Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (антология)

Андрей Добров Чужак с внимательным взглядом

–Тьфу ты, вот повалил, а? — ямщик стряхнул на колени облепленную снегом рукавицу и протер глаза. — Как нарочно!

Он оглянулся на седока. Тот все так же молчал, закутавшись в овчинную шубу и натянув шапку по самые брови. Ямщик снова повернулся к лошадям. Как будто не человека везет, а идола, ей-богу! И ведь шишка небольшая — едет на почтовых в казенных открытых санях. Куда, по какой надобности — это, конечно, его дело. Да только багажа — один сундучок. И прогонные заплатил, видать, тоже из казенных денег — ровно по три копейки за версту и ни полушкой больше.

Уже час как возница не поднимал тройку даже в рысь, лошади плелись шагом — лишь бы оставаться на тракте, не уйти ненароком в степь, где легко заплутать и замерзнуть. Места тут населены редко.

— Слышь, барин, — ямщик снова повернулся, — до станка в Кунгуре мы уж не доедем. Тут недалече село. Давай, барин, туда? Все ж Рождество! Грех пропускать. Я у кума переночую, а ты в замке у майора. А завтра, если снег перестанет, в Кунгур птицей долетим!

Седок спросил:

— Что за замок?

— Увидишь, — хмыкнул ямщик. — Этот замок приметный!

Из пелены снега проступили четыре черных тополя. Здесь свернули с тракта направо.

Мужики работали быстро — комья земли вперемешку со снегом громко стучали о крышку гроба, потом звук стал приглушенным. Два жарких костра, в голове и ногах могилы, плавили утоптанный снег. Батюшка сложил кадило, сунул за пазуху ветхий молитвенник и, взяв плату, пошел в темноту, в село. Ему еще надо было служить литургию и стоять всенощную.

— Похоронили мы Афанасия Григорьевича да прямиком на Рождество, — печально сказал сосед Смеляков. Агнесса Яновна — теперь уже майорова вдова — посмотрела на него как всегда сурово. И Смеляков понял, что больше его уж не пригласят в замок. За спиной Агнессы из снежной завесы появилась старуха. Повалившись коленями в снег, она цапнула майоршу за рукав и заголосила:

— Матушка! Помилуй! Отпусти Прошку моего! Не виноват он! Помилуй, матушка!

Дородная и невысокая Агнесса Яновна от неожиданности вздрогнула, вырвала руку и наотмашь ударила бабку.

— Уй ты! Стерва! Я тебе покажу подкрадываться!

Молодая женщина в старом полушубке и сером толстом платке, по виду — прислуга, бросилась к упавшей старухе и начала ее поднимать со снега, но Агнесса накинулась и на эту помощницу. Она сорвала платок с головы девчушки, другой рукой схватила ее за косу и повалила перед собой в снег:

— Мерзавка! И ты тут же! Явилась, блудная тварь!

Смеляков сделал два шага в сторону, отвернувшись от отвратительной расправы возле могилы, еще не заполненной землей. Он хотел уйти, отправиться в церковь, где уже, верно, ждут жена и племянник, а потом — за стол, в тишину и радость, прочь от крикливой бабы и остывшего тела старого товарища.

Майорша успела нанести несколько размашистых, но неумелых ударов по лицу бедной девушки, как неподалеку послышалось конское фырканье и в свет костров въехали сани. Человек, сидевший в них, быстро выскочил наружу и крикнул:

— А ну, стой! Не сметь!

Агнесса, разгоряченная расправой, успела еще раз съездить по лицу прислуги, пустить ей кровь из носа, а потом остановилась, тяжело дыша и тревожно всматриваясь. Но не в приезжего, взгляд ее был устремлен на сани, как будто искала она кого-то, кто продолжал там сидеть. Не увидев более никого, майорша обратила внимание на человека, который вмешался в ее дела. Тот тем временем помог встать девке, протянул ей платок, а потом строго обернулся к Агнессе. Молчал, изучая ее карими глазами, темневшими под шапкой.

— Кто такой? — спросила майорша.

— Судебный следователь Скопин.

Смеляков подошел поближе.

— Вы по поводу Афанасия Григорьевича? Так уже пристав был, арестовал убийцу, если ­честно.

Скопин повернулся к нему.

— Убийцу?

— Ну да. Что-то новое открылось?

Скопин взглянул на могилу. Мужики, бросавшие землю, теперь стояли, опершись на лопаты, и вытирали пот.

— Нет, — сказал Скопин, — я из Москвы по служебной надобности. Еду в Кунгур. Он, — следователь ткнул рукавицей в ямщика, — сказал, что не успеем. Надо переночевать. В замке, он сказал. Что за замок?

