У смерти шесть причин

Удары мяча эхом отлетают от пола – упругие, сильные, звонкие. В зале непривычно много народу – столько набирается разве что во время соревнований, но до них еще далеко. Команде нужна свежая кровь – так сказал тренер, решительно объявивший просмотры в ряды «На`ттенс Спилль»[1] на прошлой неделе. Юстас восседает задницей на тренерском столе, теребит в руках металлический, сверкающий в искусственном свете свисток и изредка поглядывает на тех, кто собрался в зале. Команда сидит неподалеку, на лавках, но больше увлечена чем-то своим, нежели просмотрами, и Юстасу кажется, что только ему интересны новые игроки. Он одним движением убирает темные волосы с глаз, спрыгивает со стола и подхватывает мяч. Точным ударом от сильной подачи бьет в спину одному из потенциальных игроков.

– Свободен, – бросает сухо, пока тот вскрикивает и потирает ушибленное место. Уходит, и остальные притихают, выстраиваются перед капитаном в ровную шеренгу. Юстас чувствует, как за его спиной напрягается остальная команда. Двигается лавка, наверняка Вильгельм встает, уже готовый предупредительно положить руку капитану на плечо. Юстасу без разницы, кого бить, – лишь бы мяч сделал побольнее. Свистящую тишину в зале прерывает тренер: он распахивает дверь и окидывает собравшихся взглядом.

– О, вы уже начали, – весело говорит Эдегар, проходя мимо подопечных и потрепав Вильгельма по кудрявым волосам. – Что тут?

Он забирает у Юстаса свисток, и тот невольно отходит в тень. Те, кто пришел попробовать свои силы, снова подхватывают мячи. Эдегар смотрит на каждого из них, по очереди просит выполнить несколько несложных упражнений: для «На`ттенс Спилль» это детские забавы во дворе с мячом, но и с этим справляются не все.

– Кажется, Сатре – лучший вариант, – решительно говорит Эдегар, взяв мяч у черноволосого парня с большими, на пол-лица губами. – Добро пожаловать в команду.

– Он ненормальный, – возражает Юстас, пряча злую ухмылку. – Мы не хотим видеть его в команде.

Сатре теряется. Он тупит взгляд, нервно сжимает мяч, а потом, выпустив его из рук, начинает заламывать пальцы. Очевидно для всех бледнеет, потом краснеет, смущаясь.

– Дайте шанс, – лепечет он, хотя с таким лепетом в команде голодных шакалов делать нечего. – Могу пока сидеть на лавке запасным, учиться…

Юстас хмыкает презрительно – эту усмешку ненавидят все, от тренера до команды, но почему-то все молчат. Молчат, когда Сатре, униженный, уходит и расстроенно пинает мяч. Молчат, когда тренер объявляет просмотры оконченными, потому что достойных больше нет. Молчат, когда Юстас улыбается и поворачивается к команде.

– Это его пятая попытка, – Вильгельм качает головой, – мы правда могли бы дать ему шанс.

– Хоть сотая. – В Юстасе ни грамма сочувствия. – Слабаки в команде мне не нужны.

Сет первый

В раздевалке сыро и пахнет старой спортивной формой. Бьерн распахивает окно, чтобы проветрить, и слабые порывы тут же обласкивают голую кожу рук, вызывая мурашки. Я ежусь от холода и натягиваю на плечи олимпийку, желая укрыться от промозглости января. Шкафчик рядом со мной пустует, жалостливо поскрипывает дверцей, словно кто-то невидимый открывает и закрывает ее. Меня это раздражает, я нервно вскакиваю и захлопываю ее.

– Остынь, – просит Бьерн, потирая бритую макушку и кладя руку мне на плечо. Между всеми нами будто висит ниточка траура: мы молчим, хотя обычно в раздевалке не стихает гвалт. Я снова сажусь на скамейку и утыкаюсь лицом в ладони, понимая, что и правда зря вскипел – просто пустующий шкафчик остро напоминает о потере, о которой нет известий больше недели. Потираю влажные ресницы пальцами, чуть надавливая на глазные яблоки, в надежде унять подступающую к горлу неконтролируемую истерику.

– Соревнования скоро, – многозначительно говорит Мадлен. – Даже без Юстаса нам нельзя просрать.

Мне не до соревнований, поэтому я смотрю на Мадлена вскользь, словно мимо него. Юстас пропал почти неделю назад, и мы до сих пор не знаем, что с ним, – никто ничего не говорит, никто не афиширует это событие. Разве что я встречался с его матерью несколько дней назад, и она, убитая горем статная дама в черном пальто, наверняка не согревающем норвежской зимой, сказала, что наймет детектива и привлечет полицию.

В раздевалке, кроме меня, никого больше будто и не заботит исчезновение Юстаса. Бьерн лениво потягивается и вдыхает свежий воздух из приоткрытого окна, Мадлен листает видео в социальных сетях, Фьер расслабленно лежит на скамейке, а добрый Са́ндре, всегда улыбчивый Сандре – садится рядом со мной.

– Юстас найдется, – успокаивает он, гладя меня по плечу. – Вильгельм, вот увидишь. Ты же знаешь его характер. Он мог просто сорваться и уехать, этому дураку…

– …правила не писаны. – Я невесело усмехаюсь, приваливаясь спиной к шкафчику. Юстас и правда был таким – сумасбродным и решительным, готовым нарушить все запреты и условности. Но он никогда раньше не бросал команду посреди чемпионата. – А если не вернется?

