по которой направление приливной волны, распространяющейся из Атлантического океана на север, искажалось каким-то препятствием в Арктическом бассейне. Хотя Гаррис и указывал, что это может быть не обязательно суша, а лишь обширная отмель, все же впоследствии эту землю рисовали на картах под названием «Земли Гарриса».

В 1926 году над Арктическим бассейном пролетел дирижабль «Норвегия». Этот перелет известен под названием воздушной экспедиции Амундсена — Элсуэрта — Нобиле. Поднявшись со Шпицбергена 11 мая 1926 года, дирижабль взял курс прямо к Северному географическому полюсу, сделал круг над полюсом и продолжал полет к Аляске, над местами, которых еще не видел человеческий глаз. От полюса до 86° северной широты воздухоплаватели наблюдали лишь торосистый лед, прорезанный трещинами и полыньями. Никаких признаков земли не было. Дальше дирижабль летел в тумане, но 13 мая в просветах появилась земля — это была Аляска.

В 1928 году Г. Уилкинс и Б. Эйелсон совершили на самолете полет из Аляски в Гренландию. Одной из задач этого полета были поиски «Земли Гарриса». Но земли не оказалось. Взору пилотов предстало бесконечное пространство дрейфующих льдов. Вопрос о «Земле Гарриса» был закрыт.

Папанинцы в 1937–1938 годах и ледокол «Г. Седов» в 1938–1939 годах дрейфовали в западной части Арктического бассейна, и глубины здесь всюду оказались более 3000 метров.

После этого создалось впечатление, что весь Арктический бассейн представляет собой глубоководную океаническую чашу. Его так и стали изображать на географических картах. Даже сомнительная глубина, измеренная Уилкинсом в 1927 году, казалось, подтверждала эту гипотезу.

Но после второй мировой войны советские полярные исследователи снова обратили внимание на Центральную Арктику.

Самолеты ледовой разведки начали летать в более высокие широты, и стало очевидным, что никаких неизвестных земель здесь нет. Но что находится под ледяным покровом? Какие там глубины? Все чаще и чаще мы в Арктическом институте задавали себе эти вопросы. Ведь на огромной области Арктического бассейна в секторе между 150-м восточным и 70-м за-ладным меридианами с вершиной в Северном полюсе было измерено лишь три глубины.

На заседаниях Ученого совета с 1946 года зазвучали настойчивые голоса об экспедиции в Центральную Арктику. Энтузиастами этих предложений были метеорологи В. В. Фролов и Е. И. Толстиков, магнитолог М. Е. Острекин, океанологи и ледо-исследователи М. М. Сомов, П. А. Гордиенко, Я. Я. Гаккель, В. X. Буйницкий, Н. А. Волков, М. М. Никитин, Л. Л. Балакшин, И. С. Песчанский, В. С. Антонов и многие другие. При этом вопрос шел не только об изучении рельефа дна, а предлагалось развернуть исследования по комплексу природных явлений в Центральной Арктике, включая проблемы гидрометеорологии и особенно геомагнетизма.

Магнитный полюс в Северном полушарии, где подвешенная свободно магнитная стрелка становится вертикально, был открыт в Канадском Арктическом архипелаге, недалеко от берега Северной Америки, и местоположение его определил в 1831 году Джемс Росс. Он иногда так и называется «магнитный полюс Росса».

Наблюдения за магнитным полем Земли, проводившиеся регулярно во время дрейфов папанинской станции и ледокола «Г. Седов», указывали на резкое увеличение вертикальной составляющей магнитного поля Земли не в сторону «полюса Росса», а к району, расположенному где-то к северо-востоку от Новосибирских островов. На основе этого ряд советских геофизиков высказали гипотезу о существовании в Арктике второго магнитного полюса в Северном полушарии. Известный советский геофизик Б. В. Вайнберг указал на местоположение этого полюса в точке 86° северной широты и 180° восточной долготы и назвал его «магнитный полюс Седова». Геомагнитные наблюдения в экспедиции на самолете Н-169, казалось, подтверждали эту гипотезу. На ряде географических карт предполагаемый второй магнитный полюс стал наноситься как существующий.

Но из-за отсутствия каких-либо наблюдений между «полюсом Росса» и «полюсом Седова» эту гипотезу нельзя было ни принять, ни отвергнуть.

Михаил Емельянович Острекин имел наибольший опыт организации исследований на дрейфующих льдах. И он правильно считал, что только непосредственные наблюдения в Арктическом бассейне дадут окончательный ответ. Так, когда в 1945 году праздновалось 25-летие Арктического института, М. Е. Ост-рекин в докладе на юбилейной сессии говорил: «Окончательное решение проблемы о втором магнитном полюсе и получение точных данных для составления надежных карт в этой области требуют проведения здесь наблюдений».

Являясь в те годы начальником геофизического отдела, Острекин поддержал идею создания походной магнитной станции, предложенную физиком Ленинградского университета Б. Е. Брюннели. Уже в 1946 году такая станция была изготовлена в экспериментальных мастерских Арктического института. Она легко перевозится с места на место, быстро и просто устанавливается и автоматически записывает составляющие магнитного поля Земли. По точности станция не уступала громоздким стационарным магнитографам. Ее создание явилось первым шагом в подготовке будущих воздушных высокоширотных экспедиций.

Проекты таких экспедиций составлялись в 1946, затем в 1947 году. Но их нельзя было осуществить из-за отсутствия средств. Наконец в начале 1948 года Советское правительство одобрило план воздушной экспедиции в высокие широты. Руководителем ее был назначен тогдашний начальник Главсевморпути А. А. Кузнецов, а заместителем по научной части — М. Е. Острекин. Экспедиция получила название «Север-2».

Первый номер было решено оставить за высокоширотной экспедицией 1937 года, возглавляемой О. Ю. Шмидтом.

Началась подготовка. Экспедицию предполагалось осуществить весной, в марте — мае. Весна в высоких широтах — понятие относительное. Хотя солнце и не заходит за горизонт, но морозы еще стоят крепкие —30, —40 градусов ниже нуля, и нередки свирепые метели. Для работы людей на дрейфующем льду нужны легкая, но теплая одежда, удобные помещения, калорийное питание, портативные и надежные приборы. Сейчас, когда номер высокоширотных экспедиций уже подходит к двум десяткам, все отработано и налажено, ясно, что и в каком виде нужно брать с собой на льдину, а тогда все создавалось заново.

Планом предусматривалось осуществить комплекс исследований в нескольких точках, но за короткое время — от 1 до 3 суток, с одновременными наблюдениями в двух базовых пунктах в период всей работы экспедиции. Одновременная работа нескольких отрядов самолетов с научными группами на борту требовала их четкого взаимодействия. Вместе с полярными лет-чипами ученые разрабатывали десятки вариантов. Был установлен строгий вес научного оборудования каждого отряда.

Сергей Анатольевич Шапошников когда-то предложил конструкцию палатки для папанинской дрейфующей станции. Но эта конструкция нам уже показалась неудачной, а главное — громоздкой: для утепления ее использовался тяжелый полог со слоем гагачьего пуха. Обыкновенные туристские палатки для полярных условий тоже не годились — они не держали тепло. Шапошников на этот раз создал совершенно новый тип палатки. Она имеет полусферическую форму, наподобие киргизской юрты. На каркас из дюралюминиевых дуг натягивается чехол из плотной черной ткани, снизу пришнуровывается пол из водонепроницаемого перкаля, а внутри подвешивается слой плотной белой бязи таким образом, что между ним и наружным покрытием образуется воздушная прослойка. Такая палатка легко собирается и разбирается, а в собранном виде три-четыре человека легко могут переносить ее с места на место. Благодаря полусферической форме воздушный поток прижимает ее к земле, и она способна выдерживать напор сильного ветра. Такая палатка сокращенно была названа КАПШ, что означает — каркасная арктическая палатка Шапошникова, и в последующие годы получила широкое распространение в разных полярных экспедициях. Для отопления палаток С. А. Шапошников предложил использовать газ бутан-пропан в металлических баллонах, В 1948 году эти баллоны были выпущены в опытном порядке, и, прежде чем попасть на дачи в пригородах Москвы и Ленинграда, они прошли испытания в Центральной Арктике. Газовая плитка отопляла палатку, и одновременно на ней готовилась пища. Даже всем известные сейчас «раскладушки»: складные столики и стулья из дюраля, получили «крещение» в наших высокоширотных экспедициях.

Продукты были самыми обыкновенными, лишь упаковали их в легкую непромокаемую тару, но наиболее удобными оказались сибирские пельмени. Готовить в тех условиях разносолы было некогда, а ведра пельменей хватало на обед всему составу отряда.

Я и мои коллеги-океанографы знали, как много времени и тяжелого труда занимали измерения глубин и глубоководные океанографические наблюдения у папанинцев и седовцев с помощью ручной лебедки. Вот что писал по этому поводу Э. Т. Кренкель:

«С первого дня лебедка доставляла нам много хлопот… Груз, приборы и трос при измерении больших глубин весили около 80 килограммов. Опускали приборы быстро и легко; надо было только внимательно следить и вовремя притормаживать, но подъем был делом трудным и мучительным.

Бедная лебедка! Сколько проклятий и крепких слов пришлось ей услышать. Лебедка была отлично сделана, разные подшипники и шестеренки, по мысли конструктора должны были облегчить работу, но, к сожалению, мы этого не чувствовали. В зависимости от глубины на полную гидрологическую станцию требовалось около 30 часов времени».

Уже в экспедиции на самолете Н-169 к лебедке был приделан мотор, но это не спасло ее от недостатков, и она казалась нам громоздкой. Юрий Константинович Алексеев, конструктор многих гидрологических приборов Арктического института, получил задание усовершенствовать лебедку. Хоть это и не такой уж сложный прибор, но он должен отвечать всем нашим требованиям. Быстро разбираться на части, которые мог бы переносить один человек. Иметь на барабане не менее 5000 метров прочного троса. Лебедки на океанографических судах с таким тросом весили обычно несколько тонн. С этой задачей Алексеев блестяще справился. Лебедка представляла собой металлическую ажурную треногу с журавлем-кронштейном. На треногу крепился барабан, а на барабан надевался бензиновый моторчик, который и вращал барабан, наматывая на него трос. На одном из ленинградских заводов был заказан стальной семижильный трос диаметром всего 1,3 миллиметра, способный выдерживать груз не менее 100 килограммов. Алексеев же сконструировал нам легкую грунтовую трубку для взятия колонок грунта с морского дна и много других вещей, необходимых в экспедиционных условиях.

Основное научное оборудование изготовлялось рабочими экспериментальных мастерских Арктического института и сразу же осваивалось океанологами. Помню, как М. М. Сомов, П. А. Гордиенко, М. М. Никитин, Л. Л. Балакшин и я вечерами, в выходные дни вместе с рабочими на морозе в саду института наматывали трос на барабаны лебедок, проверяя каждый его сантиметр и одновременно проверяя работу мотора, тормозов, тросоукладчиков. Несмотря на то что каждый из нас имел опыт экспедиционных исследований, мы тщательно проверяли каждую деталь и отрабатывали все операции, ибо знали, что от четкости работы там, в Арктике, зависит успех дела. Нам хотелось выполнить наиболее широкий комплекс наблюдений, ибо любая деталь в совершенно неизведанном районе могла расшифровать то или иное явление или даже решить судьбу открытия. Взять же с собой представителей разных специальностей мы не могли. Все наблюдения в толще океана обязаны были выполнить океанографы. Вот почему мы еще в Ленинграде отрабатывали технику лова организмов специальными сетками или проходили многочасовую практику фиксирования химических элементов в гидрохимической лаборатории.

Аналогичную подготовку вели геофизики и аэрометеорологи.

Теперь, через много лет, когда на смену нам пришли молодые специалисты, мы с удовлетворением отмечаем, что основные приемы исследований в Центральной Арктике, выработанные нами в 1948–1949 годах, не претерпели существенных изменений.

Наконец, к концу марта 1948 года, то есть всего лишь за два месяца, самый сложный этап экспедиции — ее подготовка — был в основном закончен. Один за другим в Арктику вылетали экспедиционные самолеты, доставляя на береговые базы палатки, баллоны с газом, продовольствие. В саду Арктического института мы упаковывали в легкие фанерные ящики последние приборы и сразу же отправляли их в аэропорт.

В Ленинграде пахло весной, уже набухали почки на деревьях, а мы отправлялись на Север, где хоть и сияло яркое солнце, но оно было холодным, и где, казалось навечно, лежали белые снега, переметаемые ветром, трещали морозы.

Е. И. Толстиков, до этого много лет работавший в Арктике, главный синоптик экспедиции, со своими помощниками вылетел раньше всех для составления прогнозов погоды по Центральной Арктике.

Как они давали эти прогнозы? Ведь на огромных пространствах имелась лишь цепочка полярных станций на побережье материка и островах. А в Центральной Арктике ничего не было. Некоторые знания движения воздушных масс, большой практический опыт да единичные полеты с разведкой погоды выручали наших синоптиков. И вот в начале апреля они дали «добро» летчикам на прыжок в неизвестное — на дрейфующую льдину.

9 апреля 1948 года самые опытные полярные пилоты — И. И. Черевичный и И. С. Котов вылетели на лыжных самолетах. На борту самолета Черепичного находился полярный ветеран-летчик М. В. Водопьянов. Через несколько часов они сообщили, что совершили посадку в намеченной точке к северу от Новосибирских островов. Создана первая база экспедиции. Ее координаты — 80°32′ северной широты и 150°10′ восточной долготы. Экспедиция началась.

На другой день туда прилетела первая научная группа в составе магнитологов М. Е. Острекина и Б. Е. Брюнпели, метеоролога В. Г. Канаки, ледоисследователей И. С. Песчанского и В. М. Сокольникова и океанографов М. М. Сомова и П. А. Гордиенко.

13 апреля был совершен следующий «прыжок» к северу — Черевичный и Котов основали вторую базу экспедиции всего лишь в 380 километрах от Северного географического полюса, на 86°З8' северной широты и 157°22′ восточной долготы. Вскоре туда была доставлена научная группа в составе океанографов Я. Я. Гаккеля, В. Т. Тимофеева, метеоролога А. А. Ледоховича и магнитологов В. П. Орлова и Н. А. Миляева.

Я был назначен руководителем третьего научного отряда для работы в районе Полюса относительной недоступности, на границе Восточного и Западного полушарий. Третью базу было поручено открывать пилотам М. И. Козлову и М. Н. Каминскому на самолетах ЛИ-2 на лыжах. Я вылетел на одном из этих самолетов 17 апреля. Вначале летели по освоенной трассе на базу № 1. Оттуда регулярно сообщали о хорошей погоде. Нас приняли на льдине по всем правилам, как на настоящем аэродроме. Здесь же раскинулся целый поселок из палаток, в стороне, за грядой торосов, научный городок, где мои коллеги уже полным ходом вели научные исследования. Все буднично и деловито.

Заправившись горючим, наши самолеты взяли курс на восток, примерно вдоль восьмидесятой параллели, теперь уже в неизвестность. Синоптики нас заверили, что над всем Арктическим бассейном сейчас установился антициклон. Но вскоре самолеты оказались над сплошным слоем облаков.

— Что делать? Возвращаться обратно? — спрашивал я пилота.

— Жалко горючего, жалко времени. Еще немного вперед, а там и повернем, — отвечал он.

К счастью, при подходе самолетов к намеченному району пелена облаков оборвалась. Видимость стала беспредельной. Сияло низкое солнце, сверкали снега.

Тонкими черными нитями извивались трещины, рассекающие ледяные поля. А местами были видны серые пятна — это полыньи и разводья, покрытые тонким льдом. Отсюда, с высоты, они выглядели совсем невинными, и лед как будто застыл неподвижно. Но это только кажется. Под влиянием течений и ветра лед непрерывно движется. Массы льда в миллионы тонн даже при небольших скоростях обладают огромной энергией. Движение льдин неравномерное, и, сталкиваясь, они разламываются, куски громоздятся друг на друга, образуя гряды торосов.

Через несколько часов мы совершили посадку на большую, покрытую снегом многолетнюю (паковую) льдину. Штурман Н. М. Жуков по солнцу определил координаты. Мы сели на 80°15′ северной широты и 175°40′ восточной долготы. Над нами было светло-голубое небо, разрисованное легкими перистыми облаками. Мороз тридцать градусов.

В первые часы все кажется неуютным, холодным. Первым делом собрали жилые палатки, в них загорелись газовые плитки, признанные повара-любители из состава экипажа самолета приготовили обед. И через несколько часов льдина стала обжитой, нашей. Остальные члены научной группы должны были прилететь следующим самолетом вслед за нами, но на побережье задула сильная пурга, и все полеты прекратились.

Со мной были лебедка и палатка. Я приступил к подготовке гидрологической лунки в стороне от аэродрома и жилья. Процедура не сложная, но тяжелая. На ровной ледяной площадке я убрал снег, топором вырубил во льду круглую яму глубиной 40 сантиметров, диаметром 1,5 метра. В центре этой ямы пешней выдолбил колодец глубиной 70 сантиметров и диаметром 30 сантиметров. Наступил наиболее ответственный момент. В резиновую оболочку заложено около 2 килограммов аммонита, туда же вставлен запал-взрыватель и около двух метров бикфордова шнура. Заряд опускаю в колодец и засыпаю осколками льда, утрамбовывая при этом осторожно, но плотно. Зажигаю спичку, закурился невинным голубым дымком шнур. Отбегаю метров на 50 в подветренную сторону и жду. Через несколько секунд раздается взрыв, в воздух взлетает фонтан осколков льда, затем воды; вслед за звуком взрыва под ногами раздается удар подледной волны. Осколки льда с шумом падают на лед. Потом мне приходится вылавливать из лунки куски льда и массу шуги специальным сачком. Образовавшиеся на стенках лунки небольшие ледяные выступы скалываю пешней. И вот готово окно в подледный океан. Вода в лунке прозрачная, зелено-голубого цвета. Для определения прозрачности опускаю в лунку белый диск на топком лине. Только на глубине 48 метров его не видно.