Смеляков глазами указал на Агнессу.

— Был майора Тюленева. Вот теперь хозяйка.

— В село езжайте, — недовольно ответила та. — Не видите — мужа хороню.

Скопин задумчиво посмотрел на толстую женщину в собольей шубе.

— Ночевать буду в вашем доме, — сказал он строго. — Завтра утром уеду.

Агнесса Яновна молча поджала презрительно губы и пошла к своему возку.

— Забирайтесь в сани, — предложил Скопин Смелякову. — Покажете.

Потом повернулся к девушке, но ее уже не было. Ни ее, ни старухи-просительницы. Мужики вскинули лопаты на плечи и тоже ушли в снежную тьму.

Замок целиком он так и не увидел — просто надвинулась толстая каменная стена с высоким крыльцом. Рядом стояла в большой сосновой кадке ель. Шишки были обернуты фольгой, на нижних ветвях висели старые деревянные шары, когда-то ярко раскрашенные, теперь с вытертыми боками и трещинами.

Ямщик остановил тройку, выпуская седоков, а потом повел ее к конюшне.

— Это и есть замок? — спросил Скопин, остановившись у елки.

— Он самый, — ответил Смеляков. — Прадед покойного Афанасия Григорьевича выстроил еще при Елизавете Петровне. Служил по дипломатической части, да был отставлен. Говорили — за растрату, да, если честно. Большой англоман. Имел средства. Тут у Тюленевых родовое гнездо.

Смеляков говорил быстро, стараясь угодить приезжему следователю:

— Но когда государь дал крепостным волю… В общем, на втором и третьем этажах больше не живут. Там печи плохо греют. Вся жизнь, если честно, теперь внизу. Прислуги мало осталось, не то, что прежде, когда я мальчиком был. Вы заходите, я вас в гостиную проведу. Там камин даже есть, все честь по чести! Гобелены. Наборные панели. Кресла. Поминок не будет — кому поминать-то? Я, если честно, один и был — сосед да друг Афанасия Григорьевича.

— Которого убили, — уточнил Скопин.

— Зарезали.

— Кто?

— Местный. Из села.

— Почему?

Смеляков остановился и даже снял пальцы с дверной ручки.

— Девку видели, которую Агнесса Яновна мутузила? Любаня, горничная. Парень тот, Прошка, если честно, был ее ухажером. Он с другими ребятами колядовать сюда пришел. Ну, пока дружки его пели да плясали, Прошка в дом проник. Но напоролся на майора. А майор — он строгий… был. За ружье сразу! Тот и зарезал. Приехал становой пристав Метелкин, быстро разобрался и парня увез в Кунгур, в кутузку. Вот и вся история, если честно.

Смеляков распахнул дверь.

— Вот скамеечка, валенки скидывайте. И давайте вашу шубу — мы ее тут повесим.

У Скопина под шубой оказалась еще и черная судейская шинель. Он снял и ее, достал из сундучка довольно старые туфли, обулся.

— Пойдемте!

Смеляков подбросил дров на угли, и камин быстро разгорелся. Они сели в кресла.

Над каминной полкой с непременным зеркалом и подсвечниками висел портрет майора Тюленева — написанный, вероятно, самоучкой из Кунгура или Екатеринбурга. Майор был нарисован в рост, но смотрел не прямо, а в сторону. Пока Скопин рассматривал портрет, Смеляков косился на незваного гостя. Грубо связанный морской свитер с заплатами на локтях, старые форменные брюки. Давно не стриженные темные волосы с обильной проседью курчавились, лицо не знало бритвы уже несколько дней. Но главное — глаза. Карие, сосредоточенные, как будто сыщик все время о чем-то тревожно думал. Серьезные глаза.

Скопин достал из кармана штанов маленькую черную трубочку и кисет. Неторопливо набил табаком, потом присел на корточках у камина, щипцами взял уголек и раскурил. Огляделся, приметив и готическую архитектуру большой гостиной, и ее неухоженность, и запустение.

— Что ищете? — спросил Смеляков, видя, что Скопин оглядывается.

— Хозяйка где?

— Будем надеяться, уже спать легла. Вы не беспокойтесь, Любаня вам постелит в гостевой комнате. Я сам в ней оставался. Там, если честно, раньше дочка жила, Ирина, стало быть, Афанасьевна.

— Дочка?

— Она давно уехала. Мамаша отправила ее в Екатеринбург с глаз долой.

— Невзлюбила?

— Она никого не любит. Гордячка. Полька.

— Полька?