– Куда денется. – Сандре улыбается, и на его щеках появляются ямочки. – Вилли, расслабься. Давай просто отвлечемся на тренировке. Знаю, вы с ним всегда вместе, но…

– Я постараюсь, – говорю на выдохе и поворачиваю голову к двери раздевалки в тот момент, когда она с легким щелчком открывается.

На пороге стоит Эдвард Эдегар, наш тренер, а за ним – мальчишка с просмотров, униженный и оскорбленный Сатре. Свожу брови к переносице, немного хмурюсь. Окно распахивается сильнее от сквозняка, и вот улица дышит на нас холодом и снегом. Бьерн второпях захлопывает раму, покрепче прижимает ее и поворачивает ручку. Мы все смотрим на тренера, но я быстро теряю к нему интерес и вот уже с любопытством я разглядываю Сатре. Он прячется за спину наставника, ему явно некомфортно, он ведет плечами и точно хочет стать меньше, а то и вовсе раствориться под нашими пытливыми взглядами.

– Знакомьтесь, – бросает Эдегар, – это Эрлен Сатре. Пока поиграет вместо Юстаса.

Я коброй подаюсь вперед, чувствуя адское напряжение в теле, а сердце в грудной клетке ухает так, будто вот-вот пробьет ребра. Я не готов к замене Юстаса на поле, не готов к его замене в команде, но Сатре стоит прямо, скромно улыбается пухлыми губами, в бледных длинных пальцах сжимает сумку с формой. Интересно, ему уже выдали новую белую форму с бордовой фамилией на спине или она только шьется?

– Привет, – бросает он очень стеснительно, явно не надеясь на радушный прием. Он подходит к шкафчику Юстаса, пытается открыть дверцу, но я не сдерживаюсь и поднимаюсь.

– Займи другой, – требую, указывая на свободный у окна. Здесь большая раздевалка, и я не знаю, почему он решил выбрать именно этот. Наверное, хочет быть поближе к нам, но пока Эрлен нам явно не близок – он чужак, и даже приветливый Сандре не сверкает белозубой улыбкой.

Эрлен повинуется безропотно, отходит к окну и ставит сумку на край деревянной скамейки. В раздевалке и без него было напряженно, а теперь тяжесть, нависшую над нами, можно потрогать, как грозовую тучу. Белые стены давят. Раздевалка просторная, со множеством вешалок, с душем и туалетом, с тянущимися вдоль стен лавочками, но сейчас нам все равно тесно и нечем дышать.

Тренировка через пять минут, о чем говорит Мадлен, взглянув на наручные часы и сняв их, чтобы оставить в шкафчике. За опоздания мы отжимаемся, поэтому опаздывать не любит никто. Мы оставляем Эрлена одного и выходим, меня окружает команда, но я все равно чувствую себя одиноким, не находя рядом капитанского плеча.

– Ты сам не свой, – мягко замечает Сандре, когда мы переступаем порог зала. Бьерн отходит к скакалкам, Мадлен тянется и разминает шею, Фьер достает из тренерской мячи, и у нас есть передышка, чтобы все обсудить.

– Пройдет, – отмахиваюсь я. Моя форма красная на фоне их белых маек – у либеро она всегда отличается. От свистка тренера вздрагиваю и не замечаю, что в зале мы уже всемером – Эрлен успевает переодеться и теперь стоит с нами в одном ряду. Задачи на тренировку простые – разминка, упражнения, игра.

Спортивный зал – огромная коробка больше двадцати метров в длину – залит светом. За окнами снежно и солнечно, и нам даже не нужны искусственные лампы. Под ногами скользит качественное бежевое покрытие, переходящее в оранжевое в зоне волейбольной площадки. Я тянусь, разминаю плечи и корпус, поворачиваюсь в разные стороны и еле успеваю словить скакалку из рук Бьерна. Резиновая змея больно шлепает по плечу, и я со свистом втягиваю воздух сквозь зубы и показываю Бьерну средний палец. Он только кривозубо скалится и трет бритую голову.

Подходят запасные – рядками рассаживаются на лавочках, лениво потягиваются, но ни к чему не стремятся – им не платят стипендию, потому что они почти не играют. Я своей покрываю оплату обучения на филологическом факультете, и еще остается на скромные карманные расходы. Но мне помогают родители, как и Мадлену, а вот для Сандре и Бьерна стипендия – это спасение. Они родом из небольшого норвежского городка где-то у фьордов, и их родители не смогли бы покрыть обучение в Академии «Но́рне»[2] – одной из самых престижных мужских учебных заведений в Драммене. Здесь изучают искусство и гуманитарные науки, почти всегда получают предложение о работе еще на выпускных курсах, многие участвуют в выставках, некоторые открывают свои галереи или служат театрам. Думаю о том, что Юстас уже не сможет повторить успеха выпускников – его нет больше недели, и с каждыми сутками у местной полиции тает надежда его найти. Сначала они приезжали каждый день, опрашивая всех, кто с ним общался, после – реже, и в последние три дня ни одной мигалки поутру не было слышно.

– Вильгельм, – кричит Эдегар, и только его голос заставляет меня очнуться от тревожных мыслей. От них сердце колотится быстро, будто я долго прыгал на скакалке и начал задыхаться, но на самом деле не сделал и пары прыжков.

– Я работаю. – Отвожу взгляд, вздрагиваю, а тренер неумолимо приближается. Он дергает меня за красную майку, встряхивает сильно, что меня аж ведет, а потом выпускает и подталкивает в спину.

– Соберись, – его мягкий голос контрастирует с языком его тела. – У нас скоро квалификационный этап, в предварительном мы сыграли средне. Что с вами происходит со всеми?