Над лункой устанавливаю лебедку. Две передние ноги опираются на края лунки таким образом, чтобы направляющий блок на конце кронштейна был над ее серединой. Все это накрывается палаткой, внутри устанавливается газовая плитка, соединенная резиновым шлангом с баллоном. Постепенно в палатке теплеет. На высоте человеческого роста быстро становится жарко, а внизу температура почти не повышается. Замерзшие части лебедки оттаивают. Начинается промер глубины. К концу троса подвешивается пятикилограммовый груз — лот. Определить, когда лот достигнет дна на больших глубинах, по ощущению невозможно, так как вес троса больше веса лота. Происходит это автоматически. Если барабан лебедки буде! вращаться свободно, то вытравится весь трос и глубину не определить. На барабан лебедки надеты ленточные тормоза, натяжение которых регулируется тормозным винтом. Я опускаю лот в воду, он тащит за собой трос. Теперь я, слегка поворачивая винт, затягиваю тормоза с таким расчетом, чтобы вес длины вытравливаемого троса был равен тормозному усилию. Вращение барабана лебедки происходит равномерно только под влиянием веса лота. Практически нужно регулировать тормоза, добиваясь равномерного вытравливания троса. А делать это несложно.

Вот уже на счетчике тысяча метров, две тысячи… Вскоре барабан лебедки остановился — лот упал на дно. Смотрю, на счетчике глубина 2410 метров. Вращаю барабан лебедки ручкой и выбираю несколько десятков метров троса. Чтобы быть уверенным, еще раз опускаю лот. Когда барабан остановился, снова читаю на счетчике — 2410 метров, глубина определена точно.

К сожалению, мотор лебедки нам еще не доставили, и эти 2410 метров мне пришлось выбирать вручную. Тут я на собственном опыте убедился, как много физических усилий затрачивали папанинцы и седовцы.

…Наконец на берегу отшумела пурга, снова установилась погода, а через два дня к нам стали летать самолеты. Прилетел мой напарник М. М. Никитин, и мы приступили к океанографическим исследованиям по полной программе. Специальной грунтовой трубкой взяли колонку грунта со дна. Опускали батометры на разные горизонты, измеряли температуру и брали пробы воды, специальными сетками по слоям вылавливали мелкие организмы и много-много часов измеряли движение воды на разных глубинах. Более двух недель мы выполняли эту кропотливую, утомительную, но интересную работу.

Магнитолог К. К. Федченко установил магнитные приборы и тоже систематически изучал поведение магнитного поля Земли.

Спать приходилось урывками. Еду нам готовили экипажи дежуривших самолетов.

Вскоре после организации базы к нам доставили группу ледоисследователей во главе с И. С. Песчанским.

В нашем районе ледяной покров состоял из льдин разного возраста. Между многолетними ледяными полями находились участки годовалого льда. Вероятно, прошлым летом старые льдины раскололись, между ними образовались разводья, а потом эти разводья замерзли. Для ледоисследователей здесь были отличные возможности сравнивать свойства разного льда. Ведь в процессе длительного существования морской лед изменяет свою структуру, прочностные характеристики; из старого льда постепенно вытекает соленая вода, попадающая между ледяными кристаллами в момент ледообразования, и лед становится почти пресным.

Работая на своей льдине, мы по радио следили за ходом всей экспедиции. Особенно драматические события развернулись в районе Северного географического полюса. Там после посадки самолетов и развертывания кратковременных научных исследований началась интенсивная подвижка льдов. Льдину разломало на отдельные куски, которые, наползая друг на друга, громоздились в хаотические гряды торосов. Местами образовались разводья. Лагерь разделило. Трещины прошли даже под самолетами, но быстро удалось запустить моторы и перерулить самолеты на более крупные обломки льдин, при этом самолеты перегоняли через трещины, делая настилы из досок.

В составе научной группы на Северном полюсе были океанографы Сомов, Гордиенко, геофизики Острекин и Сенько. Двумя самолетами на лыжах командовали пилоты И. С. Котов и В. И. Масленников.

Более суток происходила подвижка льдов. Летчики на всех других базах держали моторы самолетов в прогретом состоянии. Они готовы были вылететь в любой момент на помощь товарищам. На вторые сутки подвижки прекратились. Льдины сошлись, образовались свежие гряды торосов. Пришлось полосу строить заново. В ход были пущены кирки, лопаты, ломы, взрывчатка. В торосах прорубали широкие проходы, глыбы льда на небольших санках и фанерных листах отвозили к трещинам, засыпали их и заливали водой. К счастью, мороз был около тридцати градусов, и трещины, забитые мокрым льдом и снегом, быстро замерзали.

Усилиями дружного коллектива удалось соорудить взлетную полосу от одного разводья до другого длиной лишь 340 метров. Это вполовину меньше длины, необходимой для нормального взлета. Но другого выхода не было. Пилоты решили взлетать.

Из баков слили значительное количество горючего, оставили на льду запасы продовольствия, часть снаряжения, включая гидрологическую лебедку. Вначале взлетел самолет Котова, а затем Масленникова.

Тем временем руководство экспедиции послало самолет для организации временной базы вблизи Северного полюса. В ста километрах от аварийного лагеря пилот Шульженко посадил самолет на ровное поле и сообщил о готовности приема самолетов на временной базе.

Через час самолеты совершили там посадку, заправились горючим, и дальше работа пошла по плану.

Все участники экспедиции, внимательно следившие за событиями на полюсе, вздохнули с облегчением. Научная группа, несмотря на драматические события, программу наблюдении выполнила полностью. По измерениям Сомова и Гордиенко глубина в точке Северного полюса оказалась равной 4039 метрам.

Это было интересно. Ведь папапинскую станцию создали в мае 1937 года в нескольких десятках километров от полюса, а первое измерение глубины она провела лишь в июне, когда льдина отдрейфовала еще южнее, в сторону Гренландского моря.

Но наиболее интересные данные о глубинах получили океанографы Гаккель и Тимофеев на базе № 2, которая была создана всего лишь в 380 километрах от Северного полюса. При первом промере, произведенном 18 апреля, глубина оказалась 2733 метра. Через сутки океанографы опустили серию батометров для определения температуры и взятия проб воды на больших глубинах. Велико же было их удивление, когда нижний батометр, опускавшийся на глубину 2500 метров, был поднят в раскрытом виде и оказался заполнен илом. Значит, он упал на дно. Измерили вновь глубину — 2355 метров. Почти на 400 метров меньше! А льдина продрейфовала всего лишь несколько километров к юго-западу. Промеры стали делать чаще. Когда льдина дрейфовала на восток, глубина увеличивалась, на юго-запад — резко уменьшалась. В крайней юго-западной части дрейфа обнаружили глубину 1290 метров. Это было 27 апреля в точке 86°26′ северной широты и 154°53′ восточной долготы. К сожалению, в последующие дни льдина под влиянием западных ветров двигалась на северо-восток, и глубина дна стала увеличиваться.

Изменение глубины почти на 1500 метров на очень небольшом расстоянии свидетельствовало о резких колебаниях рельефа дна. Но что это было? Гора? Хребет? Или изолированное поднятие?

По одному факту ответить на этот вопрос было бы трудно. Но к тому времени мы уже могли сопоставить многие данные.

Дело в том, что еще в начальный период дрейфа ледокола «Г. Седов» в 1938 году к северу от Новосибирских островов были обнаружены сравнительно небольшие глубины, и с тех пор на батиметрической карте в этом районе рисовался обширный выступ в виде подводного полуострова. Теперь этот полуостров можно было продлить значительно дальше, в виде хребта, по крайней мере до 87° северной широты.

Кроме того, со времени экспедиции на самолете Н-169 в 1941 году было известно, что в восточном районе Арктического бассейна температура придонных вод теплее на 0°,4. Для глубинной водной массы такое повышение температуры — величина весьма существенная, определяющая динамику водной толщи. Тогда это объяснялось постепенным опусканием и охлаждением срединного слоя атлантических вод по мере их движения от Шпицбергена на восток. Но вот когда сопоставили данные температур двух океанографических станций 1948 года, то выявилось, что придонные воды в точке Северного полюса и всего лишь в 300 км к югу, в направлении Новосибирских островов, разнятся также на 0°,4. На небольшом расстоянии такой разницы быть не должно, так как воды более холодные, а следовательно, и более тяжелые вытеснили бы более теплые.

Оставалось только предположить, что между восточной и западной частями Арктического бассейна существует сплошная преграда в виде подводного хребта, простирающегося от Новосибирских островов вблизи Северного полюса далее к Гренландии. На всех станциях к западу от этого, пока предполагаемого, хребта в слое от 2600 метров до дна глубинные воды имеют температуры от минус 0°,7 до минус 0°,85, а на тех же глубинах к востоку — от минус 0°,3 до минус 0°,4. Если бы порог был не сплошным, холодные воды западной котловины распространились бы на восток. Так как такое разделение вод начинается с глубин 1400–1600 метров, то наибольшая глубина на хребте, даже на его «перевалах», не должна превышать 1400–1600 метров. Учитывая все это, уже в 1948 году Я. Я. Гаккель составил новую карту рельефа дна Арктического бассейна, на которой показал, хотя и весьма схематично, предполагаемый подводный хребет.

Так сразу же одна лишь точка в корне изменила представления о рельефе дна Арктического бассейна и о распределении заполняющих его вод. Это часто бывает в исследованиях: собираются факты, высказываются гипотезы, которые удовлетворительно объясняют одно явление, но противоречат другому. И вот достаточно лишь какого-то одного, иногда случайного факта, чтобы все прояснилось и встало на свое место. Уже в 1948 году участники экспедиции были уверены в существовании подводного хребта, но для всеобщего признания требовались дополнительные, более веские данные.

В те же дни, по существу, решился вопрос и о втором магнитном полюсе.

После бурных событий подвижная научная группа под руководством Острекина на самолетах Черевичного и Котова вылетела в район «полюса Седова». Океанографы Сомов и Гордиенко выполнили здесь комплекс наблюдений в водной толще, а геофизики Острекин и Сенько произвели тщательные исследования по геомагнетизму. Оказалось, что магнитное наклонение здесь составляет угол не 90°, а 88°,5, горизонтальная составляющая магнитного поля Земли имеет величину около 1500 гамм, то есть свободно подвешенная магнитная стрелка устанавливается не вертикально, как в точке магнитного полюса, а отклоняется от вертикали.

Следовательно, второго магнитного поля в северном полушарии нет. Но тогда чем же объяснить, что на расстоянии 2500 километров от настоящего магнитного полюса магнитная стрелка ведет себя так же, как вблизи от него?

Магнитные наблюдения, выполненные в нескольких точках на дрейфующем льду, вместе с ранее известными данными по береговым станциям позволили уже в 1948 году установить, что магнитные меридианы здесь хоть и не сходятся в одну точку, по сближаются в узкий пучок параллельных линий, пересекающих Арктический бассейн, затем Канадский Арктический архипелаг и сходящихся в точке северного магнитного полюса. Более многочисленные наблюдения следующей воздушной высокоширотной экспедиции в 1949 году полностью подтвердили эту особенность магнитного поля земли в Арктике и позволили установить, что она обусловлена гигантской магнитной аномалией, простирающейся узкой полосой через весь Арктический бассейн.

В последние годы в результате выполнения программы Международного геофизического года было установлено, что магнитные аномалии малых размеров, такие, например, как Курская, зависят от неравномерного распределения магнитных масс в верхних частях земной коры. А причины существования Арктической магнитной аномалии, открытой в 1948 году, лежат в глубинных слоях Земли…

В начале мая солнце стало пригревать по-весеннему даже вблизи Северного полюса. Началась постепенная эвакуация научных групп с дрейфующих льдов. Наша база находилась на льду 21 день. Много было собрано материалов, записанных в виде таблиц в полевые книжки; много было поднято из разных глубин океана проб морской воды. На берегу имелась хорошо оборудованная гидрохимическая лаборатория, куда мы с прилетавшими к нам самолетами в специальных утепленных ящиках отправляли бутылочки с водой. Там в лаборатории главный гидрохимик экспедиции П. Г. Лобза выполняла многочисленные анализы.

Планктон — мелкие живые существа, населяющие толщу вод океана, — который мы вылавливали специальными сетками, был законсервирован в стеклянных банках, залит спиртом и формалином. Эти коллекции мы повезем с собой в Ленинград, где гидробиологи Зоологического института займутся их изучением. В специальные вкладыши были законсервированы колонки грунта. Их мы тоже повезем в Ленинград. Они будут подвергнуты сложному лабораторному анализу.

Наши сборы домой пришлось ускорить. 6 мая поперек льдины прошла трещина. Она то сходилась, то расходилась — «дышала», как говорили мы. Естественно, что летчики нервничали. Прошло еще два дня — рядом образовалось большое разводье. Летчики стали прогревать моторы и теперь весьма настойчиво приглашали нас улететь как можно скорее.

Но непредвиденная задержка. Геофизик Константин Куприяновпч Федченко улететь не может. В начале работы у стенки лунки он опустил на разные горизонты несколько геометрических приборов для регистрации потока космических лучей, и до последних минут не смотрел за ними. И вот когда уже все сборы были закончены, Федченко обнаружил, что тросики, на которых были подвешены приборы, вмерзли в лед. Пытаясь осторожно вырубить пешней трос, Федченко никого не подпускал к лунке. Но у него ничего не получалось. Летчики требовали бросить все и садиться в самолеты, ибо дальнейшее пребывание на льдине стало рискованным, — с края ледяного поля были слышны звуки торошения. Но Константин Куприянович заявил мне, что приборы он не бросит и останется здесь.

Положение складывалось трагикомическое. Летчики делегировали к нам Михаила Васильевича Водопьянова, который, будучи в составе экспедиции пилотом-консультантом, в последние дни находился на нашей льдине.

Обычно спокойный, Михаил Васильевич на этот раз начал сердиться, приказывая садиться в самолет.

Увидев на глазах Федченко слезы отчаяния, я решился на крайнее средство. Тут же на морозе снял куртку, свитер, а затем и нижнюю рубашку.

— Ты что, нырять хочешь? Да ты в своем уме? — закричал на меня Водопьянов.

Я объяснил, что тросики надо перекусить, и, взяв в руки клещи-кусачки, попросил крепко держать меня за ремень брюк.

Водопьянов понял, что это, пожалуй, единственный выход. Приборы висели на разных горизонтах — самый нижний был на глубине одного метра от поверхности.

Водопьянов крепко ухватил меня сзади за ремень, я нагнулся над лункой, запустил руки, голову и плечи в ледяную воду, быстро откусил тросики и вытащил нижний цилиндр. Висящие выше цилиндры достать было проще.

Через несколько минут мы благополучно взлетели. Воздушная высокоширотная экспедиция 1948 года, получившая название «Север-2», закончилась…

А три месяца спустя я был назначен начальником экспедиции на гидросамолете. На борту находились геолог В. А. Токарев, инженер-аэромагнитолог И. Л. Нерсесов, магнитолог Н. А. Миляев, аэрометеоролог Н. Н. Шпаковский. А командиром самолета был И. И. Черевичный.

Летали мы над берегом, над островами и снова надо льдами Центральной Арктики.

Основной задачей экспедиции стала аэромагнитная съемка, которую выполняли геофизики с помощью специальных приборов, установленных на борту самолета. Геолог Токарев должен был увязать данные съемки с геологическим строением обследуемых пространств. Когда мы находились к северу от Новосибирских островов, я, конечно, рассказал товарищам о работах, выполненных здесь в апреле — мае. По-видимому, предположения о хребте в какой-то мере повлияли на выводы В. А. Токарева о подводном геологическом строении Центральной Арктики. Попутно Н. Н. Шпаковский выполнял наблюдения за погодой, а я наносил на карту состояние льдов.

Август — середина лета. Поверхность льдов всюду покрывал кружевной узор озер талой воды — снежниц. На старых льдинах дно снежниц было голубым, на более молодых полях снежницы имели зеленоватый цвет, а на тонких, совсем молодых льдах они превратились в промоины темного цвета.

Более 50 тысяч километров пролетели мы над Арктикой за один месяц. Мне удалось составить подробную карту ледяного покрова от Новой Земли до острова Врангеля и к северу до 83-й параллели.

Осенью 1948 года, обработав материалы, участники высокоширотной экспедиции уточнили результаты своих исследований.

В наших выводах было еще немало предположений, слишком много «белых пятен» еще оставалось в Центральной Арктике. Поэтому мы решили воздержаться от широкого оповещения о наших открытиях.

Весной 1949 года в Центральную Арктику отправилась следующая воздушная экспедиция — «Север-4» (третий номер — «Север-3» достался океанографической экспедиции на ледорезе «Литке», которая работала летом 1948 года в высоких широтах).

План экспедиции был составлен более целеустремленно. Еще шире применялся метод площадной съемки Арктического бассейна с помощью посадок самолетов на лед. Одновременно с организацией длительных наблюдений в базовых точках было создано три подвижных отряда. Одним из них поручили руководить мне. Напарником моим по океанографии стал Леонид Леонидович Балакшин. Командиры самолетов отряда — наши верные друзья И. С. Котов и М. И. Козлов. Начали мы работать на льду 20 апреля. Теперь уже мы не были новичками, поэтому на устройство лунки, установку лебедки, палатки и всех приборов уходило 2–3 часа, а на выполнение комплекса научных исследований в одной точке — один-два дня. Высадили нас к северо-востоку от Северной Земли. Здесь глубины большие — более 4000 метров. Мы уже промерили их в пяти местах. Приближалось Первое мая. Летчикам и ученым хотелось встретить праздник в большом коллективе на основной базе, вблизи Северного полюса.

30 апреля мы прилетели в точку на 87°07′ северной широты и 147°55′ восточной долготы. Пока океанографы готовили гидрологическую лунку, механики собрали палатку и лебедку. Затем приступили к измерению глубины. Барабан лебедки резко остановился, когда на счетчике было всего лишь 1005 метров. Я даже подумал, что лебедка неисправна. Поднял груз вверх на два десятка метров и отпустил. Снова барабан застопорился, и снова на счетчике было 1005 метров.

