У страха глаза велики

Вообще-то разумнее было бы принести ведро к пепельнице, а не наоборот, но внутренний голос ничего больше подсказывать не стал — управляйся, мол, как знаешь.

У массовиков-затейников, помнится, было два излюбленных аттракциона: бег в мешках и переноска куриного яйца в столовой ложке, тоже бегом. Ну уж дудки! Возьмем лист бумаги, подставим для страховки под пепельницу и осторожненько, как канатоходец по проволоке…

Тр-р-р-рах!

Искры, говорите? Из глаз, говорите? Не знаю, не знаю. Не видела. На мгновение сознание отключилось, а когда включилось, я обнаружила себя сидящей на полу рядом с дверью. На коленях аккуратно лежит «страховочный» лист бумаги, на нем — пепельница, из которой даже почти ничего не просыпалось. Возле меня на корточках сидит Герман и вроде бы пытается извиняться: стучал, мол, но... Только я не особенно хорошо его слышу: лоб трещит, перед глазами круги плавают, в ушах шумит, в затылке звенит — короче, полный оркестр.

— Черт! Хотел ведь раздвижные двери поставить. Мама с отцом на дыбы встали — вот еще, как в поезде.

Герман помог собрать мусор, довел меня до кресла, усадил, заметил на столе листок с «кровавыми» буквами, поглядел на него, помолчал…

— Вот, значит, как… Ну что же…

Должно быть, именно с таким выраженьем на заросшей морде древний охотник, наткнувшись в собственной пещере на незваных гостей — неважно, человечьего или звериного племени — перехватывал поудобнее дубину и начинал гвоздить пришельцев по лохматым головам. До полного размазывания по полу и стенам этой самой пещеры. И, должно быть, именно с такой интонацией кардинал Ришелье, выслушав сообщение об очередной «шалости» мушкетеров, нежно улыбался, цедил сквозь зубы «видит Бог, я не хотел», вздыхал и вызывал роту гвардейцев.

— Рита…

Это он хочет повежливее меня выпроводить? Да со всем нашим удовольствием!

— Наверное, сейчас мое присутствие в доме не особенно желательно?

Он покачал головой:

— Нет. В смысле, совсем наоборот. Кристина почему-то считает, что… Впрочем, неважно.

Мне показалось, что Герман успел порядком нагрузиться — каждое слово он произносил медленно, раздельно и очень отчетливо. Преувеличенно отчетливо я бы сказала. Запаха, впрочем, не чувствовалось.

— Как оно случилось? — осторожно спросила я. — Столкнулись с кем-то?

— С бетонной опорой они столкнулись! Что-то с колесом, машину занесло и… Вика-то скоро в норму придет, ну отдохнет еще недельки две-три. Стас вообще в порядке, пара ушибов. Я хотел… — он опять надолго замолк. — Я Вику завтра домой привезу. Она ведь почти не пострадала, весь удар пришелся на долю Тимура. У нее даже ушибов-то почти нет, только…

— Значит, все-таки выкидыш? — уточнила я.

— А... Ты уже знаешь? Срок не очень большой, для нее угрозы нет, они там сделают, что положено, и я думаю, сразу ее домой. Ну медсестру, конечно, приглашу, это само собой. Но ты тоже с ней как-нибудь…

— А похороны? — удивилась я. — Может, лучше ей эти дни в больнице побыть?

Герман отмахнулся.

— Тимура родственники забирают. Похороны — не наше дело. Мы же иноверцы, — презрительно уточнил он. — Наверное, все к лучшему. В конце концов… — он задумался. — Может, теперь все само наладится…

Тимур?!!

Мысль, конечно, интересная и, главное, в сложившейся ситуации, разрешающая все сомнения просто идеально. Но этого не может быть!

— Ты полагаешь, что все эти милые шалости были делом рук Тимура?

— А у тебя есть другое объяснение? — довольно резко спросил Герман. Как если бы я в беседе с Папой Римским усомнилась в идее непорочного зачатия. Впрочем Папа, вероятно, не стал бы возмущаться — что взять с еретички. Мягче надо быть, Маргарита Львовна, мягче.

— Да не то чтобы... Только неясно — зачем я-то тебе тогда понадобилась?

Совершенно неожиданно мой вопрос Германа как-то странно смутил. Он замялся, но ответил:

— Понимаешь, я, собственно, и предполагал что-то в этом роде, но… Вдруг я чего-то не замечаю. Со стороны, говорят, виднее.

— Ну предположим, что его боженька покарал. Очень удачно, надо сказать, — я почему-то решила не делиться с Германом своими сомнениями. — А если бы нет? Ну так, гипотетически. Представь, что никакой аварии не было, а вдруг выясняется, что письма и все прочее — шуточки Тимура. И что бы ты сделал?

— А-а… Сейчас-то какая разница? Сейчас надо, чтобы все забылось, правильно?

Да уж, куда правильнее. Герман вел себя мягко говоря странно, но голова болела — сил никаких не было терпеть, не то что соображать.

18.

Я не матерюсь — это у меня голос такой

Вл. Вольфович

Проснулась я поздно. Впрочем, «проснулась» — это как сказать. Правый глаз открылся сразу. Левый пришлось уговаривать минуты две. Слева на лбу, аккурат в месте вчерашней стыковки с дверью, набрякла изрядная гуля. Попытка ее потрогать ясно продемонстрировала, что знаменитое небо в алмазах — отнюдь не поэтический образ, а нечто очень даже реальное. Хотелось заскулить, заскрипеть зубами и чего-нибудь расколошматить, желательно одновременно. Цыц! — прикрикнула я на собственный организм. Предметы не двоятся, голова не кружится, не тошнит — значит, сотрясения нет. Уже неплохо.

Убедившись, что немедленная смерть мне не грозит, я поднялась и отправилась в ванную, приготовившись увидеть в зеркале персонаж из фильма ужасов…

Ничего особенного. Физиономия как физиономия, надо лбом наблюдается легкая припухлость, если не присматриваться, то и не заметишь. Ни синяка, ни ссадины. Намочив полотенце самой холодной водой, я приложила его к шишке. Стало легче. Три полотенца спустя надрывная долбежка черепа прекратилась, сменившись легким царапаньем. Выхлебав два стакана воды и похоронив в очередной раз планы покончить с курением, я не то чтобы почувствовала себя хорошо, но, по крайней мере, уже не хотелось немедленно перестать себя чувствовать вообще. Приемлемо. Мозги на месте и даже, кажется, функционируют.

Опять я во что-то влезла. Овраг — о господи, на что похожи мои ноги! — окровавленные буквы, жуткие пятна на купальной простыне — пусть это всего лишь лосьон — дверью по лбу, авария… Авария! Может, мне это приснилось? После такого-то удара…

Увы. Не приснилось.

Утреннее появление Германа, к счастью, не сопровождалось столь разрушительными для моего организма последствиями, как вчерашнее. Но и его организму, похоже, досталось. Вряд ли его кто-то лупил по голове, но выглядел мой гость (он же хозяин) тем не менее далеко не лучшим образом. Обаяния не растерял, но в конкурсе на звание «мистер Вселенная» победил бы вряд ли. Воспаленные глаза и посеревшее, осунувшееся лицо наводили на мысль, что он, как минимум, не спал всю ночь. Что он при этом пил — кофе или более мужские напитки — судить трудно, однако определенные сомнения цвет лица вызывал.

Вдобавок визитер казался порядком растерянным и к тому же испуганным. Вчера он выглядел, как человек, столкнувшийся с неожиданным и неприятным препятствием и готовый его преодолевать. Сегодня — как тот, кто, доставая из кармана авторучку, обнаруживает вместо нее кобру.

Но воспитание, что ни говорите, дает себя знать. Прежде всего, как и положено вежливому хозяину, Герман проявил естественный интерес к моему драгоценному здоровью и еще раз извинился за причиненный ущерб — мне показалось, что, пока он автоматически произносит необходимые реплики, мысли его витают где-то далеко-далеко.

— Рита, у нас странный разговор вчера получился.

Ну да, конечно. «Странный» — самое подходящее определение, что и говорить.

— Неужели? — вместо того, чтобы сочувствовать Герману, я начинала злиться. — Так жизнь вообще довольно странная штука. И юмор у нее такой, своеобразный.

— В каком смысле? — он, кажется, даже не заметил моей язвительности. Поморщился, потер виски. Кажется, проблемы с головой сегодня не только у меня.

— Если бы Вика не стремилась бы так к первенству, осталась бы цела и невредима. Не говоря уж о Тимуре. Ехать-то Кристина должна была, не помнишь?

— Помню, — после паузы медленно проговорил Герман. — Я ведь так и не понял, почему все-таки Вика с Тимуром поехали.

Мне показалось, что собирался он сказать что-то совсем другое, а замечание про непонятное изменение «графика пользования автотранспортом» просто подвернулось в последний момент. Ну хозяин — барин.

— Кристина сказала, что ей позвонила портниха и сообщила, что хотела бы перенести мероприятие на следующий день, — отбарабанила я.

— Да? Это может быть, — он, казалось, чему-то обрадовался. Скажите пожалуйста, что такого приятного я сообщила? — Даже у Марины, помню... Регина Владимировна при всей своей гениальности далеко не сахар.

— Так ты ее знаешь?

— Еще бы! Старая гвардия, она Марину одевала, потом Вику, Ольгу иногда. И Кристину я к ней отвел. Опасался, правда, осложнений — Вика-то до сих пор у нее шьет. Но там сразу любовь началась до гроба.

— Даже так? Любовь? А вот Кристина уверена, что Регина позвонила не по своей инициативе. Ее, дескать, Вика попросила эту чертову примерку перенести. Из вредности.

Он опять ответил после долгой паузы:

— Да, может, и так, с Вики, по правде говоря, сталось бы. А что? Обычные бабские разборки.

— Дай бог. Слушай, а ведь Нина должна знать, какие были звонки. Трубку ведь она обычно берет?

— Да, пожалуй. Сейчас узнаю, — Герман пожал плечами и вышел.

Мне подумалось, что, когда мобильная связь накроет всю Россию, добывать информацию станет куда сложнее. Ладно, будем решать проблемы по мере их возникновения.

Конечно, для полной уверенности надежнее было пойти вместе с Германом. Не то чтобы я сомневалась в его правдивости, но даже если он абсолютно точно все перескажет — а интонации, паузы, мимика, в конце концов? С другой стороны, весьма вероятно, что при мне Нина закроется как устрица — да-да, нет-нет. Что ж, будем кушать, что дают. В конце концов она — отнюдь не единственно возможный источник информации. Журналист я или кто?

Так. Но ведь Герман пришел вовсе не за тем, чтобы выяснять, почему вместо Кристины поехала Вика с мужем. Просто схватился за первое, что подвернулось. А зачем приходил? Выяснить, что я думаю на свежую — ага! — голову? Зачем?

Герман вернулся очень скоро:

— Регина звонила дважды: сначала Кристине, минут через десять после этого — Вике. Ты довольна?

Я пожала плечами.

— Если перед первым звонком был еще один… Да ладно, проехали. Герман, а не стоит ли мне все же отсюда убраться?

Молчал он минут пять, не меньше. Германа свет Борисовича, судя по всему, раздирали два противоречивых желания: отправить меня немедленно куда подальше, дабы не лезла в шкафы со скелетами, и — поделиться «горячей» информацией. Неоднократно уже было замечено, что эту самую «горячую» информацию очень трудно держать при себе.

— Стас клянется, что и колеса, и вообще машина были в полном порядке. А в том, что касается транспортных средств, ему можно верить на все двести процентов.

Сообщение меня, в общем, не удивило. Уж очень вовремя случилась эта авария, и как ни крути пострадать в ней должна была Кристина.

— Герман, давай называть вещи своими именами. Во-первых, перестань себя обвинять, никто не обязан быть ясновидцем. Оставь эти глупости и давай думать. Ты считаешь, что машину испортили намеренно, в расчете на поездку именно Кристины?

Герман тяжело вздохнул, помолчал, снова вздохнул.

— Я не исключаю такой возможности. Технически это несложно. Стас машину облизывает все-таки не каждые две минуты.

— Хорошо, допустим. Тогда главный вопрос — ради кого это было сделано?

Герман замялся. Ну что ж, придется самой.

— В конце концов, все слышали, что ехать должна была Кристина. Все. Даже Света, ты же видел, она постоянно в холле мелькала. А вот про изменение планов — никто. Кристина сообщила Стасу, он Вике. Единственное возражение, хотя и очень слабое, — зачем такие сложности? Не проще ли испортить машину самой Кристины?

— Не знаю. Но эта дурацкая сцена за завтраком могла оказаться последней каплей.

— Да, возможно. Но тогда, наверное, пора уже подумать о настоящей охране?

— Нет. Пока... Нет.

Как мило. Интересно, «пока» — что?

20.

Называйте вещи своими именами!

Гастон Галифе

Беседу с Кристиной я решила, не мудрствуя лукаво, начать с провокационного вопроса:

— Ты не знаешь, у Вики никого не было? Как-то она смерть Тимура восприняла… не вселенская трагедия, в общем. А вроде любимый муж. И ребенка еще потеряла.

— Да, пожалуй… — легко согласилась Кристина, но тут же предложила собственный взгляд на события. –Вика просто упрямая, как Герман. Но она правда удивительно хорошо держится, если и переживает, только за закрытой дверью. Да и то вряд ли. А зря. Говорят, нельзя все в себе держать, вредно, надо выплакаться или отвлечься. — Кристина неожиданно усмехнулась. Легонько так, чуть-чуть.

Да уж, симпатии к Вике тут и рядом не стояло, трагедия или нет, а отношение все одно так себе. Точно отвечая моим мыслям, Кристина добавила:

— Нет, ты не подумай, мне ее вправду жалко. Хотя она меня и шпыняет вечно.

Интересно. Над цепочкой рыдала, от письма, хотя и неприятного, но все-таки дурацкого, чуть в истерике не билась, а сейчас... Неужели в эту хорошенькую головку и вправду не заходила элементарная мысль — в разбившейся машине должна была сидеть вовсе не Вика? Да она должна бы пудовую свечку в ближайшем храме поставить — за чудесное избавление от смерти. Как человек, которому случайность помешала сесть в самолет… а тот возьми и разбейся. Но ставить свечку Кристина, кажется, не собирается.

