У страха глаза велики

Замечательно! — подытожил внутренний голос. — Такой, видите ли, самоотверженный друг, по совместительству — неукротимый мститель. В роли работодателя он, конечно, не мог устроить девушке «веселую жизнь», непременно понадобилось жениться. И еще Маргариту Львовну зачем-то в дом притащил. И, кстати, когда это Кристина могла успеть кому-то там из Германовских друзей насолить? Лет-то ей не особо много. Ох, Маргарита свет Львовна, тебе бы сценарии для мексиканских сериалов сочинять.

Ну да, внутренний голос у меня ехидный донельзя. И прав всегда, вот ужас-то. Но ведь хорошо оно в книжках получается, удобно — постороннего сыщика расследуемая ситуация лично не касается, поэтому никаких таких эмоций.

Или я все-таки чего-то не знаю? Раскладываю пасьянс, а в колоде короля червей не хватает. Или дамы. И я еще удивляюсь — почему это пасьянс никак не сходится.

В редакции, к счастью, мое длительное отсутствие прошло почти незамеченным. Ни катаклизмов, ни даже просто неприятностей не случилось. На втором, пустующем столе в моей комнате спал Славик, один из наших репортеров. Все как обычно.

Ольгу я усадила с пачкой каких-то журналов, а сама принялась изображать рабочий энтузиазм. Надо же заняться хоть чем-то в те несколько часов, что нам придется провести в этих, уже родных для меня стенах.

На моем столе обнаружилось всего три сообщения о «пропущенных» телефонных звонках, причем два пустяковых, не требующих не только ответа, но даже минутного внимания. Третий звонок был от Марии Степановны из Приреченска. Номера телефона она, однако, не оставила, пришлось минут десять потратить на поиски.

— Вы интересовались, не знаю ли я, где Кристина сейчас, а тут так странно получилось, я подумала, что вам это может быть нужно…

— Что-то случилось?

— Да пустяк, но… Мне неловко вас было беспокоить, но все-таки…

— Мария Степановна, очень хорошо, что вы позвонили, никакого беспокойства, наоборот, спасибо…

— Это все, наверное, неважно, но вы спрашивали…

— Что произошло? — это, конечно, прозвучало грубовато, но я, честное слово, уже начала терять терпение. Сколько можно реверансы реверансить? Я же перезвонила, значит, ни о каком «неловко беспокоить» речи не идет, правда? Некоторые люди бывают уж до того вежливы, что лучше бы грубили.

К счастью, моя резкость заставила Марию Степановну свернуть ритуальные танцы и приступить к делу:

— Я на днях ездила в Город, и знаете — бывают же такие совпадения — буквально столкнулась с Кристиной.

— Где?

— Она с каким-то мужчиной, она его Германом называла, входила в ресторан. В центре, с таким странным названием — «У капитана».

— Да, знаю, есть такой. А мужчина, он как выглядел?

— Такой импозантный, постарше Кристины, уже седина пробивается, у брюнетов это очень заметно. Худощавый, одет великолепно. И Кристина тоже — как с картинки.

— Это точно она была? Вы с ней разговаривали?

— Да нет, я попыталась поздороваться, но она так, знаете, кивнула небрежно, как будто мы еле знакомы, я и отошла. Я не обижаюсь, вы не подумайте, ей, наверное, неприятно вспоминать и детский дом, и вообще все, что раньше было. Раз сейчас все хорошо…

— Но это точно была Кристина?

— А как же! — обиделась Мария Степановна. — Уж своих-то воспитанников я в каком угодно виде узнаю!

Еще раз поблагодарив, я повесила трубку. Значит, мои дурацкие сомнения и впрямь дурацкие, «Кристина вчера» и «Кристина сегодня» — одна и та же Кристина.

36.

Угощайтесь, господа послы, отменная водочка — царская!

Иван IV

Похороны Вики ничем не отличались от других похорон, на которых я в течение жизни имела несчастье присутствовать. Никто не забился в истерике, издавая душераздирающие вопли «это я (или — ты) ее убил!» Никто не бросился на бледную испуганную Кристину с криком: «Это была твоя смерть!» Только на лице Бориса свет Михайловича я заметила какое-то странное застывшее выражение. Казалось, он напряженно наблюдает за присутствующими, ловя малейшее движение. Вот только что он хотел увидеть?

Три дня я пыталась поговорить с Германом, но он только отмахивался — погоди, мол, потерпи, не до тебя, все потом. Что — потом?! Черт бы его побрал!

Дом затих. Каждый молчком занимался своими делами, не проявляя большого стремления пообщаться с ближним. Впрочем, они и раньше не проявляли.

Значит, болиголов… Которым Сократа отравили. В исторических источниках, правда, фигурирует цикута, она же вех, она же водяной болиголов. Но цикута вызывает судороги, тошноту, сильные боли — так что, если верить Платоновскому описанию, не цикута там была, а именно болиголов: тяжелеют и отнимаются ноги, и постепенно холод поднимается до сердца.

Народная медицина использует болиголов не то при ревматизме, не то при артритах — в общем, для лечения суставов. Наружно, конечно.

Пустой пузырек с ярко-красной наклейкой — такими Ядвига метит опасные препараты — обнаружили у Вики под кроватью. Содержимое флакончика, похоже, целиком перекочевало в тот самый кофейник. Чистое самоубийство, короче говоря. Депрессия после потери мужа и ожидаемого ребенка, доступность яда — и вуаля! Предсмертная записка прилагается.

Якобы предсмертная — вот в чем фокус-то. Но кто об этом «якобы» знает, кроме меня? Герман, разумеется. Ибо сам же и выложил на общее обозрение наиболее убедительный вариант. Чтобы уж никаких сомнений не оставалось — самоубийство.

— Ну ты же понимаешь, что никаких других вариантов даже не рассматривалось! Все очевидно. Записка — так, завершающий штрих. Да не подпрыгивай, я просто видел, как ты подглядывала, когда… ну в комнате у Вики. Ты, кстати, ни с кем своими наблюдениями не поделилась?

Я автоматически покачала головой. Ой, идиотка! Ты что, не знаешь, что делают с нежеланными свидетелями?

— Ну да, я так и думал. И не говори. Маме и в голову не приходит, что это не самоубийство. Если до нее дойдет — не переживет.

Впрочем, нет. Если Злодей — Герман (с черт его поймет какими мотивами), зачем я ему тут понадобилась? Достаточно выставить меня из дома или уж для гарантии тоже грохнуть — но не обсуждать тонкости развития ситуации. И ведь продолжает настаивать, чтобы я оставалась. Бессмысленно.

— А ты как догадался?

— Да уж догадался. Если верить Ядвиге — а она не хуже любой лаборатории — отрава была в кофейнике. Он полный был?

— Ну да.

— Значит, она выпила чашки три, а то и все четыре этой, прости, смеси. Для самоубийства, согласись, довольно странно. Это раз. Я, Риточка, Вику знаю... — Герман осекся, глубоко вздохнул и продолжал, — …знал, как облупленную. Прошла там депрессия или нет — дело темное, психология, в общем. Но не стала бы она кофе в кофейник наливать, не по ней эти церемонии, взяла бы джезву. Вот готовый взять, если уже кто-то перелил, — другое дело. Это два. Уезжая в контору, я Кристину оставил в обществе этого самого кофейника. Причем пить она так и не стала. Это три. Ты, а за тобой — Вика спустились примерно через час.

— Герман... — осторожно проговорила я. — А не лучше бы Кристину сейчас отправить куда-нибудь? В Париж, в Токио, да мало ли? На месяц, на два? На полгода, если нужно?

Он покачал опущенной головой — точь-в-точь бык на корриде.

— А потом все начнется опять? Нет.

— Или все-таки охрану, или…

— Нет, я уже сказал, что это не обсуждается.

Поглядите, какой Людовик! Государство — это я.

— Не боишься?

Герман посмотрел на меня устало и спросил:

— Как ты думаешь, Рита, если бы я был способен шарахаться от угроз, как балерина от пьяного травматолога — смог бы я занять то положение, которое занимаю сейчас?

Да, свернуть этот танк с выбранного пути мне явно не под силу. А освободить меня от данного слова может только он. Всегда любила принципиальных людей…

— Нельзя же рассчитывать, что в следующий раз он опять промахнется.

— Промахнется — не промахнется... Ты издеваешься? Знаешь ли, у меня не так много родственников, чтобы позволить их убивать.

— Герман… А если это не случайности?

— Что?!

— Понимаешь, он все время промахивается. Как дурак. Но сами-то способы… Все очень изобретательно. И аккуратно. Не идиот придумывал.

— То есть?

— Ну... Как на корриде. Убийство быка само по себе не очень и важно. Главное — сделать все по правилам, чтобы спектакль выглядел...

— Я понял. Главное — эстетика процесса, а не результат.

— Примерно. Только я уже не уверена, что мы правильно видим результат. Кристина — не цель, а средство. Он в тебя целится. Но тебя ведь личной опасностью не напугаешь? А вот потерять Кристину ты боишься больше всего на свете. Да и прочие тебе — не чужие. Вот он и «промахивается» — чтобы ты как следует прочувствовал. А сам в это время наблюдает, как тебя трясет.

— Значит, ты думаешь, что это все-таки посторонний?

— Не исключаю, во всяком случае, — я не стала пояснять, что «посторонний» — понятие относительное.

— Знаешь, — покачал головой Герман, — я, конечно, не ангел, я даже могу представить, что кому-то хочется меня убить. Но чтобы кто-то ненавидел меня до такой степени… Это уже что-то запредельное, в голове не укладывается.

Я не добавила того, что вертелось у меня на кончике языка — еще страшнее ждать, кто будет следующим. Нейрофизиологи утверждают, что мышление мужчин и женщин отличается принципиально, поскольку у женщин могут одновременно работать оба полушария, а у мужчин — только по очереди. Подумаешь, переживания! Они в том полушарии, а соображалка в этом. И невзирая на эмоциональное торнадо, крутится и щелкает в режиме счетной машины — один плюс три, плюс восемь, а если минус, а корень извлечь, а в зеленый цвет покрасить… Обычно в результате появляются всякие идеи — что делать с давящей ситуацией помимо дурацкого ее пережевывания.

— Герман, а если попробовать отвести удар?

37.

И — вечный бой! Покой нам только снится!

Кремлевские куранты

Крику было много.

Хорошо звучит, хотя справедливости ради следовало бы уточнить, что крику не было совсем. Просто открытая со всех сторон терраса — не лучшее место для семейных разборок.

Притаившись в холле, я прислушивалась к гневным нападкам Германа и робким ответным репликам Кристины — и боялась так, словно страх — это какое-то занятие. Все решено, ничего уже не изменить, остается только бояться. Если у Злодея нормально работают мозги — а судя по всему, мозги у него в полном порядке — он может сообразить, что устраивать семейную сцену так, чтобы ее свидетелем мог стать каждый любопытный — совсем не в духе Германа.

При обсуждении мы с ним эту опасность учитывали, но решили, что придется смириться — прочие варианты были слишком сложны.

Черт, черт, черт! Вдруг Злодей все же догадается, что его ловят — и что будет после этого?

Вскоре стало ясно, что подслушиваю не только я. В проеме одной из ведущих в холл дверей,, застыла Светочка. Сперва жадно прислушивалась к происходящему, потом, когда супруги разошлись в разные стороны, вдруг воровато оглянулась, достала из кармана темный флакончик, отвинтила пробочку и капнула немного в чашку, которую Герман в пылу ссоры оставил на столике. Спрятала флакончик. Еще раз огляделась. И исчезла.