— Ура! Нам вдвойне повезло! — воскликнул я. — Во-первых, мы наткнулись на одну из вершин хребта, во-вторых — закончим станцию к празднику.

На главной базе океанографические наблюдения выполняли Гаккель, Буйницкий, Тимофеев и Пономаренко. Место для базы было выбрано на 87°55′ северной широты и 175° западной долготы с таким расчетом, чтобы, дрейфуя примерно к Северному полюсу, льдина прошла над подводным хребтом.

В отличие от прошлого года на этот раз нашим коллегам не повезло — льдина двигалась примерно параллельно хребту, и глубины, превышающие три тысячи метров, пришлись на район котловины, расположенной к востоку от хребта. Героями дня в первомайский праздник были Балакшин и я, так как нам удалось установить рекорд минимальной глубины хребта всего лишь в 280 километрах от Северного полюса.

Работы экспедиции «Север-4» продолжались до середины мая. Были измерены как восточный, так и западный склоны хребта, и это позволило более точно выяснить его местоположение. В тот же год стала окончательно ясной ошибочность глубины в 5440 метров, измеренной в 1927 году Уилкинсом с помощью эхолота. Отряд под руководством океанографа П. А. Гордиенко измерил глубину в 11 километрах к северу от точки Уилкинса, и она оказалась всего лишь 2048 метров. Наш отряд выполнил океанографическую станцию в 28 километрах к северо-востоку от этой точки, — глубина здесь еще меньше — 1928 метров. Таким образом, было точно установлено, что этот район является не самой глубокой частью Арктического бассейна, как считалось ранее, а лишь материковым склоном.

К северу от Чукотского моря наши промеры помогли обнаружить материковую отмель в виде огромного подводного полуострова.

Океанографические наблюдения 1949 года окончательно подтвердили влияние хребта на распределение придонных вод Арктического бассейна.

Подводный хребет, поднимающийся на 2500–3000 метров над ложем океана и простирающийся от Новосибирских островов к Северному полюсу и далее к Земле Элсмира, был назван именем М. В. Ломоносова.

В последующие годы высокоширотные экспедиции уточнили очертания хребта и обнаружили другие поднятия дна Арктического бассейна.

Открытие подводного хребта имени М. В. Ломоносова явилось крупнейшим географическим событием середины XX столетия. Открытие это принадлежит коллективу советских полярных исследователей — ученым и летчикам.

СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮC-2“

Весной 1950 года для продолжения промера глубин, изучения водных масс и геомагнитной съемки в Цетральную Арктику вылетела очередная высокоширотная экспедиция «Север-5». На этот раз в плане наряду с работой так называемых подвижных отрядов предусматривалась организация двух дрейфующих станций. Одну станцию планировалось создать к северу от острова Врангеля, а вторую — ближе к полюсу, на меридианах Новосибирских островов.

Начальниками этих станций были назначены М. М. Сомов и я.

Но так сложилась судьба, что станцию Сомова в тот год организовали, а создание второй станции отменил начальник Главсевморпути А. А. Кузнецов.

Помню, солнечными морозными апрельскими днями мы находились на острове Котельном и сортировали грузы будущей дрейфующей станции.

В Центральной Арктике под руководством наших друзей — океанографов А. Г. Дралкина, К. А. Сычева, А. Л. Соколова работали три подвижные научные группы. А мы готовились на берегу к длительному дрейфу. Наконец нам сообщили, что льдина для станции выбрана и на нее вылетели радисты. Но из Центральной Арктики поступили тревожные вести — в районе предполагаемой станции происходит сильная подвижка льдов, льдину раскололо. Я много часов сидел на радиостанции и следил за развитием событий. В конечном счете руководство экспедиции приняло решение базу на льдине ликвидировать и нашу станцию в этом году не создавать. Нам предписывалось возвращаться домой.

С тяжелым чувством я пошел передать эту весть моим товарищам. Перед тем как покинуть берег, мы истопили жаркую баню. Часть людей уже вымылась, а часть мылась, но все, как один, наголо постриглись в ожидании долгого дрейфа. Посмотрел я на голые головы моих предполагавшихся соратников и попросил доморощенного парикмахера снять и мои волосы. Только когда меня остригли, я прочел телеграмму с печальным известием.

Мои товарищи разъехались к прежним местам работы: в Москву, в Ленинград, некоторые вернулись в Арктику — на полярные станции. Но многие из них просили меня на прощание иметь их в виду при комплектовании в будущем новой дрейфующей станции. И этого времени мы дождались… Через четыре года.

А коллективу станции Сомова повезло. 1 апреля 1950 года в Западном полушарии к северу от Берингова пролива на дрейфующую льдину, координаты которой были тогда 76°00′ северной широты и 166°30′ западной долготы, полярные летчики доставили первую группу участников дрейфа. В этот же день позывные новой радиостанции появились в эфире, и была передана первая метеорологическая сводка. Она-то обычно и свидетельствовала о «дне рождения» станции. На дрейфующей льдине осталось 16 человек: океанографы М. М. Сомов, М. М. Никитин, 3. М. Гудкович и А. И. Дмитриев; ледоисследователи Г. Н. Яковлев и И. Г. Петров; аэрометеорологи К. И. Чуканин, В. Г. Канаки, В. Е. Благодаров и П. Ф. Зайчиков; геофизики М. Я. Рубинчик и М. М. Погребников; радисты К. М. Курко и Г. Е. Щетинин; механик М. С. Комаров, кинооператор Е. П. Яцун. Все это бывалые полярники. Многие неоднократно зимовали на полярных станциях, плавали на экспедиционных судах и участвовали в воздушных экспедициях.

Станция, созданная в 1950 году, получила название «Северный полюс-2», или сокращенно «СП-2».

В первых числах мая с льдины улетел последний самолет. Только радио связывало людей с внешним миром.

Сотрудники станции вели наблюдения за погодой, регулярно передавая сводки по радио полярным бюро погоды и дальше, в органы службы погоды Советского Союза. Запускали радиозонды с целью изучения нижних слоев атмосферы. Измеряли скорость и направление течений на разных глубинах, определяли во всей толще воды температуру и соленость. Изучали жизнь подводного мира, физические свойства льдов разного возраста. С помощью точных магнитных приборов регистрировали поведение магнитного поля, его колебания. Работа станции планировалась на полгода — до осени. Но, учитывая возможность более длительных наблюдений, было решено продолжить их еще на полгода. Из Арктического института запросили, кто желает остаться в дрейфе до весны. Остаться захотели все.

Посадка самолетов на дрейфующие льды возможна, лишь когда наступят сильные морозы и снежницы на льдинах промерзнут до дна, то есть поздней осенью. В высоких широтах в это время уже наступает полярная ночь.

До сих пор летчики сажали свои самолеты ранней весной, при свете незаходящего солнца. В полярную ночь никто из них еще не садился. Но для того чтобы станция смогла продолжить свою работу, нужно было завезти около двадцати тонн продовольствия и дополнительного оборудования, и полярные летчики взялись выполнить эту операцию. Им многое в Арктике приходилось делать впервые.

Руководителем всей операции по осенним полетам на дрейфующую станцию был назначен М. В. Водопьянов.

К концу октября из дрейфующего лагеря сообщили, что там закончена подготовка взлетно-посадочной площадки и самолеты принимаются.

Я был в то время заместителем директора Арктического института, готовил друзьям все необходимое для продолжения дрейфа и полетел к ним на льдину, чтобы на месте обсудить зимнюю программу научных наблюдений.

С мыса Шмидта 25 октября вылетели два самолета под командованием Б. С. Осипова и М. А. Титлова. На самолете Осипова находились Водопьянов, я и Волович. Виталий Георгиевич Волович летел на дрейфующую льдину в качестве врача и повара. В фюзеляже самолета стояли бочки с бензином и разные экспедиционные грузы. Я наблюдал за льдом, Водопьянов и Волович весело разговаривали под гул моторов, летчики заняты были своими делами. Все казалось привычным. Пролетели половину расстояния, и вдруг сообщение: «Через взлетную полосу прошла трещина шириной полтора метра, разделив ее на две почти равные части».

Посовещавшись, мы решили лететь дальше и садиться на укороченную полосу.

Наконец под нами лагерь. Мы прильнули к окнам. Черные круглые палатки промелькнули под крылом самолета, а вот и желтые огни аэродрома. Через каждые 100 метров горят керосиновые факелы, и от них стелются шлейфы черного дыма. Садится сначала самолет Титлова. Наша машина делает несколько кругов, ожидая своей очереди. Но вот и мы идем на посадку. Легкий удар, и самолет катится по ледяной дорожке. Чувствуется, что пилот резко тормозит, — ведь полоса теперь вполовину меньше нормальной. Остановились за несколько метров до трещины. Прямо из дверей самолета я прыгаю в объятия друзей. Быстро выгружаем груз, раздаем письма — самое дорогое и самое долгожданное для всех.

Лагерь папанннцев (станция «Северный полюс-1») в момент высадки. 1937 год.

Ледоисследовательские работы на «СП-2».

Актинометрические наблюдения.

А. Ф. Трешников. 1954 год.

Вот как проходили магнитные исследования.

Самолеты на временной базе в Центральной Арктике.

Дрейфующая станция «Северный полюс-3».

Подготовка к запуску радиозонда в полярную ночь 1954 года.

Через льдину только что прошла трещина…

Метеоролог на «боевом» посту.

Нежданный гость.

Перевозка палатки Шапошникова.

Мороз около 30 градусов. Летчики спешат взлететь, пока не остыли моторы. Самолет Титлова благополучно поднялся с укороченной полосы, резко набрал высоту и, покачав крыльями, ушел на юг. Мы пошли, спокойно беседуя, в лагерь, когда стал взлетать второй самолет. Даже на нормальном аэродроме, когда самолет набирает высоту, зрители всегда волнуются, а здесь тем более. Мы остановились и увидели, что до гряды торосов остаются считанные метры, моторы ревут на полную мощность, а колеса машины не отрываются от льдины. Хочется зажмуриться, невольно сжимаются кулаки. В последний миг самолет все же подпрыгнул, задрал нос кверху и как будто остановился на месте, а затем резко накренился на левое крыло и рухнул в снег. Почти бессознательно я зафиксировал: «Какие стройные формы у самолета, когда он взмывает ввысь или нормально садится, и как неуклюже он выглядит при беспорядочном падении».

В это время на льдине было самое светлое время суток — мутные сумерки. Мы отчетливо видели всю картину аварии. На месте падения самолета встало облако снежной пыли, а потом все успокоилось. Несколько мгновений, застыв в оцепенении, стояли и мы, потом побежали по глубокому рыхлому снегу, карабкаясь через гряды торосов. Члены экипажа уже бродили вокруг разбитого самолета, а он лежал на брюхе с поломанным крылом и одним отлетевшим мотором.

— Все живы! — облегченно вздохнули мы. Правда, Осипов поцарапал лицо, ударившись о приборную доску. Водопьянов держал на лбу окровавленный носовой платок — в момент падения его ударило об острый угол какой-то стойки. У полярного ветерана прибавилась еще одна отметина в добавление к многочисленным шрамам, полученным в молодые годы при авиационных катастрофах, при полетах по еще не освоенным трассам. Пострадали и другие члены экипажа.

Радист немедленно сообщил о случившемся Титлову, он вернулся, взял на борт экипаж разбитого самолета и через несколько часов приземлился на берегу.

Для осеннего завоза был выделен тяжелый четырехмоторный самолет под командованием В. Н. Задкова. Он прилетел на другой день, но сесть, конечно, на короткую полосу не мог. Тогда летчики стали сбрасывать грузы без парашютов. Однако эта попытка оказалась неудачной — ящики разбивались при ударе об лед. Мороженые пельмени, подобно шрапнели, улетали глубоко в снег. Их потом собирали с большим трудом. Цинковые ящики с папиросами не разбивались, и коробки были целы, но каждая папироса оказывалась лопнувшей. Баллон с газом для отопления смялся, и из него со свистом выходил газ. Поэтому груз больше не сбрасывали.

30 октября возобновилась подвижка льдов. К счастью, льдины сошлись вплотную, лишь на месте трещины образовалась гряда торосов. Ее срубили, трещину залили водой, и на восстановленную таким образом самой природой и людьми полосу стали принимать самолеты, в том числе и тяжелый четырехмоторный.

За эти несколько дней я осмотрел лагерь и обсудил с участниками дрейфа программу дальнейших работ. На зиму, например, сокращались радиозондовые наблюдения: они требовали завоза большого количества грузов; уточнились сроки наблюдений по другим разделам.

Товарищи много рассказывали о своей жизни на льдине за предшествующие шесть месяцев. Самым приятным временем оказалась весна. До середины июня было сухо, круглые сутки светло, много тихих, спокойных дней. Лучи незаходящего солнца делали свое дело. Хотя значительная часть солнечной радиации и отражается белым снегом обратно в мировое пространство, некоторое количество ее поглощается снегом и льдом.

И вот с середины июня началось бурное таяние. Образовались большие озера, между которыми потекли ручьи. Льдину буквально затопило. Особенно много воды набралось в лагере — здесь были темные предметы, поглощающие солнечную энергию, и много снега, скопившегося около разных препятствий.

Приходилось бурить во льду скважины, и талая вода уходила под лед, размывая при этом огромные сквозные воронки. Но так было только вначале, пока существовала разница уровней воды в снежнице и в океане; в потом дно снежниц протаяло настолько, что оно стало ниже поверхности воды и, естественно, сток пресной воды под лед прекратился. Но все же между снежницами образовались сухие участки льда, на которые и перетаскивали жилые и служебные палатки.

— В общем, летом жизнь на дрейфующей льдине «мокрая», да вдобавок и погода в это время неуютная, — резюмировал Сомов. — Досаждали частые дожди, мокрый снег и туманы, температура над тающим льдом держалась около нуля.

Летом сюда за сотни километров от берега и кромки льда прилетали птицы: пуночки, чайки, утки. В разводьях часто появлялись нерпы, и даже видели морского зайца.

— А однажды мы с Яцуном и Чуканиным обходили поле и вдруг за грядой торосов услышали глубокий вздох и заметили небольшое облачко белого пара, — рассказывал Сомов. — Мы бросились к разводью, но ничего, кроме двух спин стального цвета, разглядеть не удалось. Вероятно, это какая-то разновидность китов или, может быть, нарвалы.

Были и трагические моменты. В один из редких солнечных дней участники дрейфа ушли на взлетную полосу спускать воду под лед. В лагере остались дежурные. Вдруг кто-то закричал:

— Пожар!

Загорелась палатка радистов, а в ней радиостанция. Дежурные стали тушить огонь, черпая ведрами воду из снежницы. Но безуспешно. Как назло взорвался бачок с бензином, стоявший в палатке на движке. Огонь усилился. От жары рвались винтовочные патроны. В результате палатка и радиостанция сгорели.

— В первые минуты нам казалось, что теперь все кончено, — рассказывал мне ледоисследователь Яковлев. — Нет радиостанции, нет связи с внешним миром, и никто не узнает, что с нами случилось.

Но опытный радист Курко, механик Комаров и аэролог Канаки из запасных деталей и обгоревших остатков прежней рации за несколько дней собрали новую и восстановили связь. Эпизод, таким образом, закончился благополучно.

К моему прилету лагерь выглядел по-зимнему. Всюду осенняя пурга намела сугробы. Вокруг жилых палаток из снежных кирпичей были возведены снежные стенки с таким расчетом, что между ними и пологом палатки образовывалась воздушная прослойка. У входа возвышались просторные снежные тамбуры. Все это помогло сохранять тепло, ведь в конце октября мороз держался около 30, а дальше будет и 40, и 50 градусов ниже нуля.

Первые часы на льдине я чувствовал себя неуютно — все время мерзло лицо на обжигающем ветру, хотелось света и тепла. И было удивительно, что постоянные обитатели дрейфующей станции бегают по лагерю в одних свитерах и легких курточках. Но через несколько дней привык и я к этим необычным условиям, даже стал находить красоту и очарование в окружающей природе. Темная-темная ночь, в бездонном небе сверкают звезды, изморозь покрыла сверкающей бахромой антенны, мачты, многочисленные оттяжки. Под ногами лежит мягкий слой кристалликов инея.

— Красиво! — сказал я как-то Сомову.

— Эта красота нам обходится дорого, — ответил он скептически. — Недавно на оттяжках радиомачты осело столько инея, что они порвались, а мачта сломалась.

Прошло десять дней. Одним из рейсов улетели на материк аэрологи Зайчиков, Канаки, Благодаров, Чуканин — ведь на зимний период программа аэрологических наблюдений сократилась. Метеорологические наблюдения были возложены на океанографа Гудковича и радиста Щетинина, который в прошлом работал метеорологом на одной из полярных станций. Улетел и кинооператор Яцун. Геофизиков Погребникова и Рубинчика сменил Миляев, прибывший со мной.

На льдине осталось одиннадцать человек. Все они обладали отменным здоровьем, и, к счастью, помощь врача так никому и не потребовалась. Зато на Воловича были возложены обязанности повара. Однако очень скоро выяснилось, что согласился он поехать на Север не ради любви к кулинарии, а ради романтики. И многие годы потом среди полярников ходили анекдоты о невероятных блюдах врача-повара на «СП-2». Только его неунывающий характер, веселость, находчивость и остроумие спасали его от гнева товарищей по дрейфу. А мужество и выдержка, с которыми он безропотно выполнял свои обязанности в исключительно суровых условиях, вызвали к нему любовь и уважение. Камбуз и столовая помещались вначале в большой палатке, потом в фюзеляже разбитого самолета, и за ночь температура воздуха там понижалась до минус 30–40 градусов. При такой погоде ему утром каждый раз приходилось начинать работу.

5 ноября прилетел последний самолет, и я с грустью простился с друзьями, оставшимися в Центральной Арктике.