А почему бы мне через нее не выйти на эту самую Регину, а? Из первых рук выяснить все эти чертовы непонятки с телефонными звонками, а при удаче — еще чего полезного услышать. Портниха, шьющая на семью уже мало не два десятка лет, должна об этой семье мно-о-ого знать.

— Слушай, Кристиночка. Все эти трали-вали вокруг портнихи заронили в меня неожиданную идею...

— Ну наконец-то! — Кристина поняла меня с полуслова. — Давно пора. А то все, что ты носишь... Ты не обижайся только, но джинсы эти, майки...

— Уж прямо одни джинсы и майки! — обиделась я. А честно сказать, сделала вид, что обиделась.

— Да не одни, но... Ты не думай, тебе все это очень идет, только какое-то оно...

— Да вот и я думаю, не пора ли чего-то новенького попробовать. Сделать подарок самой себе?

— Самой себе?!! — кажется, эта идея стала для Кристины сущим потрясением.

— Ладно, сама не сама — неважно. Ты лучше скажи — твоя Регина Владимировна дорого берет?

— Ну... — Кристина задумалась. — По-разному. Наверное, если по рекомендации, да будет знать, что ты журналист...

— Стоп. Погоди. Знаешь, костюм или не костюм, это как получится. Но из этого можно сделать оч-чень интересный материал. А если еще и... — я сделала вид, что быстренько просчитываю какие-то резоны, хотя все у меня было просчитано заранее. — Она на кого-то из известных шьет?

— Конечно. Например, эта... жена нынешнего... господи, как же они называются... жена вице-мэра, кажется, она двадцать лет у Регины одевается. Еще бы! с ее-то формами. Как же ее... Татьяна... Наталья... Мы же виделись там. О! Галина Викентьевна!

Для журналиста «Городской Газеты» вычислить «в верхах» Галину Викентьевну пара пустяков. Пусть даже должности вице-мэра в природе не существует — по крайней мере в природе нашего Города. Сочинить правдоподобную историю, чтобы получить у нее рекомендацию к Регине Владимировне — это нам и вовсе раз плюнуть. Конечно, можно было не заморачиваться и устроить то же самое через Кристину или Германа. Но мне почему-то показалось, что лучше этого не делать. Впрочем, я вообще всегда все усложняю.

Например, частная портниха — в общем, как образ — всегда представлялась мне толстой громогласной теткой. Хотя знакома я была с тремя — и ни одна из них теоретической картинке не соответствовала. Так что, должно быть, мое подсознание предчувствовало встречу с Региной Владимировной. Именно так я подумала, войдя в ее квартиру. Размеры Регины Владимировны еще не заставляли пугаться, но уже внушали легкий трепет. А голос был как у массовика-затейника. При этом, невзирая на такое точное совпадение с моими подсознательными предчувствиями, на портниху она была непохожа абсолютно и больше всего напоминала постаревшую пионервожатую. Знаете? Два прихлопа, три притопа, живенько, стенгазету, бодренько, на сбор металлолома. А вот глаза «пионервожатой» оказались неожиданно умные и даже едкие. Они «облизали» меня с ног до головы, тщательно оценив каждую деталь внешности. Результат осмотра Регину не восхитил, но и недоумения — а то еще и чего похуже — не вызвал. Меня это неожиданно обрадовало.

Вскоре выяснилось, что Герман звонил ей вчера, предупреждал о моем возможном появлении и просил оказать всяческое содействие. Пока Регина, как положено при знакомстве, несла всякую необязательную чушь, я немного собрала мысли в кучку. Лестно, что меня оценили, кажется, со знаком плюс. Приятно, что позаботились — в смысле, Герман позаботился. Почему же меня это пугает?

Собственно, единственный вопрос, который я хотела задать семейной портнихе — не звонила ли Вика с просьбой перенести кристинину примерку? Поглядев в маленькие острые глазки, я как-то сразу поняла, что юлить бессмысленно, — либо я задаю вопрос в лоб, либо могу сразу прощаться. Пришлось рискнуть.

— Кристиночка, конечно, маленькая фантазерка, — сообщила Регина Владимировна. — Но здесь она сказала абсолютную правду.

— А у нее бывают фантазии? Откуда вы знаете? — удивилась я.

Хозяйка усмехнулась:

— Рита, кто знает женщину лучше, чем ее портниха? Только ее парикмахер или косметичка. И то не всегда. Так что поверьте: фантазий у Кристиночки, как у дворняжки блох. Правда, все безобидные. Продавцы ей постоянно комплименты говорят, таксисты бесплатно возят. Родители ее холили и лелеяли, а в школе так чуть не на руках носили, сама директриса с ней французским языком занималась, и одноклассники с ней прямо по всем предметам консультироваться приходили. И теперь, когда она к родителям приезжает, полшколы сбегается с ней встретиться. Такая любовь...

Очень интересно! Если верить Герману, за время замужества Кристина ни разу ни к каким родителям не ездила. И на свадьбе их, между прочим не было. И Боб то же самое сказал. Значит, правда. А сказочки она Регине рассказывает.

— А почему вы думаете, что это фантазии?

Она усмехнулась.

— В дюжину поклонников я поверить еще могу, но чтобы все остальное... И эти рассказы про самый шикарный дом в поселке... Три верховые лошади — это надо же! Конечно, она все сочиняет. Только не стоит ее за это осуждать. Наверное, у нее было очень бедное детство при родителях-алкоголиках. Вот она и придумывает теперь, что все ее обожают, — потому что, когда была маленькая, никто на нее внимания не обращал. Кристина — милая девочка. И если уж жизнь ее не баловала — пусть сейчас утешается таким безобидным способом. Пусть сочиняет, если ей от этого жить легче?

Регина посмотрела на меня, как бы ожидая подтверждения своим рассуждениям. Я кивнула:

— Почему бы и нет, если от этого никому никакого вреда?

— В жизни вообще без вранья не обойтись. Я с голоду бы померла, если бы заказчицам правду говорила.

21.

Верной дорогой идете, товарищи!

Моисей

Когда я вернулась, в доме было пусто, как в музее. Густой солнечный свет заполнял комнаты так плотно, что все предметы казались покрытыми толстым слоем золотой пыли. Сто лет одиночества. Только муравьев и не хватает.

Раздобыв бутылку холодной минералки и чашку кофе, я спряталась от пыльного сияния в одно из дальних кресел террасы, под чем-то вьющимся, и призадумалась.

Все-таки это очень странный дом. Смерть Тимура, казалось, не пробудила в его обитателях ничего, похожего на печаль. Я, положим, тоже не слишком переживаю — но я и видела-то его от силы раз пять. А для них-то он не посторонний.

Эти размышления увлекли меня настолько, что, забыв про обещание, данное Герману — никаким образом ни в каких беседах не упоминать Тимура и всего, что с ним может быть связано, — я чуть не поделилась своими сомнениями с появившейся неизвестно откуда Кристиной. В легком сарафане — в тон волосам — она была удивительно хороша и как-то нереальна — точно не вошла, а материализовалась из сгустившегося солнечного луча.

Сидя друг против друга, мы бездумно перезванивались льдинками в бокалах с апельсиновым соком. С одной стороны качнется бокал — динь! С другой — опять динь! Динь! Динь! Динь-динь! Динь-динь-динь-динь! Дуэт для двух бокалов со льдом. Думать не то что не хотелось — не моглось.

Ольга с порога швырнула сумку в кресло, отстоящее от нее по меньшей мере на три метра. Ужас! В такую жару она еще способна на резкие движения… Злоключения несчастной сумки на этом, однако, не закончились. Ольга в мгновение ока оказалась возле кресла, в которое угодила сумка, схватила ее, отшвырнула и плюхнулась на освободившееся место. Что за цирк? Кристину этот волейбол, вероятно, тоже удивил. Она картинно выгнула бровь и даже нашла в себе сил выговорить целую фразу:

— Тебя кто-то обидел?

— Эта грымза мне опять зачет не ставит!

Мы с Кристиной переглянулись. Ольга тем же вихрем унеслась на кухню и через минуту вернулась с высоким стаканом, миской льда и двумя бутылями: минералка и какой-то тоник. Насыпав льда, Ольга плеснула поверх тоник, добавила соку, долила стакан шипучкой и стала с непонятным интересом эту смесь разглядывать.

— Придирается? — сочувственно спросила Кристина.

Ольга в ответ лишь дернула плечом и одним глотком высадила мало не полстакана своей газировки.

— А выучить никак нельзя, чтобы придраться не могла? — мягко поинтересовалась Кристина.

— Это же не математика! — почти взвыла Ольга. — Стилистика, чтоб ее! Всегда можно найти, к чему прицепиться, будь ты хоть академиком.

— И как теперь?

— Черт его знает! — раздраженно бросила Ольга.

Кристина позвенела опять льдинками, глотнула сока и спросила с прежней интонацией старшей сестры:

— А комиссии сдавать не думала?

— Придется, — согласилась Ольга. — Хотя толку от этого… — Она безнадежно махнула рукой.

— Почему? — удивилась я. — Сложно выучить?

— Какой там — выучить! Сдавать я хоть завтра могу, никаких проблем.

— А где проблема?

— Да ведь каждый ведь семестр одно и то же! И на следующий опять то же будет. Пристрелить ее, что ли?

— Может, ей денег нужно? — предположила Кристина.

— Не знаю, она не берет вроде. Вряд ли. По-моему, она меня просто не переваривает.

Мне показалось, что Оленька чего-то не договаривает, и я осторожно спросила:

— А что, есть основания?

— Ну… Дура она, вот и все!

— Если дура, то почему цепляется именно к тебе, а не ко всем подряд?

— Да еще в первом семестре с девчонками как-то стояли трепались. Ну и о преподах, конечно, кто чего из себя представляет. А эта… в общем, мимо проходила и услышала, как я ее «прецеНдент» передразниваю. Ну, вот и… Не могу же я каждый семестр комиссии сдавать!

Да уж! Преподаватель-филолог, который произносит «прецеНдент», — это примерно как врач, который аппендицит с ларингитом путает. И личные качества, скорее всего, недалеко ушли от профессиональных. Тяжелый случай.

— А декан у вас как, ничего? — неожиданно спросила Кристина.

Ольга пожала плечами:

— Да ничего, говорят. Я его плохо знаю, он у нас не читает.

— Сходи к нему, объясни ситуацию. Если нормальный дядька, поймет, грымзу утихомирит.

Ольге это предложение, кажется, не очень понравилось.

— Да ну, как-то нехорошо…

— Здрассьте! А жизнь тебе портить — это хорошо?

Ольга открыла было рот, чтобы ответить, опять закрыла, поморщилась, помолчала, пожала снова плечами, нахмурилась.

— Все равно неправильно это. Она же при всех, а я наушничать буду?

— В конце концов, декан для того и существует, чтобы разрешать факультетские конфликты, разве нет?

— Ну, в общем, наверное, да, — энтузиазма в голосе Ольги что-то не слышалось.

Я, вспомнив одну еще университетскую историю, решила тоже сунуть свои три копейки:

— Можешь и по-другому сделать. Сейчас сдавай комиссии и начинай следить за расписанием научных конференций или там открытых семинаров, где она будет участвовать. Проштудируй по ее теме все, что найдешь. Дождешься, когда она будет докладывать — и заваливай ее вопросами. Ты же сама сказала — закопать можно даже академика. После прилюдного позора она вряд ли уже станет тебя доставать. Не до того будет. Если уж тебе так необходимо сражаться с открытым забралом.

— Да мне вообще не хочется сражаться. Может, с ней попробовать поговорить? — неуверенно предположила Ольга.

— Попробуй, если еще не пробовала.

— Да пробовала, в том-то и дело.

— И как успехи?

— Она говорит, что я наглая не по возрасту.

— И ты надеешься, что в очередной раз она вдруг размякнет и решит, что была не права?

— Не знаю, — растерянно ответила Ольга. Все ее бешенство куда-то уже улетучилось, и она стала похожа на потерявшегося щенка. — Мне ее жалко.

— Очень последовательно. То грымза, то жалко.

— Она же не от хорошей жизни грымза. Старая дева, мозгов чуть, внешность — без слез не взглянешь.

— Ну, если тебе нравится жить под дамокловым мечом, дело твое. Тогда чего расстраиваться?

— Да день какой-то неудачный, все наперекосяк. Прямо с утра. Стакан разбила, серьгу раздавила…

— Господи, как ты ухитрилась?

— Как, как, наступила. Ноготь сломала, пузырек с лаком перевернула. Прямо на белую юбку. Как у твоего, Кристин, матросского костюма, помнишь? Если бы я после этого зачет получила — было бы удивительно.

— Да, тяжелый день, — усмехнулась Кристина. — Ну, серьги починить можно или новые купить, зачет в итоге получишь, стакан вообще не стоит внимания, ноготь отрастет. А юбка… Пойдем, поглядим, может, и это горе не такое уж страшное… — Кристина посмотрела в мою сторону и весело подмигнула.

Я вздохнула и отправилась наверх. Не прошло и получаса, как Ольга, сияя, влетела ко мне в комнату и принялась кружиться, красуясь подозрительно знакомым летним костюмом в матросском стиле — я уже видела его на Кристине. Собственно, от «матросского» в нем была только бело-голубая расцветка да полоски в стратегических местах. А в общем — золотая середина между спокойной классикой и совершенно неподражаемым ультраавангардизмом. Шел он Ольге фантастически. Неудивительно, что настроение у нее резко изменилось к лучшему.

— Мы все переменили, матросом буду я! — распевала Ольга.

Кружась, она размахивала над головой какой-то белой тряпкой.

— Это и есть та злополучная юбка?

— Была юбка, стала тряпка! В помойку! — не унималась Ольга.

Я потянулась посмотреть: на белой ткани красовалось внушительное пятно довольно странного цвета

— Это лак? — удивилась я

— Ну да, мне мама прислала. Все наши девчонки от зависти умирают. Видишь, переливается?

Действительно, при малейшем повороте цвет пятна менялся: то бордовый, то почти черный, то золотисто-зеленый. Цвет показался мне странно знакомым.

— Оля, Оля, о-ля-ля! Ну прелесть ведь, а? Свистать всех наверх! На абордаж! — и, крутанувшись еще раз на одной ножке, развеселившееся чадо улетело.

Юбка осталась у меня.

Я вытащила из сумки рабочую папку, а из нее — последнее угрожающее послание. То самое, что появилось в день аварии. Приложила к пятну…

Один в один. Краешек бумаги был испачкан тем же лаком.