Тренер пытается быть с нами добрым. Он обстоятельный, уравновешенный, почти никогда не кричит – слышно, даже когда Эдегар говорит тихо и вкрадчиво. Он и сейчас такой, но мне стыдно, и я прячу глаза.

– Вильгельм, – он подбадривающе сжимает мое плечо, – думаю, три минуты на скакалке помогут тебе выбросить чушь из головы.

Пищит секундомер, я начинаю бездумно прыгать. Подошвы кроссовок ударяются о виниловое покрытие почти бесшумно, и остальных я тоже не слышу. Изредка только отскоки мяча от пола или стен. Не замечаю, как пролетают три минуты, хотя дыхание сбивается. Тренер уходит за мячами, а мне перед лицом щелкает пальцами Мадлен. Его тонкие черты лица, рыжеватые волосы и лисий разрез глаз создают вокруг него шлейф утонченности и легкой надменности.

– Tu vas bien?[3] – добродушно спрашивает он. Когда Мадлен говорит на французском, его голос напоминает мурлыканье. Я улыбаюсь краем губ, киваю и хлопаю его по плечу. Мы с ним почти не работаем в связке, несмотря на то что команда – цепь из звеньев, крепко сжатый кулак или переплетенные друг с другом канаты. Я – либеро, и я играю в защите, а Мадлен – характерный связующий, с которым лучше не шутить. Он дает настолько же хорошие пасы, насколько отвратителен его характер.

Мы разминаемся и выходим на поле. Все отрабатывают подачу, я – прием. Ненавижу подачи Бьерна, он бьет по мячу так, словно хочет убить игроков противника. Первую еще умудряюсь отразить – мяч летит в правый дальний угол площадки, бьет по предплечьям, а я чуть ли не падаю, а вот вторая настолько сильная и точная, что мяч пролетает между моих рук и попадает в лицо. Кажется, что я слышу хруст носа, а кровь, стекая по губам и подбородку, падает на красную майку, впитывается в ткань и сливается с ней.

Что-то кричит Мадлен, Сандре бросается ко мне и приподнимает голову за подбородок.

– Думаю, просто ушиб, – вздыхает он, бросая укоризненный взгляд на Бьерна. – Иди умойся.

Я отбрасываю мяч, который до сих пор зачем-то стискиваю в руках, зло смотрю на Бьерна, цежу сквозь зубы сердитое «придурок» и иду в раздевалку мимо него. Мельком слышу, как шипит на Бьерна Мадлен, пока тот виновато улыбается и трет макушку. Тренер неохотно распускает нас, веля переодеваться и прийти на вторую тренировку вечером.

Вроде как Бьерн закрывал окно, но оно почему-то открыто, и теперь в раздевалке холодно. Кажется, и серые шкафчики замерзли, а на подоконнике залег тонкий слой снега. За стеклом бушует метель, я представляю, каково сейчас на улице, и с дрожью плотно закрываю раму, до упора выкручивая ручку. Прижимаю холодные ладони к батарее, пока лицо стягивает засыхающей кровью. Светло-серые стены раздевалки давят, как будто хотят расплющить, меня ведет, и я плюхаюсь на лавочку, пока кружится голова. Кто-то садится рядом, но я не могу различить очертаний. Кажется, это Сандре, судя по крепкому плечу и легкому запаху лавандового геля для душа, который чудом чувствуется после тренировки. Но нет, в ушах звенит голос Бьерна.

– Прости, кудряшка, реально не хотел. – Он тормошит меня за плечо. – Эй, алло, не отключайся!

Кто-то шлепает по щекам. Вот это – точно Сандре, Бьерн так бережно бы не стал. Приоткрываю глаза и вижу расплывчатую фигуру со светлой шевелюрой до плеч. Он машет передо мной рукой.

– Да удар-то не сильный был! – будто издалека оправдывается Бьерн, а потом я неожиданно чувствую, как холодная вода течет по лицу, заливая уши. С трудом проморгавшись, я вижу, как надо мной стоит Мадлен и выливает остатки воды из пластиковой бутылки мне на лицо. Он очаровательно скалится и что-то лепечет по-французски, но разобрать не могу. Пытаюсь сфокусироваться, и только через несколько минут окончательно прихожу в себя, и тошнота отступает. Меня укладывают на лавку. Оглядываю мельком раздевалку – Фьера уже нет, он, наверное, переоделся и сбежал. Он всегда держится особняком от нас, редко заводит разговор и не вступает в контакт, кроме как на поле. Отчасти он напоминает мне сломанную затравленную игрушку, с которой играют только тогда, когда остальные надоедают. Эрлен сидит в углу раздевалки, куда я его и отправил перед тренировкой, и бесшумно натягивает свежие носки. Бьерн помогает мне приподняться и какой-то тряпкой вытирает лицо, запоздало я осознаю, что это моя футболка, поэтому зло вырываю ее и шлепаю сокомандника по шее.

– Придурок чертов, – выплевываю сердито, откидываюсь затылком на стенку и блаженно закрываю глаза. Нос ноет, но на ощупь кажется целым. Вода почти смыла кровь, а волосы теперь неприятно липнут к щекам и ушам. Стало еще холоднее, по рукам и ногам побежали мурашки.

На Бьерна я не сержусь – он как булыжник. У него немного мозгов, зато до черта силы, и он хорош в игре, но плох в эмоциях. Сейчас он беспокойно сидит рядом, почти виляет хвостом и прячет глаза, как пристыженный щенок, которого отругал хозяин. Первая волна злости сходит, и я понимаю, что он правда не нарочно, поэтому кратко улыбаюсь ему, тем самым сообщая, что все в порядке. Бьерн чуть поджимает губы, треплет меня по волосам и отходит к шкафчику, на ходу стягивая майку.