Читая в дальнейшем ежедневные донесения с дрейфующей станции «Северный полюс-2», я за скупыми словами радиограмм представлял себе трудную и опасную жизнь на хрупкой льдине.

Ноябрь, декабрь и январь протекли относительно спокойно. Но вот 4 февраля в лагере появились две трещины. Одна из них разорвала рабочую палатку ледоисследователей, прошла вблизи палатки магнитолога, через астрономический павильон, а вторая отрезала от лагеря океанографические палатки и палатку с радиостанцией. Разбился ветродвигатель, рухнули радиомачты. Снова связь с Большой землей прервалась.

После этого наступило временное затишье, и повреждения удалось ликвидировать. Через неделю стихия, точно накопив энергию, ринулась в атаку с новой силой.

Вот как описывал это событие впоследствии М. М. Сомов:

«В ночь на 13 февраля шум торошения усилился, особенно к востоку. Участились толчки. Трещины в лагере, к этому времени замерзшие, вновь взломались и разошлись. В 22 часа по московскому времени был отмечен особенно сильный толчок, раздался грохот, и примерно в 100 метрах к юго-востоку от лагеря возник вал торосов. Он рос буквально на глазах, так как ломался и выдавливался вверх лед толщиной в 3 метра.

После того как вал достиг высоты 6–7 метров, торошение в этом месте прекратилось, но вслед за раздавшимся оглушительным треском поле, сжатое до предела, лопнуло в новом месте. Разлом произошел параллельно первому валу, но ближе к станции. Вдоль линии разлома на ровном до этого участке со скрежетом начали громоздиться друг на друга выдавливаемые снизу огромные ледяные глыбы. Новый вал также стал приближаться к лагерю. Достигнув предельной высоты, он остановился, и тогда впереди него образовался еще один, третий вал, оказавшийся уже совсем близко, всего в 40 метрах от кают-компании».

К счастью, сжатие прекратилось. Лагерь остался на небольшом обломке льдины, окруженной трещинами. Наиболее важное имущество перенесли на соседний крупный обломок и стали обследовать окрестности, чтобы выбрать новую льдину.

18 февраля вал торосов снова ожил, продолжая наступать на лагерь. И опять остановился рядом с кают-компанией. Затем все стихло. Люди переселились в две палатки на безопасный обломок льдины. С помощью автомашины ГАЗ-67 удалось перевезти имущество на другую льдину, бросив в старом лагере часть разрушенных палаток.

Приближался конец дрейфа. Наступала весна, стало светло. На новом месте все внимание было уделено быстрейшему восстановлению научных наблюдений.

Триста шестьдесят пять дней работала станция «Северный полюс-2». За это время она прошла сложный, извилистый путь общей протяженностью 2600, а по прямой — 635 километров. Начав дрейф в точке, где глубина была всего лишь 300 метров, станция в дальнейшем двигалась вдоль подводного полуострова, расположенного к северу от Чукотского моря, неоднократно пересекая материковый склон. Частые измерения глубин позволили установить границы подводного полуострова и строение материкового склона.

Колонки грунта, взятые специальной трубкой, дали возможность проследить изменение физико-географических условий за последние 50 тысяч лет, ведь в грунтах сохраняются остатки мелких организмов, способных существовать только в строго определенной климатической обстановке. Так удалось установить, что за последние 50 тысяч лет наступало два похолодания, а между ними климат был теплее, чем в современную эпоху.

В верхней толще океанской воды исследователи изучили слой тихоокеанского происхождения, распространяющийся между верхними, распресненyыми полярными водами и атлантическим слоем. Систематический лов планктона на разных глубинах, непрерывные наблюдения над магнитным полем Земли, изучение тепловых процессов в ледяном покрове и свойств морского льда подтвердили ранее высказанные предположения о природных явлениях в Центральной Арктике, а в ряде вопросов поставили новые проблемы, для разрешения которых нужны были многолетние систематические наблюдения.

Годовой цикл метеорологических и аэрологических исследований дал первое представление о климате и циркуляции атмосферы над частью Арктического бассейна, прилегающей к Тихому океану. Но что еще более важно — метеорологические и аэрологические сводки, передаваемые по радио, использовались в службе погоды, а следовательно, способствовали улучшению качества прогнозов. Самый дрейф положил начало изучению движения льдов в этой части Арктического бассейна.

11 апреля 1951 года отряд полярной авиации снял людей со льдины, и станция «Северный полюс-2» закончила работу.

ГОД НА ЛЬДИНЕ

Прошло еще три года. За это время мы не раз составляли планы новых высокоширотных экспедиций, но тогдашний начальник Главсевморпути А. А. Кузнецов считал, по-видимому, что Центральная Арктика уже достаточно исследована, поэтому ученым и летчикам там делать больше нечего.

Но вот руководителем Главсевморпути был назначен В. Ф. Бурханов — талантливый организатор и страстный полярный исследователь. Он смело и решительно поддержал планы дальнейшего исследования Севера, добился решения правительства и возглавил новую экспедицию 1954 года, которая получила название «Север-6». По количеству участников, оснащению и объему работ эта экспедиция превосходила все предшествующие. Она должна была продолжить изучение рельефа дна Арктического бассейна и создать две дрейфующие станции «Северный полюс-3» и «Северный полюс-4». Я в те годы работал в Арктическом институте, летал в ледовые разведки и дожидался осуществления своей мечты, ведь в 1950 году наша высадка на льды так и не состоялась. Наконец, через четыре года, я снова был назначен начальником дрейфующей станции «Северный полюс-3».

Стояло солнечное весеннее утро в последний день марта. Снег уже сошел с полей под Ленинградом, и в голубом небе пели птицы. На аэродроме нас провожали родные и друзья. Последние прощания, последние пожелания счастливого пути, и самолет поднялся в воздух.

2 апреля прибыли в Диксон — нашу основную береговую базу. Всюду штабеля ящиков и тюков, связки дюралюминиевых труб — остовы каркасных палаток, полуразобранные гусеничные тракторы, стальные буры и газовые плиты…

Высадить станцию на лед поручили летному отряду Ильи Спиридоновича Котова, с которым мне уже приходилось работать в Арктике.

На Диксоне мы уточнили детали предстоящего полета. На первый взгляд он не казался сложным: Илья Спиридонович организует промежуточную базу между материком и предполагаемым местом высадки, вызывает самолет с горючим, и мы направляемся в разведку, чтобы выбрать льдину.

Котов в паре с летчиком Петром Павловичем Москаленко улетел накануне на двух машинах, намереваясь открыть первую промежуточную базу за 85° северной широты. Вслед за ним на воздушном корабле ИЛ-12 летчика Федора Анисимовича Шатрова отправились и мы.

Сильный мороз с ветром, глубокая зима. Лишь яркое, но еще холодное солнце напоминает о близости весны.

Ледяной туман так плотно окутал пункт назначения, что наш ИЛ-12, зайдя на посадку, так и не смог приземлиться. А на острове Среднем — солнечный день и отличная видимость. На востоке синеют ледники Северной Земли. К западу через неширокий пролив ясно виден остров Домашний.

Он сейчас необитаем, но в тридцатых годах послужил исходной базой первых советских исследователей Северной Земли.

Ее открытие экспедицией на ледокольных пароходах «Таймыр» и «Вайгач» (в 1913 году) стало выдающимся событием начала XX века. Но Земля продолжала оставаться таинственной и неизведанной. Добраться до ее берегов было очень трудно. А тут началась первая мировая война, потом гражданская. И только в 1930 году к Северной Земле подошел советский ледокол. Он высадил на маленький островок Г. А. Ушакова, геолога Н. Н. Урванцева, охотника-промышленника Журавлева и радиста Василия Васильевича Ходова.

Острову дали название Домашний, и четверо отважных построили на нем домик, оборудовали метеоплощадку. Отсюда они совершали на собаках труднейшие переходы по гористой, покрытой ледниками Северной Земле и за два года, хорошо изучив архипелаг, нанесли его горы и острова на карту. Так была решена большая географическая задача.

5 апреля мы получили от Котова радиограмму, что можно вылетать на промежуточную базу.

…На поиски льдины для лагеря уходят долгие часы полета по сложному маршруту, над бесконечными дрейфующими ледяными полями и грядами торосов. Часто чернеют трещины и разводья. Порой туманная пелена окутывает самолет. Затем она рассеивается в одно мгновение, и нашим взорам вновь открывается бескрайняя ледяная пустыня.

Штурман непрерывно ведет подсчеты, определяет высоту солнца, сверяет свои вычисления с данными радиопеленгов, принятых радистом от береговых станций. Наконец он сообщает, что мы находимся в районе 86-й параллели и 180-го меридиана, то есть примерно в 400 километрах от Северного полюса. Как раз в этом месте и предполагается создать станцию.

Лед под нами мощный, но торосистый. Мы внимательно присматриваемся, на карте отмечаем в разных точках подходящие поля, пролетаем над ними еще и еще раз, чтобы отыскать наиболее крепкую и прочную льдину, выдержавшую уже не одно сжатие.

Наконец, после тщательных обсуждений остановились на одной многолетней льдине овальной формы, показавшейся нам наиболее массивной. Ее длина около трех, а ширина — два километра. Видимо, она дрейфует уже не первый год. С воздуха заметно, что поверхность льдины неровная, покрытая снеж-ними застругами. Местами видны холмы и острые гребни торосов.

Самолет пришлось посадить в девяти километрах от этого ледяного поля. 10 апреля штурман определил наши точные координаты: 85°58′ северной широты и 178° западной долготы.

Пасмурный, серый день. Даже торосы почему-то кажутся выше. Лед — изумрудно-голубой. В такую погоду трудно определять расстояния, однако мы вновь отправляемся в разведку.

Полетели на юг и километров за тридцать увидели как будто хорошую посадочную площадку. Но когда приземлились и направились на ближайшее паковое поле, убедились, что льдина малопригодна: большие гряды торосов посередине и по краям сделают ее неустойчивой во время летнего таяния.

Видимо, наша первая льдина подходит больше других.

Так оно и оказалось. При более внимательном осмотре мы пробурили лунки во льду, измерили рейкой его толщину — около трех метров, вполне достаточно, чтобы выдержать любой груз. Значит, здесь можно и жить и работать.

Из состава будущей станции со мной кинооператор Яцун. Евгений Павлович в течение года будет вести кинолетопись научного дрейфующего лагеря. Он ухитрился начать съемку даже в тесной кабине самолета, потом — когда мы обследовали ледяное поле, бурили лед и измеряли его толщину.

Мы с Евгением Павловичем решили разметить место будущего лагеря.

Вокруг нас сплошной стеной громоздились торосы, местами достигавшие шести-восьми метров высоты. Осмотрев поверхность льдины, покрытую жестким, но глубоким и неровным слоем снега, разбили подходящую площадку для посадки более тяжелых самолетов. Собираем палатку, монтируем газовую плиту и баллон, одним словом — хозяйничаем. Заснеженное поле понемногу приобретает домашний, обжитой вид.

Достав лопаты, приступаем к расчистке неровностей. Отныне лопаты — наши надежные спутники. Вряд ли в течение всего дрейфа будет такой день весной или летом, осенью или зимой, когда нам удастся обойтись без их помощи.

Предполагалось, что льдина, на которой мы обосновались, продрейфует над подводным хребтом Ломоносова.

Одновременно, южнее Полюса относительной недоступности и на тысячу с лишним километров южнее нас, но почти на той же долготе, создавалась вторая станция — «Северный полюс-4». Ее возглавил Евгений Иванович Толстиков.

Всего лишь за несколько дней на нашей льдине вырос целый поселок.

На мачте радиостанции был поднят красный флаг. В палатках поставлены легкие складные кровати, стулья, удобные столики. Оборудованы и рабочие места для сотрудников: к столикам подведены провода от самопишущих приборов. Аппаратура, нуждающаяся в защите от непогоды и низких температур, размещена в теплых палатках. Из снежных кирпичей построены павильоны для астрономических и магнитных наблюдений.

Зазвенели на ветру провода антенны. 14 апреля 1954 года на материк была передана первая метеорологическая сводка — научная дрейфующая станция «Северный полюс-3» начала свою работу.

Ритмично тарахтит моторчик радиостанции. Ее заведующий Курко со своим молодым помощником Леней Разбашем дают радиопривод самолетам, занятым перевозкой грузов с Большой земли. С каждым новым рейсом увеличивается на льду число ящиков, баллонов, бочек.

Спим мало, трудимся много. Работаем все, подзадоривая ДРУГ друга шутками. Метеорологи Матвейчук и Малков, магнитолог Попков уже установили свои приборы.

В чудесный солнечный день 18 апреля над лагерем появились два самолета и летательный аппарат необычной формы, без крыльев, с длинными лопастями, поднимающими снежный вихрь. Появление вертолета у Северного полюса было большим событием. Многие впервые видели подобную машину. Было удивительно смотреть, как она сначала висела в воздухе, затем начала пятиться назад, в сторону и вдруг плавно села на лед.

Перелет вертолета на расстояние четырех тысяч километров из Москвы в Центральную Арктику, до 86-й параллели, совершен впервые. Особенно трудным участком оказался путь с последней материковой базы до нашего лагеря. Сильный ветер сносил с курса, низкие облака стлались почти по самому льду. Подчас вертолет вместе с самолетами пробивался сквозь белую мглу.

Экипаж, состоявший из четырех человек во главе с командиром Алексеем Федоровичем Бабенко, познакомился со всеми обитателями нашего лагеря. Они примут участие в дрейфе, помогут нам в научных исследованиях.

И уже через несколько часов после посадки вертолет включился в работу.

Когда прилетел самолет Котова, повеселели и аэрологи. Среди груза были газогенераторы и другое необходимое им оборудование. Канаки, Пославский и Цигельницкий приступили к пуску радиозондов.

Началось ежедневное измерение глубины океана. Гидролог Владимир Александрович Шамонтьев прорубает первую лунку в паковом льду. Мы забираемся в палатку. Гудят паяльные лампы, воздух согревается, и вскоре гидрологическая лебедка, оттаяв, начинает работать. Увлекая за собой стальной трос, в пучину океана опускается тяжелый груз.

Шамонтьев смотрит на счетчик:

— Тысяча шестьсот метров… Две тысячи четыреста… Три тысячи…

Но вот барабан лебедки резко остановился. Стрелка на счетчике показала 3938 метров. Это первая цифра на карте глубин станции «Северный полюс-3».

Даже весной иногда тихая морозная и ясная погода сменяется сильным ветром, несущим снежную пыль. Все сливается в сплошную серо-белую завесу. Не разберешь, где снег, где небо, где торосы. Солнце просвечивает каким-то тусклым пятном.

К 1 мая ждем руководителей высокоширотной экспедиции. Немало пришлось потрудиться, прежде чем последний груз был доставлен с материка на дрейфующую станцию. И в праздничный день хочется их торжественно встретить.

Решено соорудить снежный дворец, проект которого разработал Яцун. Все, кто свободен в эти дни от научных наблюдений, приступают немедленно к строительству. Снег здесь чрезвычайно плотный, и прямо ножовкой из него легко выпиливается кирпич любой формы. Расчистив площадку до самого льда, мы уложили первые ряды снежных кирпичей, и пол засветился нежно-голубым светом.

25 апреля, в самый разгар строительства, днем льдина слегка вздрогнула. Мы услышали резкий хлопок, подобный выстрелу из ружья. Опытные в таких делах товарищи сразу поняли, что случилось. Внимательно присмотревшись, мы вскоре увидели темную полосу.

Трещина прошла примерно с юга на север через всю льдину в ста метрах от гидрологических палаток и местами разошлась до пяти метров, на наших глазах продолжая расширяться.

Разогрели мотор вертолета и отправились проверить состояние льдов в окрестностях. С воздуха вокруг льдины видно немало трещин и свежих торосов. Разлом, вероятно, произошел под влиянием глубокого циклона. Давление за сутки упало на 20 миллибар.

28 апреля усилился ветер. Опять послышалось потрескивание. Трещина начала сходиться. Образовался вал из торосов. К западу от лагеря он состоит из молодого льда. К югу — огромная гряда большой мощности. Торошение идет медленно. Стоишь и слушаешь, как потрескивает и скрипит лед. Льдины громоздятся одна на другую. Придешь через час и видишь, что на этом месте уже протянулся ледяной вал высотой два-три метра.

Волович, как большой знаток торошения, полусерьезно — полушутя предрекает:

— Красивая у нас льдинка, но, видно, тихой жизни на ней не будет.

Однако народ не унывает, трудится дружно. Постройка снежного дворца быстро подвигается к концу.

В одной палатке аэрологи соорудили баню. На паяльную лампу поставили большой бак и в нем растапливают снег, греют воду. Из бака вода по шлангу подается в утепленную палатку, где установлены две газовые плитки.

Яцун успевает заснять на пленку каждый интересный эпизод из жизни лагеря, спешит с аппаратом к ледяным валам, чтобы запечатлеть торошение, выпускает фотогазету, а в свободное время выкладывает стенку дома из снежных кирпичей.

Механика нашей станции Михаила Семеновича Комарова хорошо знают советские полярники. Много лет он провел в Арктике — был участником нескольких арктических экспедиций, в том числе станции «Северный полюс-2». За находчивость и сметку его называют полярным Кулибиным и комендантом ледовых аэродромов. Комаров всегда чем-то занят: то собирает трактор, то готовит к нему запасные детали, то налаживает буры.

— Я ему начинаю читать стихи, — жалуется нам Волович, — а он вытаскивает из-под кровати болты и начинает объяснять, как лучше нарезать резьбу.

Все смеются. Кто-то в шутку замечает, что, если Комаров попадет в трещину, он непременно пойдет ко дну, как топор: в его карманах целый склад болтов, ключей, отверток, стамесок…

1 мая. У всех праздничное настроение. С утра лагерь разукрасился флагами. Радио донесло до нас первомайское ликование москвичей, ленинградцев, киевлян… Со всех уголков страны мы получили много дружеских радиограмм.