22.

Соль жизни в том, что она не сахар.

Федерико Феллини

Ухитриться подхватить простуду в июне месяце — да не абы какую, а классическую ангину — воля ваша, с такими способностями мне, пожалуй, пора в цирке выступать. Чудеса! Не иначе, сглазил кто, наслал, понимаешь, злого духа Аденоида. Хотя, конечно, положа руку на сердце — никакая прикладная демонология тут ни при чем. Безусловно, теплая минералка — это кулинарный нонсенс. Но и переохлажденная до ломоты в зубах — тоже не подарок. Жарко ей, видите ли, было. Вот и мучайся теперь! В горле как будто ежиная семья поселилась, способность к членораздельной речи потеряна почти начисто, даже горячий кофе не помогает — не то что глотать, дышать невозможно, больно.

Кристина — за последнее время совместные утренне-кофейные посиделки стали уже своего рода традицией — добрая душа, заметила мое полумертвое состояние, сжалилась, мигом нашла и скормила мне какую-то умную таблетку. Бог ее ведает, что там было — не употребляю я их отродясь — но горлу и вправду стало легче. По крайней мере, каждый вдох перестал пробивать на слезу и пробуждать в памяти все богатства великого и могучего русского языка.

— Может, тебе еще ингаляцию?

— Да ну вот еще возиться, само проскочит, — отмахнулась я. Не люблю лечиться, есть такой грех.

— А чего возиться? — удивилась Кристина. — Берешь и дышишь. Вон у меня в ванной флакон на полке.

… А все моя дурная привычка — проверять перед использованием любое устройство сложнее канцелярской скрепки. Да еще странный тип простуды — без насморка.

Сняв колпачок с ингалятора, я слегка нажала на головку — убедиться, что клапан не засорился и работает как положено. Должно быть, сумма моих прегрешений перед Всевышним оказалась не так уж велика — первую порцию, и то крошечную, я направила на раковину, не в собственное горло. Запах, который почуял при этом мой бедный нос, в обыденной жизни, к счастью, встречается крайне редко. Но спутать его ни с чем не спутаешь.

Я сунула ингалятор в карман и вышла из ванной.

— Крис, у меня, похоже, температура, пожалуй, пойду прилягу, там и подышу, ладно?

— Забирай, конечно. Я тебе попозже молока горячего принесу.

«У себя» в мансарде я закрыла дверь и внимательно осмотрела «флакон». Ингалятор как ингалятор. Может, мне уже мерещится? Как та салфетка в ресторане? Зашла в ванную, задержала на всякий случай дыхание и легонько пшикнула еще раз…

Нет, не мерещится.

Горло болело по-прежнему, но черт с ним, с горлом, не до него. Ничего особенного я придумывать не стала, поскольку точно знала — кто мне сейчас нужен. Есть у меня один такой знакомый химик, Вадим Стрельцов зовут, если он сейчас в городе, будет мне счастье.

Выглянув в окно, я увидела у гаража Германа — похоже, он собирался куда-то ехать. Ну, слава богу, хоть в чем-то повезло. Не гневи бога! — рявкнул внутренний голос, — тебе сегодня на полжизни вперед повезло! Ну да, грустно согласилась я.

Герман поднял голову, заметил меня, я, как смогла, показала ему жестами, что подожди, мол.

Так, быстро. Натянуть джинсы, ингалятор в сумку, нет, знобит, накину ветровку, тогда ингалятор лучше в карман… Все, бегом.

— Ты чего такая встопорщенная? Случилось что?

— Так, пустяки, — отмахнулась я. — Ты в центр? Подбросишь?

Герман пожал плечами.

— Да бога ради, садись.

Когда мы выехали из поселка, он поинтересовался:

— А тебе, собственно, куда?

В самом деле, а куда мне?

— Позвонить можно?

Герман удивленно глянул на меня — дескать, могла бы и из дома позвонить — но трубу выдал. К счастью, сессия в институтах еще не закончилась, Стрельцов был в городе и вычислился за три звонка. Отлично, помочь он мне наверняка поможет, а до того хорошо бы еще кое-что выяснить.

— Герман, а Кристина часто простужается?

Если он и удивился, то ничем этого не показал. Вроде так и надо: вскакивать на последней минуте в машину, как будто за тобой гонится стая взбесившихся калькуляторов, уже на ходу выяснять, куда тебе, собственно, надо, да еще задавать странные вопросы. Большинство людей в такой ситуации начнут вытрясать из тебя душу на предмет «что случилось», Герман же просто сообщил требуемую информацию:

— Да каждые два-три месяца.

— А последний раз это давно было?

— Где-то перед майскими праздниками.

Н-да. Дело ясное, что дело темное. За это время ингалятор мог побывать в руках у миллиона людей. А хватило бы и одного. Хотя бы того же Тимура, светлая ему память.

Я попросила Германа подбросить меня к политеху, ухитрившись не ответить ни на один из его вопросов. Впрочем, он особо и не настаивал.

23.

Подарки делятся на две категории: те, которые вам не нравятся, и те, которых вам не подарили.

Санта Клаус

— Что, опять? — ехидно поинтересовался Вадим, едва завидев меня на пороге кабинета. — Типа что с меня взять, кроме анализов, так, что ли?

На мгновение я усомнилась в правильности выбора помощника. Быть может, стоило обратиться к Никите? Сделал бы необходимый анализ по своим милицейским каналам. Но нет. Насколько я представляю, официальные эксперты загружены работой по самое «не хочу». Так что, даже если ненаглядный мой майор Ильин и уговорит их сделать все максимально быстро, это «быстро» окажется чересчур долгим. Но главное — какой бы Никитушка не был лапочка и душка, он сыщик далеко не из последних. Ему ведь беспременно захочется выяснить, откуда это у Маргариты Львовны завелись такие опасные игрушки, во что она опять вляпалась. И ведь выяснит. Веселье, которое после этого начнется в доме Шелестов, даже представить себе трудно. В каком-то смысле я понимаю Германа, который категорически против любых официальных вмешательств.

А Стрельцов — человек свой, к моим фокусам привычный, так что лишних вопросов задавать не будет и языком трепать тоже. И сделает все быстро. Ну, то есть, действительно быстро. С тех пор, как я сосватала ему «компьютерного Гавроша» Глебова Вадим считает меня едва ли не лучшим человеком на земле. За исключением собственной жены, разумеется. Но та вообще ангел и потому вне конкуренции.

— Не язви, сам понюхай! — огрызнулась я и протянула ему ингалятор. Он отвернул его от себя, легонько нажал… От язвительности не осталось и следа. — Ну, ты даешь! Кто же тебе такое преподнес? Быстро надо?

— Это не мне преподнесли. Вадим, я знаю, что сессия, я знаю, что я самая наглая из твоих знакомых. Сейчас сделаешь, а? А я тут где-нибудь подожду.

— Да ладно, я добрый. Хоть каждый день можешь всякую дрянь приносить. Даже такую, в которой ничего нет.

Вот ведь язва, до сих пор мне тот «безрезультатный» кофе забыть не может. Ну перестраховалась, бывает и на старуху проруха.

— Не напрягайся, анализ-то простенький, сейчас сделаю, — пообещал Вадим. — На улице подождешь?

На улицу я не пошла, устроилась в курилке на подоконнике. И времени ожидания, по чести сказать, не заметила. Подоконник был горяч от солнца, но стоила сделать шаг от окна, и прохладная гулкость старинного здания вызывала почти озноб. Город клубился разноцветным пыльным маревом. Мальчишки поджигали тополиный пух, огненные змейки, извиваясь, бежали по пухлым сугробам, оставляя за собой неожиданно пустой асфальт или упрямо зеленую траву.

Вадим уселся рядом со мной на подоконнике, достал сигареты, щелкнул зажигалкой.

— Может, тебе помощь нужна?

— Что там?

Он задумчиво почесал кончик носа. За то время, что мы не виделись, Вадим начал отпускать бородку, делавшую его похожим не то на героя-народовольца, не то на допетровского боярина. Он пощипал растительность на круглом подбородке — надо сказать, пока довольно чахлую.

— Из того, что тебя, насколько я понимаю, интересует — синильная кислота.

— Так она же… это, испаряется быстро? — удивилась я.

— Ну-у… — укоризненно протянул Вадим. — Не разочаровывай меня. Ингалятор-то герметичный. Слушай… Может, все-таки… А? — он побарабанил по столу. — Меня ты этим не напряжешь, Катерина на даче служит переводчиком между старшим и младшим поколениями, так что я пока свободен, как ночной троллейбус. Ты уверена, что своими силами обойдешься?

— Уверена, — честно соврала я. — И много ее там, кислоты то есть?

— Ну, как тебе сказать, я ж не токсиколог. За один вдох ручаться не стану, а двух-трех, я полагаю, за глаза хватило бы.

Как раз в этот момент очередной вдох делала я. Точнее, попыталась сделать: вдох куда-то подевался, вместо него горло перехватило резкой тошнотой. Я напряглась изо всех сил, сглотнула слюну, еще раз, еще… Отпустило. Стрельцов поглядел на мои «дыхательные» упражнения с некоторым сомнением, но, к счастью, обошелся без комментариев. Я еще немного подышала, потом пару раз сглотнула. Чудны дела твои, господи! Горло не болело. То есть совсем. Как новенькое, представляете? Хоть в патентное бюро: уникальный метод лечения ангины — посредством сильного испуга. Непонятно, но здорово. С любым ударением.

— Ясно. Ее трудно достать? Кислоту эту.

Стрельцов пожал плечами.

— Да нет. Яд, конечно, но ничего сложного. Можно на кухне синтезировать, можно так добыть. Это же не наркотик, кому она нужна.

Кому-то все-таки нужна, оказывается. Я поблагодарила и поспешила распрощаться. Он еще раз попытался заикнуться на предмет помощи, но я отмахнулась.

Пока я шла к выходу, вернулся озноб. Прохладно тут у них, что ни говори. Что же это такое делается?!! Ну, авария, что бы там Стас не утверждал, могла быть и случайной. А тут уж никаких сомнений. Черт знает что!

Что ж, для всяких нештатных ситуаций, как известно, существует две классических схемы поведения: тигр и черепаха. Если ты черепаха — постарайся стать как можно более незаметным, забейся в угол, в норку, под камень, сиди тихонечко и не высовывайся. Можешь только принюхиваться и иногда приглядываться. Принцип поведения тигра прямо противоположный: я круче горы Эверест, сильнее отряда спецназовцев и не ведаю глупого чувства страха. Правило Наполеона, в общем: главное — ввязаться в драку, а там посмотрим.

В общем, кому что нравится. Мне «по условиям игры» положено наблюдать. Делать это из-под панциря явно спокойнее. Это плюс. Сидя на одном месте, можно чего-то и не заметить. Это минус. Тигр, нарываясь на конфликты, — а он делает это просто по своей тигриной сути — провоцирует окружающих на какие-то действия. Экспериментируя таким образом, можно получить куда больше всяко-разной информации — как нужной, так и не очень. Это плюс. А вот явный минус метода — результатом «экспериментов» может стать не только информация.

Десять минут на горячем каменном парапете у главного входа прогнали озноб. Замученные сессией студенты втекали и вытекали через тяжелые двери, перешагивая через толстых равнодушных голубей и пытаясь стрелять у меня сигареты — это как-то умиротворяло. Может, оттого, что меня принимали за свою, а может, оттого, что замученными будущие инженеры вовсе не выглядели. Такие скорее преподавателей замучают. Кипение мозгов более-менее прекратилось.

Чтобы гадить соседу в компот, нужны какие-то веские основания. Кому же это Кристина так насолила? Ревность способна принимать самые дикие формы, тот же Вадим может мно-ого про это порассказать. И, кроме ревности, так сказать, внутрисемейной, всегда существует вариант отвергнутого поклонника и прочее в этом роде. Или ревность — это, как большинство самых очевидных вещей, дымовая завеса, а причины происходящего в бизнесе? Хотя для «производственных» мотивов методы очень уж странные. Все-таки проникнуть в дом не так-то просто.

Не посоветоваться ли с Германом? В конце концов, это его дом и его жена. Ага. И что я ему скажу? То, о чем он и так знает или как минимум догадывается: у кого-то из его близких крыша на почве ревности уехала аж до Китая? А он спросит — у кого? Откровенно побеседовать с самой Кристиной? Ничего, кроме абстрактных «боюсь», от нее не добьешься. Пробовали уже. Похоже, она и впрямь не догадывается, кто именно ее преследует. Или — догадывается, но говорить почему-то не хочет.

Вот что. Надо как следует поговорить с Бобом. Только на самом деле как следует, а не хиханьки-хаханьки, как обычно.

«Ты балда, Маргарита Львовна! — совершенно невежливо вмешался в эти рассуждения внутренний голос. — Неделю страдаешь, что источников информации тебе не хватает. А до факультета, где Кристина училась, между прочим, рукой подать». Бывает нередко, что я со своим внутренним голосом очень активно ругаюсь, мол, сам дурак. Но сейчас, конечно, согласилась. Действительно, с сокурсниками поговорила и успокоилась, попробовать добыть информацию в учебной части и в голову не пришло. А все остальное Кристинино прошлое? Кому-то она там дорогу перешла. К примеру, увела парня у лучшей Викиной подруги. Или что-нибудь в этом роде. Или что-нибудь более раннее. Правда, школу она заканчивала где-то в области, но мало ли как человеческие жизни перекрещиваются. Так что давай, подруга, дуй в учебку!

Один из лучших способов получить нужную информацию — прикинуться полной идиоткой. «Я женщина слабая, беззащитная, меня каждый обидеть может». Главное — говорить очень быстро, чтобы собеседник не то что слова вставить, призадуматься не успевал. Через пять-десять минут такого пулеметного обстрела, он, собеседник, сделает все, что вы хотите, — лишь бы от вас избавиться. На солидных чиновников этот метод, правда, действует слабо, зато мелких администраторов младшего и среднего возраста кладет наповал.