Футболка безнадежно испорчена, форма заляпана кровью, поэтому я растерянно комкаю в руках ткань и не знаю, что надеть. До общежития недалеко, можно было бы в куртке на голое тело, но на улице зима, метель бушует за окном раздевалки, и мне даже просто выходить наружу не хочется.

Мадлен выбрасывает пустую бутылку в урну, что стоит в углу, и подходит к шкафчику, который располагается недалеко от угла Эрлена. У меня нет сил на ссоры, а вот Мадлен настроен решительно. Он театрально вздыхает, подсаживается ближе к Эрлену и одним изящным движением зачесывает русые волосы назад.

– Mon soleⁱl, – тянет он, хитро посмотрев на него, – où est le cadavre?[4]

Эрлен морщится, кривит пухлые губы и смотрит непонимающе. Я хмыкаю, не скрывая оскал.

– Он спрашивает, куда ты дел труп, – внутри совсем не весело, но улыбка – почти истеричная – продирается наружу. Я готов захохотать от испуга и недоумения на лице новенького, но мысль о смерти Юстаса бьет под дых, позволяя вырваться только нервному смешку.

– Какой труп? – бормочет Эрлен, теребя лямку рюкзака.

– Капитана, естественно! – веселится Мадлен, и его характерная для французского «р» звучит забавно на норвежском. – Ты же так хотел в команду. Сколько раз пробовался? Шесть? Семь?

– Пять, – шепчет он побледневшими губами. – Я никого не трогал.

Мадлен цокает языком.

– Так мы тебе и поверили. – Он склоняется к уху Эрлена и почти шепчет: – Ради стипендии и не такое сделаешь.

Новенький подрывается со скамейки, рюкзак падает, и из него высыпается все содержимое. Мадлена это веселит еще больше, поэтому он почти хохочет, потешаясь над чужой неловкостью, а я отвожу глаза. Эрлен выскакивает из раздевалки не обувшись, просто берет кроссовки и грязную форму. Звонкий смех и громкий хлопок двери эхом отлетают от стен. Мадлену всегда весело, а у меня от мысли о смерти Юстаса в горле стоит мерзкий склизкий ком, который я не могу ни сглотнуть, ни откашлять.

Сет второй

В комнате общежития душно, хотя без одного из нас воздуха должно быть больше. Пялюсь на соседнюю кровать, лежа на левом боку, постоянно тру глаза, но, несмотря на глубокую ночь, сон никак не идет. Покрывало лежит так же, как его и оставил Юстас, на кровати валяются его вещи. За неделю жизни без соседа я ничего не трогал, только наблюдал. Кирпичные стены давят, окно продувает, и во всей комнате беспокойно и зловеще завывает ветер. Меня постоянно бросает в пот.

Скидываю одеяло, сбиваю его ногами в ком и переворачиваюсь на спину, заставляя себя отлипнуть от вещей капитана. Кожей чувствую его присутствие, хотя кроме меня в комнате точно никого нет. Мне слышится шуршание – наверное, это дует от окна, но неожиданно хлопает дверца шкафа, и я вздрагиваю. Подрываюсь на кровати, как умалишенный, и пялюсь на захлопнувшуюся дверцу – сквозняк не настолько сильный. Жар страха опаляет меня от шеи до голеней, я несколько раз слабо шлепаю себя по щекам, чтобы очухаться, сбить морок, но даже дышать тяжело. Испарина выступает не только на лбу, кудри намокли и на затылке, а майка, в которой я спал, мокрая от пота. Я привыкшими к темноте глазами вглядываюсь вглубь комнаты, но там никого нет. Только шкаф, так напугавший меня резким хлопком, но вряд ли он прячет в себе кого-то.

Щелкаю кнопкой настольной лампы, в свете которой обычно читаю, и спускаю ноги с кровати. Тусклое свечение еле добирается до дальнего угла, но видно все равно лучше. Икры словно сводит судорогой, когда я встаю, поэтому придерживаюсь за письменный стол, потом, через пару шагов, цепляюсь за спинку кровати Юстаса и так, перебежками, добираюсь до шкафа. В углу никого, но меня пробирает необъяснимая дрожь, когда я берусь за ручки и дергаю на себя дверцы. Кроме наших с Юстасом вещей – формы, спортивных костюмов, темно-зеленых пиджаков и свободной одежды – больше ничего нет. Страх медленно ослабляет свои тиски, освобождает меня, и я слабо, но глубоко вздыхаю, наполняя легкие воздухом – оказывается, все это время я почти не дышал, и теперь от недостатка кислорода начинает кружиться голова.

В свете лампы ветер уже не кажется таким зловещим, тени слабо играют на стенах, я списываю все на богатое травмированное воображение, но на всякий случай шарюсь среди вещей. Ни намека на что-то необъяснимое – просто одежда, старые кроссовки на дне шкафа, нижнее белье и носки в ящиках. Боюсь спрашивать себя о том, что вообще я хотел найти, но мне показалось, что в углу я увидел тень – расплывчатую, словно искаженную помехами.

– Черт, – шепчу сам себе под нос.

Уже неделю я плохо сплю – я жаворонок, рано ложусь и рано просыпаюсь, а вот Юстас – сова, и в режимах мы не сходились. За два года жизни в общежитии вместе с ним я привык к его шагам, бормотанию, ерзанью в поскрипывающей под ним кровати перед сном, к постоянным хлопаньям двери в ванную, и теперь мне так не хватает этих звуков, чтобы нормально провалиться в сон. Тишина комнаты давит и сейчас, и я всерьез начинаю задумываться о том, чтобы попросить в медицинском кабинете легкое безрецептурное снотворное. Чтобы хоть ночь провести без кошмаров, чтобы хоть ночь не вздрагивать от безжалостной фантазии.