Та-ак… Ребята, это уже фарс какой-то. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Изощренно-изобретательный Злодей — Светочка? Которая, кажется, и говорить-то не умеет, а думает спинным мозгом — за полным отсутствием головного?

Ладно, предположим, что мозги в этой вульгарно-очаровательной головке все-таки есть. Хотя подливать что-то в забытую чашку — по-моему, глупость несусветная. Где гарантия, что допьет тот, кто нужно?

И главное — зачем Светочке травить Германа? Она же его вроде бы соблазнить пытается. Безуспешно, правда, но все-таки…

Бережно ухватив чашку, я помчалась в башню к Ядвиге. Она, похоже, ничуть не удивилась. Понюхала содержимое, попробовала капельку на язык и усмехнулась:

— Светочкина работа?

— Ну… да, — опешила я.

После нескольких загадочных манипуляций Ядвига сообщила результат: любисток, заманиха и кровь.

— Возможно, еще розмарин и повилика, но утверждать не возьмусь. А кровь наверняка ее собственная, не пугайся. В общем, обычное приворотное зелье.

38.

Постой, паровоз! Не стучите, колеса!

Анна Каренина

— Кому нужны месячные?.. — сурово поинтересовался водитель. Автобус замер, переваривая услышанное. Я ездила этим маршрутом регулярно и знала, что за этим малоприличным заявлением последует. Действительно, через полминуты шофер закончил двусмысленную фразу вполне обыденно:

— …на июль, — далее последовал трудно передаваемый смешок не то хмыканье.

Кажется, его зовут Валерой. Отработав привычный «номер», он продолжил весело общаться с публикой, которой, несмотря на поздний час, было довольно много.

— Дорогуша, зайди уже целиком, — обратился он к какой-то медлительной даме, задержавшейся в дверях. — Простудишься.

Замечание было на редкость своевременным — ночь, спустившаяся на Город, не особенно охладила атмосферу. Раскаленные за день дома и асфальт теперь отдавали накопленный жар, и слабый ветерок, зашевеливший к вечеру листву, почти не облегчал жизни. Очень хотелось в море. Или хотя бы в душ. Покинув автобус, я на мгновение почувствовала себя лучше, но, увы, именно что на мгновение. Мечта о воде превратилась уже в навязчивую идею.

Балда я все-таки. Надо было позвонить и вызвать Стаса, а мне, видите ли, все неудобно. Это шевелиться в такую жару неудобно!

От автобусной остановки до КПП — так Герман и прочие обитатели дома называли будочку на въезде в «поселок» — можно пройти двумя дорогами. Одна, асфальтированная и освещенная, для тех, кто двигается на колесах. Пешеходная, чуть не вдвое короче, пересекает некое подобие парка. Фонарей в «парке» аж полдюжины: два на входе, остальные прячутся меж кустами и деревьями. Причем без какой бы то ни было логики.

Конечно, разумнее идти по хорошо освещенному асфальту. Но так хочется побыстрее…

Я не боюсь темноты. Никогда не боялась. Даже когда подсознание, доставшееся нам от неизвестно каких предков, пугает смутными — и потому еще более ужасными — образами непредставимых хищников, готовых броситься на тебя из тьмы и… Даже тогда мой ненаглядный внутренний голос мягко и спокойно внушает, что кошмары — лишь порождение мозга, что подобные страхи испытывает большая часть человеческих существ, причем безо всяких на то оснований. Если не считать основанием недоказанную генетическую память пра-пра— пра… еще бог знает сколько пра-прадедушки, которого миллион лет назад чуть не сожрал саблезубый тигр. Такой прадедушка найдется, вероятно, у каждого жителя Земли, вот и шарахаемся теперь от темных кустов.

Но иррациональный страх темноты — это одно, а элементарная осторожность — совсем даже другое. Неподалеку от охраняемого поселка стоит микрорайон, ласково именуемый «Снежинка». Назвали-то его так лет двадцать-тридцать назад, после строительства, за радиальную планировку. Но название оказалось, увы, вполне пророческим. Если вспомнить — что именно зовется на сленге «снегом», нетрудно догадаться, что гадюшник в микрорайоне еще тот. Конечно, не каждый его житель — наркоман. И даже не каждый десятый. Но даже если один из ста, все равно приятного мало. Лучше бы обойти…

А, к дьявола лысого прабабушке! Под душ хочу, и побыстрей. Наркоши все тормознутые, убегу, если что.

Где-то в середине «парка» плеск листвы показался мне каким-то… не очень лиственным. Я замедлила шаг и удвоила внимание. Вообще-то я неплохо вижу в темноте, но не в новолуние же…

Через несколько шагов я заметила справа и впереди светлое пятно. Еще шаг. Еще один.

Екарный бабай! Золотистые волосы, неповторимый, великолепно различимый — даже в полной тьме — костюм а-ля марсельский матрос… Если бы я не слышала собственными ушами, что костюмчик Кристины сменил хозяйку — я поклялась бы, что у дороги лежит именно она. Массаракш! Рассыпавшиеся волосы закрывали лицо, пришлось опуститься на колени — точнее, просто упасть, ноги не держали. Дрожащей рукой я отвела спутанные локоны…

Ольга. Собственно, сомнений в том у меня не было с того момента, как я опознала костюм.

Жутковатым холодом обдала мысль — а если бы я пошла по автомобильной дороге?..

Ольгино лицо в темноте казалось неправдоподобно белым, на губах вздулся кровавый пузырь, лопнул, начал вздуваться следующий…

Очень захотелось проснуться, но ледяная половинка мозга любезно сообщила, что, если появляются пузыри, значит, девушка дышит. Пока еще дышит. Те же пузыри неоспоримо свидетельствуют о ранении легкого, так что перевязывать ее неспециалисту — то есть мне — бессмысленно. Кровотечение в первую очередь внутреннее, толку от перевязки, как от прошлогоднего снега. Тут специалисты нужны. Квалифицированные.

Мобильника у меня пока еще нет. У Ольги вроде бы есть, но сумочки вокруг не видно. Весу в Ольге примерно столько же, сколько во мне, значит, тащить я ее буду не меньше получаса. Да и можно ли ее двигать с раной в легком? С другой стороны… Бегом до КПП полторы минуты. Правда, днем…

Я уложилась в минуту.

«Скорая» подъехала к дому Шелестов одновременно с машиной, на которой мы привезли Ольгу. Рана сама по себе не была смертельной — нож скользнул по ребрам и зацепил легкое лишь слегка — но крови девушка потеряла порядочно. Если бы я выбрала цивилизованную освещенную трассу, кровотечение убило бы Ольгу за три-четыре часа.

Везти ее в больницу Герман не позволил. Хотя, по-моему, в больнице было бы безопаснее.

Я скрылась в свою комнату, уткнулась в спинку кресла и начала молотить по ней кулаком. Ну сколько можно?!! Черт побери! Я Кристине зла не желаю, но жертве, на которую охотятся, не грех бы — дабы не подвергать опасности окружающих — уже оказаться убитой. Хотя бы для того, чтобы после этого безутешные близкие могли вычислить убийцу, не опасаясь за свою жизнь.

И «ссора» почему-то не сработала. Плохо было сыграно или кто-то нас подслушал? Или все-таки основная цель — сам Герман, а остальные жертвы — лишь средство максимально испортить ему жизнь? Кто был целью сегодняшнего нападения — сама Ольга или опять Кристина? Чертов костюм настолько своеобразен, что перепутать двух блондинок одного роста, тем более в такой темноте можно запросто.

Впрочем, все-таки — нет. Если бы Злодей «сжимал кольцо» вокруг Германа, письма должны были быть совсем другими. Что-нибудь вроде «ты потеряешь все, что любишь». Конечно, угрозы можно направлять и в «самое дорогое» — в Кристину. Хотя бы затем, что юную девушку легче напугать, а значит, и муж будет больше нервничать. Но тогда угрозы должны быть не на тему «убирайся отсюда», а «ты скоро умрешь» — расплывчато и оттого особенно страшно.

Так что, пожалуй, в центре «сжимающегося кольца» все-таки Кристина.

Когда же все это кончится? Или Злодей, охотясь на нее, постепенно поубивает большую часть клана Шелестов, и выбирать останется — всего из ничего?

Осторожный опрос обитателей дома и в этот раз не принес никаких результатов. Да, когда мы привезли Ольгу, все были на месте. Но — с пятью выходами, знаете ли, нет проблем исчезнуть из дома незаметно. Времени у Злодея было более чем достаточно: я наткнулась на Ольгу как минимум через полчаса после нападения. Если же нападавший был со стороны, он вполне успел бы, как сказал классик, «добежать до канадской границы». Ну то есть — переместиться хоть на другой конец города.

Вызванные поселковой охраной представители власти — то бишь милиция — нимало не сомневались: нападение было совершено очередным отморозком из «Снежинки». Покрутились, покачали головами — мол, мы, конечно, поищем, но вы же сами понимаете. Тем более, что все, в общем, «обошлось», пострадавшая вне опасности, радуйтесь и, по выражению уже другого классика, «остерегайтесь торфяных болот, особенно ночью, когда силы зла властвуют безраздельно».

Разубеждать «представителей» мы не стали. Наверное, Герман мог бы на них надавить или денег посулить, но особого смысла в этом не было. Тем более, что исполнителем действительно мог быть один из местных наркош — Злодей вполне мог за скромную мзду нанять любого из них.

Хотя стал бы Злодей доверяться «наемнику» — тот еще вопрос.

Утром Герман дал мне возможность поговорить с Ольгой.

— Оленька, ты говорила кому-нибудь, что Кристина подарила тебе костюм?

Она слабо качнула головой. Движение было настолько неопределенным, что могло значить все, что угодно: и «нет», и «да», и даже «не знаю».

— Оля, тебе тяжело сейчас двигаться, я понимаю. Не надо пытаться кивать, лучше моргни. Если говорила — один раз, нет — два раза. Попробуй.

Ольга долго смотрела на меня — как будто не видела. Или видела что-то свое. Потом медленно моргнула, даже не моргнула, просто опустила ресницы. Секунд через пять — мне они показались двумя часами — ресницы поднялись… и после такой же паузы снова опустились. Та-ак…

— Значит, не говорила?

Так и не дождавшись движения ресниц, я переспросила:

— Или не помнишь?

Медленно, с раздумьем — дважды: не помню. Ладно, попробуем в лоб:

— Если придется, ты сможешь узнать нападавшего? Если да, моргни один раз, нет — дважды.

Ресницы опустились сразу и сразу же поднялись. Но не успела я сформулировать следующий вопрос, как движение повторилось.

— Оля, давай попробуем еще раз. Ты видела нападавшего?

На этот раз два моргания последовали почти подряд. Очень интересно. Судя по расположению раны, напали спереди, то есть хоть что-то она должна была увидеть.

— Сможешь опознать?

Два моргания сразу и без паузы.

Она соврала. Нет, нет, не был, не участвовал, не знаю, не видела, оставьте меня в покое.

И что это значит? Видела, но не разглядела? Видела и может опознать, но совершенно не желает об этом говорить? Или… Да нет, чушь собачья, занесло меня… Скорее всего — не хочет говорить, кого именно узнала.

А это значит, что она кого-то покрывает, так? То есть там был человек, который ей близок и дорог, так?

Может ли это быть кто-то из, к примеру, сокурсников? Теоретически да, но постоянного мальчика у нее нет, значит, куда вероятнее кто-то из домашних — бабка, дядя… отец, черт бы его побрал! Герман — единственный человек, которого Ольга не выдала бы ни в каком случае. Папочка!

Поделившись своими сомнениями с Бобом, я получила совершенно неожиданный комментарий:

— Усложняешь. По-твоему, она молчит, потому что кого-то прикрывает. Может, все проще? Самостоятельная вы очень, мадам, а Ольга ребенок еще, не забывай.