Текст, который при этом произносится, не особенно важен — достаточно соблюдать минимальное правдоподобие. Мол, только вы мне можете помочь, я тут случайно узнала, что у вас училась моя племянница, которую я не видела с детства, мой брат с ее матерью развелся, а такая была милая девочка, мы с ней так дружили, мы ведь почти ровесницы, все еще смеялись, что тетя должна быть пожилая, а у нас все наоборот, а может, это и не она, то ли мне ее разыскивать, то ли это совсем другая девушка, а то я ее разыщу, а окажется, что это совсем не моя племянница, будет ужасно неудобно, вот если бы узнать, откуда она приехала в ваш институт поступать…

Для убедительности неплохо было бы еще и прослезиться, но это у меня никогда не получалось. Впрочем, хватило и так. Несчастная секретарша — или как они тут, в учебной части называются — уже через пять минут, затравленно озираясь, готова была отдать сумасшедшей тетке хоть все шкафы с личными делами, лишь бы тетка, то есть, я, заткнулась. Пора вступительных экзаменов еще не наступила, и волна таких же сумасшедших родителей в институты еще не хлынула. А у студентов, даже во время сессии, во всех ненормальностях сохраняется хоть какая-то осмысленность.

К счастью, личное дело Кристины было на месте. Так, отчислилась по собственному, поступила, экзаменационные оценки, так, приреченская средняя школа номер… Ох, нет, извините, пожалуйста, это не может быть моя племянница, она никогда не жила в Приреченске, надо же, какие бывают совпадения, хорошо, что догадалась проверить, и так далее, и тому подобное. Следующие пять минут я бурно благодарила за помощь и извинялась за отнятое время, чувствуя, что еще чуть-чуть — и на меня уронят один из шкафов.

Конечно, все это можно было бы проделать куда проще. Ничего, зато у бедной секретарши нынче же вечером будет шикарная возможность пожаловаться своему молодому человеку на тяжелую работу и сумасшедших теток, по которым смирительная рубашка плачет.

Все-таки информация Вадима о содержимом ингалятора шарахнула меня изрядно, мозг отказывался принять очевидное: это настоящая, стопроцентная попытка убийства. Без всяких там «трагических случайностей». Требовалось переключиться на что-нибудь противоположное.

Вот только ехать в Приреченск решительно не хотелось. Трястись полтора часа в автобусе, по жаре… Да и кого я там застану?

25.

Лучше гор могут быть только горы

Мцыри

В школе пахло краской. Да, я понимаю, что фраза сильно отдает зачином аркановского романа «Рукописи не возвращаются». Но что делать? Действительно, в школе, и, действительно, сильно пахло краской. По углам лежали какие-то не то сгоны, не то муфты — что-то сантехническое, одним словом. Возле директорского кабинета стену подпирали два мешка с мелом. Один из них разошелся по краю и насыпал рядом пыльную кучку, в которую я — проклятье! — едва не наступила. Отмывать от мела кожаные босоножки — увольте, в моей жизни и так хватает развлечений. Когда я заставила себя вернуться к Вадиму на кафедру, дозвониться до приреченской школы и напроситься на личную беседу, я как-то не предполагала, что школа летом — это что-то вроде полосы препятствий.

Директриса являла собой разительный контраст окружающему хаосу. Строгий костюм — в такую-то жару! — белейшая блузка заколота круглой брошкой, стекла очков сияют хрустальной чистотой. И все это венчается аккуратнейшим начесом по моде тридцатилетней давности.

Звали директрису Галина Сергеевна. Она окинула меня пронизывающим взором и заявила:

— Вы Рита, — заявила примерно с той же убежденностью, с которой американские миссионеры сообщают папуасу или русскому «Бог любит тебя». Мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться с этим утверждением. Было ясно, что номер с сумасшедшей теткой, оказавшийся столь результативным в учебной части, тут не пройдет. Да и кураж пропал. Ладно, попробуем напустить на себя таинственности в духе «ну вы понимаете…» Галина Сергеевна к обинякам и недомолвкам отнеслась вполне благосклонно — вероятно, разглядела на моих плечах несуществующие погоны — но сразу поставила точки над «и»:

— Ничего плохого я вам про Кристину сказать не могу, замечательная была девочка, лучшая моя ученица.

— Что вы, что вы, — всполошилась я. — Вовсе не нужно ничего плохого, наоборот. Просто расскажите о ней поподробнее. Хорошее — это даже еще лучше.

Удивилась ли Галина Сергеевна или усомнилась в цели моих расспросов — мне неведомо. Если и удивилась — ничем этого не выдала, кроме легчайшего движения брови и легчайшей же усмешки.

— Что вам сказать… Очень хорошая была девочка, очень старалась, у нас ведь обычная школа, особых возможностей никаких, вы понимаете? Но Кристина даже в наших условиях старалась свыше сил. Пятерки — это само собой, ей этого мало было. Знаете, — Галина Сергеевна слегка улыбнулась, и взгляд ее смягчился. — Я сама с ней французским занималась. По программе у них английский был, а это дополнительно. Она стремилась чего-то достичь, очень стремилась и все для этого делала. Я даже разрешила ей занятия по автоделу посещать, с мальчиками. — Галина Сергеевна поджала губы. — Обычно мы такого не допускаем, а то сплошные… — она поморщилась, — ну, в общем, не школьные настроения начинаются. А уж детдомовские, сами понимаете, они раньше начинают всем этим интересоваться, да и наследственность…

— Детдомовские? — удивилась я. — Разве Кристина?

— А вы не знали? — удивилась в ответ Галина Сергеевна. — У нас больше половины школы из детского дома. Им ведь тоже нужно где-то учиться, а мы тут рядом. Да вы его видели, когда к школе подходили, серое здание справа. Может, и не стоило про это упоминать. Впрочем, нет, вы как раз должны понять. Кристина выделялась, совсем на этих зверенышей не была похожа. Им ведь школа всем абсолютно не нужна, — Галина Сергеевна покачала головой. — У них уже со второго-третьего класса другие интересы.

— Наверное, Кристину в классе не очень любили? — предположила я.

— Как вам сказать… Тех, кто выделяется, вообще не очень приветствуют. Быть как все гораздо спокойнее. Кое-кто считал, что Кристина чересчур задирает нос, да.

— Кое-кто — это вообще или там были явные враги? Тем более, что внешностью Кристину бог не обидел.

— Если вы имеете в виду ту дурацкую историю с Лилей Макаровой…

— Ну, к примеру… — я слышала эти имя и фамилию впервые, но, естественно, сделала вид, что история мне знакома.

— Это все глупость, Кристина вела себя безукоризненно, она совершенно этого мальчика не поощряла. Но, конечно, рядом с ней Лиля сильно проигрывала. Во всех смыслах — и внешне, и по обаянию, и по манерам. Да и помладше она, а в переходном возрасте два-три года — разница колоссальная. Естественно, мальчик… как же его звали? Я в этом классе не преподавала, поэтому не очень хорошо их помню. Саша? Или Слава? Кажется, все-таки Слава. Конечно, он от Лили отдалился и начал ухаживать за Кристиной. Школа — не место для всех этих романов, но куда же от них денешься? — Галина Сергеевна тяжко вздохнула. — А в данном случае это было совершенно естественно. Тем более, мне с самого начала казалось, что он ухаживал за Лилей только из-за ее матери.

— А у нее было такое большое влияние? — кажется, мне все еще удавалось поддерживать впечатление собственной осведомленности…

— Ну что вы! Серафима Гавриловна — педагог старой закалки, самый требовательный человек из нашего коллектива, а химия — предмет серьезный. Этот Слава — или все-таки Саша? — ах нет, теперь я вспомнила, Станислав его звали, до этого он первым в классе шел, а когда с Лилей поссорился, сразу на тройки съехал. А Кристина — нет, как бы к ней не придирались.

— А Серафима Гавриловна сильно придиралась после этого?

Галина Сергеевна замялась.

— Вообще-то за ней такого не водилось, просто Лиля у нее была единственный свет в окошке, она в ней души не чаяла, понимаете, одна всю жизнь, поздний ребенок. Ее можно понять…

— Да-да, конечно, это очень понятно. Она еще работает?

— Нет, мы ее в прошлом году на пенсию проводили, они с Лилей из Приреченска уехали. Собственно, Лиля еще раньше уехала, учиться. У нас-то выбор небогатый.

— А куда она поступила, не знаете? Какая-нибудь химия или биология?

— На филфак, как ни странно. А вот в университет или в педагогический — не скажу, не знаю.

Под конец беседы Галина Сергеевна, расчувствовавшись, посоветовала мне поговорить еще и с заведующей детским домом и даже позвонила ей — предупредить о моем визите. Наплевать на такую предупредительность было бы чистым свинством. Пришлось соответствовать.

26.

Дети — цветы жизни. Пока не распускаются.

Царь Ирод

Заведующая детдомом оказалась абсолютной противоположностью Галины Сергеевны — коренастая, простоватая, похожая больше на уборщицу или вахтершу, нежели на заведующую.

— Трудная была девочка. Они у нас тут все трудные, но как-то по-простому. Пошляться подольше, силу свою показать, перед дружками выставиться. Курят, клей нюхают, и не только…

— А деньги откуда? На развлечения-то? Им что, на карманные расходы выдают?

Мария Степановна замахала руками:

— Побойтесь бога, какие карманные, откуда? Даже если бы была возможность — да ни в коем случае! Они тогда весь детдом вверх ногами перевернут. Подворовывают, перепродают что-то, да мало ли!

— А Кристина?

— Нет, — отрезала Мария Степановна. — Кристина — нет. Никогда. За нее могу головой поручиться — копейки чужой не возьмет. Хоть и говорят, что яблочко от яблоньки недалеко падает, а иногда только руками разводишь — у полных никчемушников такие приличные дети случаются. Поперек всякой наследственности.

— Ну, этим, наверное, можно только гордиться?

— Было бы чем, — вздохнула моя собеседница. — Гордиться можно, когда это наша заслуга, педагогов, воспитателей. А Кристина себя сама сделала, нашего там ничего нет. А так-то, конечно, хорошо, что и из такой грязи что-то приличное может вырасти. Вы ведь знаете, как она в детский дом попала?

— В общих чертах. Родители-алкоголики, ну и… — выстрелила я почти наугад.

— Э-э… Если бы всех детей от алкоголиков забирали, у нас никаких детских домов не хватило бы. Тем более, сельские, там хоть до белой горячки допейся, всем наплевать, сами такие же. У Кристины родители погибли, угорели спьяну. Она сама чудом жива осталась. Сидела в пристройке, боялась в дом идти. Спать-то в пристройке холодно, вот она и дожидалась, пока совсем напьются и угомонятся. Навалила на себя всякое тряпье, чтобы согреться, и задремала. До пристройки угар и не дошел. Ну, а утром они уже холодные были. Кристина же их и нашла. Родственников никаких, они пришлые были, откуда приехали — никто не знает. Ну, значит, в детдом.

— Сколько же ей лет было?

— Девять.

Я поежилась. Девятилетняя девочка, дрожащая в холодной пристройке от страха перед пьяными родителями, а потом натыкающаяся на два бездыханных тела, — брр. Бедная Кристина!

— Она год после этого не разговаривала, по углам пряталась, по ночам кричала, я уж боялась, что придется ее в специнтернат отправлять. И наследственность, и нервное потрясение — тут и взрослый человек свихнуться может.

— Как не разговаривала? — не поняла я.

— Ну, как, совсем. Ладно, если хоть слово в день скажет. А то и неделю промолчать могла.

— А в школе как же?

— Как контрольная или диктант — не меньше четверки. Она очень старалась. Очень. А как к доске вызовут — молчит, как рыба об лед. Спасибо, Галина Сергеевна пошла навстречу, чтобы Кристине дали возможность письменно отвечать. Потом ничего, отошла. Хотя никого к себе близко все равно не подпускала. Все только на учебу. Да еще книжки и телевизор.

— А ребята ее не шпыняли за то, что она такая… ну, отдельная. Не такая, как все.

— Стычки, конечно, бывали, но… Вначале они все за первый год привыкли, что ее не видать и не слыхать. Как-то начали дразнить, щипать, ну, пристали, в общем. А у нас тогда плита на кухне еще дровяная была, и рядом, в тамбуре, топор стоял. Кристина его схватила, размахнулась и ждет — мол, подходите. И все это молча.

— И что?

— Плечами пожали и разошлись, чего с психованной взять, еще рубанет. Ну и оставили в покое. А потом она, по-моему, с ними договорилась: я вам списывать даю, хоть всем подряд, а вы меня не трогаете. А уж к последним классам самые отъявленные по колониям разбрелись, остальные притихли.

— А Кристина сейчас где? Она после выпуска сюда больше не приезжала?

Мария Степановна покачала головой:

— Нет. Да и что ей тут? Я даже не знаю, в какой институт она поступила.

— Вы думаете, что поступила?

— Конечно. Сейчас, наверное, уже заканчивает.

— Но, по крайней мере, в Городе?

— Вот не знаю, может, и в Москву подалась.

Я свернула разговор, не дожидаясь, пока в душу Марии Степановны закрадутся всякие подозрения: почему это я задаю всякие вопросы здесь, в Приреченске, но при этом не представляю, где Кристина сейчас и что с ней стало.

27.

Трезвый пьяному не товарищ, а средство передвижения.

А. Р. Довженко

Сосед в автобусе с утомительным постоянством пытался использовать мое плечо в качестве подушки. Доверие, конечно, умилительное, впору расчувствоваться, но факел от него был такой, что даже открытое окно не спасало. В подобной атмосфере никакой гуманизм и человеколюбие выжить не в состоянии, и готовность подставить ближнему надежное дружеское плечо под давлением превосходящих ароматов мгновенно вытесняется из сознания.

Однако, когда я ухитрялась придать этому «утомленному солнцем» относительно вертикальное положение, он тут же просыпался и начинал со мной знакомиться. Потом, огорченный неудачей, вновь пытался устроиться на моем плече — должно быть, для того, чтобы я не подумала, что он обиделся. Далее процесс повторялся.

Столь милый индивид, вкупе со своим ароматом, основательно мешал сосредоточиться. А подумать было давно пора. Полторы недели я плыла по течению, редкие попытки рассортировать информацию не шли дальше расплывчатых «а если так». Жара всегда действовала на мои мыслительные способности крайне неблагоприятно, да и Борис Михайлович своим неземным обаянием сильно отвлекал от пути праведного. Но сколько же можно? Даже эта чертова авария как-то не сильно меня взволновала. Не то она была случайной, не то и впрямь преднамеренной.

Может, хватит уже расслабляться, а, Маргарита Львовна? Тебя зачем в дом пригласили? Наблюдать? Постараться выявить вредоносную личность? Так не попытаться ли уже наблюдения-то разложить по каким-нибудь полочкам?