Пробую снова лечь и уснуть на этот раз при свете, но все равно ворочаюсь с боку на бок и никак не могу провалиться даже в дремоту. В голове кручу сегодняшнюю тренировку, и от воспоминаний нос начинает ныть. Понимая, что меня нагнала очередная бессонница, я сажусь и гляжу на часы – почти три. Достаю из шкафа сложенный чистый спортивный костюм, светло-серый с зелеными полосами, натягиваю его прямо на влажную майку и на босые ноги обуваю кроссовки. Задник чуть трет, но осознаю это запоздало, когда уже двигаюсь по коридору в другое крыло общежития.

По зданию ночью гулять нельзя, поэтому я крадусь, осмотрительно заглядываю в каждый поворот, боясь встретить там кого-то из комендантов. Если поймают – без выговора не обойтись. В академии строгий режим, серьезные правила, они дают хороший жизненный старт, а мы обязаны лишь подчиняться устоям. В искусственном холодном свете коридора страх не душит меня так сильно, несмотря на реальную угрозу быть пойманным. Мои шаги тихи, еле слышны, и я стараюсь двигаться перебежками. До соседнего крыла нужно миновать несколько лестничных пролетов – я живу на пятом этаже, а переход между зданиями – на втором. Быстро спускаюсь, понимая, что на лестнице негде укрыться, потом пересекаю холл, где стоят автоматы с полезными шоколадными батончиками – закинь несколько крон, и угощение упадет прямо в руки. Они красиво подсвечиваются диодными лампами изнутри, я заглядываюсь на злаковый батончик с бананом и хлопаю себя по карманам штанов – авось монетки завалялись? Но ничего нет, и я, вздохнув, перебегаю на лестницу соседнего крыла.

Сандре живет на четвертом этаже, преодолеваю лестничные пролеты и стучусь в комнату с номером 45А. Из-за тонкой стенки слышатся странные звуки, и, наконец, он открывает дверь, но не выглядит заспанным. Скорее, таким, будто тоже только что зашел.

– Ты чего здесь? – удивляется Сандре, чуть хмуря светлые брови.

– Я не могу уснуть, – говорю виновато сиплым от долгого молчания голосом. Чуть откашливаюсь. – Ты же один живешь, можно я?..

Он пропускает меня без слов, просто отходит от двери и приглашает широким жестом. Юркаю внутрь, скидываю кроссовки на коврике и босыми ногами утопаю в мягком ворсистом ковре. У Сандре уютно – светлые оштукатуренные стены в теплом бежевом оттенке, кровать плотно прижимается к стенке, а вторая пустует – его соседа отчислили за неуспеваемость после декабрьских экзаменов, но больше никого не подселили. На весенний семестр редко добирают учеников. Эта комната чуть больше, чем наша, – тут два шкафа, два письменных стола и две тумбочки, и все это так удобно стоит, что невольно хочу изменить все и в нашей комнате. Пока я мнусь, не зная, куда присесть, Сандре достает из шкафа комплект чистого постельного и застилает вторую кровать. У меня все валится из рук, и я смотрю на него с благодарностью, Сандре – сердце нашей команды, широкое и горячее, бьющееся добротой за всех нас.

– Здесь будет поспокойнее, – улыбается он, а потом кивает на висящий над кроватью ловец снов. – Сосед забыл, когда съезжал. Говорят, ловит кошмары.

Кончиками пальцев касаюсь мягких перьев и крепких белых нитей, оплетающих круг. Ловец снов причудливый, невольно засматриваюсь на украшающие его безделушки, но Сандре кидает в меня подушку, и мне приходится отвлечься. Горит верхний свет, окно здесь не продувает, и страх отступает окончательно – то ли друг его прогоняет, то ли я беру себя в руки. Расслабляюсь, чувствую, как кровь снова приливает к щекам, а пальцы перестает колоть изморозью, они постепенно теплеют. Сандре помогает заправить теплое новенькое одеяло в пододеяльник, подходит слишком близко, и на мгновение мне кажется, что я слышу тонкий аромат цветочных духов. Женских.

Принюхиваюсь, морщу нос, но Сандре уже отходит. В «Норне» учатся только юноши, чьи родители способны оплатить обучение или кто покрывает его стоимость стипендией, поэтому даже остаточного шлейфа цветочных духов на Сандре быть не должно. Он плюхается на свою кровать, стягивает футболку и лезет под покрывало. Следую его примеру – мой серый спортивный костюм безвольной мягкой кучей оседает прямо на ковре у кровати, я забираюсь под сатиновый прохладный пододеяльник и касаюсь головой подушки. Глаза закрываются сразу, и у меня уже нет сил думать о духах – я предвкушаю полноценный долгий сон, такой, который еще долго не отпустит меня из своего липкого морока.

Сандре первым просыпается от громкого звона будильника – он беспощадно и резко выдергивает из уютного, на удивление спокойного сна. Когда я разлепляю веки и потираю глаза, Сандре уже стоит в натянутой, но еще расстегнутой белой рубашке и чистит зубы. Не успеваю спросить, почему он делает это не в ванной – наверное, это привычка – измерять шагами комнату во время чистки зубов или разговоров по телефону. Его волосы собраны в низкий хвост, лицо бледное. Гляжу в темноту утра, пока восходы занимаются только часам к десяти, и нет никакой разницы, ночь за окном или вот-вот забрезжит рассвет. Одинаково темно. Я вяло сажусь, чувствуя, как ломит шею и плечи, как хочется вернуться в кровать под теплое одеяло и не выбираться оттуда еще несколько часов. Но до пар остается не так много времени, поэтому я подцепляю с пола спортивный костюм, натягиваю его кое-как и вымученно улыбаюсь Сандре.