На наружной стене снежного дворца вывешена фотогазета. В ней преобладают юмористические стихи с дружескими шаржами.

Гости прибывают на самолетах. Население льдины увеличилось сегодня по крайней мере вдвое.

После торжественного митинга мы приглашаем всех к праздничному столу в снежный дворец. У входа стоят два ледяных белых медведя, сделанных из снега. Дверь обтянута оленьей шкурой, красиво выделяющейся на фоне белоснежных стен.

Право открытия снежного дворца предоставляется почетному гостю академику Дмитрию Ивановичу Щербакову, известному своими исследованиями гор Средней Азии и Кавказа, принимавшему на этот раз участие в высокоширотной экспедиции.

Красная ленточка, которую держат в зубах медведи, разрезана. Войдя в дом, гости приятно удивлены: окон нет, но сквозь стенки и снизу через лед струится нежно-голубой свет.

Д. И. Щербаков за праздничным столом сказал нам:

— Люди, сумевшие и в царстве вечных льдов отметить свой любимый праздник так торжественно, красиво и жизнерадостно, способны во имя Родины на героический подвиг.

…В первой половине мая воздушная высокоширотная экспедиция «Север-6» заканчивала свою работу.

В течение почти двух месяцев ее подвижные научные группы совершали воздушные прыжки со льдины на льдину над подводным хребтом М. В. Ломоносова и за время коротких, подчас измеряемых несколькими часами стоянок в заранее намеченных местах определяли глубины и течения, вели наблюдения за погодой и состоянием магнитного поля.

В последний раз к нам прилетели В. Ф. Бурханов и директор Арктического института В. В. Фролов. Они проверили, как мы обосновались на льдине, помогли советами и обещали, что летом самолеты к нам будут летать каждый месяц.

А пока экипаж Котова доставил нам пианино — подарок полярников мыса Челюскин, и впервые на льдине появились разборные жилые домики. Горячо беремся за их сборку. На прочные полозья, обитые арктилитом, укладываем пол, ставим стены, закрепляем крышу. И вот уже блеснули в солнечном свете окна из плексигласа. Щели забиваем толстыми полосками войлока, потом приколачиваем плинтусы. Выметаем мусор и по всему полу протягиваем ковровую дорожку.

Два домика решили составить вместе, чтобы сделать хорошую кают-компанию и камбуз; в третьем, с газовым камином, разместились радисты со своей аппаратурой, а в четвертом — гидрологи. Здесь же оборудована гидрохимическая лаборатория для анализов проб морской воды. Большинство сотрудников станции пока осталось в палатках, но к зиме и у них будет новое жилье.

Все же Арктика есть Арктика, и звуки пианино в районе Северного полюса не способны смягчить ее сурового характера. За ледяным полем по-прежнему непрерывно наблюдают дежурные по лагерю.

Ближе к лету все чаще и чаще на льдину спускается туман, покрывая все однотонной серой пеленой. При таком освещении торосы становятся зловещими, горизонт сужается, и кажется, что вокруг уже переломало весь лед. Тогда особенно приятно собраться в уютной и теплой кают-компании.

Слева от входной двери висит очередной номер стенной газеты «Во льдах». В ней можно найти статьи, поднимающие серьезные вопросы, и короткие заметки, отображающие эпизоды жизни в ледовом лагере, стихи и фельетоны, фотоснимки и дружеские шаржи в художественно-литературном отделе «Сосулька».

Неизменное место в газете завоевал и отдел «А знаете ли вы, что…». Из него можно, например, узнать, что наибольшее распространение припая, неподвижного льда, наблюдается в советском секторе Арктики, а в районе Новосибирских островов он простирается на 270 миль от берега; что вес льдины, на которой находится станция «Северный полюс-3», 11 миллионов тонн и т. д.

На стене кают-компании висит большая карта Центральной Арктики. Магнитолог Попков ежедневно наносит на нее дрейф льдины, которая медленно, но верно движется на север, к полюсу. На полках тесно стоят книги. Каждый раз самолет доставляет нам литературные новинки.

Вот демонстрационная шахматная доска. Мы начали турнир со своими товарищами — сотрудниками станции «Северный полюс-4».

Волович садится за пианино. Становится тихо: музыку у нас любят. Все подпевают Виталию Георгиевичу. Громко разносится сочиненная им песня, посвященная дружбе советских полярников. Ее припев «У нас под ногами дрейфующий лед» и строки о том, что «дружба нас сделала в тысячу раз отважней и сильней», все поют с особенным удовольствием.

21 мая. Почти нет ветра. Тепло, падает мокрый снег. Вокруг темные облака, особенно на юго-западе. Что это — «водяное небо» или туман? На темных предметах снег тает, и капли воды не замерзают. Температура поверхности снега плюс 0,4 градуса, а воздуха — минус 4 градуса.

Отправились на вертолете в ледовую разведку. Среди хаоса торосов огромным островом лежит льдина, окруженная широким замерзшим разводьем. Если произойдет большая подвижка, то молодой лед послужит прекрасным амортизатором. Со всех сторон трещины шириной не более десяти метров. Некоторые из них сходятся. Торосится лишь молодой лед.

Гидрологи начали подъем малого трала, опущенного накануне. В нем много мелкой гальки, но живых организмов пока не обнаружено.

24 мая. К юго-востоку от лагеря трещину развело до 100–150 метров. На черной поверхности воды даже заметна волна.

Готовимся к таянию снега. Волович и Яцун установили свою палатку на возвышении изо льда, а летчик Бабенко с механиками поставили палатку на утрамбованном снегу.

1 июня. Рано утром Курко поздравил всех нас по местному вещанию с наступлением лета. Хотя температура воздуха минус 10 градусов, но все-таки у нас лето… календарное.

Гидрологи послали первые сводки о работе, проделанной в мае, в Москву и Ленинград — в Арктический научно-исследовательский институт. Проведен научный семинар по вопросам строения атмосферы.

С каждым днем все выше поднимается солнце. Снег быстро тает.

7 июня прилетел самолет участника многих исследований в Центральной Арктике Ильи Павловича Мазурука. В мае 1937 года в числе четырех советских самолетов, впервые совершивших посадку на льду у Северного полюса, был и его воздушный корабль.

Нам привезли овощи, фрукты, посылки, письма, свежие газеты, журналы.

Открыв только что полученный небольшой ящичек, Матвейчук был поражен: там лежал букет ландышей. Георгий Иванович осторожно вынул нежные цветы и, протянув их мне, произнес:

— Жена и дочка прислали…

В программе научных работ станции указана одна из основных задач — изучение глубин Центрального полярного бассейна не только с нашей льдины, но и в районе за 100–150 километров от нее. Гидрологические наблюдения мы должны проводить над широкой полосой еще не исследованных высокоширотных районов Арктики.

Осуществить подобные выносные исследования нам помогает вертолет. Этот отличный летательный аппарат мы прозвали жар-птицей за его яркую раскраску.

Ясная и тихая погода, даже припекает солнце. К югу на вертолете вместе с экипажем отправились Шамонтьев и Курко, чтобы взять гидрологическую станцию. Вскоре пришла радиограмма, что машина благополучно совершила посадку.

На севере по горизонту быстро приближается туманная завеса. Вскоре она накрыла нашу льдину. Через два часа Курко радировал, что туман достиг и места их посадки.

Во второй половине дня мгла рассеялась. Снова засияло солнце. Видимость отличная. Получили сообщение от Курко, что в 17 часов 30 минут они закончили гидрологическую станцию. Спустя двадцать минут вертолет поднялся в воздух и лёг курсом домой.

Курко рассказал, что, не долетев десяти-пятнадцати километров до лагеря, он увидел через нижний иллюминатор небольшое разводье и вокруг него какие-то темные пятна. Радист высказал предположение, что это лежка нерп или морских зайцев, но Бабенко не захотел возвращаться.

Через несколько дней вертолет вылетел снова, теперь уже на север. Океанологи взяли гидрологическую станцию у 87°40′ северной широты и 162°00′ западной долготы, колонки грунта и пробы воды на соленость, измерили температуру водных масс океана.

Отдел «С выносных исследовательских станций» стал одним из самых интересных в стенной газете. Он давал наглядное представление о повседневной работе полярников.

Интересные события произошли у наших соседей на дрейфующей станции «Северный полюс-4».

28 апреля пилот В. И. Масленников, совершая ледовую разведку, случайно обнаружил обломок ледяного поля с остатками покинутой три года тому назад станции «Северный полюс-2». Но ведь когда она закончила свою работу, льдина была на 600 километров севернее! Как же через три года станция оказалась почти в том же районе, где ее создали вначале, — на 75°05′ северной широты и 173°20′ западной долготы? Значит, остатки лагеря дрейфовали в обратном направлении — с севера на юг?

Нет, этого не могло быть. Ведь все дрейфы идут от окраинных морей, омывающих берега Советского Союза, к проливу между Шпицбергеном и Гренландией — от Тихого к Атлантическому океану. Участник дрейфа на ледоколе «Г. Седов» В. X. Буйницкий, анализируя путь «Фрама», станции «Северный полюс-1» и ледокола «Г. Седов», в 1951 году пришел именно к такому заключению. Схема движения льдов в Арктическом бассейне представлялась довольно простой.

Правда, еще раньше, в 1944 году, известный советский океанограф Н. Н. Зубов писал о более сложной схеме дрейфа льдов. В частности, он указывал на возможность кругового дрейфа по часовой стрелке в восточной части Арктического бассейна.

Очевидно, остатки станции «Северный полюс-2» так и продрейфовали примерно по кругу, что бесспорно доказывало существование антициклонического движения льдов. По-видимому, вскоре после того как лагерь был покинут людьми, льдина повернула к островам Канадского архипелага, затем на юг, к Аляске, дрейфовала параллельно ее берегам, а затем направилась на северо-запад, совершив за четыре года полный круг.

Таким образом, в 1954 году, благодаря случайной находке, был решен многолетний теоретический спор о генеральной схеме дрейфа льдов Арктического бассейна. Теперь эта схема выглядит так: из Чукотского и Восточно-Сибирского морей льды направляются на север и северо-запад. Вблизи Северного полюса их движение меняется. Одна ветвь отклоняется к Канадскому Арктическому архипелагу, образуя далее антициклоническую циркуляцию с центром на 76–78° северной широты и 150° западной долготы. Другая ветвь попадает в пролив между Шпицбергеном и Гренландией, и в нее вливаются потоки льда, дрейфующие из западных морей — Лаптевых и Карского.

Льды, идущие к проливу Шпицберген — Гренландия, выносятся в Гренландское море через 3–4 года, а льды антициклонического потока могут циркулировать здесь много-много лет. Казалось бы, дрейфуя долгие годы в высоких широтах, они должны обладать огромной мощностью. Но на деле беспредельного увеличения толщины льда не происходит.

Дело в том, что в жизни многолетних льдов через несколько лет наступает равновесие между двумя противоположными процессами: таянием льда сверху летом и нарастанием его снизу зимой. В первые годы нарастание больше, но чем лед становится толще, тем медленнее идет нарастание, так как уменьшается теплопроводность льда за счет увеличения его толщины. Наконец наступает момент, когда нарастание уравнивается с таянием. Такое равновесие устанавливается на пятый-шестой год существования морского льда, а предельная толщина его достигает примерно трех метров.

Это, конечно, относится к ровным льдинам, не подвергающимся торошению. Но и гряды торосов под влиянием таяния постепенно превращаются в сглаженные ледяные бугры. В них толщина льда иногда достигает десяти метров.

По сглаженной бугристой поверхности легко отличить старые многолетние льдины от более молодых.

В связи с этим тоже интересно было обследовать льдину с остатками лагеря станции «Северный полюс-2».

6 июня 1954 года на вертолете туда доставили ледоисследователя И. Г. Петрова — участника дрейфа «СП-2». Он обнаружил, что на месте некогда образовавшихся торосов были сглаженные бугры, а глубокие трещины, рассекавшие лагерь, исчезли. По-видимому, летом они заполнялись талой водой, которая зимой замерзла.

Палатки, подобно шляпкам грибов, оказались на ледяных столбах высотой 170 сантиметров, то есть за три летних сезона окружающий их лед таял, а под палатками сохранялся. Но толщина льда при этом осталась почти такой же, какой и была, — три метра. Значит, снизу наросло льда столько же, сколько стаяло сверху. И за три года ледяное поле «омолодилось» более чем наполовину.

…Наступило лето. Белый покров расцветился голубыми снежницами. Все больше и больше скапливается вода. Хотя мы все носим резиновые сапоги, ходить стало трудно. Вода окружает палатки и домики, между ними настилаем деревянные мостки. Некоторые палатки приподняты над снегом и поставлены на бочки. Кают-компания сидит на снежном «грибе», трактором стянули ее на место, где снег стаял. Бурим лунки, через которые вода уходит под лед. Ну и лето! Мечтаем о… морозе. Хотя бы немного задержалось таяние снега.

В последней декаде июня погода неустойчивая: туман и солнце. Усиливается восточный ветер. Льдина дрейфует на запад-северо-запад. Толстиков радирует, что они засыпают снегом озерки талой воды, бурно образующейся на аэродроме. Это хоть ненадолго сохраняет ровную поверхность взлетно-посадочной площадки.

30 июня должно произойти солнечное затмение. Накануне вечером задул северо-восточный ветер. На небе появились легкие перистые облака, точно кистью художника небрежно разбросанные по светло-голубому небосводу. Мы уже знаем — это предвестники плохой погоды.

С утра 30 июня — ветер. Небо все больше и больше затягивается тонкой пеленой. В полдень — пасмурно, однако к началу солнечного затмения образовались просветы. Мы увидели, как в правом нижнем углу солнечного диска появилась тень и стала постепенно закрывать нижнюю часть светила. Но тут облака уплотнились, и нам не суждено было закончить свои наблюдения.

4 июля. Ветер восточный, но, кажется, он скоро изменится на северный. Составление ежедневных синоптических карт оказалось полезным делом — оно помогает нам в известной степени предвидеть погоду и даже дрейф льдины.

К вечеру, как мы и предполагали, ветер усилился. Обильный снегопад. Кругом намело сугробы. Зимний пейзаж. За два с половиной месяца нашей жизни в Центральной Арктике здесь впервые прошел такой глубокий циклон. Давление упало до 732 миллиметров. Трудно было даже предполагать, что здесь окажется подобное давление: обычно циклоны приходили сюда уже сильно ослабленными.

Продолжает дуть сильный ветер. Как бы он не наделал беды! Льдина, только недавно быстро двигавшаяся на север, теперь с не меньшей скоростью дрейфует к югу. При измерении глубины океана трос отклоняется на пятнадцать градусов. Ветер перешел к северо-востоку. Не хватает только мороза, чтобы мы почувствовали, что наступила настоящая зима.

5 июля. Выйдя после обеда из кают-компании, увидел небольшую серую птицу.

— Чайка! — вырвалось у меня.

Все выбежали посмотреть на редкую гостью. Но ветер беспощадно бросал чайку из стороны в сторону, и она вскоре исчезла в серой мгле, улетев куда-то на северо-восток.

На следующий день по-прежнему бушевал ветер, свирепо и уныло свистя в оттяжках радиомачт. В домиках его ощущаешь лишь по глухому шуму, а в палатках все скрипит и качается.

Я прошелся по лагерю. Всюду навалило много снега. Мощный и глубокий циклон, который пронесся над льдиной, по-видимому, смещается с Земли Франца-Иосифа.

Казалось, наступила зима. Но все же лето взяло свое.

7 июля ветер затих, снег снова начал таять. По солнцу, проглянувшему сквозь низкие разорванные облака, смогли, наконец, определить свое местоположение. С юга к нам прилетели еще две птицы. По частым взмахам крыльев, когда они стали кружиться над станцией, можно было определить, что это утки.

Отправились осмотреть с вертолета окрестности льдины и увидели нерпу. Она метнулась в сторону от лунки и начала прыгать по льдине, отыскивая отверстие, чтобы скрыться, но штурман вертолета Минаков пристрелил ее из карабина. Оказалось, что это кольчатая нерпа весом в 50 килограммов. Погрузив ее на вертолет, мы вернулись в лагерь с добычей, и повар приготовил на ужин вкусное жаркое из нерпичьей печени.

Гидрологи малой сетью произвели очередной послойный лов планктона. Его количество в верхних слоях океана заметно увеличилось — сказывается лето. Теперь часто попадаются мелкие медузы и микроскопические организмы, светящиеся ярко-зеленым светом. А недавно, подняв малый трал со дна океана, обнаружили в нем гальку, мелкие двустворчатые и спиралевидные раковины, столбики кораллов и двух маленьких морских ежей.

…Радисты Курко и Разбаш обычно передавали все сообщения в Москву через промежуточные станции. Но настал день, когда они установили прямую радиосвязь со столицей. Мы все собрались в маленьком домике радиостанции.

— Есть! — вдруг закричал Курко и начал что-то быстро выстукивать ключом. Немного погодя он огорченно сказал. — Плохое прохождение. Нас почти не понимают. Москва предлагает перейти на другую волну. Попробуем…

Ожидающе смотрим на Курко. Вот он улыбнулся и молча начал печатать радиограмму.

— Порядок! Прямая связь есть! — наконец услышали мы его радостный голос.

— Теперь можно работать прямо с Москвой? — спросил я у Константина Митрофановича.

— Конечно, можно! — ответил он уверенно.

…Для рейсов вертолета приходилось выбирать устойчивую солнечную погоду. А таких дней даже в летние месяцы здесь немного. Поэтому, когда сегодня засияло солнце, вертолет вылетел на северо-восток.

Закончив работу, Шамонтьев передал нам, что возвращается в лагерь, и добавил два интригующих слова: «Везем трофеи…» Но тут, как нарочно, нашу льдину накрыло туманом. Через час послышалось гудение вертолета, и мы слышали, как машина прошла в стороне от лагеря. Курко сообщал: «Ничего не видно, летим, как в молоке». Мы начали пускать красные ракеты и объяснили по радио, с какой стороны от лагеря слышен шум мотора. Предупредили Бабенко, чтобы он не напоролся в тумане на мачты радиостанции.