— Ничего себе ребенок!

— Она ведь привыкла, что она в доме младшая и все к ней, как к дитяти неразумному, относятся. Тогда какой смысл говорить, кого ты видела — все равно не поверят, скажут, со страху показалось или, хуже того, наговариваешь со зла.

Мысль была неожиданная, но очень похожая на правду. В сущности, Ольга ведь лишь внешне выглядела взрослой и самостоятельной. А на самом деле? Достаточно вспомнить, как она с преподавательницей не могла справиться! Точнее ведь — не хотела. Как это я буду против взрослого человека…

Да… И убедить ее в обратном вряд ли удастся.

Но почему Боб ничуть не удивился? Как будто был заранее уверен, что во-первых, Ольга кого-то узнала, во-вторых, никому и ничего она об этом не скажет.

39.

Легко на сердце от песни веселой!

Соловей-Разбойник

Господи, кто?

Боб? Зинаида Михайловна? Ядвига Леонтьевна? Светочка?

Нина? Двадцать лет спустя пополам с графом Монте-Кристо? А если и вправду Стас... Не мерещится же мне, в самом-то деле! Может ли женщина двадцать лет ждать и готовиться к восстановлению попранной справедливости?

Стас? Если он знает о прошлых отношениях Нины и Германа — может ли он начать мстить? От матери он далек, как Антарктида от Китая, по крайней мере внешне, но все же… А если он знает — или хотя бы догадывается — что и он тут не последний? Ведь ему достаточно лишь поглядеть в зеркало и улыбнуться. Даже я могла бы догадаться куда раньше.

Сам Герман? Ну бред вообще. Зачем?

Или даже… Ольга? Что, если ее равнодушие к матери — не более, чем игра? И добрые отношения с Кристиной — тоже? И отец значит для нее гораздо больше, чем это можно предположить из наблюдений? Дурацкие «письма», разорванная цепочка — это так по-детски. И разлитый шампунь — тоже. На все остальное у нее вполне хватило бы и соображалки, и чисто физических возможностей. Удар ножом может быть попыткой отвести от себя подозрения. Правда, попытка вышла очень уж основательная. Но ведь недооценивать опасность — это тоже так по-детски…

Н-да. Ни алиби, ни, наоборот, улик, хоть завалящих каких-нибудь, нет ни у кого из обитателей дома ни по одному из «эпизодов». Зато мотивов — на любой вкус.

Черт! Опять я прихожу к тому же самому. Остынь, Маргарита Львовна, жизнь — не детективный роман.

Пытаясь сложить два и два, чтобы получить не сапоги всмятку, а хотя бы семнадцать, я забилась в дальний угол сада и по давней привычке начала выкладывать из подручных материалов для себя самой загадочные схемы.

Путаница веточек, листьев и травяных стеблей пестрела в глазах и даже, кажется, двигалась — так шевелится слой сосновых иголок, устилающих холм муравейника. Конечно, моя «плетенка» и не думала двигаться — с чего бы, горячий воздух стоял плотно и неподвижно. Но слишком много было линий и изгибов, так что эта избыточность оживляла путаницу; и сплетение мусора необъяснимым образом обретало смысл — точно травяные изломы становились буквами и складывались в слова. И еще что-то напоминала эта сетка, на что-то она была похожа, на что-то однажды виденное. Глаза слезились от напряжения — вот-вот, еще мгновение, и бессмысленную вязь можно будет прочесть. Не хватало пустяка, крошки, искры — как некоторым реакциям нужна капелька катализатора. Капелька — и все встанет на свои места, и солидный краснокирпичный дом вдруг и бесповоротно окрасится в желтое... Схватили, в желтый дом, и на цепь посадили... Потому что непрочитанный, но угадываемый верхним чутьем смысл был столь же страшен, сколь и безумен.

Не то из дома, не то с другого конца сада донесся пронзительный женский крик.

Вскочив, я развалила с таким трудом сложенный узор, смешала и разбросала составлявшие его травинки и веточки...

Зрелища, представшего передо мной, когда я добежала до гаража, хватило бы, чтобы обеспечить ночными кошмарами добрую дюжину людей на полгода вперед. Капот новенькой кристининой машины был смят, и под его изломами, на железных внутренностях лежал… лежало…

О том, что это Стас, я догадалась лишь потому, что утром видела его именно в этой футболке. Вместо головы и плеч виднелось что-то большое, железное, с углами… господи! Тут не то что закричать, тут бы в обморок свалиться куда-нибудь в угол, чтобы ничего, чтобы никого, чтобы совсем…

Ближайший угол, однако, был занят: там, поджав коленки к груди, свернувшись в маленький клубочек, сидела Кристина и, обхватив себя руками, пыталась унять дрожь. Правда, без особого успеха.

— Я… он… я не хотела…

В дверях гаража появились Герман, Боб и Нина. Герман и Боб схватились за «железное с углами» — ящик — он весил, наверное, килограммов двести или по меньшей мере сто. Нина застыла в дверях, прислонившись к косяку. Кровь в одну секунду отлила от ее лица, превращая его в гипсовую маску. Я испугалась, что она сейчас потеряет сознание и даже шагнула ближе, чтобы подхватить, но этого не потребовалось. Сохраняя ту же каменную неподвижность, Нина охватила взглядом все помещение гаража: меня, Кристину, тело Стаса… Медленно-медленно выпрямилась, повернулась и со скоростью черепахи двинулась в сторону дома.

Та-ак. Ну, Нина предпочитает справляться с потрясениями без посторонней помощи, Стасу уже ничем вообще не поможешь, чтобы это понять, не надо быть медиком, достаточно быть зрячим. Как они там формулируют? Состояние, несовместимое с жизнью.

И тут на аллее, ведущей к дому, показалась Света. Завидев скопление публики, она мгновенно забыла о своих планах (если они у нее были) и свернула к месту событий. Вопль, который она издала, заглянув в дверь, наверняка сорвал охоту папуасам Новой Гвинеи и вызвал небольшое цунами в районе Японских островов.

На Нину этот вопль не произвел ни малейшего впечатления. Она не то что не обернулась — даже не вздрогнула, и скорость ее движения не изменилась ни на йоту. Зато Кристина еще глубже вжалась в собственные колени и начала дрожать еще сильнее.

Я как-то сразу решила, что существо, которое умеет издавать звуки, способные напугать стадо слонов, вряд ли нуждается в чьем-то попечении. А вот Кристина выглядела и чувствовала себя, мягко говоря, не лучшим образом. Напрягшись, я подняла ее на ноги и повела, почти потащила к дому.

Через полчаса, заставив Кристину выпить чуть не полстакана коньяку и столовую ложку валерьянки, я все-таки добилась от нее более-менее внятного изложения событий.

Началось с того, что новенькая машина не пожелала заводиться. Кристина попросила Стаса посмотреть, в чем дело. Дожидаясь, пока он обнаружит и устранит неисправность, Кристина решила присесть на скамеечку, пристроенную в дальнем углу. Обходя машину, она запнулась за какую-то веревку и… Скрежет, грохот падения… Дальше она толком не помнит, все как-то смешалось. Наверное, она закричала, раз я слышала крик, но сама этого крика не заметила и не запомнила. Быть может, она даже на какой-то краткий момент потеряла сознание, потому что как очутилась на полу — тоже не помнит.

40.

Нет ничего быстрее мысли. Нет ничего медленнее думы.

Тарас Шевченко (вероятно)

— Ну, и зачем ты меня сюда притащил? — возмущению моему не было предела. Да и кто бы мог сохранить в такой ситуации спокойствие — хватают тебя, ведут, я даже сказала бы волокут куда-то и при этом не дают сказать не слова, только подгоняют. На протяжении тех минут, которые потребовались нам, чтобы дойти — или правильнее сказать «добежать» — до набережной и отыскать там свободную лавочку, я только и слышала «давай не останавливайся». Почему я действительно не остановилась, не сбежала куда-нибудь в сторону, не осталась в доме, наконец? А вот потому. Меня просто затопила исходящая от Боба уверенность в том, что все совершаемые действия абсолютно необходимы. Это нынче такая редкость…

Усадив меня, Боб принес от ближайшей стойки — летом они натыканы вдоль всей набережной через каждые десять метров — кофе, коньяк и минералку, после чего заявил, что готов слушать меня со всей мыслимой для него внимательностью. Спросить хотелось обо всем сразу и, запутавшись, я ограничилась вопросом, приведенным выше — не слишком оригинальным, но более-менее… м-м… всеобщим, что ли? Ответ был дан в привычном уже для меня стиле Бориса свет Михайловича — все сказать и не сообщить при этом практически никакой новой информации:

— Немец попросил. Потому что нечего там сейчас делать. Я ведь тоже ушел, ты не заметила? Если понадобятся твои показания как свидетеля — хотя чему ты, собственно, свидетель? — успеют допросить. Потом. Хотя, по-моему, не понадобятся. Нормальный несчастный случай. Веревку я убрал, так что все в порядке, если какие следы от нее и остались, так мало ли чего там в гараже где навалено.

— Какую веревку? — тупо переспросила я.

Мой собеседник тяжко вздохнул. Но взялся за гуж — не говори, что маникюр мешает. Сам изъявил готовность отвечать на мои вопросы, не под дулом пистолета. Тем более, что и пистолета никакого у меня нет.

— Подробности, как у вас говорят, не для печати, тем более не для официальных лиц, — он выжидающе посмотрел на меня и дождавшись кивка, означавшего, что я приняла предложенные правила, продолжил. — Ту самую, радость моя, за которую Кристиночке вздумалось потянуть. Неужели она тебе не рассказала?

Про веревку я помнила. Но, воля ваша, разве за время этой дурацкой гонки по набережной у меня была хоть какая-то возможность сообразить — что, собственно, произошло в гараже? Кристина зацепила какую-то веревку, после чего на Стаса упало нечто тяжелое… И?

Вероятно, озадаченность, нарисованная на моей физиономии, граничила с полным обалдением, так что Боб, видимо, меня пожалел и, вопреки обыкновению, начал объяснять:

— Веревка была очень грамотно зацеплена за связку двух старых аккумуляторных блоков — стояла эта конструкция на самом краешке верхней гаражной полки. Только дунь — и упадет. А с другой стороны веревочка цеплялась за новенькую машинку Кристины. Так что любой, севший за ее руль и решивший выехать из гаража, получил бы этой самой связкой аккурат в крышу над водительским сиденьем. Я, конечно, не спец по автозапчастям, могу туда-сюда ошибиться, но блок весит, сколько мне помнится, килограммов восемьдесят. Высота там почти три метра. А корпус современного автомобиля, как ты понимаешь, далеко не танковая броня. Я, признаться, не видел эту конструкцию до того, как она сработала, но веревочка была завязана грамотно, чем-то вроде шлюпочного узла, точнее, парочки таких узлов — в статике держит мертво, а только потяни, тяжелая штука падает, веревочка соскальзывает вниз и — мало ли что там валяется. Кто же знал, что Кристиночке вздумается за кончик потянуть. Вопросы будут?

— Значит, если бы она не споткнулась о веревку, эта груда железа…

— Ну, там далеко не только железо, иначе оно бы столько не весило.

— Не придирайся к формулировкам. Значит, если бы веревка не попалась Кристине под ноги, все это грохнулось бы на голову ей самой?