– Увидимся на тренировке.

– Пока, – бормочет он невнятно из-за пасты и щетки во рту. Сандре говорит будто на автомате, еще толком не успев проснуться.

К себе идти уже не так страшно – коменданты больше не рыскают в ночи, ловя нарушителей порядка, поэтому я спокойно добираюсь в свое крыло на пятый этаж. Толкаю хлипкую деревянную дверь и сразу щелкаю выключателем, боясь, что меня встретит тень, не дававшая спать так долго. Но никого нет, желтоватый свет заливает все пространство комнаты, и первым делом я топаю в ванную. Долго стою под струями тропического душа, пока он поливает меня с самой макушки, иногда делаю его чуть холоднее, чтобы проснуться и окончательно согнать с себя усталость. Ароматный лавандовый гель для душа пахнет на всю кабинку, пена от шампуня стекает по лицу, вода уже скапливается в поддоне и почти скрывает ступни. Наконец, выкручиваю кран и заворачиваюсь в уютное махровое полотенце. Впервые за эту неделю чувствую себя в комнате комфортно и даже приоткрываю окно, больше не боясь завываний ветра и впуская в затхлое помещение прохладу. Зимний морозец сразу кусает за влажные плечи, но я только морщусь и долго вдыхаю свежий воздух, словно раскрывая легкие.

Достаю из шкафа форму – черные брюки, белая рубашка и темно-зеленый пиджак с вышитым золотым гербом «Норне». Свежая рубашка приятно ложится на плечи, а сверху оседает тяжестью пиджак. Брюки мне чуть длинноваты, но не настолько, чтобы я тратил время на их подшивку. Из-за небольшого роста некоторые вещи мне длинны, но я уже к этому привык, поэтому не обращаю внимания. Тем более темные туфли на двухсантиметровой подошве скрадывают этот недостаток. Мельком гляжусь в зеркало перед выходом и радуюсь тому, что под глазами больше нет кругов, которые с оттеняющими их темными кудрями смотрелись еще страшнее. Слабо улыбаюсь отражению, желая себе хорошего дня, беру сумку с учебниками по древнескандинавской литературе и выбегаю в коридор, понимая, что на первую лекцию уже безбожно опоздал.

Но все равно не тороплюсь. Общежитие и академию совмещает переход, и не нужно выходить на улицу, чтобы попасть в лекционные залы. Закинув сумку на плечо, я бреду по кирпичному переходу с высокими овальными сводами окон, иногда выглядывая на улицу, где белоснежным покровом устлано футбольное поле и теннисный корт. Поскорее хочется теплую весну – апрель, например. С частым солнцем все тревоги отступают, и тоска становится меньше с каждым днем. Покрепче сжимаю лямку на плече и отрываю взгляд от зимнего пейзажа, из перехода ныряю в само здание академии. Лекции уже начались, поэтому вокруг особенно тихо.

Древнескандинавская литература проходит на первом этаже, поэтому я спускаюсь в холл, где стоит небольшой круглый фонтан со статуей Урд[5] в центре. На дне валяется много маленьких крон: студенты бросают монетки перед экзаменами, задабривая норну судьбы и прося повлиять на исход теста или проекта. Я тоже бросаю монетки, тоже прошу о многом – не только об экзаменах. Кажется, Урд правда слышит нас, потому что обычно сбывается все. Вновь шарю по карманам в поисках хоть одной кроны, но с грустью понимаю, что все осталось в комнате. Виновато улыбаюсь статуе, а она невидяще смотрит на меня каменными глазами, но точно не осуждает.

«Норне» – кирпичная коробка без извивающихся змеей проходов, ее прямые коридоры и ответвления просты для понимания, но их столько, что они обозначаются буквами. В каждом крыле сидит свой факультет. А – для правоведов, В – для политологов, С – для филологов и D – для искусствоведов. Крылья занимают несколько коридоров на всех трех этажах академии, и студенты разных направлений редко пересекаются друг с другом во время учебы – разве что в библиотеке, в столовой или в просторном холле, где можно скоротать время между занятиями и не возвращаться в общежитие. Я сворачиваю в коридор, перед которым стоит кованый указатель с табличкой С и ищу взглядом кабинет. Пространство для занятий по древнескандинавской литературе не похоже на амфитеатр или просторный лекционный зал, скорее это обычный класс с деревянными двухместными партами и стульями, но зато по его периметру на стенах висят гравюры с изображением героев мифологии – и асов, и ванов. Я особенно часто засматриваюсь на мрачный портрет Видара – бога мщения и безмолвия, – от его взгляда мурашки бегут по спине.

Осторожно приоткрываю дверь и проскальзываю внутрь. Обычно преподаватель так увлечен материалом, что даже не обращает внимания не опоздавших, но сегодня замолкает и смотрит на меня. Все остальное – тоже. Я неловко замираю у двери, но не успеваю и рта раскрыть, как лектор добродушно улыбается.

– Вильгельм, тебя искали, – его голос звучит мягко. – Это касается Юстаса. Детектив ждет тебя в малой библиотеке. Иди сразу туда.

Хорошее настроение исчезает, как остаточный дым после выстрела из порохового пистолета. Надо было вернуться и кинуть крону Урд – должно быть, норна обиделась на меня, что я пришел без дани.