Когда на какое-то мгновение туман рассеялся, вертолет благополучно приземлился на свою постоянную площадку. Открылась дверь, и на снег вывалилась туша белого медведя, а за ней — вторая, третья… У трофеев собрались все обитатели станции. Посыпались сумбурные рассказы.

Вот как это было.

Выбрав с воздуха подходящую льдину, Бабенко сел вблизи трещины. Выгрузили лебедку и имущество гидрологов. Но так как вертолет нужно периодически прогревать, а лопасти при вращении поднимают вихри, мешающие работе океанологов, то машину переставили метров за двести в сторону.

Шамонтьев и Бабенко измерили глубину океана, затем нацепили на трос серию батометров и начали опускать их в лунку. Невзначай посмотрев в сторону, летчик увидел, что к ним приближаются три медведя. «Где карабин?» — встревоженно спросил Шамонтьев. Но оружие осталось в вертолете. Как потом шутили товарищи, гидролог и летчик в этот день поставили мировой рекорд в беге на дистанцию 200 метров. Не прошло и минуты, как они уже были в кабине вертолета. Однако выстрелы в воздух из ракетницы и карабина не произвели никакого впечатления на медведей. А тут еще Шамонтьев вспомнил, что батометры продолжают погружаться в океан и, если своевременно не затормозить лебедку, на тросе могут образоваться витки, он оборвется, и приборы упадут на дно.

Медведи между тем не собирались покидать льдину и были настроены воинственно. Поэтому в них пришлось стрелять…

В конце июля на льдине образовались обширные снежницы глубиной до 50–80 сантиметров. Льдина настолько загружена снегом с водой, что поверхность океана теперь почти вровень с верхней кромкой льда.

Наконец однажды мы обнаружили, что уровень воды в снежницах заметно понижается. Значит, лед всплывает.

Вместе с Бабенко и Комаровым пошли осматривать льдину. Всюду — вода. Однако есть участки, где ее мало и можно выбрать полосу для посадки колесного самолета. Таким наиболее подходящим местом оказалось пространство вдоль трещины в северной стороне от лагеря. Мы разметили взлетно-посадочную полосу и рядом с нею стали бурить лунки. Вода начала очень быстро уходить под лед, образуя крутящиеся воронки и унося с собой снег и мусор. Через несколько минут на месте озера осталось белое пятно льда.

Август начался густым туманом. Получили радиограмму от летчика Осипова, что скоро он пролетит над станцией и сбросит почту. Однако из-за непроницаемой завесы никто не заметил, когда самолет прошел над лагерем. Мы запросили по радио, в каком месте летчик выкинул тюк, и получили от него ответ, что почта сброшена около отдельной палатки. Все сотрудники станции отправились на поиски, но раньше всех к месту, где лежал мешок, подбежал Разбаш.

Через два дня далеко за торосами, где еще колыхалась уплывающая полоса тумана, снова загудел мотор самолета.

— Перов летит! — сообщил Курко.

Зажгли сигнальную шашку. Проходит минута, другая — и самолет с эмблемой полярной авиации на фюзеляже — белым медведем, стоящим на задних лапах, — уже несется по льду в облаке мелких брызг, летящих из-под колес. По трапу спускается наш старый знакомый Виктор Михайлович Перов.

Начинается разгрузка. Все торопятся: погода каждую минуту может испортиться. Заботливые друзья на Большой земле — работники Грибовской овощной селекционной станции, участники Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, — прислали замечательные подарки: гроздья прозрачного винограда, ароматные желтые дыни, сочные арбузы, картофель, семена многолетнего лука, салата и редиса, предназначенные для наших любителей-огородников.

На лед выгружают все новые и новые ящики и мешки. Перетаскиваем пакеты и свертки с газетами и журналами, письмами и посылками, коробки с кинопленкой и лентами магнитофона с записями последних концертов и говорящих писем от родных и друзей.

Яцуну прислали сообщение, что на экранах демонстрируется сделанный им киножурнал, посвященный станции «Северный полюс-3». Евгений Павлович чувствует себя именинником.

9 августа утром, когда поднялись на вертолете, я увидел вокруг льдины множество разводий шириной до полукилометра. Лагерь превратился в остров. Как-то неуютно чувствуешь себя, когда вокруг столько воды.

К вечеру резко похолодало. Ветер с западного перешел на юго-западный. На западе и северо-западе увеличились разводья. По ним гуляют волны, мрачно чернеет вода. Льдину постепенно разворачивает, и на ее стыках возникают торосы, буквально растущие на глазах.

11 августа отмечена глубина 1225 метров. Вероятно, вышли на самую вершину подводного хребта М. В. Ломоносова. Ночью подул юго-западный ветер. Временами порывы ветра достигают восемнадцати метров в секунду. К западу от лагеря разводье стало огромным.

Когда гидрологи начали вынимать малый трал, опущенный накануне, обнаружилось, что из-за сильного дрейфа трос врезался в края лунки. Долго мы бились, чтобы его освободить. В трале оказалось много спиралевых раковин светлого и темного цвета и три ярко-оранжевые морские звезды. На воздухе лучи морских звезд быстро побледнели.

Стоит пасмурная погода. В последние дни сплошные туманы и моросящие дожди или — как сегодня — падает пушистый снег. Редко проглядывает солнце. Но вот у горизонта появилась светлая полоска. Дежурный бежит к палатке, где живут магнитолог-астроном Попков и штурман вертолета Минаков.

— Солнце! — кричит он.

Из палатки выходят «ловцы светил», как мы их называем. Солнце появляется в разрывах облаков всего на несколько минут, но и за этот срок магнитолог и штурман успевают его «поймать», то есть определить астрономическим теодолитом его высоту над линией горизонта. Чтобы вычислить координаты станции, солнце приходится «ловить» через каждые два-три часа в течение двадцатичетырехчасового полярного дня. А координаты нам очень нужны, чтобы уточнить место, где имеются малые глубины.

Наконец удается определить.

— Мы пересекли восемьдесят девятый градус северной шпроты, — торжественно произносит Попков, делая отметку на карте.

Скоро в свободное время мы сможем прогуливаться между меридианами. Такой момент наступит через две недели, когда льдина подойдет ближе всего к Северному полюсу.

Как только немного улучшилась видимость, вертолет тут же поднялся и направился к северу. Однако ничего неожиданного в ледовой обстановке нашего острова не оказалось. Лишь на одной льдине Бабенко заметил два дерева, вырванных где-то на суше с корнями и принесенных рекой в море. Вертолет не долетел до полюса 45 километров.

13 августа. Начало сводить и торосить льды вокруг лагеря. Против гидрологической палатки нагромоздились причудливые торосы. Температура воздуха упала до минус 4–5 градусов и на снегу тоже минус 4 градуса. Облака синие-синие. По-видимому, начинается арктическая осень. Ледок в снежницах уже выдерживает тяжесть человека. Мы, как дети, с удовольствием катаемся на ногах по льду, и это не упустили случая запечатлеть Яцун и наши фотографы-любители.

Гидрологи сообщили, что глубина океана за последние сутки увеличилась более чем на полторы тысячи метров и сейчас достигла четырех с лишним тысяч.

Определив координаты, Попков и Минаков установили, что 25 августа наша льдина прошла вблизи Северного географического полюса, совсем рядом с точкой «земной оси». Станция находится примерно в 30 километрах от нее по 90-му меридиану западной долготы.

Именно в этой точке в 1937 году впервые в истории исследования Арктики совершил посадку на Северный полюс самолет советской экспедиции.

Вот и мы у Северного полюса. Но все по-прежнему просто и обыденно. Такие же льды, как и в других районах Центральной Арктики. Только солнце ходит круглые сутки над горизонтом, не изменяя своей высоты. С утра — ясная и тихая погода. Незаходящее солнце пригревает и ласкает своими лучами, хотя температура 9° мороза.

Итак, там, где прежде отважные смельчаки-одиночки видели завершение своей мечты и жизненной цели, теперь ученые спокойно ведут непрерывные и обширные наблюдения.

Много столетий человечество боролось за эту вершину. В конце прошлого и начале нынешнего века достижение Северного полюса стало своего рода состязанием. Разные страны снаряжали экспедиции, пытавшиеся проникнуть к центру Арктики на собаках, лошадях, оленях и даже… воздушном шаре. Однако только американцу Роберту Пири в 1909 году, после неоднократных попыток и ценой невероятных усилий, удалось на собачьих упряжках достичь заветной точки.

Вернувшись из своей экспедиции к Северному полюсу, выдающийся и мужественный норвежский полярный исследователь Фритьоф Нансен писал: «Нигде, вероятно, знание не покупалось большею ценой лишений, бедствий и страданий, но человеческий дух не в состоянии успокоиться до тех пор, пока и в этих странах каждое место не станет доступным, пока не будет разрешена и там, на Севере, каждая загадка».

Решающую роль в исследовании Центральной Арктики сыграла авиация. Правда, прошло немало времени, пока самолеты научились уверенно совершать посадки на дрейфующие льды. И вот сейчас мы можем не испытывать никакого страха за свою жизнь.

Вблизи Северного полюса наша станция пересекла подводный хребет М. В. Ломоносова.

Еще задолго до этого начались резкие колебания глубин. За сутки льдина проходила путь в пять-восемь километров, а глубина океана иногда менялась в пределах 300–400 метров. При пересечении же подводного хребта на расстоянии лишь восьми километров глубина колебалась на 1500–2000 метров.

Уже не раз говорилось, что подводный хребет М. В. Ломоносова играет важную роль в движении и распределении водных масс в Северном Ледовитом океане. Сейчас наши исследования подтвердили резкое отличие глубинных вод по обе его стороны. При одинаковой солености температура воды у дна приатлантической впадины намного ниже, чем с восточной, тихоокеанской стороны. Значит, хребет прочно разграничивает эти два участка.

Подтвердился и факт, установленный высокоширотной воздушной экспедицией 1950 года и особенно дрейфующей станцией «Северный полюс-2», что в восточной части Арктического бассейна на глубине 75—170 метров существует прослойка относительно теплых вод тихоокеанского происхождения. Наши наблюдения, продолженные до района полюса, показали, что тихоокеанские воды проникают и туда.

Органическая жизнь на дне океана в местах, где пролегает подводный хребет М. В. Ломоносова, оказалась богаче, чем во впадинах. На хребте обнаружены моллюски, черви, морские звезды и ежи. Правда, они несколько меньше организмов, обитающих в южных водах.

В районе так называемого полюса безжизненности существует относительно богатая жизнь. В воде обитают нерпы, в солнечные дни вылезающие на лед. Нам часто удавалось вылавливать рыбу — сайку. Для подобных крупных организмов в водяной толще имеется обильная пища.

В верхних слоях воды и в разводьях в июле — августе можно наблюдать чрезвычайно бурное развитие микроскопических диатомовых водорослей, образующих целые колонии у краев льдин.

Много нового приносят ежедневные аэрологические наблюдения над движением воздушных масс и циклонов. А в районе Северного полюса циклоны бывают не менее часто, чем в умеренных широтах.

Характерная особенность дрейфующих станций, созданных в 1954 году, — их живая связь с научными учреждениями Советского Союза. И к нам на льдину, и к нашему соседу с юга — Евгению Ивановичу Толстикову не раз прилетали на самолетах ученые с Большой земли. Они знакомились с работой станций, давали научные консультации, советы. А ведь наша льдина находилась в это время всего лишь в нескольких километрах от Северного полюса.

Дважды прилетал на нашу станцию ученый-микробиолог Анатолий Евсеевич Крисс — в июле и сентябре 1954 года. В первый его прилет станция находилась на 88° северной широты и 151° западной долготы, а во второй раз — «в окрестностях» Северного полюса, всего лишь в 50 километрах от него, в точке с координатами 89°30′ северной широты и 66° западной долготы. В июле наша льдина еще не подошла к хребту Ломоносова, а в сентябре она уже пересекала его.

С помощью океанографа Шамонтьева и врача Воловича Крисс оборудовал микробиологическую лабораторию и с разных горизонтов океанической толщи взял пробы, чтобы выяснить, какие же микробные формы присущи центру Арктического бассейна, так как до сих пор их жизнь изучалась лишь в прибрежных районах. Для этих же целей были взяты колонки грунта с морского дна.

Исследования А. Е. Крисса показали, что подо льдами Арктического бассейна вся масса воды и донные грунты населены микроорганизмами.

Микробы, как и на суше, являются важным звеном в цикле жизни. Они превращают отмершие организмы в питательные вещества, которые снова легко усваиваются морскими растениями — так называемым фитопланктоном, а он в свою очередь является пищей для мелких беспозвоночных организмов — зоопланктона. Зоопланктон поедают рыбы. Рыбами питаются нерпы и другие морские животные. Трупы животных снова становятся объектом деятельности микробов. Так, с помощью этих невидимых простым глазом тружеников осуществляется грандиозный процесс круговорота органических веществ в природе.

Кроме того, присутствие определенных бактерий на разных глубинах является своего рода показателем происхождения разных слоев воды.

В итоге А. Е. Крисс пришел к выводу, что в районе Северного полюса происходят те же микробиологические процессы круговорота веществ, что и в морских водоемах умеренного пояса, но с меньшей интенсивностью, которые обеспечивают возможность существования и развития в высоких широтах океанской растительной и животной жизни.

…23 сентября ударил первый мороз — минус 32 градуса. Утром наблюдали, как на севере огромное, малинового цвета, даже с каким-то сиреневым оттенком солнце нижним краем диска ушло за горизонт. При ясной погоде пока еще светло, даже в наших домиках можно свободно читать и писать.

По утрам, вылезая из спальных мешков, мы, поеживаясь, рассматриваем узоры инея на окнах. Торопливо разжигаем газовые плитки и натягиваем сапоги, которые за ночь успевают примерзнуть к полу. Чтобы добыть пресную воду, приходится топором прорубать ледяную корку в озерах-снежницах.

25 сентября солнце последний раз озарило лагерь. В эти дни его диск низко катился почти по самому горизонту, словно цепляясь за него. От солнечных лучей торосы и иней на оттяжках радиомачт, казалось, излучали нежно-розовый свет.

С грустью смотрели мы на закат. На долгие шесть месяцев солнце пряталось за горизонт. Но оно уже зашло, а звезд пока не видно. Началась сильная рефракция. На фоне нежно-розового, с фиолетовым оттенком заката торосы и ледяные поля приняли вдруг причудливые, непрерывно меняющиеся очертания замков, крепостных стен и обелисков.

А вскоре началась пурга. Ветер — до 20 метров в секунду — несет огромные массы снега. Намело сугробы, местами выдуло ребристые заструги. В домиках слышно глухое грохотанье разыгравшейся стихии. Палатки так и ходят ходуном. В складки одежды набивается снежная пыль. Люди с трудом передвигаются по лагерю.

Из-за частой смены теплых и холодных воздушных масс в последнее время особенно много инея. Это хоть и красиво, но хлопотно. Приходится по нескольку раз в день опускать антенны и обивать с них лед. Осложнилась и работа океанологов. Утром можно видеть, как из открытых дверей гидрологических палаток выбрасывается лопатами лед, намерзающий на поверхности лунок.

С каждым днем становится все темнее и темнее. У горизонта слабо розовеет заря. В зените же и в стороне, противоположной солнцу, уже полярная ночь.

Жизнь идет по заведенному порядку. Накапливается все больше и больше новых материалов о природе Центральной Арктики. На очередном научном семинаре начальник гидрологического отряда Шамонтьев сообщил, что проведенные наблюдения подтвердили сложное строение подводного хребта М. В. Ломоносова. Это целая подводная горная страна с отрогами и отдельными возвышенностями, с весьма крутыми склонами.

Наступила полярная ночь. Принято считать, что в океане лед дрейфует медленно. И это справедливо. Но до чего же быстро идет жизнь на дрейфующей станции! Совсем еще недавно, кажется, мы справляли новоселье у 86° северной широты. А вот сейчас, в канун Октябрьского праздника, исполнилось полгода со дня нашей высадки на льдину. За это время она проделала извилистый путь в 1150 километров, но по прямой он равен всего 450 километрам.

Курко и Разбаш впервые установили прямую радиосвязь с китобойной флотилией «Слава», ведущей промысел в водах Антарктики. Находясь у противоположных полюсов земного шара, мы имеем теперь возможность беседовать друг с другом.

Там, в Антарктиде, весна. Солнце перешло в Южное полушарие. А у нас временами сквозь облака пробивается луна, освещая лагерь призрачным светом.

«Пора, кажется, и собираться» — это мое обращение к сотрудникам станции стало традиционным. Одеваемся, берем электрические фонарики и идем по тропинке на аэродром встречать очередной воздушный корабль. К посадочной полосе, освещенной фарами автомашины, подруливает самолет. Новые разборные домики, баллоны с газом, ящики с продуктами — все это осторожно выносим и укладываем на льдине.

Грузы на всякий случай рассредоточены в различных местах лагеря, тщательно укрыты брезентом. Приходится затрачивать немало времени и сил на сборку домиков, сортировку и приведение в порядок снаряжения и оборудования. В условиях полярной ночи — это нелегкая задача. Особенно туго приходится Комарову. При тридцатипятиградусном морозе в любое время суток он без перебоев по нескольку часов водит трактор и автомашину.

Теперь уже все переселились из палаток в домики. Но научные наблюдения на морозе и пронизывающем ветру по-прежнему даются нелегко.

Каждый день мы должны знать, куда движется льдина во мраке полярной ночи. Магнитолог Попков и штурман Минаков терпеливо следят за темным небом. Стоит мелькнуть в разрывах облаков далекой звезде, как они сразу же определяют ее высоту над горизонтом, а затем вычисляют координаты.

Между домиками, палатками и площадками, откуда ведутся наблюдения, протоптаны в сугробах узенькие дорожки. В разных концах ледового лагеря мелькают огоньки ручных фонарей. Без них теперь и шагу не шагнуть в самом буквальном смысле.