— Вероятно, — безразлично пожал плечами Борис свет Михайлович. Добрый он все-таки…

Укладывала полученную информацию в голове я долго. Боб успел за это время принести еще кофе и коньяку — вероятно, вид у меня был, как в рекламе чудо-витаминов, кадр «до приема», — потом помог какому-то юному спортсмену вернуть на место отлетевшее от скейта колесико, поинтересовался, не пожелаю ли я чего-нибудь съесть, я не пожелала, потом принес еще бутылку — не токайского, конечно, откуда бы ему взяться в крошечном кафе на набережной — «Монастырской избы», потом слегка повздорил с какими-то тремя бритоголовыми, которые решили, что девушка — то есть я — не удовлетворена тем, как за ней ухаживают, потом они вместе выпили на брудершафт у снабжавшей нас стойки — хотя вряд ли хотя бы один из этих лбов знал, что значит «брудершафт»… Примерно в этот момент я глянула на принесенную «Избу», мельком подумала — сопьюсь — и вернулась к кофе и размышлениям.

Как я ни сопротивлялась такому выводу, как ни пыталась придумать что-то другое, по всему выходило, что это Стас. Милый, неулыбчивый, патологически обязательный Стас, влюбленный во все, что ездит… Он технарь по духу и крови, он был единоличным хозяином гаража, в конце концов, у него были причины не любить Кристину. Только одно говорило в его пользу: когда Кристина попросила его «посмотреть, что с техникой», он не мог не помнить, что над его головой «висит» смертоносный груз. И чего же он тогда полез? Но аргумент этот был, увы, вполне крохотным. Чтобы обезвредить конструкцию, ему перед этим нужно было, как минимум, выставить Кристину из гаража. А если он сам вязал эти узлы, то знал, что в статике они абсолютно надежны. Вряд ли можно было предположить, что Кристина споткнется об веревочку.

Ладно, кто еще? В конце концов, гараж стоит открытым почти круглосуточно, а Стас не торчал там, как пришитый. Выждать и воспользоваться моментом мог кто угодно. Не встающая до сих пор с постели Ольга? Ну-ну. Зинаида Михайловна, устанавливающая тяжеленные блоки на краешке гаражной полки и вяжущая на них шлюпочные узлы — это зрелище выходило за рамки даже моей фантазии. Нина? Не знаю, про Нину невозможно сказать хоть что-то определенное. Герман? Обладая абсолютно свободным доступом в апартаменты Кристины, он мог бы — не вдаваясь в мотивы, которых у него, на мой взгляд, нет — тот же несчастный случай устроить значительно проще. Боб? А вот это — запросто.

О господи! Неужели меня угораздило влюбиться в убийцу? Зато какого! — ехидно констатировал внутренний голос. Ну надо же! Черт знает как расталкиваю его на предмет уже проснуться и чего-нибудь посоветовать, а он — внутренний, называется! — дает о себе знать, когда конюшню уже открыли и лошадей увели.

Неужели Боб?..

Сколько уже дожидаюсь, чтобы мужик попытался наконец перейти к более активным действиям, а тут вдруг обнаруживается, что активные действия могут оказаться вовсе не теми, которых я дожидаюсь…

Или Злодеем все-таки был Стас, который сегодня попался в собственную ловушку?

— А Стас знал, что он его сын? — спросила я у Боба, который уже распрощался с бритоголовой командой и, сидя рядышком, глядел на меня, увы, отнюдь не влюбленно. Примерно так ветеринар смотрит на кота, которого принесли кастрировать: чем так издеваться над животиной, не лучше ли сразу усыпить.

— Мог. Хотя уверенности нет.

— А Зинаида Михайловна?

— Она же не слепая. Ты и то догадалась.

— Ну… Я догадалась после того, как она мне намекнула, что Стас — сын Нины. И то не напрямик, а так, вскользь… Ты сам-то как узнал?

— Да я уж и не помню, давно дело было.

— И ничего не сказал Герману?

— С какой стати? У него своя голова есть. Каждый видит то, что он хочет видеть. Да и как ты себе это представляешь? Явиться к нему и торжественно сообщить, что его шофер вовсе не его шофер, ну, то есть, он, конечно, шофер, но на самом деле сын… Сцена из мексиканского сериала.

— А Ядвига?

— А что Ядвига? Она знает все про всех — больше, чем мы сами о себе знаем. Но никогда никому ничего не сообщает. И что ты прицепилась — сын не сын, знал не знал. Доказательств все одно никаких, Нина ничего не скажет.

— Не понимаю. Двадцать лет растить сына — рядом с его отцом — и…

— И что? Именно потому, что двадцать лет. Сперва, может, надеялась, что сам догадается, а потом уже вроде бы как и глупо — что же раньше молчала. Ты вот что… Ты пока свой темперамент малость умерь, посиди спокойно.

— Да я, кажется… Надо было мне еще две недели назад домой вернуться. Или вообще здесь не появляться.

— Вот только угрызений совести нам тут и не хватало! Сказал же — посиди спокойно.

И опять, как после смерти Вики, я столь же упорно, сколь и безуспешно пыталась «поговорить» с Германом. А ему опять было некогда. Просто кошмарно некогда. Сначала надо было организовать похороны, потом отправить в санаторий Ольгу, да и работа сама по себе двигаться не станет… В общем, ни минуточки свободной, так что даже когда мне удавалось с ним столкнуться в доме, он отделывался торопливым «да-да, Риточка, потом, потерпи немного»…

41.

Я танцевать хочу, я танцевать хочу — всю ночь, до самого утра!

Саломея

Из холла доносились голоса. Я прислушалась. Говорят на повышенных тонах, а кто и о чем — не понять. Атмосфера явно накалялась, хотя разобрать отдельные слова было по-прежнему невозможно. Что за дела? Еще поубивают там друг друга… Ох, типун мне на язык! В этом доме фигура речи запросто может превратиться в фигуру жизни. А то и смерти.

Тихо и осторожно, почти как ниндзя, я сунула нос в полуоткрытую дверь…

Вот так да! Никого. Неудивительно, что я не могла узнать голосов — бешеный спор, так меня настороживший, сосредоточен в рамках телеэкрана, откуда доносятся всякие душераздирательные реплики. Опять очередная Мануэла никак не может выбрать между очередными Роберто и Энрике, поскольку ей жутко мешает очередной злобный Рамирес…

Вообще-то, сколько я тут обитаю, все смотрят дурацкий ящик по своим комнатам, хотя в холле он, конечно, самый основательный, дюймов сорок, а то и больше — серый квадрат на стене, Малевич третьего тысячелетия. Мне все казалось, что эта штуковина тут висит исключительно ради мебели — кресла в холле роскошные, хоть спи в них, камин опять же, бар, столики какие-то самобеглые, как же без телевизора в такой обстановке? Пусть даже народ здесь особо не задерживается. Кто же это решил обычаи нарушить?

А может — вон там какие страсти играют, обыденной жизни не чета — сериалы стали уже настолько самодостаточными, что… м-м… активизируются сами по себе? Жутковато…

И тут я почувствовала, что в холле кто-то есть. Вдруг. В одно мгновение. Так наваливается духота, когда неожиданно отключается вентилятор. Неслабое ощущение, надо сказать. Хотя ни одного постороннего звука не слышно — ни движения, ни дыхания, только страстные речи героев экрана. То ли мерещится, то ли нервы напряжены до такой степени, что воспринимают биотоки или как их там еще обзывают.

Впрочем, морок быстро рассеялся. Какие там биотоки — просто мозг, поднатужившись, сложил элементы окружающей обстановки и выдал на-гора результат, хотя и в несколько странной форме. Ну да, моя голова еще и не такое умеет.

Главная героиня между тем отчаянно зарыдала, обессиленно и изящно опустившись на колени возле столь же роскошной, сколь и необъятной кровати. Горестно-безутешно уткнувшись в нее головой, страдалица ухитрилась, однако, не потревожить ни единого волоска прически. Вот бы мне так! Моя шевелюра, чем ее не обрабатывай, ведет себя, как ей вздумается, и рассыпается не то что от движений — кажется, даже от мыслей.

По экрану поплыли титры. Ну и? Телевизор не обманул моих ожиданий и сам собой переключился на другую программу, сообщив, что хорошего пива должно быть много. Следующий канал логично продолжил затронутую тему, вкрадчиво объяснив, какими именно памперсами лучше всего пользоваться после употребления большого количества жидкости. Очень содержательно, но пора, наверное, уже и поздороваться.

— День добрый, Зинаида Михайловна! Я не помешала?

— Здравствуй, Риточка! Не умею я с этим пультом обращаться, как его выключить?

Я ткнула нужную кнопку, экран погас, Зинаида Михайловна удивилась:

— А я все время вилку выдергиваю. Как же так? Это ведь кнопка включения…

Услышав подобный глубокомысленный вывод от кого другого и в другой ситуации, я наверняка расхохоталась бы, но тут меня что-то остановило. Неудивительно, что холл поначалу показался мне пустым. Зинаида Михайловна в массивном кожаном кресле напоминала мумию какого-нибудь Тутанхамона — и не только размерами. Ох, и постарела она за то время, что я тут нахожусь. И даже как будто усохла. Мне стало ее порядком жаль: дочь погибла, внучку ножиком порезали хоть и не смертельно, но основательно, а тут еще и Стас… Наверняка ведь она знает или хотя бы догадывается, что он приходился ей внуком.

— А с вашим телевизором что?

— Да кто ж его знает? Не показывает. Герочка вот обещал мастера вызвать.

Ох, если бы все проблемы решались так же легко. На такой случай у меня есть Кешка — тринадцатилетний технический гений, который наверняка лет через двадцать получит какую-нибудь нобелевку, а то и две. Либо уж как минимум станет новым Гейтсом или Джобсом. Если, конечно, раньше никто его не придушит — вредности в юном даровании ничуть не меньше, чем талантов. Нет бы тихонько сидеть и грызть научный гранит — обязательно ему надо, чтобы результаты его экспериментов радовали как можно большее число окружающих.

Да ведь как еще радуют… Когда стул под завучем вдруг начнет жизнерадостным голосом пересказывать рекламу какого-нибудь «сжигателя жира» — окружающие, ясное дело, в восторге. Кроме самой жертвы, естественно. Разве бедная женщина виновата, что весит почти центнер? Ну не любят ее, так я, к примеру, в жизни не встречала завуча, которого бы любили ученики. От инфаркта ее тогда спасла, по-моему, лишь тридцатилетняя педагогическая закалка.

В общем, невинный отрок Иннокентий, воистину! Мы живем в соседних, «склеенных» углами домах, два этажа разницы. И когда я вижу, как Иннокентий, мать его, Глебов вроде паука на паутинке соскальзывает по репшнуру со своего балкона на мой — вроде и рядом, а у меня каждый раз сердце уходит не то что в пятки, прямо в пол.

Энергии лишней у него много, у преступника малолетнего. Часть ее дитя тратит на общественно-полезную деятельность: как-то я свела его с одним своим знакомым, и с тех пор Глебов поддерживает в рабочем состоянии всю тамошнюю офисную технику — от компьютеров до вентиляторов. Но чтобы всю Кешкину энергию потратить, одного опекаемого офиса явно мало. Даже вкупе с процессом обязательного среднего образования. Вот и развлекается юное дарование, как умеет. А так вообще-то он парень добрый, помочь «осиротевшей» в одночасье бабушке наверняка не откажется. Если, конечно, я его на городских пространствах выловлю — это раз. Если он не грохнется в обморок от одного упоминания такой археологии, как этот чертов «Горизонт» или как бишь его там — это два. Если… Да ладно, попробовать-то можно?..

42.

Умножающий познание умножает скорбь.

Митрофанушка

Решительно, сегодня — везучий день. Может, со смертью Стаса все неприятности наконец-то иссякли? Забыть все мои фантастические предположения, собрать какую-никакую доказательную базу для Германа свет Борисовича и — прощайте, господа Шелесты, на всю оставшуюся жизнь.