– Спасибо, – киваю и выскакиваю из аудитории, пытаясь отдышаться. Я не готов опять говорить с детективами и переживать ад допросов, которые не заканчивались в первые двое суток. Тогда, мне кажется, я вообще не спал и не хочу, чтобы это повторилось. Ноги напоминают деревянные колотушки, я еле переставляю их, но все равно вынужден идти, пока дыхание от страха перед разговором становится мелким и рваным. Интересно, когда-нибудь я смогу снова дышать полной грудью, не боясь оглянуться?

Сет третий

Малая библиотека находится в небольшом закутке: с одной стороны ее зажимает комната отдыха преподавателей, с другой – трофейный зал наград, где висят дипломы, медали и стоят кубки всех учеников за все года существования академии. Мне нравится бродить по нему, изучать фамилии и имена тех, кто отличился за годы обучения в «Норне», водить пальцами по стеклянным витринам, а потом случайно находить себя – в кубке за прошлый год, который стоит поодаль, в еще не заполненной до конца витрине. В прошлом году команда «Наттенс Спилль» взяла студенческое первенство в Норвегии, сразившись в финале с Университетом Осло и вырвав у них победные несколько очков в пятом сете.

В трофейном зале и без того обычно пусто, а к нашему кубку подходят редко – студентам интереснее изучать старые победы, покрывшиеся пылью и нафталином, и Юстас всегда негодовал на этот счет. Он цокал языком, проходя мимо очередных студентов, разглядывавших кубок какого-то Ханса Ховланна, жившего больше четверти века назад, за победу в лыжной гонке. Он гордился достижениями «Наттенс Спилль», безусловно, принимая их за свои, – он капитан, а значит, он держит кубок, жмет руки судьям и соперникам, улыбается в центре с фотографии и говорит, что без него ничего бы не было. Мысли о Юстасе особенно больно отдаются в груди, нос закладывает от неожиданно подступивших эмоций, и я стремительно прохожу мимо двери, ведущей в трофейный зал.

Замираю у библиотеки.

Три глубоких вдоха, три шумных выдоха. Нужно успокоиться.

Медленно тяну дверь на себя и захожу.

За столом сидит мужчина, и он совсем не похож на тех полицейских, что допрашивали нас первые сутки. У него по-отечески доброе лицо, мягкие черты и приятная приветливая улыбка. Он отнимает взгляд от бумаг, когда слышит мои шаги, и растягивает губы чуть сильнее, явно демонстрируя доброжелательность. Его виски серебрит седина, морщины заламываются на лбу, когда он чуть приподнимает брови. Он жестом предлагает мне сесть в кресло напротив, и его мягкость контрастирует с жесткими стульями в кабинете, где были допросы раньше. Я сажусь и утопаю в приятном велюре обивки и податливом наполнении. Мужчина откладывает бумаги в сторону, оставляя перед собой только одну. Его взгляд подбадривает меня, и я тоже пытаюсь улыбнуться детективу в ответ.

– Меня зовут Эскиль Финстад, – представляется он, мельком показывая какую-то карточку, напоминающую удостоверение. – Меня наняла Нора, мама Юстаса. Наверняка ты знаешь ее.

Заторможенно киваю. Конечно, я знаю чудесную Нору – половину прошлого лета я провел в доме Юстаса, и широкая гостеприимная душа его матери не знает границ. Кажется, Нора работает в городском совете Драммена и неплохо зарабатывает – судя по тому, что может позволить себе частного детектива и двухэтажный просторный дом практически в сердце города.

– Знаю, – говорю медленно, пытаясь избавиться от навязчивого образа светловолосой женщины перед глазами. – Мы виделись с ней. На прошлых летних каникулах я месяц жил у Юстаса.

– Преподаватели говорят, вы дружили.

– Мы были лучшими друзьями, – еле ворочаю языком, мечтая подняться с этого кресла, будто из его мягкого наполнения уже проросли шипы, и теперь они безжалостно терзают мои ягодицы и ноги. – Даже ближе… Тренер говорит, что у нас ментальная связь.

– Ты не замечал ничего странного за Юстасом в последнее время?

Недолго раздумываю над этим вопросом. Юстас никогда не умещался в привычные рамки странного – он был резким, как бейсбольная бита, бил словами так же больно, как деревом по морде, до хруста зубов. Он не был обычным, но был приземленным, зачастую не понимал меня и мои мысли, просил быть ближе к человечеству и не мечтать о высоком, чем изрядно смущал. Юстас не был странным – он был прямой, и этим все сказано.

– Все как обычно, – пожимаю плечами. – Юстас, он… всегда был таким…

Пока я подбираю слова, Эскиль продолжает за меня:

– Ни шага в сторону? – уточняет он, и я киваю, радуясь, что мои мысли высказали за меня.

– Да, именно, – нервно барабаню пальцами по коленям. – С ним было просто. И ничего странного точно не было.

Детектив что-то отмечает в листе, но мне не видно из кресла, а подходить и смотреть записи казалось неприличным – даже просто вытянуть шею, чтобы попытаться разглядеть пару строк.

– Может, у него были конфликты?

Я еле сдерживаю нервный смешок, который разрывает мою грудную клетку, но так и остается внутри. Эскиль наверняка замечает эту неосознанную перемену в моем лице, поэтому склоняет голову набок в немом вопросе. Теперь его лицо выглядит не таким уж добрым, оно приобретает хищные черты – как у зверя, который заманивал добычу в ловушку и теперь, наконец, выследил ее и готов схватить.