Тем более, что после рассказа Марии Степановны мне захотелось этого с неожиданной силой. Жутковатое видение — девятилетняя девочка над трупами родителей — обдавало нездешним холодом. Ей-богу, нельзя же человека долбать всю его жизнь! Хватит, ей и так досталось. И ведь не сломалась, выросла — и как выросла! Из какого болота вылезла. Кстати, а ведь сказочки, которые Кристина рассказывала Регине — не так чтобы уж совсем сказочки. И директриса с ней французским занималась, и списывали у нее все подряд, и вспоминают сегодня с уважением. А что семью себе любящую придумала — у кого бы повернулся язык ее за это осудить. И ведь никто не посмеет сказать, что Кристине просто повезло — наоборот, жизнь ей только мешала, и вопреки этому она сама всего добилась. Так что, уж право на спокойное существование она себе заработала.

Для начала очертим круг поисков. Очевидно, всяких посторонних, то бишь пришлых гостей, надо вывести за скобки. Просто по соображениям физической возможности. Из миллиона разговоров, случившихся за это время, вывод следует один: чужие здесь не ходят. Гости в доме бывают нечасто и не подолгу. Выявить постороннего, который присутствовал бы перед всеми имевшими место быть неприятными эпизодами — увы или к счастью, не удалось. Можно еще предположить, что некто каждый раз проникал «с черного хода», в смысле, через овраг, но это, по-моему уже совсем из области ненаучной фантастики. Ну в самом деле — сильно исцарапанная незнакомая личность раз десять появляется в доме — и ее никто не замечает? Расскажите это Лене Голубкову, он у нас на всю Россию самый доверчивый. И, кстати, этот «незнакомец» должен каждый раз как-то проникать на территорию поселка — а заборы и охрана тут в полном порядке. Нет, ребята, все возможно, конечно, но этот вариант крайне маловероятен. Надо искать «своего».

Итак, в доме господина Шелеста есть некто, устраивающий разнообразные пакости молодой мадам Шелест. Это у нас будет Шутник. Чувство юмора у этого господина весьма своеобразное, но, в сущности, он (она?) ничего особенно страшного не делает. Очень злобно, очень неприятно, но безопасно.

Плюс имеется некто, злоумышляющий уже не против хорошего настроения упомянутой мадам, а против самого ее существования, то бишь угрожающий ее жизни. Это у нас будет Злодей.

Безусловно, Злодей и Шутник вполне могут оказаться одним и тем же человеком. Но для вящей чистоты рассуждений лучше их разделить. Более того, вполне возможно, что Шутников несколько. Злодей же, очевидно, все-таки один. Нетрудно представить, что несколько обитателей дома независимо друг от друга (а может, и совместно) в лучших традициях коммунальной кухни устраивают молодой супруге «веселую жизнь». Семейная ревность бурлит в этом доме, как головастики в летнем пруду. Так же чуть не каждый «обитатель» желал бы тем или иным способом ликвидировать мадам Кристину как данность. То есть, чтобы совсем не было. Но представить, что более чем один совершил шаг от желания к реализации — воля ваша, это уже перебор.

Значит, Злодей у нас наверняка один, а Шутников неизвестно сколько.

На самом-то деле, достоверно на присутствие в доме Злодея указывает только этот чертов ингалятор. Даже аварию можно еще посчитать результатом злой игры случая, но синильная кислота не тот «продукт», а ингалятор не тот предмет, чтобы им можно было совпасть случайным образом.

Злобные письма — явно работа Шутника. Разорванная — ну хорошо, хорошо, разрезанная — цепочка — тоже. И испачканное полотенце, «кровавые» пятна на котором при тщательном обнюхивании удалось опознать как один из лосьонов.

Разлитый шампунь может быть и случайностью, и результатом деятельности Шутника. Но может оказаться и первым приветом от Злодея. Авария — либо случайность, либо еще один «подарочек» от Злодея. Ну, а «заряженный» ингалятор — гарантированно.

Забудем временно про Шутника и попытаемся определиться с кандидатурой Злодея.

Сам Герман. Возможность — по всем трем «эпизодам» — да. Мотивы — более чем сомнительные. К тому же, если он замышляет что-то против Кристины — за каким дьяволом пригласил меня?

Боб. Увы, но возможности у него были. Мотивы? Не представляю.

Ольга. Возможности — да. Мотивы? Возможно. Тщательно скрываемая ревность, либо лояльность по отношению к матери, либо что-то еще, мне неизвестное.

Вика и Тимур. Да на оба вопроса. Но только если авария была случайной. Если нет, оба, по понятным причинам исключаются. Тот, кто подстраивает автокатастрофу, не станет садиться в испорченную машину. Стоп. Что-то там Герман такое странное говорил — мол, высшие силы Злодея покарали. Получается, что он считает Тимура именно таким — фантастическим! — идиотом? Ох, нет, не верю. Тогда зачем такую чушь городить? Очень странно.

Светочка. Возможности — да, в том случае, если у нее все-таки есть мозги, чего до сих пор не замечено. Мотивы — Герман, конечно. Он-то ей вовсе не интересуется, зато она — даже очень.

Стас. Возможности — да. И аварию мог бы сам подстроить. Водитель он классный и, зная заранее, что колесо отвалится, вполне мог рассчитывать на то, что останется цел, плюс отведет от себя подозрения. Мотивы? Может, он тот самый Станислав из Приреченска? Оно бы, конечно, очень логично. Но в машину-то сели Вика с Тимуром. А он не останавливал. Значит, не знал, что с машиной что-то не так. То есть, если авария спланированная — Стас не Злодей. Если случайная — может быть.

Любвеобильный алкоголик на очередной остановке, наконец, избавил меня от своего присутствия. Но, увы, две подсевшие тут же кумушки принялись с жаром обсуждать не то собственные семейные неурядицы, не то сюжетные сплетения какого-то сериала: и что ей теперь делать? представляешь, что будет, если он обо всем узнает? кошмар!

И в самом деле кошмар. Почему я с самого начала зациклилась на версии ревности, ненависти и тому подобных чувствах? Мотив действительно бросается в глаза, но это же не означает, что он единственно возможный? Что у нас еще есть, кроме эмоциональных стимулов?

Особых материальных выгод ликвидация Кристины никому не приносит. Если говорить о не совсем материальных… Ольга и Боб — по отдельности или вместе — могут приуготовлять возвращение бывшей жены. Нина может сама рассчитывать на роль супруги. Светочка — тем более (в ее представлениях). У Зинаиды Михайловны может иметься некая устраивающая ее кандидатура.

Н-да. Как-то сомнительно все это выглядит. Нина — если предположить в ней желание стать новой мадам Шелест — могла бы начинать действовать в предыдущий период — не дожидаясь, пока Герман снова женится. Возвращение Марины — вообще фантастика, ей и там очень даже неплохо.

Очень хочется подозревать Светочку — она явно стремится завоевать сердце, а точнее, кошелек хозяина дома — но я до сих пор не могу понять, зачем она при этом Стасу глазки строит. Кидается на все, что в штанах, абсолютно автоматически? Да и есть ли у нее какие-то осмысленные желания и стремления? Если же предположить, что вся ее безмозглость — лишь искусная игра, тогда рядом с ней Сара Бернар за компанию с Ермоловой сопят в тряпочку.

Как мотив гораздо богаче обладание чьим-то секретом.

Самый подозрительный тогда Боб. Если существует некая тайна, обнародование которой может лишить его нынешнего удобного положения — не поручусь, как он поступит при риске все потерять.

Зинаида Михайловна? Если следовать логике мыльных опер, она может скрывать, что Герман вовсе не ее сын. У Стаса ситуация как у Боба: например, при всей его молодости он может быть криминальное прошлое, и он боится, что Герман про это узнает и выгонит. Правда, хороший водитель работу себе найдет без проблем, так что мотив «сокрытия» в случае Стаса сомнителен.

Ольга тоже может опасаться, как бы папе не рассказали про нее что-то ужасно нехорошее. Но что она в этом случае теряет? Сошлют «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов»?

Ага. Нина вообще может оказаться резидентом трех разведок или, наоборот, главарем международной наркосиндиката. А Кристина в таком случае должна быть тайным агентом Интерпола. Эка меня занесло!

Но, кстати, Интерпол не Интерпол, однако кое-что меня и впрямь смущает. Портреты «Кристина вчера» и «Кристина сегодня» как-то не совмещаются друг с другом. Вчера: сильная, упорная, даже жесткая, великолепно соображает, абсолютно точно знает, с какой стороны на хлебе масло. Сегодня: хрупкая, почти беспомощная, не очень умная, заботы о собственном благополучии с милой улыбкой перекладывает на окружающих.

А может, это два разных человека? — робко предположил внутренний голос. Может быть, — уныло согласилась я. А что? Тоже вариант, не хуже и не лучше других. Не хуже «агента Интерпола» наверняка. От фотографий, которые удалось посмотреть в учебной части, в школе и в детдоме, толку было немного. На фото в личном деле девочку от мальчика не отличить. Выпускная фотография тоже передавала лишь самое общее сходство — Галина Сергеевна, к примеру, выглядела на ней двадцатипятилетней красавицей-герцогиней. Снимки из детдома к жизненной правде были поближе, но тоже дела не проясняли. Такие правильные лица, как у Кристины, вообще с уверенностью опознать затруднительно: вроде она, а может, просто похожа. Вот будь у нее внешность Вупи Голдберг… Или родимое пятно в четверть лица. Тогда никаких сомнений бы не было.

28.

А мне мама, а мне мама целоваться не велит!

Царевна-лягушка

У калитки я столкнулась с Ольгой — она провожала баскетбольного роста девицу с физиономией унылой лошади. Взгляд на такое, с позволения сказать, выраженье лица позволяет выбирать между двумя возможностями: не то человек непрерывно сдерживает зевоту, не то у нее болит не менее полудюжины зубов сразу. Ольга вежливо улыбнулась уходящей гостье и даже помахала ей рукой.

— С твоего курса? — самым естественным тоном поинтересовалась я.

— Из моей группы. Лилька Макарова. Пообщаться вдруг приспичило.

Лилька Макарова? Та-ак. Не из Приреченска ли эта «баскетболистка»? Конечно, Макарова — в наших широтах — почти Иванова, да и Лиля — не какая-нибудь Семирамида. Впрочем, и не Маша, Оля или Таня. И возраст подходит, и страшненькая, и филфак опять же. Многовато для простого совпадения. Подозреваемые, похоже, начинают плодиться просто почкованием. Еще неделя, и их хватит на небольшой партизанский отряд.

Но воля ваша! Пусть Кристина и классическая жертва, притягивающая потенциальных «агрессоров» просто по своей природе. Пусть мне трижды несимпатичен этот типаж — но «агрессоров»-то это не оправдывает. Как мини-юбка и декольте — не индульгенция для насильника. И если Шутника я еще могу как-то оправдать (не хочешь, чтобы тебе всю жизнь кнопки на стул подкладывали, — начни с себя, перестань быть «жертвой»), деятельность Злодея за гранью любой толерантности.

Пожалев мой перегруженный интеллект, кто-то там наверху, в божественных высях, взял на себя тяготы выбора — с кого начинать исполнение судьбоносных решений. Ни Германа, ни Кристины дома не было, а остальные сидели по своим комнатам. Досягаемым оказался лишь Боб, с привычной уже галантностью пригласивший меня «погулять». «Погулять» в его представлении означает вальяжно дойти до набережной, дабы посидеть на террасе углового кафе. Одна из официанток этого кафе, судя по всему, представляет идеального мужчину примерно так же, как и я: при появлении Бориса свет Михайловича она меняется в лице, а на меня глядит, как будто я собираюсь смыться, не расплатившись. Хотя платит вообще-то Боб.

— Ну, выкладывай! — потребовала я, как только мы устроились под зеленым «зонтиком», и нервная официантка принесла холодный чай, минералку, лед и бутылку якобы «токайского». Кстати, для простых смертных лед тут, разумеется, не предусмотрен. Да здравствуют идеалы! Хотя я, по правде говоря, каждый раз боюсь обнаружить в своем чае щедрую дозу слабительного.

— Что именно и куда? — вежливо уточнил Боб. Буквалист, чтоб его!

Вот как тут прикажете информацию добывать? Еще и наблюдает за мной, как за экзотическим животным. Если бы не его иррациональное обаяние, ей-богу, давно отправила бы его куда-нибудь… в Австралию. Или в Аргентину. Лишь бы подальше. Ох, клещи бы мне сюда. А еще лучше — «испанский сапог».

— Ты кто по образованию?

— Физик. Был, — Боб слегка улыбнулся. Надо полагать, мои наскоки выглядят и впрямь более чем забавно. Ну физик — это обнадеживает.

— А можешь вот сюда, — я вытащила из сумки пресловутый ингалятор, — добавить перцовую вытяжку?

Ингалятор на вид не сильно отличался от стандартного газового баллончика. Отчасти на это я и рассчитывала.

Боб взял баллончик, оглядел, вернул мне:

— Может, я тебе лучше новый куплю? С любым перцем, какой пожелаешь.

Вот свинство! Нет бы побледнел при виде «орудия преступления», покраснел, в лице переменился или там поперхнулся — ничего подобного. Либо Борис свет Михайлович в жизни не видел этого баллончика, а тем более, не занимался «усовершенствованием» его начинки, либо он актер, каких свет не видывал, а его самообладанию позавидуют Штирлиц и Муций Сцевола вместе взятые. Ау, Маргарита Львовна! Не много ли вокруг тебя гениальных актеров развелось? Это уже на паранойю смахивает.

— Я про этот спросила! — заявила я максимально капризным тоном.

— Пардон, мадам. Желание леди — закон. Какой перец мадам предпочитает? Чили? Кайенский?

— То есть можешь?

Боб пожал плечами:

— Тут и мочь нечего. Легко и непринужденно. Не в домашних условиях, конечно, но без проблем.

— А где можно достать синильную кислоту? — продолжила я допрос, убирая баллончик с глаз подальше.

Кажется, мне все-таки удалось его удивить.

— Года три назад — в магазине химреактивов. Как обстоят дела сегодня, я как-то не в курсе. Синильная кислота, увы, не входит в мой перечень жизненно необходимых веществ. Но если мадам угодно, я выясню. Предваряя последующие вопросы, могу сказать, что аквариума с рыбой фугу у меня тоже нет, и о тонкостях выращивания чилибухи ни малейшего представления не имею. По этому поводу лучше обратиться к Ядвиге Леонтьевне, она спец по ботанике. Может, мадам предпочтет небольшую бомбочку из подручных материалов? Или ампулу с цезием?