Впрочем, это потом. Сейчас первоочередная задача — утешить Зинаиду Михайловну. На мое счастье Глебов не только оказался дома, но и был «до пятницы совершенно свободен». Ну не до пятницы, естественно, лишь до сегодняшнего вечера, но на обследование телевизора, надо думать, хватит.

Поскольку по неясным для меня причинам Кешка готов оказывать мне всякие услуги по первому намеку, он явился пред мои светлые — ну, серо-голубые обычно считаются светлыми, правда? — очи уже через полчаса. Зинаида Михайловна ахала и ужасалась — как же такой малютка полезет в это гадкие электрические кишки? Ничего себе малютка! Глебов в свои двенадцать не то тринадцать годков ростом мог соперничать уже со мной, а соображалка у него лучше, чем у большинства моих знакомых взрослых.

Памятуя о незыблемом правиле «не лезть под руку мастеру», я оставила Иннокентия наедине с «больным» и благоразумно удалилась. Однако не прошло и четверти часа, как доблестный борец с электроникой вновь возник на моем пороге.

— Неужели все? — восхитилась я. Кешка, конечно, гений, но не до такой же степени. Да и не бывает у победителей таких удрученных физиономий. Даже не столько удрученных, сколько озадаченных. Наверное, его потрясла древность изделия, и он сейчас предложит отправить этот самый «Горизонт» в музей.

— Я тебе кое-что показать хотел, — со вздохом сообщил Иннокентий.

— Солнышко, а ты меня не переоцениваешь? — удивилась я. — Я, надо полагать, отличу электронную лампу от таракана — но лишь потому, что лампы не склонны к самостоятельному передвижению.

— Не прибедняйся, — буркнуло дитя. — Знаешь ты, как лампа выглядит. А большего и не требуется.

Устами малолетнего эдисона глаголила сама истина. Я действительно знаю, как выглядит электронная лампа. Хуже того, вполне представляю себе, как она работает, — сущее неприличие. Как подсказывает жизненный опыт, знания — кроме чисто гуманитарных и кулинарных — неподобающее украшение для женщины. Для того, чтобы иметь успех у противоположной части человечества, не обязательно обладать внешностью фотомодели. Даже кулинарный талант всего лишь желателен. Но любой агрегат сложнее авторучки должен вызывать в девушке священный трепет, временами переходящий в панику, — это непременно. Можно носить пятьдесят шестой размер при росте метр шестьдесят, можно разговаривать так, что Эллочка-людоедка покажется профессором филологии, — но не дай Бог отличить двигатель внутреннего сгорания от швейной машинки. Как только ты позволишь себе проявить такую фантастическую неженственность — все, приговор тебе подписан, и будь ты трижды Синди Кроуфорд, объект охоты потерян для тебя навсегда. Кроме того, не подобает зарабатывать больше мужчины — так же, как самостоятельно выкручивать перегоревшую лампочку — но это уже мелочи.

Справедливости ради стоит заметить, что среди мужского пола таки попадаются экземпляры, которые не шарахаются, как пастор от синагоги, от женщины, способной разобрать и собрать утюг без ущерба для здоровья, как своего, так и утюга. Но встречаются они не чаще привидений, поэтому на общую картину практически не влияют.

— Самую большую лампу видишь? — несколько запоздало спросил Иннокентий, продемонстрировав мне внутренности семьсот какого-то «Горизонта» — по-моему, это один из первых отечественных цветных ящиков — давно пора было отправить этого динозавра в музей. Хотя бы ради безопасности. Но кто же мог подумать?

Самую большую лампу я видела — более того, с первого взгляда было ясно, чем она привлекла внимание Глебова.

— Это ты с нее экран снял? — задала я вопрос, глупее которого и придумать было нельзя. Под «экраном» я, конечно, имела в виду такую «жестяную» штучку — не знаю, как она на самом деле называется — которая прикрывает почти каждую электронную лампу для защиты от вредных излучений. Но Кешка, разумеется, меня понял. Может, эта штука и вправду экраном называется?

— Нет, не я, — терпеливо ответил Кешка. — Судя по состоянию крепежа, экран сняли достаточно давно.

— Достаточно давно для чего? Ты хочешь сказать, поздно уже бить тревогу?

После некоторого раздумья Кешка покачал головой:

— Хочется надеяться, что нет. Если, конечно, никто пока еще не умер. Это все-таки лампа, а не ядерный реактор. Да и телевизор обычно не круглосуточно смотрят, сама понимаешь, тут все от времени зависит. А я не спец по медицинской радиологии.

Честно говоря, я тоже не спец. Только и знаю, что всякие нехорошие излучения могут происходить из разных источников, а организму они все не нравятся, он от них болеет и вообще чахнет. И для этого вовсе не обязательно попадать в район ядерных испытаний. Некстати вспомнилось, как Герман уговаривал отца лечь на обследование по причине непонятных недомоганий. Генерировать «нехорошие» волны могут самые разные источники: телевизоры, микроволновые печи, рентгеновские установки и все такое прочее. Если, к примеру, капсулу с цезием — рабочий орган любого металлодетектора — спрятать в любимом кресле какого-нибудь нехорошего человека, по прошествии весьма недолгого времени нехороший человек отправится в бессрочную экскурсию по загробному миру. В телевизоре, конечно, никакого цезия или плутония нету, вообще никаких радиоактивных веществ — но излучение тем не менее наличествует. В микроволновке вон тоже никаких уранов нету, но совать в нее руки-ноги-головы не рекомендуется. В каком диапазоне излучает электронная лампа — мне неведомо. Но… если Иннокентий говорит, что именно данная конкретная лампа излучает вредно и сильно — значит, так оно и есть.

И тогда получается, что пока на ней экран — все в порядке, а если нет… Далее со всеми остановками. За какое время облучаемый организм накопит дозу, достаточную для того, чтобы стать объектом внимания медиков — не знаю. Тут ведь наверняка изрядную роль играет вторичное излучение. Кстати, я даже не знаю, зачем придумали эти самые защитные кожухи — ради безопасности телезрителей, или чтобы лампа своим излучением не мешала работать окружающим «деталям», в том числе другим лампам. Хотя может, и для того, и для другого.

Снять защитный экран с радиолампы — способ убийства едва ли не более изощренный, чем отравленный персик Борджиа (кому интересно, не поленитесь — разыщите эту историю, очень эффектный способ убийства). Даже если вспомнить, что половинку персика герцог съедал сам — дабы усыпить возможные опасения отравляемого. Просто, элегантно, даже изящно, но по сравнению с разнообразием сегодняшних идей — детский сад, группа «Ладушки».

Так. Маргарита Львовна. А тебе не кажется, что ты думаешь куда-то не в том направлении? Технический замысел, конечно, заслуживает всяческого восхищения. Но направлен-то способ на тех, кто этот телевизор регулярно смотрит, а? То есть, на старших Шелестов. Да, время от времени их посещают и другие члены семьи — но уж никак не затем, чтобы посмотреть любимый сериал Зинаиды Михайловны. И не все, между прочим, посещают. Кристина к ним точно не заходит, ты об этом подумала? А это значит… Мне вспомнилась разрезанная — а не разорванная! — на четыре куска цепочка. Это значит…

Это значит, что я идиотка!

Все настолько очевидно, что непонятно лишь одно — как я могла быть до такой степени слепой. И ведь приходила мне в голову эта идея — но была тут же убита по причине полной своей бредовости и бессмысленности.

43.

Человек — это звучит гордо.

Терминатор

По моему наущению Кешка объяснил Зинаиде Михайловне, что неисправность он обнаружил, только у него, к величайшему сожалению, нет нужной для ремонта детали — но он клянется, что к завтрашнему дню ее раздобудет и заставит этот ящик заработать.

Теперь следовало позвонить Герману. Елико возможно срочно. И делать это из дома, с их неясной для меня системой параллельной связи, не стоит. Если именно сейчас, когда я уже разобралась — кто, зачем и каким образом — на меня вдруг, как на Стаса, упадет чего-нибудь тяжелое…

Ей-богу, будет очень обидно — все распутать и в последний момент превратиться в бездыханное тело. Тем более, что невозможно предугадать способ, которым это будет проделано. Злодей, как можно уже понять, отличается редкостной изобретательностью. Три трупа плюс по меньшей мере три не совсем удачных попытки — задуманных, несмотря на отсутствие результата, более чем талантливо. Каждый раз потенциальную жертву спасало не иначе, как чудо, при этом ни одного повторения, а следов, чтобы из них извлечь хоть какие-то выводы, полный ноль. Профессионалы, может, что-нибудь и обнаружили бы, но привлечь к делу профессионалов Герман категорически отказывается.

Массаракш! Хватит уже мозги плавить, иди куда-нибудь звонить, ты, жемчужина недозрелая!

Тащиться к поселковой диспетчерской не хотелось совершенно. А ближе нигде и ничего — нету в этом поселке автоматов, не предусмотрены. Население вполне обеспечено телефонами в особняках, а если паче чаяния демократическая связь вдруг откажет, так в каждом доме, как минимум, три мобильника. В доме Шелестов мобильная связь тоже, конечно, имеется — но Герман и Боб отсутствуют, а аппаратом Кристины мне в этой ситуации пользоваться как-то не с руки…

Собирала я себя в кулак минуту или все двадцать — не ведаю, Кешке вполне хватило, чтоб догадаться, где проблема. Дитя — хотя какое там Глебов дитя, повзрослее многих старших будет — вздохнуло, полезло в карман и протянуло мне трубку. Молча. Ни себе фига!

— Звони, а то раздумаю, — усмехнулся Иннокентий, умеет иногда это малолетство выглядеть и вести себя так, будто оно раза в три старше, чем на самом деле, и по меньшей мере в полтора раза старше меня, запуганной. — Не бойся, не ворованный. Служебный. А то некоторые, — он выговорил это с явным нажимом, — переживают, что, когда я в сети сижу, до меня дозвониться трудно, а когда по городу шляюсь, так и вовсе невозможно, а у них техника как специально выбирает именно эти моменты, чтобы начать дурить.

— Не без твоего наверняка участия, — съязвила я. А что, с Глебова вполне станется подстроить технические неполадки заранее.

— Да ну тебя! — обиделось чадо. — Я что, совсем идиот? Законы Мерфи помнишь? Вероятность падения бутерброда именно маслом вниз прямо пропорциональна стоимости ковра. Естественно, любая техника дурить начинает как раз тогда, когда это наименее удобно. По своей не знаешь, что ли? А народ нервничает. Вот и обеспечили связью, — гордо сообщил Кешка. — Так что звони давай, куда хотела.

Дозвонившись до Германа, я — очень спокойно — попросила его — пожалуйста! — приехать домой. Герман, надо отдать ему должное, мгновенно ухватил ключевое слово «поскорее», пообещав быть в пределах часа.

Хуже нет — ждать и догонять. Уже через пять минут мне показалось, что в мягкое и удобное кресло какой-то негодяй напихал не меньше двух дюжин иголок. И я их, натурально, ощущаю — тем самым местом, что с креслом соприкасается. Я даже встала и осмотрела сиденье. Никаких иголок там, естественно, не обнаружилось. Нервы. Меня уже не удивило бы ничто — ни взрыв банки с соком, ни скорпион под подушкой, ни отравленная сигарета.

Нет, сигарета — это вряд ли, вскрытую пачку я обычно ношу в кармане, а начинить какой-нибудь дрянью свежую так, чтобы курильщик со стажем не заметил следов этой операции, представляется маловероятным. Тут надо быть настоящим фокусником.

Ну когда уже Герман явится?

45.