– Юстас был… тяжелым человеком, – тщательно подбирая слова, начинаю я. – Он… очень характерный, где-то бывал резковат и очень честен, а вы, думаю, знаете, что это не особо нравится людям. Поэтому… наверняка кто-то точил на него зуб, но я таких людей не знаю.

– А в команде? – любопытствует Эскиль.

– В команде, – с нажимом говорю я, – все было хорошо.

– Что у тебя с носом?

Теряюсь от резкой смены вектора нашего разговора и невольно касаюсь пальцами лица. Все утро я старательно замазывал светлым тональником синяк, неминуемо появившийся после удара мячом. Я надеялся, что его не будет видно, но от острого взгляда детектива ничего не могло укрыться.

– Неудачная подача. Я либеро, мне часто прилетает.

Кажется, Эскиля удовлетворяет мой ответ. Он задает еще несколько вопросов – где я был в день исчезновения Юстаса и почему тогда пропустил тренировку, – но я уже отвечал на них не раз, поэтому почти не задумываюсь над ответами. Сообщаю, что приболел и оттого пропустил и занятия, и тренировку, не видел капитана с самого утра. Эскиль смотрит с прищуром, и за его добрым лицом проскальзывает хищность, свойственная тем, кто учуял добычу. Поэтому с легкой улыбкой говорю, что медсестра «Норне» может показать ему справку и мои рецепты на жаропонижающие препараты. Вопросы у детектива заканчиваются, и я откидываюсь на мягкую спинку кресла, утопая в ней вновь. Кажется, это самый приятный допрос из всех, которые я уже пережил.

– Хотя знаете, – начинаю я и сцепляю пальцы в замок, – мне все-таки есть что вам рассказать.

Детектив заинтересованно склоняет голову набок и вновь зажимает между пальцев ручку. Раздумываю, как грамотно преподнести информацию, чтобы меня не засмеяли, а обязательно проверили ее. Эскиль выжидающе смотрит, а у меня внезапно слова встают поперек горла, но молчать уже не могу.

– Новый игрок команды, Эрлен… Он пробовался в команду несколько раз, по-моему, около пяти. Юстас не хотел его брать, говорил, что он ненормальный, и всячески отговаривал тренера. А теперь Юстаса нет, а Эрлен чудом в команде, на его месте.

Выверяю каждое слово, чтобы не брякнуть лишнего, но и в то же время не оставить детектива не убежденным в моем предположении. Эрлен мне не нравится – я нутром чувствую, какой он липкий, ненадежный и неискренний внутри, такой наверняка мог многое сделать ради собственной цели.

Часы тикают громко, даже слишком, и я концентрируюсь на них, дожидаясь ответа Эскиля. Он крутит ручку в пальцах, так ничего и не записав, но потом все же делает пометку в листе. Улыбаюсь – кажется, это можно считать маленькой победой.

– А у вас большая стипендия? – неожиданно спрашивает он.

– Мне хватает, чтобы покрыть обучение, и на карманные расходы остается. Обучение стоит около ста двадцати тысяч крон, – завуалированно отвечаю я, надеясь, что детектив прикинет в голове, стоит ли игра свеч.

– Внушительно, – кивает Эскиль. – «Норне» любит свою волейбольную команду.

– В прошлом году мы взяли кубок. В этом планируем повторить успех. «Неттави`сен»[6] даже написали о нас колонку в онлайн-издании, когда мы обыграли Университет Осло в финале. Юстас хотел попасть в сборную, – вздыхаю я. – Предстоящий чемпионат был его шансом.

– Как ты думаешь, Вильгельм, – детектив чуть понижает голос, когда произносит мое имя, – Юстас мог уехать? Бросить все? Говорят, он был вспыльчивым, иногда и мать не могла с ним справиться.

Множество раз меня спрашивали об этом, но я никогда не знал, что сказать. У Юстаса была особенная натура, он чем-то напоминал сильный рваный ветер, который сносит крыши у недолговечных норвежских хибарок где-то в горах. Никто и никогда не знал, чего от него ждать, что он сделает или от чего откажется. Пытаться угадать настроение Юстаса – проклятая лотерея, которая иногда заканчивалась полным провалом и просьбой отправиться к черту.

– Не знаю, что было у него на уме. Юстас для меня загадка. Но, думаю, команду он бросить не мог.

Эскиль опять пишет в листке, на этот раз долго, точно выводит тонкой ручкой несколько предложений. Все-таки ради любопытства пытаюсь заглянуть в лист, но ничего не вижу: детектив – нарочно или нет? – прикрывает текст рукой.

– Можешь идти, спасибо за помощь. Оставь свой телефон, чтобы я не искал тебя через педагогов.

Записывая цифры своего номера, я поглядываю на детектива, все еще надеясь считать эмоции, но его лицо остается непроницаемым. Он еще раз благодарит меня, и мы прощаемся, но я никак не могу уйти из библиотеки. Интуиция подсказывает мне, что сейчас детектив решит пообщаться с остальными, и если неслышно подкрасться к двери, то можно подслушать, о чем они будут говорить. Я лениво прогуливаюсь вдоль кубков, медалей и дипломов, без особого интереса читаю, кто их получил, – вот некая Ингер Исаксен заняла второе место на студенческих соревнованиях по быстрым шахматам, а некий Магнус Нордли победил в чемпионате по беговым лыжам. Эти дипломы были одни из самых свежих, но на стенах висели и пожелтевшие даже за стеклом листы – например, когда-то сборная «Норне» по футболу заняла третье место в университетских соревнованиях, а в тысяча девятьсот восьмидесятом году студентка стала победительницей среди конькобежцев.