16 ноября. Льдина достигла 88°17′ северной широты и 67°21′ западной долготы. В последние дни мороз доходил до 35°. Крепко обжигая лицо, дует западный ветер. Гидрологи опускают вертушки-самописцы для исследования течений подо льдом.

Под влиянием ветра льдина повернула назад, совершив сложную петлю, и мы снова дрейфуем над подводным хребтом М. В. Ломоносова. Глубина около 1200 метров. Определив координаты, Попков нанес на карту новую точку местоположения лагеря, и тут сразу всем стало ясно, что льдина быстро продвигается к Гренландскому морю: за два с половиной дня она прошла около 19 миль.

Ноябрь принес много тревог. Ветер часто меняет направление. Теперь Матвейчук входит в кают-компанию с новой синоптической картой в руках, произнося лишь одно слово:

— Циклон!

Все ясно. Один за другим идут глубокие циклоны. Давление то растет по 4–5 миллибар за три часа, то резко падает на такую же величину. Ветер часто меняется по скорости и направлению.

Началось беспокойное время. Окончательно вступила в свои права долгая суровая арктическая зима с полярной ночью, жестокими морозами, пургой. А вместе с ней пришли дополнительные трудности, тревоги…

Циклоны в Центральной Арктике обычно влекут за собой неравномерное движение колоссальных масс льда. До лагеря время от времени доносится угрожающий грохот и гул. Где-то, а может, и совсем невдалеке, сталкиваются ледяные поля.

24 ноября раздался удар, и каждый из нас почувствовал сильный толчок.

— Трещина через весь лагерь!

Все тут же выскочили из домиков. Да, льдина действительно раскололась. Прожектор осветил черную воду, над ней поднималось облако пара. За несколько минут трещину развело метров на тридцать. На краю льдины почти повисли над водой аэрологическая площадка и палатка магнитолога. Только десять метров отделяло трещину от стоянки вертолета. Но лампы подогрева для него оказались по ту сторону разводья.

Каждый знал, что он должен делать. Как только трещина стала сужаться, а посередине оказалась небольшая льдина, мы притащили трап и, пользуясь им, как перекидным мостиком, начали переносить лампы подогрева на свою сторону.

Трап прогибался над водой, порой сползал со льдины. Нелегко было устоять на совершенно обледеневших досках. Но в ту минуту, казалось, никто не вспомнил о том, что под ним на тысячеметровую глубину уходит пучина.

В течение нескольких часов, пока разводье не покрылось молодым льдом, мы чувствовали резкий запах сернистого газа. Интересно, что бы это могло означать? Может быть, в районе хребта М. В. Ломоносова есть подводные вулканы? Все возможно…

По ту сторону трещины оказались Малков, Попков, Комаров и еще несколько сотрудников станции. Когда разогрели мотор вертолета, я попросил Бабенко доставить туда Матвейчука и нескольких полярников, чтобы помочь метеорологам оттащить их домик подальше от трещины. С вертолетом отправили и необходимые продукты.

Характерно, что в лагере в эти часы ничто даже отдаленно не напоминало панику. Рискуя каждую минуту провалиться под лед, все работали дружно и организованно, спасая лаборатории, приборы, имущество станции.

Через два дня трещина замерзла, и жители другой части лагеря, или, как мы его назвали, «филиала Северного полюса-3», пришли обедать в кают-компанию. По тонкому льду ходить было опасно, поэтому сначала наши товарищи переправлялись на клипперботе, а затем настлали доски.

Мороз крепчает. Температура минус 38 градусов. В небе появляются слабые полосы полярного сияния. Зона их максимума лежит южнее, и там, где мы находимся, полярное сияние очень слабое. Даже в ясную погоду на небе видны лишь бледные пятна.

1 декабря, когда легли спать, вдруг почувствовали легкий толчок. У нас теперь сон чуткий.

Наступило еще одно испытание. Мимо кают-компании и почти вплотную к одному из домиков, дальше к замерзшему разводью и через него — до края льдины протянулась новая трещина. Другая ветвь ее устремилась к восточному углу, до самых торосов.

Циклон, давление падает…

В 12 часов 15 минут — снова скрежет. Через центр лагеря прошло несколько трещин. Объявлен аврал, чтобы срочно перебраться на южную часть льдины, где еще остался целым большой угол.

Пока механик Комаров паяльной лампой прогревал двигатель трактора, а экипаж вертолета — свою машину, нам удалось вручную сдвинуть с места домик врача и кинооператора, который оказался рядом с трещиной. Но вот завели трактор и начали передвигать кают-компанию, радиорубку, домики гидрологов и аэрологов.

Только на четыре часа была прекращена радиосвязь. Вскоре на новом месте радиостанция опять заработала и начала регулярно передавать и принимать радиограммы.

Все устали — вторые сутки авралы. Но по-прежнему нет-нет да и услышишь чью-нибудь шутку.

Наша спокойная и однообразная жизнь на льдине в первую половину дрейфа была не по душе, пожалуй, только одному кинооператору Яцуну.

— Мне нужны для будущей картины кадры не только о буднях научной работы, — говорил он, — но и о полярной романтике, больших трудностях. Ведь зрители даже не представляют себе, как разламывается под лагерем лед.

Однако желание это было удовлетворено еще во время разлома льдины 24 ноября. Яцуну пришлось потрудиться, снимая эти «романтические», по его мнению, эпизоды. А когда 1 декабря началось новое торошение и основная трещина прошла под самым домиком, где жил кинооператор, он заявил, что уже вполне сыт романтикой и для его будущей картины хватит и этого материала…

3 декабря все успокоилось. Лишь вода в старой трещине все еще «дышит». При свете прожектора убедились, что по ту сторону есть большой целый кусок льда. Туда и будем перебираться, если что.

Мороз крепкий — 42 градуса. Продолжаем научные наблюдения. Ко всему привыкает человек, так и мы привыкли к трещине и теперь спокойно относимся к торошению. Лишь новый повар Александр Ефимов, прибывший к нам в начале полярной ночи, остается по-прежнему чувствительным ко всяким звукам. Его так и зовут: «Второй дежурный».

С нетерпением ожидаем луны, чтобы было легче разобраться в возникшей ледовой обстановке. Наконец она появилась в восточной части горизонта. Луна уже перешла во вторую четверть, и стало заметно светлее.

После ужина в кают-компанию вошел взволнованный океанолог Легеньков.

— Алексей Федорович, делаем промер глубины, вытравили почти две тысячи семьсот метров троса, а груз так и не достал дна.

Меня это поразило. Лишь двенадцать часов назад глубина была около 1400 метров.

— Интересно! Ну что ж, сейчас попробуем выяснить, в какую яму угодили, — сказал я, быстро оделся и вышел из кают-компании.

Вместе с океанологом измерили глубину еще раз — 2517 метров. Все ясно: сошли с хребта Ломоносова. Вернувшись в радиорубку, где я жил, и отметив все на карте глубин, сказал дежурившему радисту Разбашу:

— Хребет Ломоносова позади. Можете записать в дневник, что мы снова вышли в приатлантическую впадину.

8 декабря опять провели беспокойную и бессонную ночь. Трещина постепенно расходится. Над серединой разводья круглые сутки клубится пар. Лагерь снова разъединен на две части. Это меня тревожит.

С противоположной стороны разводья позвонил Матвейчук. Он передал, что погода ухудшается, давление резко падает, приближается глубокий циклон. Вскоре небо затянуло облаками, ветер усилился.

Трещина в старом лагере тоже расходится. Давление уже упало на 10 миллибар. Еще раз убеждаемся в том, что разлом льдин происходит под влиянием волн, которые образуются из-за резкого изменения давления, а затем ветер сводит и разводит расколовшиеся льдины, так как движутся они с неодинаковой скоростью.

Установились крепкие морозы. Термометр показывает минус 44 градуса. Пользуясь лунным освещением, экипаж вертолета вылетел на разведку.

Наша льдина, оказывается, сократилась до размеров 150 и 500 метров. Там, где еще недавно стояли домики гидрологов и врача, — темная вода. Ледяное поле, на котором мы живем, продолжает уменьшаться. Дрейф по-прежнему незначителен. Льдина остается почти на одном месте.

Начали готовиться к тому, чтобы перейти на вторую половину льдины. Подходящее место для переправы обнаружили южнее лагеря, где торошение было не таким сильным. Но когда мы стали расчищать переправу от снега, на поверхность выступила вода. Кроме того, посередине замерзшего разводья вилась змейкой узкая трещина.

— Рискнем, — сказал я. — Настелим брусья, доски. Этот лед должен выдержать трактор.

Комаров быстро переехал на автомашине через замерзшее разводье и развернулся на той стороне, чтобы фарами освещать переправу. Пришла пора переходить и трактору.

— Михаил Семенович, — сказал я Комарову, — если почувствуешь, что машина проваливается, прыгай на лед.

Механик осторожно повел трактор по деревянному настилу. И в тот момент, когда он достиг уже середины замерзшего разводья, лед под ним начал опускаться. Но Комаров дал полный газ, тяжелая машина дрогнула и быстро выбралась на другую сторону.

Я снял шапку и рукавом ватника вытер мокрый лоб.

— Ну, трактор переправили. А с переездом придется повременить…

21 декабря давление воздуха снова начало падать. Над Карским и Баренцевым морями держится глубокий, обширный и малоподвижный циклон. На острове Диксон и во всем Карском море сила ветра доходит в эти дни до 40 метров в секунду.

Снова сильное и продолжительное торошение. С шумом и грохотом льдины замерзшего разводья громоздятся на наше поле. Под тяжестью торосов все ближе и ближе к лагерю обламываются края старой льдины.

Когда наступает затишье, мы в третий раз перебираемся на новое место — соседнюю, более прочную льдину.

К северу от станции, примерно в двухстах метрах, в ледяной стене торосов обнаружился небольшой проход, словно созданный специально для нас. Мы его расширили и начали трактором буксировать домики, перевозить гидрологические лебедки, продукты, оборудование, баллоны с газом… Работали все трое суток почти без отдыха, по 15–16 часов и очень устали, но испытывали чувство большого удовлетворения: безопасность людей, лагеря и оборудования обеспечена. Надолго ли? Хотя новая льдина — «номер третий», как мы ее шутливо прозвали, в шесть с лишним раз меньше той, на которой мы высадились весной, она кажется пока достаточно надежной.

Устраиваемся здесь надолго. Подняли мачты радиостанции. Продолбили в толще льда новые лунки для гидрологических наблюдений и установили над ними лебедки, приборы и палатки, а то до сегодняшнего дня гидрологам, чтобы вести научную работу, приходилось ежедневно пробираться в старый лагерь.

В канун Нового года прилетел Мазурук с подарками, почтой и… елкой.

Спускаясь по трапу, он весело нас приветствовал, потом всмотрелся в темноту и спросил:

— Алексей Федорович, почему это у вас в лагере все огни погасли? Когда садился, видел, а сейчас нет.

— Вы не туда смотрите, — спокойно ответил я. — Лагерь теперь в противоположной стороне. А это торосы…

Летчик недоуменно посмотрел на ледяную гряду, простиравшуюся вблизи места посадки самолета, потом туда, где когда-то была наша станция, и ему, наконец, все стало ясно.

Вот и Новый год! Мы его встретили при морозе 44 градусов, да еще с ветерком. Но в остальном новогодняя ночь на льдине была такая же, как и всюду на родной земле.

…Глубины океана в январе резко изменились. Льдина вторично миновала хребет М. В. Ломоносова и, словно скатившись с крутого склона, оказалась над приатлантической впадиной. Счетчик показал 4106 метров — самую большую глубину, какую удалось обнаружить за время осени и зимы.

Начались метели. Мороз 37 градусов, но усилился ветер. Сквозь массу снега, поднятого в воздух, луна тусклым пятном освещает окрестности.

Льдина дрейфует на юг со значительной скоростью. 14 января координаты 87°26′, спустя сутки — уже 87°17′ северной широты. Это почти 17 километров, а 19 января пересекли 87-ю параллель. На небе засверкали звезды. Нет больше прежней непроглядной черноты, и хоть слабо, но уже сказывается приближение солнца, — стали видны контуры торосов и предметы на льду. Показался узкий серп луны. Небо медленно голубеет. Даже угадывается липия горизонта в местный полдень. По московскому времени — это 16 часов. На юге в 16–17 часов видна по горизонту белая полоса — приближается рассвет.

Февраль начался крепкими морозами — от 43 до 47 градусов. Снег под ногами хрустит как стекло. Слабый юго-западный ветер. Когда в «Последних известиях» по радио передают сведения о погоде, нас упоминают первыми.

В вахтенном журнале станции за 7 февраля появилась запись дежурного по лагерю: «Сегодня в полдень на южной части горизонта появилась красноватая полоска». Это заря — первый вестник солнца.

Луна снова низко опустилась к горизонту, темно. По-видимому, приближение солнца станет заметным только к концу февраля. Вокруг этой темы у нас ведутся все разговоры.

Над районом дрейфа прошла серия циклонов, сопровождаемых пургой. Ветер, усиливаясь до 10–14 метров в секунду, часто меняет направление. Опять подвижка и торошение. Гряда торосов достигает высоты двух-трех метров.

Прилетели самолеты. Летчики Василий Никифорович Задков и Владимир Васильевич Мальков привезли баллоны с газом, свежие продукты, почту. В письме, присланном Яцуну из киностудии, сделано замечание, что в эпизодах, снятых им во время разлома льдины и перевозки грузов на новое место, у полярников слишком веселые лица. Может быть, трудно в это поверить, но в действительности так оно и было. Даже в минуты опасности все работали, подбадривая друг друга, сохраняя ясное расположение духа.

19 февраля бушевала пурга. Если за сутки до этого льдину несло к северу, то теперь она вновь повернула на юг. Торошение продолжается почти две недели.

С 15 до 20 часов уже совсем светло. Ходил осматривать старый лагерь. Торосы, угрожавшие нам в декабре, занесены снегом и теперь не кажутся страшными. К югу по-прежнему раздается потрескивание. Мороз 43 градуса. В воздухе далеко слышен каждый звук.

Комаров продолжает утюжить трактором взлетно-посадочную площадку, расчищая ее от сугробов. Гидрологи берут пятна дцатисуточную станцию. Это позволит определить изменение течения в зависимости от фаз луны. Мы начали откапывать из-под снега бочки с бензином, ящики и аварийный склад. Перевезли наблюдательную вышку из старого лагеря и установили ее в центре нашей новой резиденции. Дым из кают-компании низко стелется над поверхностью льда. Жизнь идет своим чередом…

Наступил март. С каждым днем заря становится все ярче, мрак отступает.

И вот 10-го во время завтрака кто-то радостно крикнул: — Солнце!

Все выбежали на воздух и увидели над гребнем торосов на юго-востоке все увеличивающееся ярко-красное пятно, пока еще бесформенное, в виде пылающего костра. К вечеру солнце совсем вышло из-за горизонта. Не было его долгих пять с половиной месяцев.

Сегодня впервые за последнее время над нами необыкновенно ясное небо, на севере — синее, а на юге — розовых тонов. Москва тоже приготовила нам сюрприз — радиопередачу, посвященную восходу солнца. Обращаясь к полярникам, выступили по радио академик В. В. Шулейкин, заместитель директора Института географии Академии наук СССР Г. А. Авсюк и народная артистка СССР Н. А. Обухова. Затем слушали концерт по заявкам коллективов научных дрейфующих станций.

А через два дня опять забушевала пурга — наш злейший враг… 16 марта во второй половине дня с северной стороны снова послышались звуки торошения. Геофизик Змачинский, переходивший в это время наш «аэродром», закричал:

— Трещина!

Она прошла с северо-северо-востока на юго-запад, через гидрологическую палатку с приборами, разошлась до одного метра и разорвала низ палатки. Основное удалось спасти, хотя кое-какая мелочь утонула.

Хорошо, что стало светло даже ночью. А в общем, при соседстве трещины в десяти метрах от домика не особенно весело.

20 марта. Видимость отличная. Впервые после полярной зимы Попкову удалось определить координаты по солнцу. Верхушки торосов искрятся в лучах солнца. Продолжаем дрейфовать на юг, 18 марта координаты станции были 86°02′ северной широты и 34°32′ западной долготы.

Льдина подошла к 86-й параллели, на которой мы высадились почти год тому назад, но теперь мы находимся уже по другую сторону Северного полюса, в трехстах километрах от берегов Гренландии.

Солнце с каждым днем поднимается все выше и выше. Наблюдается сильная рефракция. Льды приобретают самые причудливые очертания.

А ночью лагерь окутывают светло-синие сумерки, но до самого восхода все время видна розовая заря. Наступили белые ночи.

В конце марта опять разразилась пурга. В такие часы кажется, ничего нет на свете, кроме снега и завывающего ветра. Трудно себе даже представить, что сейчас где-то далеко-далеко на юге зеленеет трава и распускаются цветы.

Удобная штука — домики! Бушует метель, несутся тучи снега, сдираемого с поверхности льда, а в домиках, построенных для нас ленинградскими рабочими, тепло, светло и уютно.

Пурга прекратилась 28 марта. Ослабли порывы ветра, постепенно осела поднятая ввысь мельчайшая снежная пыль. Лишь белые ручейки снега еще долго текли между торосами…

Теперь солнце заходит всего на три-четыре часа, да и в это время бывает совсем светло. Если бы не постоянная угроза разлома льдины, какой спокойной была бы наша жизнь при ярком солнечном свете! Его лучи, освещая все вокруг, создают тончайшую, еле уловимую игру красок. Ровная поверхность льдины окрашена в нежно-лиловый цвет. Края торосов, покрытые снегом и обращенные к солнцу, имеют слабо-розовый оттенок. И над всем этим — светло-голубой купол неба, прозрачный, точно из хрусталя.

Отойдешь в сторону от лагеря, посмотришь на него, и кажется, что это самый мирный уголок среди беспредельного снежного царства.