Вынесем все — и широкую, ясную грудью дорогу проложим себе…

Мерилин Монро

Должно быть, Герман решил, что в доме завелась еще парочка трупов, поскольку приехал через тридцать пять минут. Я попросила Кешку поработать гидом: демонстрация чертовой лампы вместе с объяснениями тянула на неплохую экскурсию.

А я сидела и думала, что Герман, наверное, уже двадцать раз проклял тот день, когда пригласил к себе эту дошлую журналистку. Но фарш назад не провернешь.

Мне бы теперь только два-три часа свободных — для обследования одной из комнат этого проклятого дома…

Через двадцать минут я отправила домой изнывающего от беспокойства Кешку, на всякий случай выпросив у него диск с разными полезными программками и получив в придачу три минуты устных инструкций. Еще через десять господин Шелест весьма официально сообщил мне, что он с Кристиной отправляется в театр, на премьерный спектакль. Вернется часа через четыре...

На полочке в интересующей меня ванной комнате красовался точно такой же ингалятор, как тот, что я отвозила Вадиму. Я аккуратно пшикнула в раковину — этот «прибор» не издавал никаких посторонних запахов. Еще один кусочек головоломки занял подобающее место.

Но меня в первую очередь интересовал компьютер. Я надеялась, что человек, чувствующий себя одиноким — как полагается Злодею — станет вести дневник или хотя бы делать какие-то заметки. Моя же задача — их отыскать.

Для очистки совести я просмотрела ящики письменного стола, хотя и не рассчитывала найти там ничего интересного. Бумага — слишком опасная форма хранения информации. Конечно, и тетрадь, и блокнот вполне можно спрятать так, что никто и никогда их не обнаружит. Но тогда и владельцу добраться до них будет затруднительно. Если же речь идет о чем-то вроде дневника, то, когда есть надобность или, как в данном случае — потребность в постоянном пополнении записей, рукописный вариант очевидным образом исключается. «Спрятать» некий текст в «недрах» своего компьютера куда надежнее. Найти что-то на чужой персоналке затруднительно даже тогда, когда хозяин ничего не прячет.

Минут пятнадцать я бессистемно лазила по разным директориям — не попадется ли на глаза что-то подозрительное. Не попадалось. Ну я же чувствую, что должны быть какие-то заметки. Должны. А я должна за эти три-четыре часа их разыскать. Пойди туда, не знаю куда, отыщи то, не знаю что…

Вероятно, нужный файл существует в одном текстовых форматов — это раз. Столь же вероятно, что он запаролен. Маловато, конечно, но никаких других признаков мне поначалу в голову не пришло.

Еще минут через сорок, после нудной проверки методом тыка, я наконец решила призвать на помощь логику. Что, если поискать, обращаясь к «привычкам» компьютера, а не его хозяина? В конце концов, практически все программы запоминают документы, которые активизировались последними. А если то, что я ищу, подобно дневнику, обращения к нему должны быть достаточно частыми. Так, в меню «Документы» пусто, как я, собственно, и ожидала. Но список последних обращений существует не только там...

Ага. Кажется, оно. Самых последних файлов пять. Ну, что, попробуем?

Четвертый по порядку файл затребовал пароль — yes!

Погоди радоваться, Маргарита Львовна — остудила я себя. Мало ли что там. Еще через несколько секунд стало ясно, что это уже не «тепло», а прямо-таки «горячо»: не желающий открываться документ входил в директорию, все файлы которой были запаролены. Кажется, оно. Преисполненная благодарности к гениальному Глебову, обеспечившему меня нужными программами, я приступила к взлому, начав с многообещающего имени «SCALA» — «лестница».

Раз, два, три, елочка, гори!

Пароль выглядел очаровательно — ПуКьФт. Я посмотрела на клавиатуру. Ну, конечно! В режиме кириллицы набрано латинское GeRmAn — заглавные и строчные буквы чередуются. Да, простенько, но логично.

Открыться-то он открылся, а дальше? Я «пролистала» десяток-другой страниц — везде одно и то же. Чертова перестраховщица! Мало ей было пароля, надо, видите ли, лишний раз обезопасить себя от посторонних глаз. Текст выглядел следующим образом:

Ctujlyz jy yjcbn vtyz yf herf[? f gjcktpfdnhf gjdthbn bv dctv? Xnj z tuj yt cnj./ B ult z njulf jrf;ecm&

Ну да ладно, теперь уже ясно, что я нашла именно то, что нужно. А способ «шифровки», похоже, самый что ни на есть простой — тот же, что и в пароле, только наоборот. Попробуем проверить. Вот будет смеху, если в этом секретном файле спрятаны, к примеру, кулинарные рецепты или комплекс гимнастики для поддержания стройности ног и живота. А зашифровано все исключительно по причине присущей женской душе загадочности. Я начала подставлять под латинские буквы соответствующие им на клавиатуре русские: с-е-г-о-д-н-я о-н…

Сегодня он носит меня на руках, а послезавтра поверит им всем, что я его не стою. И где я тогда окажусь? Значит, все было напрасно?

Я «листала» страницы, «переводя» отдельные фразы — ясно было, что на все у меня просто не хватит времени.

Опять снятся Они. Как будто у меня не получилось, и Они живы. Больше всего боюсь закричать во сне — никто не должен знать.

Главное — не сомневаться. Если я сумела тогда, в девять лет, смогу и сейчас.

Спину обдало холодом. Душу — ужасом и одновременно — жалостью. Последние две строчки со всей мыслимой определенностью свидетельствовали, что смерть родителей Кристины вовсе не была трагической случайностью. Через какие кошмары должен был пройти этот ребенок, до каких размеров должен был вырасти ее страх — перед самыми близкими людьми! — чтобы в девять лет единственными выходом стало — убить. Все, что пугает тебя — убей.

Это ведь так просто. Затаив дыхание, взглядывать то на храпящие, пьяные страшные тела — вдруг проснутся, — то на мертвенные синие огоньки, пробегающие по гаснущим углям — любой деревенский ребенок едва ли не с четверенек знает, что это за огоньки, — и тянуться к вьюшке, и отдергивать руку, и снова тянуться… И даже задвинув заслонку, думать, что ничего еще не случилось, что можно еще все изменить… и испугаться, что одно из пьяных тел вдруг шевельнулось… и выскочить в пристройку, и никакая сила уже не заставит вернуться, чтобы спасти тех, кого убиваешь… и дрожать от холода и ужаса, пока в щели не начнет пробиваться бледный утренний свет, а тогда уже — надо войти в избу и увидеть…

Все, что будет потом — уже легко. Все, что пугает тебя — убей. И каждый мертвец — ступенька, по которой ты выкарабкиваешься из болота страха. Вверх по лестнице, ведущей вниз…

После каждого «письма» Герман делается такой нежный, такой заботливый, так за меня боится, так успокаивает. Кто же это…

Светочку своими бы руками удушила! Ни рожи, ни кожи, ни мозгов — а туда же, Герману глазки строит, в моей косметике роется. Ну, я ей устрою подарочек!

А если Стас узнает, что он его сын?

Колесо получается дольше, чем руль. На целую минуту. Но лучше колесо — может сойти за несчастный случай. Руль — слишком очевидно, могут заподозрить неладное.

Нина спит и видит, как бы Германа заполучить.

Ольгу немного жалко. Если бы не эти письма, я бы не придумала, как все устроить. Но все равно она маленькая дрянь! Герман все ей…

Я не стала «переводить» дальше, закрыла убийственно откровенный документ… Господи! Бедный Герман!

Скопировав все это безобразие, я быстренько ликвидировала следы своего пребывания в комнате и смылась — начинало темнеть, до возвращения Германа и Кристины из театра оставалось всего ничего. За это время я успела «перевести» на удобочитаемый язык еще некоторое количество заметок — столь же откровенных. Конечно, будь у меня под рукой Иннокентий, он наверняка быстренько нашел бы мне какую-нибудь программку, делающую то же самое со всем текстом сразу. Но времени разыскивать его не было — да и особого желания, по правде говоря, тоже. Уж больно мерзкая вышла история, не для детей до шестнадцати.

Дальше все было быстро и неинтересно. Ознакомившись с моей находкой, Герман свет Борисович удалился, не сказав мне ни слова. Явившийся минут через пять Боб передал мне вежливое распоряжение — собирать вещички. Что ж, у меня во всяком случае нет оснований на него обижаться.

46.

Только у нас! Лучшие дорожные покрытия — самые благие намерения…

Строительная компания «Девять кругов»

Боб даже не попытался напроситься на чашку кофе. Довез меня до дому и сообщил, что сегодняшний вечер он уже семьдесят лет как пообещал провести с родителями. Пришлось смириться. Естественно, родители — а при удаче и соседи — подтвердят факт его отсутствия нынче в доме Шелестов куда надежнее, чем я.

К тому же, стоило войти в квартиру, как все размышления о мужской невежливости улетучились, как вирусы от имени Касперского. Общество, встретившее меня — в моем собственном, между прочим, доме — было теплым и разнообразным. Вокруг кухонного стола уютно устроились: майор Ильин, Лелька — вот уж кого и вправду не чаяла увидеть — и, вестимо, Иннокентий, чтоб ему!

Ну, все ясно. Этот мелкий пакостник, видите ли, забеспокоился — не понадобится ли мне срочная помощь, разыскал Лельку и — заодно, на всякий случай — Ильина. Уж не знаю, чего он хотел от господина майора. Может, прибытия в дом Шелестов группы захвата? Для вызволения оттуда моей персоны. К счастью, чрезмерную активность Лелька пресекла, но если бы я не явилась, через полчаса-час народ собирался и впрямь начать действовать. Ну, или по крайней мере, собирался Глебов. Ильин просто выжидал, Лелька…

Ну, Лелька — это отдельный разговор. Как раз против ее присутствия у меня особых возражений нет. Все-таки она имеет к этой истории самое непосредственное отношение. Мало приятного узнать, что дом, в который твоя единственная подруга попала с твоей же легкой руки, мягко говоря, небезопасен для жизни. Но за каким дьяволом Кешка майора притащил?

Вообще-то я Никиту свет Игоревича люблю очень и очень. Ей-богу. Не мужик — сокровище. Одни эти его очи бездонные чего стоят. Но, воля ваша, вот как раз сегодня глаза бы мои этих глубин не видали. Он тут, конечно, в частном порядке, но где вы видели кота, который ловил-ловил мышей, а потом вдруг перестал, ибо не время? Да ни в жизнь! Куда спокойнее — всем, кстати, спокойнее, не только мне — несколько отложить визиты официальных лиц.

Впрочем, присутствие Ильина по крайней мере объясняет, каким образом теплая компания вообще очутилась на моей кухне. Кешка-то перемещается со своего балкона на мой по репшнуру. Для Лельки спуск по веревке тоже не представлял бы затруднений, но вряд ли она стала бы устраивать такой спектакль, рискуя сделать нервные системы окрестных бабушек совсем уже нервными. А дверь я при отбытии к Шелестам закрыла так, что без ключа ее даже изнутри не откроешь.

Зато Никита свет Игоревич прошлым летом в порядке тимуровской помощи менял мне замки. Ибо те, что были у меня раньше, вскрывались не то что шпилькой — взглядом. Вот Ильин — как истинный мужчина — и позаботился о безопасности дамы. Попутно заронив в мою голову кое-какие подозрения насчет количества прилагавшихся к новым замкам ключей… Значит, роль благородного защитника не помешала майору один комплект ключей (моих ключей, заметьте) оставить для собственного пользования. Как прекрасно, когда на место гадких противных подозрений заступает восхитительная уверенность.