— При чем тут рыба фугу и цезий? — возмутилась я.

— Мне показалось, что тебя интересует всякая отрава. Или вообще возможные способы лишения жизни.

Да он просто издевается!

— Нет. Тебе показалось. Да. Не знаю, — я окончательно запуталась. Наверное, мне мешал пронзительный взгляд той самой официантки. Вот именно сейчас ей приспичило встать в дверях подсобки — вроде воздухом подышать. — Сколько можно и чего ей надо?! — я мотнула головой в сторону раздражающего «объекта».

— Не обращай внимания, ошибки молодости, — непонятно объяснил Боб, бросив короткий взгляд в сторону «наблюдательницы».

— Ты ее знаешь? Давно?

Черт побери, да что же это такое?! Отродясь я таким пошлым любопытством не страдала, а тут как за язык тянут.

— Как выяснилось, не знаю, и никогда не знал, — еще более непонятно ответил мой визави. Ох, похоже, он и вправду за мной ухаживает — нормальный мужик при первой же попытке учинить допрос немедленно пошлет в какой-нибудь туман. А этот ничего, терпит, даже отвечает. Значит, глазастая официантка — давняя знакомая, и «гипнотизирует» его регулярно. А что же он сам-то? Нервную систему закаляет?

— Так, может, надо просто поменять кафе?

— Пробовал, — усмехнулся Боб. — За одно лето мадемуазель сменила пять мест работы. Такое постоянство должно вознаграждаться. Если девушке настолько нравится обслуживать мой столик — что я могу возразить? Можно, конечно, каждый раз сидеть в другом заведении, — задумчиво молвил он. — Но у меня есть странное пристрастие — мне нравится быть постоянным клиентом. Лед опять же, в других-то местах не допросишься… — он ехидно посмотрел на меня.

Непонятная история с официанткой тем не менее вряд ли имела какое-то отношение к Кристине.

— Ты уже перестал считать меня психиатром?

Боб обреченно вздохнул.

— Была бы психиатром, возилась бы сейчас с Викой. Ей это не помешало бы. Я-то грешным делом полагал, что она такая же, как Герман — хоть плохонькое, да свое, — Боб помолчал, задумчиво глядя куда-то за горизонт. — Видимо, ошибся. Похоже, Тим занимал в ее жизни куда больше места, чем это можно было заметить со стороны, — он опять вздохнул. — А может, ей просто хочется чувствовать себя виноватой…

Боб взглянул на меня, как будто ждал какого-то ответа. Но взгляд его был настолько рассеян, что на моем месте вполне могла бы быть любая стенка. Я пожала плечами, но правильную реплику все же подала:

— А что, есть основания?

— Ну как же! — он недобро усмехнулся, даже глаза сверкнули. — Только в сторону прогуляться надумала, а муж возьми и умри. Да и объект избрала уж настолько неподходящий, не знала, наверное… — Боб осекся, точно лишь сию минуту заметил, что он не сам с собой разговаривает, а совсем даже наоборот, соловьем разливается перед внимательным слушателем. Хоть и сомневаюсь я, что он и в самом деле «случайно проговорился». Да что толку? Пока сам не захочет — клещами не вытащишь. Мальчиш-Кибальчиш. Генерал Карбышев. И кого же это он назвал «неподходящим объектом», и чего это Вика «не знала, наверное»? «Генерал Карбышев» закурил, устроился поудобнее в шатком кресле… — Ладно, неважно. В общем, ситуация ясная. Тут и вовсе бессердечному захочется власяницу примерить. Вроде как Бог наказал.

— Злой ты…

— Что вы, мадам! Я очень даже добрый и отзывчивый. А уж страдания Вики переживаю прямо как свои собственные. Не веришь? Напрасно. Сам на себя удивляюсь, но что есть — то есть. Но кто я такой, чтобы лезть с непрошеными советами?

— Ты о чем?

— Ну… — Боб одарил меня оценивающим взглядом. Он, казалось, размышлял: стоит ли меня посвящать в свои — вероятно, совершенно гениальные — выводы. Решение, видимо, оказалось благоприятным, и он пояснил: — Зря Герман ей отпуск на работе устроил. Так бы отвлеклась, а сейчас сидит и себя живьем пережевывает. Нервы-то не железные.

Откровенно говоря, я была совершенно с ним согласна. Физическое состояние Вики вполне позволяло вернуться к работе уже сейчас — в конце концов, не шпалы ей класть придется. И в офисе от звонка до звонка ее никто не запрет, при желании можно и на дом работу брать. Что же до душевных ран, так, чем дольше их расковыриваешь, тем дольше они не заживают. Меня можно считать бессердечной, но траур в классической своей форме всегда казался мне явлением вредным. Спору нет, любой человек после трагедии нуждается в бережном отношении, и вряд ли стоит прямо с похорон тащить несчастного в цирк. Но отношение «ах, как бы не потревожить, у него такое горе!» хуже любого цирка. Поминки в этом смысле — очень мудрый обычай. Он нагружает «осиротевших» живыми заботами, и горе, хочешь не хочешь, отступает.

— Герману ты об этом не говорил?

— А что толку?

Н-да. Другой разразился бы речью на полстакана длиной, а он ограничился тремя словами.

— А с ней самой поговорить? Или не поговорить… — я решила, что цинизм Боба вряд ли испугает. А если да — тем хуже для меня. — Мало ли способов утешить безутешную вдову?

— Да как вам сказать, мадам, — Боб усмехнулся. — Я, может, и попытался бы. Да кажется мне, что место уже занято. И вообще… Я холостяк неисправимый, — он помолчал, как бы оценивая, стоит ли еще что-то добавлять. — Вика — настоящее чудо, и я даже не шучу, поскольку отношусь к ней лучше, чем «сорок тысяч братьев», — он вновь замолчал, а когда заговорил, мне захотелось стукнуть его тем, что подвернется, шуточки ему, видите ли, — но вы, мадам…. Как я могу думать о ком-то еще рядом с вами?

— Клоун! — огрызнулась я, немного подумала и решила рискнуть. — Почему ты никогда не ездишь со Стасом?

— Потому что мне это кажется несколько… парадоксальным, — ничуть не удивившись вопросу, ответил Боб. — Если позволите, мадам, я предпочел бы обойтись без подробностей.

— О кей. Тогда почему у тебя нет своей машины?

— И чего я с ней делать буду? Глупо ездить на машине и не быть в состоянии ее починить.

— Ну уж и не в состоянии, не прибедняйся. Если ты физик, должен разбираться в технике. Нет?

— Не люблю крупных предметов. Предпочитаю все миниатюрное.

За столом воцарилось молчание. Я размышляла. И чего он со мной тут сидит? Каждый вечер, заметьте! Боб вздохнул.

— Ясно. Ты, значит, полагаешь, что все эти добрые шалости — дело моих рук. В том числе и небезызвестная авария. Очень мило с твоей стороны. Не совсем понимаю, при чем тут баллончик, а по поводу аварии у меня еще не выработалось соответствующее мнение. С одной стороны, зная Стаса, я склонен ему верить: если он утверждает, что все, обязанное быть завинченным, завинчено до упора — значит, так оно и есть. Хотя, говорят, на грех и грабли стреляют. Но как бы там ни было, могу доложить, положа руку на сердце — и заметьте, мадам, исключительно ради облегчения ваших тяжких трудов. На то, чтобы открутить нужные гайки и перерезать нужные шланги, моих скромных познаний более чем достаточно. Тут Кулибин не нужен. Но теория теорией, а… В чем, в чем, а в этом не грешен.

— А в чем же грешен? Кулибин…

— Все мы в чем-то грешны, — отмахнулся Боб. — Кто-то нос в чужие дела бесперечь сует, кто-то слона у себя под носом заметить не удосуживается.

Оч-чень мне не понравились два последних замечания. «Нос в чужих делах» — это явно обо мне. А патологическая слепота — о ком? О Германе? Или опять обо мне? Даже если слона под собственным носом не замечает Герман свет Борисович — это очень печально. Ибо означает, что и я не знаю чего-то очень важного.

И что это за тайна, из-за которой Боб не пользуется услугами Стаса? Как он выразился? «Это кажется мне… парадоксальным»? Может, Стас в самом деле из Приреченска?

А лошадь-баскетболистка по имени Лиля Макарова, приятельствующая с Ольгой и по этой причине вхожая в дом? Господи! Ну ничегошеньки я не понимаю! Куда делась моя хваленая интуиция? Где внутренний голос, который, правда, по большей части хамит и вызывает подозрения в шизофренических сдвигах моей психики — но зато подбрасывает весьма толковые идеи. При той неразберихе, что творится в доме Шелестов, внутреннему голосу положено было бы трещать без перерывов на сон и еду. А он, лентяй, разродился слабеньким предположением о «двух лицах» Кристины — и заткнулся наглухо. В спячку впал, что ли?

— Кстати, а какие это тяжкие труды ты мне собрался облегчать? — поинтересовалась я с самым невинным видом.

— Ну, Рита… — укоризненно протянул мой очаровательный собеседник. — Если ты не психиатр, и в доме действительно происходят странные вещи, значит… Какого еще специалиста могут пригласить в подобном случае? Я, правда, их как-то по-другому себе представлял.

По-моему, Боб теперь принимал меня за частного сыщика или кого-то в этом роде. Я было хотела что-то возразить, но почему-то передумала.

29.

Ты жива еще, моя старушка?

Родион Раскольников

Коридор, где располагалась комната Вики, перекрывала Светочка со своим пылесосом. Да что же это она мне постоянно на дороге попадается!

Я постояла немного у двери, прислушиваясь. Занятие не из легких — пылесос в руках Светочки не умолкал ни на секунду. Что бы там не обещала реклама, бесшумных пылесосов не существует. Но если сосредоточиться и посчитать звук пылесоса постоянной составляющей… В комнате слабо загудел принтер — значит, Вика не спит. Может, зря я все это затеяла? Принтер погудел и смолк, как будто напечатали всего одну страничку. Светочка подняла свой агрегат, но вместо того, чтобы двинуться куда-нибудь, стояла и смотрела на меня. Я вздохнула, переложила папку с бумагами из правой руки в левую и постучала.

Ждать пришлось не меньше минуты. Наконец дверь открылась. Вика смотрела на меня примерно так же, как смотрят на двери лифта после нажатия кнопки вызова: отчасти выжидающе, а в общем, просто потому, что они перед глазами. Хозяйка была в длинном пушистом халате, оранжевом с зелеными корабликами, из-под которого выглядывали пухлые зеленые тапки с оранжевыми отворотами. Однако… На дворе плюс двадцать восемь. Лицо на фоне яркого халата казалось голубоватым, почти неживым. Из-за викиного плеча мне были видны краешек дивана и кусочек заваленного бумагами письменного стола. И еще картинка на экране монитора. Картинка мне не понравилась.

Ну, ехать так ехать, сказал попугай, когда кошка тащила его из клетки. Я постаралась выглядеть настолько смущенной и растерянной, насколько мне это вообще доступно.

— Извини, я не хотела тебе мешать. Но, может быть, ты сможешь мне помочь…

— Помочь? — Вика посмотрела на меня так, будто только что увидела.

— Ну да. Я тут в документах запуталась.

— В каких документах?

— Да тут всякие финансово-имущественные взаимоотношения между тремя конторами, я же в этом ничего не понимаю. Мне материал надо подготовить…

— Материал? — не поняла меня Вика.

— Ну да, статью, а может, и фельетон, не знаю еще, в фактуре завязла. Мне бы хоть понять, какие вопросы всем этим типам задавать. Чую, что там скользко, а разобраться — никак. А ты ведь как раз имущественным правом занимаешься? Или как это называется…

Если честно, то материал этот был мне нужен, как покойнику горчичник. Недавно некий дядя Вася Пупкин попросил мое редакционное начальство заняться одной запутанной хозяйственной историей, но — не то ситуация улучшилась сама по себе, не то «дядя Вася» потерял свою ценность — в общем, необходимость отпала. Зато для моих целей повод подходил просто идеально.

— Погоди минутку, — сказала Вика и скрылась в комнате.

Когда она меня впустила — действительно через минуту, не больше — обстановка несколько отличалась от той, что я видела через ее плечо: никаких бумаг на столе, на мониторе светится обычная заставка, принтер выключен.

Около часа мы потрошили документы, пытаясь разобраться, кто, кому, чего, когда и сколько. История в самом деле была весьма запутанная, однако Вика отделяла зерна от плевел виртуозно. Мне оставалось лишь отмечать в блокноте «узкие места» и «подводные камни», требующие уточняющих вопросов. Ох, если бы материал был еще нужен, участникам конфликта точно бы не поздоровилось. Всем троим. Полученные комментарии позволяли разделать их как бог черепаху.

Щеки у Вики слегка порозовели, в глазах появился живой блеск. Это была совсем не та Вика, которую я привыкла видеть в последние дни. Через час, однако, она откинулась в кресле, на мгновение прикрыла глаза, несколько раз глубоко вздохнула, потом поднялась.

— Извини, я сейчас, — и скрылась в ванной комнате.

Там едва слышно стукнуло что-то деревянное, должно быть, дверца шкафчика, звякнуло что-то стеклянное, потом послышался звук льющейся воды.

На правом углу стола, возле принтера, стоял трехэтажный лоток для бумаги. Нижний этаж занимала вскрытая пачка бумаги, на втором лохматилась куча всяких записей, бланков, документов. На третьем — опять стопка чистой бумаги. Мне показалось, что верхний лист как-то вроде бы просвечивает — что-то там «с изнанки» было нарисовано. Напряженно прислушиваясь к звукам, доносящимся из ванной, я лихорадочно пролистала всю стопку.

О-ля-ля! Однако, в этом доме прямо-таки мода на занятия компьютерной графикой, точнее, одним из ее направлений… Один из листов являл собой, насколько я могу судить, точную копию картинки, замеченной час назад на экране. Другие позволяли полюбоваться вариациями на ту же тему. Текст не менялся, только шрифты и прочие эффекты. Попадались, впрочем, и рукописные — точнее, вырисованные от руки — экземпляры. В частности, тот верхний лист, что обратил на себя мое внимание…

Когда Вика вышла из ванной, я чинно листала бумаги из собственной папки и вносила в блокнот кое-какие уточнения. Поглядев на ее вновь побледневшее лицо, я начала прощаться:

— Ты уж извини, я не хотела тебя так утомлять.