Стучат моторы: частый и глухой — радиостанции, редкий, точно выстрелы, — кинооператора, резкий, журчащий — гидрологической лебедки, непрерывный и гулкий — трактора. Если к этому еще добавить двигатели, действующие в группах научных сотрудников, получится внушительный моторный парк.

31 марта. Последний день месяца. Не успел я вчера закончить запись в дневнике об изумительно ясной погоде, как небо покрылось тонкими слоистыми облаками неодинаковой плотности. Сегодня солнце на северо-западе уже не сияет золотом, а обозначается большим белым диском, разграфленным, точно нотная тетрадь, темными полосами облаков. Исчезли тени, поверхность снега стала синеватой.

Март запомнился нам многими событиями.

Прошло ровно полгода — и мы снова можем определять координаты по солнцу. Ведь последний раз мы определили их таким образом 23 сентября — перед началом полярной ночи.

В первых числах марта наблюдалась наиболее высокая, необычная для этих широт температура — минус 8 градусов. Зато 19 марта температура воздуха оказалась самой низкой — минус 45,5 градуса. В начале и конце месяца дули ветры до 9 баллов. Последняя пурга бушевала при температуре минус 33 градуса, когда над головой уже было неправдоподобно голубое небо.

5 апреля. Штиль. Небо прозрачное-прозрачное… Утро началось шумом ламп подогрева. В 16 часов Бабенко доложил: «Вертолет готов». Вскоре мы вылетели на ледовую разведку, сделали круг над лагерем и легли курсом на запад. Решили подыскать запасную взлетно-посадочную площадку.

Вот то огромное старое поле, которое мне приглянулось. Год назад оно казалось прочным, фундаментальным, а сегодня льдина изрезана широкими трещинами.

Летим дальше. До самого горизонта — белые торосы и поля, пересеченные трещинами. Под лучами солнца лед приобретает разные, правда, едва уловимые оттенки. Большое белое поле с куполами обтаявших торосов — перед нами старая паковая льдина, продрейфовавшая много лет. Между такими полями встречаются более темные, годовалые льды. Местами видны совсем серые небольшие окна или вытянутые полосы — лед, образовавшийся недавно и еще не занесенный снегом.

Садимся около одного такого серого поля. Берем бур. Несколько поворотов, и он легко входит в мокрый лед. Опускаем в скважину рейку —80 сантиметров. Снова в воздухе! Вот еще одна обширная серая льдина. Садимся. Толщина — 90 сантиметров. Возвращаемся в лагерь.

Погрузили на вертолет несколько пустых бочек, лопаты, и Бабенко снова вылетает на эту льдину, чтобы подготовить взлетно-посадочную полосу. Кроме экипажа вертолета, отправились Комаров, Волович и Яцун.

Прошло два с половиной часа, и я начинаю беспокоиться.

Вот уже и день кончается, а вертолета все нет. Ужасно волнуюсь и ругаю себя за то, что отправил вертолет без радиста.

6 апреля наши радисты установили связь с вертолетом. Штурман медленно передает:

— Горючего осталось на один час…

Дальше радиограмма какая-то непонятная. Значит, вертолет цел.

Наконец, лишь в 4 часа 15 минут машина вернулась почти с пустым баком, еле дотянув до лагеря. Оказывается, наши товарищи заблудились и не смогли отыскать поля для взлетно-посадочной полосы, а на обратном пути Бабенко прошел мимо лагеря и улетел далеко в противоположную сторону. Хорошо, что это приключение так благополучно окончилось…

Выйдя днем из домика, ахнул: к западу и северу на большое расстояние, до самого горизонта, раскинулись пространства чистой воды. А ведь еще вчера в радиусе 40 километров лед был сжат и виднелись лишь узкие трещины. Нашу трещину развело до 300 метров. Теперь чем южнее окажется льдина, тем, видимо, больше будет разводьев, тем опаснее для нас.

9 апреля пошел второй год, как мы прибыли на дрейфующую станцию. Целый год никто не ступал по твердой земле!

Где-то вблизи — по местным масштабам — над Северным Ледовитым океаном летает флагманский корабль высокоширотной воздушной экспедиции «Север-7», снова возглавляемый В. Ф. Бурхановым. Вероятно, завтра он будет на станции.

Теперь, когда полярная ночь в прошлом, даже трудно представить себе ее бесконечность и тишину. Временами смотришь на торосы вблизи лагеря и думаешь: могли бы мы пережить все это еще раз? Вспоминать теперь тяжело. Но когда сам находишься в гуще событий, страха как будто не испытываешь. Тут уже некогда анализировать свои чувства…

С 14 апреля у нас непрерывный аврал. Снова ежедневно прилетают воздушные гости — корабли полярной авиации. Идет упаковка и отправка оборудования.

Из Арктического института радировали, что готовящуюся нам на смену новую дрейфующую станцию «Северный полюс-5» предполагают высадить к северу от Новосибирских островов. Ее начальником назначен Николай Александрович Волков.

20 апреля — наш последний день на дрейфующем льду. В торжественной обстановке спустили флаг. Я поздравил всех с окончанием дрейфа, в котором пробыли 376 дней. Те же 376 дней, что и станция «Северный полюс-2».

Итак, наша льдина под влиянием ветров и течений проделала извилистый путь более чем в 2000 километров. По прямой расстояние, пройденное ею, равняется 820 километрам.

Нам, сотрудникам обеих станций, впервые удалось выполнить в Центральной Арктике годовой цикл аэрологических наблюдений, что позволило изучить вопросы строения атмосферы, физические свойства и движение воздушных масс, режим нижней границы стратосферы при прохождении над Центральной Арктикой различных воздушных масс.

Было обнаружено, например, наличие постоянной глубокой инверсии температуры в нижнем слое тропосферы, то есть температура воздуха с высотой не понижается, как обычно, а повышается. Эта инверсия захватывает, оказывается, слой до 5000 метров, с повышением в верхней точке температуры на 15–20 градусов по сравнению с температурой у поверхности льда.

Важные сведения удалось собрать нашим аэрологам и при наблюдениях за высотой границы между тропосферой и стратосферой (тропопаузой) над Центральной Арктикой как зимой, так и летом. Раньше ученые считали, что тропопауза здесь довольно устойчива и расположена очень низко. Оказывается, высота и температура тропопаузы в различное время года значительно изменяются в зависимости от движения тех или иных воздушных масс. Эти факты позволяют синоптикам более правильно предсказывать погоду на разных высотах для авиации.

До дрейфа станции «Северный полюс-1» существовало мнение, что над Центральной Арктикой в течение всего года держится устойчивая область высокого давления — «шапка» холодного воздуха. Советский ученый Б. Л. Дзердзеевский, обработав данные, полученные сотрудниками первой дрейфующей станции, опроверг это мнение и доказал, что в летние месяцы такого устойчивого давления здесь нет, оно, как правило, ослабевает и уменьшается. А через Центральную Арктику проходят как антициклоны, так и циклоны.

Это в корне изменило представления о циркуляции атмосферы северного полушария.

Материалы метеорологических наблюдений станций «Северный полюс-3» показали, что и в зимние, холодные месяцы циклоническая деятельность в околополюсном районе развита весьма интенсивно.

Дрейф нашего лагеря характеризует движение массива льдов Центральной Арктики. Сопоставляя отрезки этого пути, ветры, распределение давления и наблюдаемое движение воды в разных слоях, океанографы смогут выявить дополнительные закономерности в дрейфе льдов под влиянием различных причин.

Весь комплекс океанографических наблюдений, проводимых сотрудниками обеих станций, дает возможность проследить в разные сезоны за таянием и нарастанием льда, характером разломов и торошений, расширить сведения о распределении и движении водных масс.

Наша станция пересекла вблизи полюса хребет М. В. Ломоносова и крупнейший в Северном полушарии район магнитной аномалии. Частые промеры глубин по пути дрейфа льдины уточнили представления о крутизне склонов подводного хребта и характере грунта, выстилающего дно океана, а определения магнитных элементов дали детальную характеристику геомагнитного поля в околополюсном районе.

Приятно сознавать, что ни пурга, ни разлом льдов не могли помешать нашим исследованиям.

В последний день мы пересекли 86-ю параллель. Курко разобрал большую мачту радиостанции. Антенну перенесли на маленькую времянку.

Хочется домой, но испытываешь грусть, расставаясь с холодной, потрескавшейся, но теперь уже такой обжитой и близкой каждому из нас льдиной. Все-таки она оказалась выносливой и гостеприимной.

Последние часы пребывания в лагере. Курко передал «Всем, всем, всем…», что радиостанция дрейфующей станции «Северный полюс-3» закончила свою работу в Центральной Арктике.

За нами прилетел Илья Спиридонович Котов. Год назад он доставил нас на льдину. Выполнив задание, мы возвращаемся на Большую землю.

СНОВА НА СЕВЕРЕ

На другой день после того, как мы покинули наш лагерь, взвился алый флаг Родины над станцией «Северный полюс-5». Она прошла расстояние от района Новосибирских островов до траверза Земли Франца-Иосифа.

И хотя льдину, на которой она была расположена, тоже часто разламывало при сильных сжатиях, две смены сотрудников проработали на ней полтора года.

«Долговечней» оказалась станция «Северный полюс-4». Три коллектива в течение трех лет продолжали работу на одной и то же льдине. Она пересекла весь Северный Ледовитый океан, проделав путь в 2100 километров. Станцию «Северный полюс-6» организовали ровно через год после окончания нашей работы на плавучем ледяном острове толщиной около 10 метров, который продрейфовал почти 3000 километров — от острова Врангеля до пролива «Фрама». Только осенью 1959 года, когда там была уже четвертая смена, станцию эвакуировали на выходе в Гренландское море, потому что волны, идущие из Атлантического океана, стали разламывать ледяной остров. Весной 1957 года в районе, где был снят со льдины лагерь «Северный полюс-2», высадили станцию «Северный полюс-7». Но на сей раз льдина не пошла по антициклоническому дрейфу: в некоторые годы антициклоническое кольцо как бы сжимается, и льды, которые много лет до этого совершали круги в восточной части Арктического бассейна, попадают в поток, идущий к Гренландскому морю. Этим потоком «Северный полюс-7» через два года был вынесен к северным берегам Гренландии. 11 апреля 1959 года на 35°14′ северной широты и 33°04′ западной долготы, всего лишь в 200 километрах от берегов Гренландии, станцию закрыли.

На покинутой людьми льдине были оставлены несколько домиков, палаток и письмо. В письме, наряду с кратким описанием сделанной работы и пройденного дрейфа содержалась просьба ко всем, кто обнаружит станцию, сообщить об этом в Ленинград, в Арктический и Антарктический научно-исследовательский институт.

Такие письма теперь оставляются на всех покинутых льдинах, но пока только письмо со станции «Северный полюс-7» нашло адресата.

В 1961 году из Канадского комитета Международного геофизического года сообщили, что вблизи восточного берега острова Баффинова Земля канадские исследователи обнаружили остатки лагеря станции «Северный полюс-7». 22 мая 1961 года сюда самолетом были высажены океанографы Т. А. Харвуд и X. Сэрсон, которые пробыли в покинутом лагере три дня. Оказалось, что льдина с остатками лагеря вмерзла в береговой припай и до открытой воды Баффинова залива было около 5 километров. Строения и палатки находились на ледяных пьедесталах высотой около 3,5 метра — столько стаяло и испарилось льда с поверхности льдины за два года. А когда покидали льдину советские исследователи, толщина ее была около двух метров. Следовательно, за два года лед «омолодился» полностью.

Некоторые строения были разрушены — вероятно, они попали в торошение. Один домик сильно покосился из-за неравномерного таяния льда под ним, палатки под влиянием солнца выцвели и из черных стали белыми.

Каким же путем попала льдина с остатками станции «СП-7» к берегам Баффиновой Земли? Этот вопрос очень заинтересовал океанографов.

Возможны были два пути ее движения из Арктического бассейна.

В первом случае льдина, пройдя вдоль восточных берегов Гренландии и обогнув ее южную оконечность, повернула на север, вдоль западных берегов Гренландии, прошла далее через восточную часть пролива Девиса до северной части Баффинова залива, откуда снова повернула на юг вдоль восточного побережья Баффиновой Земли и, наконец, вмерзла вблизи берегов этого острова в припай у северного входа в западную часть пролива Девиса.

Вероятность этого пути подтверждается находкой вещей трагической экспедиции Де-Лонга на «Жаннетте» у берегов юго-западного побережья Гренландии. Ведь известно, что это судно американской экспедиции после дрейфа из Чукотского моря вдоль северной части Восточно-Сибирского моря было в 1881 году раздавлено льдами вблизи острова Генриетты и затонуло. Люди ушли по льдам на юг через Новосибирские острова в устье реки Лены. Часть из них в пути погибла, часть была спасена, а некоторые вещи, брошенные на льду, через несколько лет нашли у юго-западного берега Гренландии. Сюда, например, нередко попадают деревья, выносимые в море реками Сибири и Аляски.

Но против этого пути есть и серьезные возражения.

Морские льды Арктического бассейна, проходя далеко на юг через Гренландское море, интенсивно тают и разрушаются, ведь южная оконечность Гренландии расположена на 60-й параллели. Вряд ли на этом пути мог сохраниться такой значительный обломок льдины со строениями.

Скорее возможен дрейф льдины по второму пути — через проход между Гренландией и Землей Элсмира, по цепочке проливов Робсона, Холла, Кеннеди, Смита и Кейна. По-видимому, она пошла не к проливу «Фрама», между Гренландией и Шпицбергеном, а повернула на запад вдоль северных берегов Гренландии, оказалась вовлеченной сильным течением в пролив Робсона и далее была подхвачена Канадским течением, направленным с севера на юг вдоль восточных берегов Баффиновой Земли.

Весной 1964 года Советский Союз посетила канадская делегация Министерства морского флота. Она привезла с собой вставленный в рамку подлинник письма, наклеенного сотрудниками станции «Северный полюс-7» на стенку одного из домиков, перед тем как покинуть льдину. Эта реликвия была принята с благодарностью и передана в музей Арктики и Антарктики.

— А какова дальнейшая судьба льдины? — спросили мы у канадцев.

— В июне 1961 года припай взломало и остатки лагеря уплыли, — ответили они.

Остальное представить себе нетрудно — подхваченная Лабрадорским течением, льдина была вынесена еще дальше на юг, где быстро растаяла, а строения и вещи затонули. Все поглотил океан…

Весной 1965 года закончила свой двухгодичный дрейф станция «Северный полюс-12», которую унесло далеко к Канадскому Арктическому архипелагу. От берегов Советского Союза она была на расстоянии почти двух тысяч километров. Но куда она делась потом? Есть основание предполагать, что льдина повторила дрейф станции «Северный полюс-2», то есть совершает путь по часовой стрелке и через 2–3 года может снова оказаться к северу от Чукотского моря.

Для того чтобы следить за ее движением, перед тем как покинуть лагерь, исследователи установили на самой надежной части льдины две автоматические радиостанции. Ежедневно в определенное время включается передающее устройство и в эфир летят позывные. По этим сигналам легче будет в дальнейшем найти покинутую станцию. Более того, автоматы несколько раз в день передают сводки погоды из этого удаленного района Арктического бассейна, которые наносятся на синоптические карты во всех арктических бюро погоды.

Станция «Северный полюс-13» находится к северу от Новосибирских островов, и на ней работает вторая смена исследователей.

Весной 1965 года к северу от острова Врангеля создана еще одна станция — «Северный полюс-14».

За последние годы я на короткое время посещал станции «Северный полюс-8, 10, И, 12, 13 и 14», но чувствовал там себя лишь гостем и с грустью вспоминал свою родную станцию «СП-3», на которой осталась частичка моей жизни. Давно это было. И для талантливой, отважной молодежи, работающей сейчас в высоких широтах, я уже ветеран, ведь многие из них родились тогда, когда я начал путешествовать в этих суровых краях.

Подумать только, что прошло более 25 лет, как я повстречался с Арктикой! Многое здесь изменилось. Но каждый раз я не перестаю удивляться умению людей жить и работать в этих суровых условиях. Проявляется это умение не только на дрейфующих льдах, но и на берегу, где кипучая деятельность не замирает ни на час. А ведь пурга, снежные заносы, морозы заставляют людей искать и находить выход из, казалось бы, безвыходных положений. Возникает даже какой-то азарт — реакция на суровую природу. Вот метет пурга. По дороге на аэродром не могут пройти вездеходы, такие намело огромные сугробы. А вот летчики идут четыре километра пешком в пургу, чтобы все-таки выполнить намеченный полет. Или трактористы… часами они работают в металлической кабине, расчищая снежные заносы.

Вместе с тем за последние годы в Арктике, на берегу океана выросли многоэтажные дома со всеми бытовыми удобствами. И все уже привыкли видеть в таких поселках женщин, едущих в вездеходах на работу, и ребятишек, играющих на улице в сорокаградусный мороз. Теперь это тоже стало Большой землей.

А там, за сотни километров к северу, на дрейфующих льдах, трудятся советские парни, долгие месяцы мечтая о тепле, зелени и домашнем уюте…

Возвращался я из Арктики в конце ноября 1965 года на скоростном турбореактивном самолете ИЛ-18. Мы летели с востока на запад вместе со временем. Вылетели поздно вечером и в каждый пункт прилетали вечером. Ведь через каждые 15° долготы мы догоняли время на один час. В уютном салоне самолета потушен свет. В иллюминатор видно, что мы летим над бескрайней снежной пустыней, освещенной луной. На северном небосклоне столбы огней полярного сияния. Морозная дымка внизу. Чувствуется грандиозность и бесконечность пространства. И от этого еще больше ценишь уют маленького салона самолета.

Приближалось утро. Самолет начал резко снижаться, быстро пробил пелену облаков, и навстречу нам понеслась освещенная зарей земля.

— А заря-то здесь теплая, не то что в Арктике, — сказал мне сосед, летящий в отпуск после нескольких лет работы на Крайнем Севере.