Н-да. Тем более приятно знать, что у тебя есть верные друзья, которые бросаются на помощь по первому твоему зову и даже вовсе без оного. Истинно сказано — избави меня, боже, от друзей, а от врагов я и сам как-нибудь избавлюсь. Сейчас бы спать залечь и ни о чем не думать. Слишком хорошо я представляю, что сегодня произойдет у Шелестов…

— Ну, Маргарита Львовна, зная тебя, можно предположить, что к утру в городе объявится свеженький труп, — это было первым заявлением кошмарного майора. Нет бы ручку поцеловать…

— Насколько я помню статистику, к утру в городе объявится не меньше полусотни свеженьких трупов, — прикинулась я полным шлангом. Ну в крайнем случае, худым шлангом… Ох, вцепится сейчас, не отобьюсь, только и остается нападать первой. — Людям почему-то свойственно умирать, разве нет? Более того, они делают это весьма регулярно. Или я ошибаюсь, и в нашем любимом Городе уже прямо царство бессмертия? Только гадкая Маргарита Львовна по присущей ей вредности никак не хочет с этим согласиться, так? Или ты рассчитываешь, что это будет мой труп? Личный.

— Рита, не придуривайся, сделай милость? — устало попросил Никита. — Не знаю, что у тебя произошло…

— Зато я знаю, — перебила я его. — Никаких свеженьких трупов по твоей части не намечается. Ну что тебе, солнышко, на экономических преступлениях не сиделось? Жили бы мы с тобой душа в душу, как Бойль с Мариоттом или даже как Римский с Корсаковым.

Массаракш! Он ведь сейчас из меня всю душу вынет, и косточек не оставит. Хотя какие там у души косточки? Обидеть его? Послать в дали туманные? А мириться потом как? Жалко ведь… Я улыбнулась самой что ни на есть медово-сахарной из всех улыбок, что были у меня в арсенале. Аж самой противно стало — как депутат какой-нибудь, честное слово.

— Знаешь что, свет моих очей? Яви уж божескую милость, ладно? Оставь меня в покое. Хотя бы на сегодня, еще лучше дня на три, а? Ну не восхищает меня сегодня твое общество, уж не обессудь. И этого спасателя малолетнего с собой прихвати, а то он, чтобы вскипятить чайник, пожарную команду вызовет.

— Ну Рита… — жалобно протянуло дитя. — Я…

— Ага, ты решил, что у меня по углам сидит стая террористов, которых останавливает лишь то, что они выбрать никак не могут: четвертовать меня, сжечь или утопить. А поскольку в одиночку ты с террористами воевать не обучен…

На Кешку было жалко смотреть. Вот, в самом деле, напала на ребенка, а он, между прочим, за тебя, Ритуля, испугался. Ильин был попросту в бешенстве и, кажется, уже в самом деле начал выбирать способ быстрейшей моей ликвидации. Чтоб не воняла. Но резко выдохнул, поднялся, бросил «мир вашему дому» и вышел. Замок прощально лязгнул.

— Кешенька, не обижайся на меня, солнышко мое, ладно? Я же понимаю, ты за меня беспокоился.

— А… — Глебов открыл рот и забыл его закрыть.

— Все нормально, радость моя, только в следующий раз не забывай, что Ильин, кроме того, что он милейший человек, еще и… кто? То-то и оно. А профессионал всегда останется профессионалом. Нечего ему там делать, все уже кончилось. Кстати, я и забыла тебе спасибо сказать.

— Издеваешься? — набычилось чадо.

— Вот здрассьте, сразу издеваюсь. За программки твои, очень пригодились.

Кешка мгновенно забыл про все обиды.

— И как?

— Не скажу «хорошо», язык не поворачивается, но все, что было нужно, получилось. Может, как-нибудь расскажу. А сейчас ступай-ка ты домой, ладно?

47.

Узелок завяжется, узелок развяжется…

Пенелопа

— Ну, теперь рассказывай, во что я тебя втравила, — потребовала Лелька.

— Ты давно вернулась? — ответила я встречным вопросом.

— Вчера, — сообщила моя нежданная. — Тебя на месте нет, а тут Иннокентий объявился, ничего не объяснил, притащил сюда — ты ей друг, говорит, или не друг?

— Зараза, ничего не скажешь, — согласилась я. Вяло, с энтузиазмом тряпичной куклы. Сил на то, чтобы возмущаться или объяснять что-то, не было совсем. А придется…

— Давай выкладывай, что у тебя все-таки стряслось? — не унималась Лелька. Я не Ильин твой, последствий не будет.

Эт-точно. Чего-чего, а на предмет сохранения тайны Лелька надежней десяти швейцарских банков сразу.

— Все дело в том, что юная мадам Шелест оказалась банальным вампиром.

— Что?!! — Лелька намеревалась налить кофе, но вместо этого бухнула джезву, которую держала в руках, обратно на стол, да так, что половина содержимого выплеснулась, образовав на столе лужу, цветом и обширностью способную соперничать со знаменитой миргородской.

— Кровь по ночам она, конечно, не пила, хотя с нее, ей-богу, сталось бы. Ты, кстати, семью Германа себе представляешь?

— Вику знаю, сестру его, ну, Бориса, конечно, Стаса, шофера…

— Бывшего шофера, — уточнила я. — Ладно, поехали. Маму Германа зовут Зинаида Михайловна, Нина — что-то вроде домоправительницы, дочь Ольга, остальное по ходу дела будет ясно. Жила-была в одной деревне девочка. Не сиротка, при родителях. Но мамочка с папочкой у нее были хуже покойников — алкаши, в доме — шаром покати, да и поколачивали ее, я так думаю. В общем, несладко девочке жилось. Натерпелась. И в какой-то момент сломалась, решила — хватит. Было девочке в то время девять лет. Как-то осенним вечером, когда мамочка с папочкой по обыкновению изволили надраться и захрапеть, девочка, вместо того, чтобы, как всегда, прятаться в пристройке, прокралась в избу и закрыла вьюшку. До того, как угли прогорели. Наутро местный участковый констатировал, что пара деревенских алкоголиков скончалась от неправильного обращения с печкой. Отравились, дескать, угарным газом. Девочку, по отсутствию каких бы то ни было родственников, отправили в детдом.

Больше всего она боялась вновь скатиться в то же самое болото. Упорства ей, как ты понимаешь, было не занимать. Так что удивляться не приходится, что школу девочка закончила одной из лучших, успев попутно обаять директрису и выучить второй язык. Но это так, детали. В институт поступила, я полагаю, легче легкого, тем более, что ей, как несчастной сиротке, вероятно, какие-то льготы полагались.

Однако быстро поняла, что упорная учеба — отнюдь не гарантия безбедной и спокойной жизни. Осмотревшись, она начала другую охоту. Институт — побоку. Не прошло и полугода, как она начала работать в конторе у Германа. Спустя еще совсем недолгое время мы можем видеть бывшую бедную сиротку уже в качестве новоиспеченной мадам Шелест. Хэппи-энд.

И тут обнаруживается, что покой нам по-прежнему только снится. А вдруг кто-то узнает, что она детдомовская? А вдруг долгожданного супруга убедят в том, что они неровня? А вдруг разлюбит и вышвырнет?

— Господи, чушь какая! Герман не способен никого никуда вышвырнуть. Хотя… вообще-то…

— То-то и оно, что «хотя вообще-то»… И не смотри со своей колокольни. Ты не росла в развалившейся избе, прячась от пьяных родителей.

— Да, пожалуй. Чего не было, того не было. А ты уверена, что ее родители не сами угорели?

— Либо так, либо ей это привиделось. Главное ведь — что она сама уверена в том, что сделала. А дальше уже все очевидно. Домашние Германа терпеть ее не могут — так же, как когда-то ненавидели родители. Значит, надо максимально упрочить свои позиции.

— Я же ее видела несколько раз — такая нежная, хрупкая…

— Угу. Я на том же прокололась. И Герман, кстати. Казалось, что вокруг беззащитного создания собираются злобные враждебные силы… А они собирались не вокруг, а в ней самой. И знаешь, дело может быть даже не в материальном достатке, а в том, что это чудовище выросло из ребенка, которого никто не защитил, когда в этом была необходимость. Возможно, если бы Герман не любил своих домашних и не пытался всех объединить, ничего бы и не было. Она бы чувствовала, что ее наконец-то любят — и все в порядке. А тут приходится делиться. Да не богатством — любовью.

— Но ведь оттого, что человек любит, например, сестру — он не станет меньше любить жену.

— А Кристине-то откуда об этом знать? Ей, я думаю, казалось, что если у Германа, кроме нее, никого не останется, то тогда уж он точно никуда не денется. Вдобавок ко всем своим страхам она обнаруживает, что у Германа есть сын, о котором он, кажется, не догадывается.

— Ты что, мыльную оперу мне решила рассказать?

— Да уж прям! Все проще. Стас — сын Нины, это никакой не секрет. Сто лет назад, чуть не в школьном возрасте у Германа с Ниной был роман. И, как я думаю, они поссорились. Да так крупно, что она уехала куда глаза глядят. И уже вдали от дома обнаружила, что беременна. А когда вернулась… Она ведь гордая, как черт знает кто. Видимо, хотела, чтобы Герман сам догадался, чтобы прощенья попросил. Но ты же знаешь мужиков — их пока носом не ткнешь… Вот так и вышло.

— Так Герман Борисович до сих пор, что ли, не знает?

— Сейчас-то, наверное, уже знает, да что толку? Но это так, преамбула, вернемся к Кристине. При полной моральной недоразвитости мозгов у нее навалом. А тут и удачный случай нарисовался. Ольга отца очень любит и наверняка ревновала страшно. И начала подбрасывать молодой мачехе угрожающие письма. Не от большой злобы — так, насолить немного. Но Кристина этим тут же воспользовалась: ах, кто-то из домашних ее страшно ненавидит и преследует. Показывает письма Герману — кстати, не удивлюсь, если к Ольгиным произведениям Кристина и от себя изрядно добавила, — и порванную цепочку, его подарок, разливает у себя ванной шампунь… Герман, естественно, пугается и начинает лелеять и беречь ее еще пуще. Понимаешь, мне бы сразу догадаться, что к чему, как только я эту цепочку увидела. Ее никто не рвал — ее разрезали.

— Ну и что? Какая разница?

— Потому что цепочка была разрезана всего на четыре куска. Если бы разорвана — понятно, это ж не нитка, разорвать непросто. А разрезать-то можно было буквально в клочки. Это если бы действительно кто-то посторонний злобствовал. Сама же Кристина цепочку банально пожалела. Вещь действительно очень красивая. Четыре-то куска ювелир и починить сможет, а если совсем растерзать — вряд ли. Жалко. Но я не догадалась. Идиотка.

— Ну знаешь! — возмутилась Лелька. — Ты что, ясновидящая, что ли?

— Оно и плохо. Три трупа, не считая Ольгиной раны.

— Что?!

— Что слышала. После подготовительного этапа начинаются несчастные случаи. Причем каждый раз создается впечатление, что направлены они против Кристины, а другие люди оказываются жертвами по чистой случайности. У машины, на которой она собиралась ехать на примерку, отваливается колесо — но в машине в это время не Кристина, а Вика с мужем. Тимур — муж Вики — насмерть, у самой Вики — выкидыш, Стас, увы, отделывается ушибами.

— Увы?!