— Что ты, наоборот, — слабо улыбнулась Вика. — Это все пустяки, пройдет. Давай все-таки до конца разберемся. Знаешь, я почувствовала себя значительно лучше. Надо на работу возвращаться, хватит киснуть.

Мы копались в документах еще около часа. Когда я уходила, Вика начала дозваниваться на работу. Что ни говори, а хоть одно доброе дело я сделала. Все оказалось правильно — нельзя человеку давать возможность «переживать свое горе», надо грузить его работой или он загрузит себя, чем попало.

Светочки в коридоре уже не было, зато на площадке лестницы я натолкнулась на Германа. Ну, раз такой случай, надо пользоваться. Очень меня Стас интересовал, невтерпеж хотелось узнать о нем побольше.

— О Стасе? — удивился Герман. — А что — о Стасе?

— Он давно у тебя работает?

Мне показалось, что мой вопрос вызвал у Германа вздох облегчения.

— А-а… — протянул он, думая, похоже, о чем-то совершенно ином. — Года два. Или больше? Да я его сызмальства знаю. Почему вдруг? Слушай, давай вечером, а?

Ну вот, всегда так — только разгонишься, а тебя раз, и по носу. Я девушка хрупкая, нежная и вообще творческая личность, меня холить и лелеять надо. Тем более, что сам же просил меня разобраться, а теперь самым зловредным образом скрывает нужную информацию. Но — сызмальства?

Ну и пусть, ну и не больно-то хотелось. Разобидевшись на хамство окружающей действительности, не желающей почему-то устилать мой путь красными ковровыми дорожками, я пошла с деловым видом шататься по дому. Замысел был предельно прост — наткнуться на кого попало и извлечь из этого «кого попало» чего-нибудь полезного.

«Кем попало» оказалась Зинаида Михайловна. Риточка, ах, Риточка, ох, да как же вы и не заходите, да как раз Бориса Наумыча на побывку из больницы отпустили, да попейте с нами чайку — все, как ожидалось.

30.

Ничто так не убивает любовь, как взаимность.

Казанова

Зинаида Михайловна суетилась, кажется, еще больше, чем в прошлый раз. Усаживала меня, выспрашивала, какой чай я предпочитаю, и вообще излучала всяческое радушие. Видать, соскучилась в одиночестве, без Бориса Наумовича. Как и предсказывал Герман, на то, чтобы уговорить мужа лечь на обследование, времени Зинаиде Михайловне понадобилось совсем немного. Но теперь, одной, конечно, скучновато.

Или дело в чем-то другом?

Да нет, чушь какая в голову лезет. Хозяйка щебетала не умолкая, а я все возвращалась мыслями к Вике.

Все-таки очень правильно я к ней заявилась, хотя и выглядело это немного навязчиво. Все равно. Важен результат. Мой визит, похоже, склонил Вику к тому, к чему она сама упорно пыталась себя подвинуть. Есть такой известный психологический прием: если тебе нужно избавиться от навязчивых мыслей, настроений и вообще чего-то неприятного, беспокоящего, нужно записать «это» на бумаге. Можно повторить такую операцию несколько раз, в зависимости от того, насколько сильно мешает тебе то, что мешает, и насколько глубоко оно сидит. Я не особенно хорошо представляю себе механизм действия этого метода, но он работает — «заноза», сидящая внутри, мысленно как бы отделяется от твоей личности и избавиться от помехи становится легче. Она вроде бы перестает быть частью личности, а начинает представляться именно как заноза.

Все листы, и рукописные, и печатные, которые я — свинья бесцеремонная — просмотрела в комнате Вики, были «украшены» той же фразой, что я заметила на экране ее компьютера — «я не хочу больше жить». На некоторых стояла подпись «Виктория» — перечеркнутая. Действительно, какая уж тут «виктория», в смысле «победа» — сплошной проигрыш. Количество «надписей» говорило о двух вещах. Во-первых, Вика упорно борется с мыслями о смерти, во-вторых, идея эта засела достаточно глубоко и справиться с ней трудно. А поскольку за время нашей беседы к Вике, казалось, вернулось желание что-то делать, то есть, жить — значит, можно надеяться, что я не вломилась, как слон в посудную лавку, а все-таки помогла.

Допивая вторую чашку, пришлось обратить внимание, что тональность щебетания Зинаиды Михайловны несколько изменилась, точно я чем-то ее огорчила.

— Что же вы, Риточка, печенье не берете? Неужели и вы на диете? Вот еще выдумали моду — чтобы все кости торчали, и кому это нужно?

Я поспешила заверить хозяйку, что никакими диетами себя никогда не терзаю.

— … а печенье… о-о!.. м-м… восхитительно! Это вы сами пекли?

Зинаида Михайловна даже замахала на меня руками.

— Да что вы! Это все Ниночка, она у нас замечательная кулинарка, а уж выпечка у нее просто волшебная!

Я положила в рот еще одно печеньице, и впрямь восхитительное.

— Потрясающе! Как же ее у вас еще никто не увел? Да такую хозяйку любой мужчина на руках носить будет. Где вы такое сокровище нашли и как уберечь смогли?

Зинаида Михайловна вздохнула тяжко, но довольное выражение с ее лица не исчезло.

— Да уж… Обхаживали, бывало… Да она до сих пор забыть не может…

Забыть? Кого? Или что? Я изобразила на лице удивление и живейший интерес.

— Вы не спешите, Риточка? — вежливо поинтересовалась Зинаида Михайловна. — Вам полезно будет послушать, а то молодость тороплива, знаете ли…

Я тут же заверила ее, что ничуть не спешу и с удовольствием послушаю.

— Ну, удовольствие-то небольшое, — поправила меня хозяйка. — А польза может быть, вы слушайте, да запоминайте, как оно бывает. Нина ведь соседка наша, с Герочкой одну школу заканчивали, только она помладше. Я после Вики долго болела, и сейчас-то еще нет-нет да и… ну да это вам неинтересно. Нина по-соседски мне и помогала. То пол помоет, то сготовит... Так и повелось. Герочка даже ухаживал за ней, знаете?

— Вот как? — искренне удивилась я.

— Да-да. Только Ниночка вдруг, едва школу закончила, подхватилась и уехала. Да, прямо так, не посоветовалась ни с кем, раз — и укатила. Мир посмотреть. Вот и посмотрела. Уж и не вспомню, сколько прошло, мне не до того было. А тут еще Маруся, матушка ее, разболелась совсем. Мы телеграмму — мать при смерти. Вернулась наша путешественница, поглядела я — и глазам не поверила. Всегда скромницей глядела, воды не замутит, а приехала на сносях. А ведь такая славная девочка была, не то что эти нынешние. Да видно, все одним миром мазаны, у всех ветер… — Зинаида Михайловна усмехнулась, — в голове. Значит, только за порог — и завила хвост веревочкой. Наверное, скрыть хотела, родила бы да оставила где. Тогда ведь не то что теперь, на это не так смотрели, не уберегла себя — значит, все, кому порченая нужна. А тут с Марусей такое, дожидаться уж некогда было. Вот и привезла матери подарочек. Та вроде даже и радовалась, передо мной виду не показывала, что стыдно, только какая уж тут радость. Тут ее и совсем подкосило. Ну Нина мать схоронила, родила, да так и осталась, скрывать-то уже поздно было. Тяжеловато ей, конечно, с ребенком одной было, но справлялась, даже мне по-прежнему помогать успевала. Она шила всегда замечательно, заказы на дом брала. Как вспомню эти свадебные платья — чудо просто. Даже жалко ее было — на себя-то не пришлось сшить. Ну тут новые времена настали, мы вот сюда переехали, тут тоже все устраивать надо было, на новом-то месте, будь оно хоть золотое-брильянтовое, всегда тяжело. Герман видел, что мне без помощницы трудно, хотел кого-нибудь нанять, да я Ниночку уговорила. Стасик как раз школу заканчивал…

Стасик?!! Так Стас — сын Нины?!! Вот так номер!

Борис Наумович сверкнул на супругу очами:

— Зина!

— Да брось, уж будто секрет какой, — фыркнула на него Зинаида Михайловна.

А мне никто ничего не сказал! Действительно, «секрет Полишинеля» — то, о чем «все знают», обычно оказывается для новичка тайной за семью печатями. Ему никто ничего не сообщает именно потому, что для «посвященных» пресловутая тайна слишком очевидна.

Я сделала вид, что ничего не заметила, сосредоточившись на чашке с чаем — даже глаза прикрыла, от несравненного, дескать, удовольствия и сосредоточения на процессе...

А сосредоточиться было на чем. Информация о родственных связях — это, конечно, здорово. Но все-таки это не самое интересное. Ай да Зинаида Михайловна, ай да источник информации!

32.

Нас утро встречает прохладой.

Лазарев (а может, Беллинсгаузен)

Спустившись утром в столовую — часа на два позже обычного времени — я обнаружила там очень одинокую Кристину, задумчиво разглядывавшую изящный фарфоровый кофейник. Это меня несколько удивило — в конце концов, этот самый кофейник она видит каждое утро. И чего там разглядывать?

— Герман кофе пить не стал! — обиженно сообщила она. — И Ольга. И ты, конечно, тоже...

— Вы будете смеяться, леди, но я действительно не хочу кофе. Причем абсолютно и категорически. Организм, знаете ли, против.

— Ну и ладно! — взмахнув одновременно длиннющими ресницами и широченным шифоновым подолом и осияв меня влажным взглядом, Кристина отправилась наверх. Ох, ей-богу, с этой масочкой обиженного дитяти она иногда переигрывает. Спору нет, она в этой роли обворожительна, только что же на меня-то тратиться? Не та аудитория. Разве что для тренировки...

Оставшись в одиночестве, я так же, как до этого Кристина, некоторое время разглядывала кофейник. Изящная вещица, что и говорить. Вот только кофе мне решительно не хотелось. Лучше бы апельсинового сока. С минералочкой холодненькой. Стаканчика эдак два, а можно и все четыре.

Предыдущим вечером Боб, вытаскивая меня на очередную «прогулку», сообщил, что Вика после моего визита «как-то вдруг перестала умирать, сидит, обложившись профессиональной литературой и мыслит над ней — аж дым от мозгов валит». Заявив, что столь выдающиеся реанимационно-психотерапевтические таланты должны быть вознаграждаемы, он мгновенно согласился заменить посиделки в осточертевшем мне кафе прогулкой настоящей. Ну а мне ведь только дорваться, перестаралась — мало не на рассвете вернулись. Всю набережную прошли, включая «дикие» участки, ноги гудят, как орган Домского собора. Пятичасовая прогулка, наполовину проходившая по полосе препятствий, где не постыдились бы тренироваться участники гонок выживания... То булыжники, то коряги, то песок... И все это на трехдюймовых каблуках!

В общем, на мысль о кофе измученный организм отреагировал решительным «на фиг».

Через несколько минут в столовой появилась все еще бледная Вика, с отвращением взирающая на стакан гранатового сока, зажатый в руке. Да что это с ними нынче? Самые обычные предметы вдруг вызывают какие-то неадекватные реакции. Чудеса!

— Привет, — бросила она и слабо попыталась улыбнуться. Приподняла кофейник, определяя наличие содержимого, и спросила:

— Уделишь чашечку?

Откуда-то сверху, с лестницы донесся еле различимый звук: не то шорох, не то скрип, не то царапанье. Нет, Маргарита Львовна, это с тобой нынче что-то не так. Совсем доехала, мерещиться начинает. Скоро от собственной тени шарахаться станешь. Обстановка в доме, конечно, не располагает сейчас к песням и пляскам, но неплохо бы все же взять себя в руки. Ага, подумалось мне, и положить куда-нибудь часочка на четыре, отдохнуть. Моцион — дело полезное. Но не в таких же количествах.

— Да хоть весь кофейник, — гостеприимно предложила моя усталая донельзя личность. — Что-то мой желудок нынче никакого восторга по поводу кофе не проявляет, а совсем наоборот.

— Тогда я к себе заберу?

— Да пожалуйста, — пожала я плечами. В самом деле, мне-то что?

— А то в сон клонит, а мне документы кое-какие просмотреть надо, — зачем-то объяснила Вика.

— Документы? — удивилась я.

— Я на днях на работу выхожу. Хватит уже. И... спасибо тебе, хорошо?

Вместо дежурного «всегда пожалуйста» я помахала Вике лапкой и тоже отправилась к себе.

Часам к четырем дом почти опустел. Ольга ускакала отмечать наконец-то закрытую сессию. Зинаида Михайловна «запрягла» Стаса и отправилась навещать Бориса Наумовича. Вика опять не показывалась из своей комнаты — то ли готовилась к работе, то ли опять погрузилась в переживания. Ох, надо бы завтра с ней еще раз поговорить. Или пока не стоит? Герман с Кристиной отбыли на какую-то презентацию, а может, и в гости.

Меня же несравненный Борис Михайлович утащил на очередную прогулку — на этот раз для знакомства с памятниками архитектуры. Я слабо пыталась возражать — мол, от вчерашнего похода еще в себя не пришла, да и вообще каменные симфонии волнуют мою душу как прошлогодний снег — тут я несколько погрешила против истины, но ноги-то и впрямь болели.

Боб от моих возражений небрежно отмахнулся, выдвинув совершенно непрошибаемую систему аргументов: во-первых, клин клином вышибают, во-вторых, нет никакой надобности громоздиться на каблуки, такие восхитительные ноги будут прелестно выглядеть даже в пляжных тапочках, а если у меня нет с собой ничего подходящего, то вот прямо сейчас где-нибудь по дороге и купим, а в-третьих, человеку творческой профессии просто неприлично проявлять равнодушие к шедеврам мирового искусства, пусть даже и каменного или деревянного.

Я не стала говорить, что пляжные тапки ненавижу, а термин «творческая профессия» вызывает у меня изжогу — аргумент «клин клином» был абсолютно непрошибаем. Ох, не зря моя двоюродная прабабка еще в детстве — моем, конечно, не ее — говаривала, что чувствительность к мужскому обаянию меня погубит. Правда, она использовала немного другие выражения…

33.

Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц

Альфред Хичкок

Вика лежала на кровати, свернувшись калачиком на покрывале, как будто спала. Сперва промелькнула дурацкая мысль: она жаловалась вчера на сонливость, хотела взбодриться кофе. Значит, и кофе не помог, раз заснула прямо в одежде и постель не разобрала... и только в этот момент до меня дошло нечто простое и очевидное: не заснула же Вика почти на сутки! Так не бывает.

И рука ее, которую Герман попытался приподнять, подниматься «не захотела». Черт, не помню, с какой скоростью распространяется трупное окоченение. Оно вроде бы еще от причины смерти зависит…

Пока в моей голове скакали все эти разумные, хотя и весьма сумбурные соображения, Герман — он вошел в комнату Вики первым, я подглядывала от двери — совершал довольно странные действия. Достал из кармана носовой платок, аккуратно, через ткань, взял со столика стакан с остатками гранатового сока, понюхал, поставил обратно, проделал ту же операцию со стоящей рядом кофейной чашкой, так же, платком, приподнял крышку кофейника, наклонился, тоже понюхал… Потом вынул из настольного лотка пачку листков — тех самых, на которых Вика рисовала свое страшное «произведение». Достал все сразу — и написанные от руки, и последние компьютерные варианты. Перелистал все, выбрал один, выглядевший, как бы это поточнее сказать, наиболее рукописным, положил в центре стола, остальные засунул в карман... Меня он, кажется, не заметил…

Я попятилась и постаралась удалиться — тихо, тихо, молясь, чтобы только он не обернулся. В своей комнате я очутилась столь же моментально, как дитя, застигнутое над банкой с вареньем, успевает спрятать злополучную банку в шкаф и принять после этого самый невинный, несмотря на малиновые «усы», вид — в общем, секунд за десять, ну, может, за двадцать.

Чуть-чуть приоткрыв дверь, я прислушалась. Герман вышел из комнаты Вики и, против всякого ожидания, направился по лестнице не вниз, в холл, столовую и так далее — а наверх, в башню Ядвиги. Пробыл он там недолго, от силы минут пять. Затем по лестнице спустились уже двое. Твердая точная поступь Германа и легкие, хотя и несколько замедленные шаги Ядвиги Леонтьевны дополняли друг друга, как альт и флейта в средневековом дуэте. Они вернулись в комнату Вики, но вышли буквально через минуту-две. Точнее, вышла одна Ядвига, Герман задержался.

А я забилась в угол кресла и начала бояться. То есть, я, конечно, не накрывалась с головой одеялом и не пыталась залезть в шкаф или под кровать, наоборот, делала вид, что сосредоточенно думаю. Но поведение Германа напугало меня почти до полного ступора.

Ну-ка хватит трястись и давай уже шевели мозгами! В любом направлении, главное, двигайся, не застывай, как кролик перед удавом! — рявкнул на меня внутренний голос. Я даже вздрогнула и оглянулась, как будто он вдруг материализовался и ругается на меня откуда-то снаружи. Ох, нервы, нервы… Хорошо ему, внутреннему — сидит там, в тепле и безопасности, а мне тут общайся с окружающей действительностью, которая того и гляди…

Стоп, Маргарита Львовна, а чего ты, собственно, боишься? Что бы в этом доме ни происходило, ты тут сбоку припека. Единственное, что тебе может грозить — совершенно случайно схватиться за то, что тебе не предназначено. Вроде отравленного ингалятора. Так не хватайся за все подряд и займи, наконец, свои мозги тем, для чего их сюда пригласили!

Перед внутренним взором возникли «приглашаемые мозги» — почему-то в количестве трех экземпляров, все с тоненькими ножками и в синих бейсболках. Это зрелище меня порядком развеселило и, что самое главное, почти успокоило. Ну и хватит уже, в самом-то деле. Трех минут для паники более чем достаточно.

Наверное, во время этих уговоров я выглядела весьма забавно, если не сказать больше: пожимала плечами, стучала по темечку и сама себе грозила пальцем. К счастью, свидетелей не было.

Все, договорились. Даже если кто-то что-то против кого-то и злоумышляет, я тут ни при чем, с краю. И почему это непременно «злоумышляет»? Потому — веско заявила я сама себе, после чего предприняла, наконец попытку здраво поразмыслить.

Для начала можно предположить, что Вика «просто умерла». Но «просто» никто не умирает, так не бывает. Неожиданно стало плохо, потеряла сознание, не успев никого позвать? Нет. Не похоже. Она лежала в позе абсолютно мирно спящего человека.

И вообще — не верю. Тьфу! Тоже еще Станиславский! Почему «не верю»-то? Ну… Э-э… Да хотя бы потому, что с чего бы тогда Герман посуду нюхал и с листочками возился? Все забрал, один оставил — зачем?

Чтобы ситуация выглядела идеальным самоубийством, очевидно. Поскольку Вика только что потеряла мужа и неродившегося ребенка, это будет выглядеть более чем убедительно. Быть может, он посчитал, что это и вправду самоубийство — и решил довести картину до абсолюта?

Ох, вряд ли. Герман не из тех, кто старается позолотить лилию и покрасить розу. Он упрям, но совсем не глуп. Если бы он поверил в самоубийство, он вообще ничего делать бы не стал. И вообще… Зная сестру, он никак не мог подумать, что она сама... Ведь даже я ни на мгновение не усомнилась в том, что это не может быть самоубийством. В первые дни после аварии — еще куда ни шло. Потеря ребенка, смерть мужа, ощущение собственной вины — нездоровая смесь, может, и смертельная. Но потом-то настроение переменилось. Уже рисуя эти чертовы листочки, Вика пыталась... Нет, еще не повернуть к жизни, но хотя бы избавиться от стремления к смерти. А когда она три часа с моими документами разбиралась — ожила, даже глазки засветились. И это ее вчерашнее «спасибо», и намерение вернуться к работе. Притворялась? Зачем бы?

Нет, господа хорошие. И я в это не верю, и Герман никак не мог всерьез рассматривать версию, что Вика покончила с собой. А тогда манипуляции с «предсмертными» записками нужны — для чего? И зачем Герман ходил сейчас к Ядвиге Леонтьевне? Да чтобы заручиться ее поддержкой на предмет того, что, мол, у Вики была возможность раздобыть какую-нибудь отраву. В шкафах «Брюсовой башни» чего только не найти. А в состоянии депрессии наличие в пределах достягаемости яда запросто может оказаться пресловутой последней каплей. То есть, доступность яда должен убедить — тех, кого надо убеждать — в версии самоубийства.

Вот и скажите мне — почему понадобилось убеждать окружающих в том, что это самоубийство?

Очевидно, потому, что на самом деле это убийство. Только так. Отбросьте все варианты, которые точно «не годятся», и у вас останется единственно верный: если не самоубийство и не несчастный случай — а я как-то не очень представляю себе, каким образом эта смерть могла бы оказаться несчастным случаем — значит, убийство, так?

За окном свиристела какая-то сумасшедшая птица. Где-то в доме тихо стукнула дверь. Горло опять обволокло липким противным страхом. По спине пробежал жутковатый холодок. Да что там холодок — арктический вихрь. Повеяло могилой, фильмами ужасов, неслышно завыли вампиры и Фредди Крюгер начал медленно и страшно шевелить длинными пальцами...

В дверь постучали так тихо, что я едва расслышала. Мгновенно мелькнула мысль — быстренько запереть дверь и ни в коем случае не открывать! Но я и пошевелиться не успела...

34.

Всему свое время. Время раскидывать грабли и время наступать на них.

Соломон (из неопубликованного)

Вот уж кого не ожидала, так это Ольгу с двоюродной бабкой. Кстати, почему я не учитывала в своих подозрениях Ядвигу?

— Рита, ты на днях мне говорила, что в редакцию тебе нужно появиться. Может, Оленьку с собой возьмешь, она очень интересуется, только попросить смущается.

Ольга не выглядела человеком, который «очень» чем-то интересуется. Разве что — забиться подальше в угол, под плинтус, и не отсвечивать.

Но с Ядвигой не поспоришь. Честное слово, вот бы посмотреть на того, кто на ее просьбу сможет ответить отказом. На меня она взглянула всего один раз — на самом финише произносимой тирады. И желание возразить или хотя бы задать какие-то встречные вопросы мгновенно улетучилось. Ну и ладно. Все одно мне хотелось побыстрее — хотя бы на полдня — свалить из этого дома. Да и в редакции появиться было бы и впрямь неплохо.

В машине мы молчали. Стас, растерявший вдруг все свое немногословное дружелюбие, мрачный, как три гробовщика, ни на мгновение не отрывался от дороги, Ольга сидела какая-то пришибленная, а мне, признаться, было не до ее душевных переживаний. Произнесенное — пусть и молча — слово «убийство» вывело меня из почти двухнедельной заторможенности и дико разозлило.

Убивать — нельзя. Грешно, табу, что хотите, но — нельзя. Нехорошо.

Забавно, но отравленный ингалятор, из которого я едва не вдохнула, меня не разозлил, а теперь — поди ж ты! Злодея нужно немедленно определить, остановить, нейтрализовать. Любым способом, хоть физически. Ладно, сперва его надо найти.

Чем и кому могла помешать Вика? Собственной матери? Брату, в смысле, Герману? Племяннице? Стасу? Нине? Бред какой-то. Бобу — кем бишь он ей приходится? Пардон, приходился… Как он тогда сказал? Седьмая вода на киселе? И это его раздражение по поводу «неподходящего объекта» для чувств… Массаракш!

Будем холодны настолько, что айсберги Антарктиды позавидуют, и начнем. С чего? Со способа, вероятно. Исходя из… как это называется? из положения тела и — очень важно — из действий Германа, единственное, что тут может иметь место быть — отравление. Так… Стакан, чашка, кофейник…

Кофейник! Кофейник, из которого не выпили ни Герман, ни Ольга, ни Кристина — ни Кристина! — ни я. Та-ак... Старые песни на новый лад.

А если нет? Может, все-таки что-то другое? Какие-нибудь таблетки возле кровати или тот самый гранатовый сок... Э нет! В комнату я заглянула сразу после Германа, то есть увидела то же, что и он. Никаких таблеток там точно не было. Тупица! — рявкнул внутренний голос. — Да хоть бы там мешок таблеток лежал! Ты ведь уже решила, что это не может быть самоубийство, так чего на месте крутишься? Ждешь, по кому еще убийца «промахнется»?

Действительно. Да, в аварии пострадала тоже Вика.

Ага! — ехидно вклинился внутренний голос. — А ингалятор?

Нет, хочешь не хочешь, а придется признать, что целью каждый раз была Кристина, и сейчас дело в том самом кофейнике— только ленивый мог не заметить, что именно она и именно из этого чертова кофейника пьет каждое утро.

Злодеем может быть… Да кто угодно. Кроме… Так… Борис Наумович в больнице, отпадает. Хотя я ведь не знаю, когда он туда вернулся. Если вечером, после нашего чаепития, то все в порядке. А что, если утром? Тогда мог бы.

Светочки вчера не было, отпадает. Хотя могла ведь и забежать на пять минут.

Стас… Я покосилась на угрюмый профиль. Было бы логичнее, если бы он так помрачнел после аварии — как же, такое подозрение в непрофессионализме! Ан нет! После аварии он ходил… ну да, огорченный, но обычный, в общем. А сейчас — черный. Как будто ему не только смертный приговор зачитали, но уже и к плахе подвели. Доступ к кофейнику у него, впрочем, был — каждое утро на кухню завтракать заходит.

Равно как и Боб, впрочем. Но как-то это… маловероятно.

Зинаида Михайловна обыкновенно тоже завтракает на кухне, с Ниной. Полностью исключить нельзя и ее.

У Нины была прекрасная возможность налить в кофейник все, что угодно — но она не могла быть уверена, что «это» попадет лишь к Кристине. Или могла? Для этого нужно было оказаться «наедине» с кофейником в тот момент, когда и Герман, и Ольга, и вообще все, кроме Кристины, уже разбежались по своим делам. Теоретически возможно, практически сомнительно. Кстати, то же самое относится и к Зинаиде Михайловне, и к Бобу, и тем более к Стасу.

Легче всего приправить кофе — уже в столовой — могла бы Ольга. Или Герман. Поскольку и она, и он от кофе отказались. В мозгу мелькнула какая-то смутная догадка. Как рыбка — мелькнула, плеснула хвостиком и исчезла. Я даже не успела осознать, с чем или кем эта догадка была связана. Погоди-погоди. Вспомни всех, кто появлялся — или мог появляться возле злополучного кофейника. Нет, дело не только в этом, не только, не только…

Герман! Вот что мне не дает покоя — его странное поведение в комнате Вики. Про «путешествие» кофейника он знать не может, значит, не может и предположить, что Вика погибла по ошибке. В таком раскладе он должен — железно — кого-то в этой смерти подозревать, и этот подозреваемый должен быть ему дорог. Потому что все манипуляции с якобы предсмертной запиской дают один-единственный результат — этот самый «кто-то» выводится из-под удара, в смысле, из-под подозрения. Ибо если самоубийство — какие могут быть подозрения.

Нет, ребята, куда-то я не туда забрела, не в том направлении думаю. Ни у кого не было никаких оснований желать Викиной смерти — и кому, как не Герману, это знать. Значит, он никого не может в этом подозревать, тем более прикрывать. Полный абсурд. Если только… Он мог вычислить, что смерть Вики — случайность. Или все-таки не мог?

Наверное, у меня окончательно съехала не только крыша, но и чердак заодно с верхними этажами. Потому что вывод, в который я уткнулась, выглядел абсурднее четырехугольного треугольника. Или нет?

Нежный муж пытается убить свою горячо любимую жену? В конце концов, как правило, так и бывает: жен по большей части убивают именно мужья, а мужей, естественно, жены. Как в том анекдоте: «После женитьбы жизнь моя превратилась в сущее наслаждение. Прихожу вечером домой, а там мое сокровище. Целует, ужин мне готовит и щебечет, щебечет... Щебечет... Щебечет, черт бы ее взял!»

Можно придумать сюжет и покруче. К примеру, не было никакой такой любви с первого взгляда. Просто Кристина когда-то сильно обидела кого-то из друзей Германа — неважно, какого пола. Так сильно обидела, что он затаил ненависть на всю оставшуюся жизнь. И женился специально — чтобы устроить обидчице большое-пребольшое веселье, чем теперь и занимается.