— С точки зрения Кристины — конечно, увы. Дальше она мне подсунула этот чертов ингалятор с синильной кислотой. Не то ей показалось, что я задаю слишком много вопросов и вообще опасна, не то она решила убедительно продемонстрировать, что на нее действительно покушаются — а я просто под руку попалась. Мне думается, что она его для Светочки готовила, да терпения не хватило. Стоит себе ингалятор в ее ванной, а тут простуженная Маргарита Львовна — очень удобно. Кстати, в тот момент у меня возникли первые подозрения. Но ситуация меня отвлекла — я вдруг решила, что одна из Ольгиных сокурсниц имела, во-первых, веские основания, во-вторых, возможность, делать Кристине гадости. Дальше опять начались несчастные случаи. Ну, то есть якобы несчастные случаи. Кристиночка утаскивает из шкафчика Ядвиги — ну, эта германовская двоюродная тетка или что-то в этом роде, все время с разными травами возится — ядовитую настойку и наливает отравы в кофейник, из которого сама, естественно, не пьет, оставляет на столе.

— Для кого?

— Для кого получится. Я так понимаю, ей было, в общем, все равно, лишь бы не Герману, а он как раз уходил. И уходя, видел, что она собирается пить кофе, так что сомнений бы не возникло — для кого отрава предназначалась. А для официальных лиц все опять могло сойти за несчастный случай. Но тут Кристине просто повезло. Кофейник попал к Вике, так что официальные лица посчитали это самоубийством. Обстоятельства были весьма подходящие: такая трагедия, девушка в депрессии, только что потеряла мужа и ребенка.

— И Герман Борисович поверил, что Вика?

— Он-то как раз не поверил. Но решил, что Вика — случайная жертва, а целились в Кристину. Согласись, а что еще он мог думать? Я и то купилась. Через несколько дней Ольга возвращается домой поздно, на подходе к массиву на нее кто-то бросается с ножом. Ну, шпана, наркота окрестная, обычное дело, да? Все осложняется лишь тем, что незадолго перед этим Кристиночка ей отдала свой летний костюм, который довольно часто носила. Ольге он жутко нравился — бело-голубой, в матросском стиле. Значит, что? Либо и впрямь шпана, либо кто-то обознался.

— И что, опять никакого следствия?

— Какое-то вроде бы обещали, но ты же сама понимаешь, как ищут случайных уличных грабителей. Последней жертвой оказался Стас. На верхнюю полку гаража Кристиночка взгромоздила аккумуляторные блоки. Или они там уже были — все-таки тяжесть изрядная, наверх втащить непросто — а Кристина просто воспользовалась тем, что есть. Ну, может, подтащила к краю, обвязала веревкой, а другим концом зацепила ее за собственную новую машину. То есть, если бы она села за руль и попыталась выехать из гаража, штука свалилась бы ей прямо на голову. Якобы. Поскольку садиться за руль она, конечно, не собиралась. Сказала Стасу, что с машиной чего-то не ладится, он полез под капот, а Кристиночка в это время вроде бы запнулась за то веревочку и — как бы совершенно случайно — за нее дернула. Конструкция грохнулась прямо Стасу на голову. И, знаешь, по-моему в это время Герман что-то заподозрил. Очень уж он постарался, чтобы я не смоталась.

— А Кешка там каким образом объявился?

— Откуда-откуда, я притащила. Ты не отвлекайся, я по порядку. Хуже всего отношения у Кристины были с Зинаидой Михайловной. И Кристина проделала с их телевизором — ну, старших Шелестов — простенькую, но очень действенную операцию — сняла защитный экран с одной из ламп. По прошествии некоторого времени облучение должно было старичков свести в могилу. Училась-то она в техническом вузе, не забывай, и вообще с мозгами в этой прелестной головке полный порядок. Но… Тут, кажется, получилось по принципу — сколько веревочке не виться, а кончику быть. Телевизор-то старенький, начал дурить. Не из-за лампы, а сам по себе. И тут уж так повезло, что телемастер в тот день приехать не мог, я Зинаиду Михайловну пожалела и вызвала Кешку. Ну, а когда он мне эту чертову лампу продемонстрировал, никаких сомнений быть просто не могло — если бы Злодей охотился за Кристиной, тогда при чем тут старшие Шелесты, она-то в их комнате, за их телевизором не бывает. Вспомнила про цепочку, все и сложилось. Жаль, что поздно.

Рассказывать Лельке, как я лазила в Кристинин компьютер, я не стала — ей бы это не понравилось. Чужих дневников читать нельзя. Что бы там ни было. Даже для разоблачения убийцы. Нельзя — и все тут. История и без того воняет достаточно сильно, не стоит Лельке создавать лишний внутренний конфликт — между хорошим отношением ко мне, бессовестной, и собственными моральными принципами. У меня-то их, к счастью, вовсе нет, так что при беспардонном проникновении в чужие архивы ни волосок на моей неблагородной голове не шевельнулся, не то чтобы покраснеть… А Лелька мучиться будет. Убеждать себя, что в итоге нехороший поступок послужил добру — но изначально-то я этого знать не могла? То есть, я как раз считаю, что могла, а Лелька — нет, у нее голова по-другому устроена. У нее совесть есть, у меня — никогда ничего похожего не было. И стыдно мне не бывает — по причине полного отсутствия этой самой совести. Так и живем. Мне только одно непонятно — как получается, что зная меня как облупленную, Лелька вот уже лет пятнадцать считает меня хорошим человеком?

— А почему же ты сказала, что к утру еще один труп будет?

Ну, это мы запросто. Без меканья и заиканий. Такие дела наш эталон благородства очень даже приемлет. Во-первых, не я этим буду заниматься, значит, уже хорошо, близкие друзья чисты как невылупившийся цыпленок, а что там себе позволяют разные всякие прочие — не нам судить, во-вторых, идея возмездия за зло — даже исполненного лично, без судебных тяжб и проволочек — с этим Лелька вполне согласна.

— Так Герман Борисович очень самостоятельный. Он ведь не станет обращаться в соответствующие органы. Тем более, что им и предъявить-то особенно нечего. Я так думаю, что он заставит Кристину до донышка исповедаться, а потом… Он ведь добрый, не злопамятный совсем. Мне кажется, это будет избыточная доза снотворного. Случайно. А семейный врач — должен же у них быть семейный врач — подтвердит, что Кристина в последнее время отчего-то сильно нервничала, спала плохо, ну, и так далее. Несчастный случай, не подкопаешься. Материальных интересов тут никаких, так что не будет милиция этим заниматься, пожурит безутешного вдовца за неосторожность, и то вряд ли.

48.

Каким я был, таким остался.

Джеймс Бонд

Недели через две — Кристину уже похоронили, точнехонько по моему сценарию — я благополучно возобновила свою журналистскую беготню и как раз выходила из одной дружественной организации, регулярно снабжавшей меня всякими полезными материалами. Ну там актами проверок торговой сети и все такое прочее. Кроме довольно однообразных нарушений типа недовложения мяса в пельмени или использования в колбасе мяса хряка (если кто не в курсе, у полноценного свина, в отличие от борова, запах и вкус мяса специфические почти до несъедобности), в протоколах зачастую обнаруживались сущие перлы. В этот раз появилась возможность поразмышлять над актом проверки одного из кафе, а точнее, над наименованием фирменного блюда — «Мясо «Паганини». Красотища! Изысканно, загадочно, а главное — будит воображение. Не то мясо выкладывается в форме скрипки, не то на гарнир подаются обломки смычка, не то — первое и самое аппетитное предположение — для приготовления фирменного блюда откопали останки великого скрипача. Правда, он и при жизни не отличался особой мясистостью…

Как это обычно и бывает, от размышлений меня грубо отвлекла окружающая действительность. Еще не успев понять, в чем дело, я совершенно рефлекторно рванулась обратно в подворотню, из которой только что вышла. Чего это со мной? Окончательно отвлекшись от кулинарно-музыкальных изысканий, я осторожно, не особо высовываясь из подворотни, огляделась и вычислила объект, который мое подсознание определило как «знакомый, но лучше не отсвечивать» — германовский «мерседес», тормознувший метрах в двадцати от меня.

Подтверждая прозорливость моего подсознания, секунд через пять автомобиль выпустил из себя Германа. Современный дизайн, со свойственными ему округлыми и одновременно вытянутыми линиями, практически превращает машину в яйцо. Так что и ассоциации соответствующие.

Герман обошел машину, открыл правую дверцу… Появилась Нина. Или даже — явилась. Невозможно определить, что именно произошло — ни лицо, ни стиль одежды и макияжа, ни тем более фигура не изменились, — но это была совсем другая женщина. Такая, что только слепой не обернется. Слегка улыбающаяся, и тем не менее томная, явно привыкшая к поклонению и готовая его принять. Она сияла, она потрясала воображение. Таких женщин нельзя увидеть на киноэкранах — для кино они слишком хороши — лишь изредка такие появляются на театральной сцене…

Ох, не знаю… Во всяком случае, в подворотню я спряталась не напрасно.

Парочка направилась к дверям кафе, уютно расположившегося почти напротив того места, где Герман тормознул. То есть, конечно, сперва кафе расположилось, а уже потом, то есть сейчас, они возле него остановились. Впрочем, без разницы. Я автоматически проверила наличность. Дороговатое для меня заведение, ну да на чашку кофе, надо полагать, хватит. А кстати, как нынче поступают с теми, кто не в состоянии расплатиться за услуги общепита?

Ну не могла я ничего с собой поделать — ужасно хотелось послушать, о чем они будут беседовать. Уж очень говорящими были выражения их лиц — спокойно-выжидательное у Нины и восторженно-потрясенное у Германа. Как у пятнадцатилетнего подростка, которому разведенная в третий раз соседка объяснила, чем же все-таки мальчики отличаются от девочек, и что с этим можно делать…

Кофе оказался на удивление неплохим и даже не очень разорительным. А полутьма, едва-едва рассеиваемая небольшими светильниками — по два у каждого столика — как нельзя лучше соответствовала моим планам. Еще не хватало, чтобы парочка меня заметила. Герман-то настолько увлечен своей спутницей, что не обратит внимание даже на бегемота в павлиньих перьях, отплясывающего сарабанду, а вот Нина… От ее взгляда мало что укроется.

Столики разделялись резными деревянными колоннами — даже скорее перегородками — так что видимость была примерно как в сильный снегопад, зато слышимость — выше всяких похвал. Поскольку сквозь резной переплет кое-что было все-таки видно, я выбрала столик, к которому Нина сидела спиной. А Герману было не до того, чтобы следить за окружающей действительностью. Он каялся.

— Ниночка, родная моя! Я ведь ничего не знал. Почему ты ничего мне не сказала?

Нина не ответила. Но ее правое плечо, находившееся не дальше, чем в сорока сантиметрах от моих глаз, чуть-чуть приподнялось.

— Конечно, я дурак фантастический, должен был сам догадаться. Но мне и в голову не приходило… А мама знает?

Молчание, легкий вздох, потом прозвучал тихий, немного усталый голос:

— Наверное, — и после паузы Нина добавила: — Она со мной об этом не говорила.

— Почему же она мне ничего не сказала? Хотя бы когда Марина уехала в свою Францию. Сама ведь мне говорила, что не чает внуков дождаться, а тут…

— Ей так было удобнее. С женой сына не станешь обращаться, как с кухаркой.

Когда такого рода душещипательные беседы встречаются в книжках, всегда можно пропустить две-три страницы текста. Жаль, что в жизни такое невозможно. И чего меня сюда понесло?

Мелодрамы, как памятные фотографии — интересны только участникам событий. Незаинтересованному свидетелю они в лучшем случае скучны. Я расплатилась за кофе и, притворившись маленькой ниндзей, быстренько смотала удочки.

Не прошло и года, как Герман пригласил меня на свадьбу. Угадайте, какой ресторан они выбрали? Я поздравила, восторженно поблагодарила и, конечно, не явилась. Хватит с меня «Золотых львов»!

[1] Эти события изложены в повести «Никогда в жизни».

Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/