— Да! Майора угораздило на польке жениться. Правда, это без меня было, если честно. Я по ранению в отставку вышел и в родные места вернулся. А потом уже и Афанасия Григорьича в голову шрапнелью… Очень плох был, говорит. Да что был! Он и остался! Вернее… правда, уже — был. Выпить хотите? Помянете дружка моего?

— Конечно.

— Тут у Афанасия за горкой была бутылочка припрятана… А, вот она!

Он снял с горки пару красивых стаканов и разлил ром из бутылки.

— Не чокаясь.

Они выпили.

— Ну вот, как ранило его, жена решила привезти его сюда, в родовое гнездо.

— Почему?

Смеляков вздохнул и снова разлил ром из бутылки по стаканам.

— Я так понимаю, не ради него, а скорее ради себя, если честно. Спрятала она его здесь.

— Изуродовало при ранении?

— Не то чтобы изуродовало… Нет, похудел только очень. Хуже другое. Память у него отшибло.

— Совсем?

— Поначалу, говорит, даже имени своего не помнил. Жена с ним сидела постоянно, разрывалась между мужем и дочерью. Начал Афанасий Григорьевич поправляться, вот только с памятью у него… провалы были. Ну и нервный стал очень, если честно. Я же говорю — когда парни из села пришли колядовать — сразу за ружье!

— Охотник? — спросил Скопин.

— Какое! У Тюленевых всегда в доме оружие было. Места тут довольно глухие, вы и сами по дороге видели.

— Не видел, — сказал Скопин, выпуская дым. — Снег шел.

— А, ну да! Дед его, покойник, в этом замке все Пугачевское восстание пересидел. Когда башкиры шли, все село сюда прятаться прибежало. Пустил, хоть и отговаривали его тогда — мало ли крестьян к бунтовщикам в те годы перекинулось — своих же бар вешали да ­жгли. Но тюленевские мужики не сплоховали. Оно и понятно — село большое, зажиточное. Не то что наши мужики — дом моего деда спалили и с башкирами ушли. Хорошо мои тогда в Петербурге у родных гостили. Пережили вдалеке-то.

Они снова выпили.

В дверях появилась Агнесса Яновна. Она с неудовольствием посмотрела на мужчин.

— Пал Петрович, а тебе не пора ли домой? — спросила майорша. — Или ты тут Рождество проведешь?

Смеляков вздохнул и поднялся из кресла.

— Простите, заболтался. Пойду.

Агнесса пропустила его в дверь и теперь смотрела на Скопина.

— Я еще посижу тут, — сказал сыщик, не обращая внимания на ее недовольство.

— Ну, сидите.

Майорша ушла.

Скопин налил себе рому, вытянул ноги к огню и, сунув в рот свою трубочку, уставился на портрет покойного майора.

Выезжая из Москвы, он не думал, что дорога будет такой долгой и унылой. Ему советовали добираться до Сахалина морем — до Одессы, а оттуда на пароходе, но Иван Федорович решил, что почтовыми получится быстрее.

Быстрее? А каторжане вообще шли пешком. Даром, что не зимой — отправлялись по весне, когда тракт подсыхал. Но и так говорили, что партия добиралась до места дай бог в две трети от тех, кто выходил. А ведь мог бы и сам вот так, гремя кандалами, брести, чувствуя, как ветер холодит выбритую половину головы. Да уберег начальник, прокурор Шуберт-Никольский, отправил на каторгу не ссыльным, а посыльным.

Скопин отпил из стакана. Завтра снова в путь, подумал он с раздражением, в бесконечный путь сквозь все разновидности великой русской пустыни — степной, лесной, водной, человеческой, где даже вдоль столбового тракта жизнь — только в городах и окрест, но от деревни до деревни, может, день, может, два, а то и три дня пути.

Конечно, история с зарезанным майором — хороший повод устроить привал. И завтра он никуда не поедет. И Сахалин подождет, никуда не денется. Скопин еще выпил, чувствуя, как скорлупа оцепенения трескается и он смотрит на открывшийся вид привычным внимательным взглядом. Итак, портрет…

Он просидел еще с полчаса, попивая ром и покуривая трубку, пока в полутемную гостиную не заглянула Любаня.

— Я вам постелила, — сказала девушка. — Спать пойдете?

Ей было не больше семнадцати — как многие крестьянки, невысокая, да коренастая, крепкая, как репка. Наверное, бабка с башкиром подгуляла да оставила внучке чуть раскосые глаза на скуластом обветренном лице. Из одежды — длинная рубаха да накинутый на плечи платок — видно, девка и сама собиралась спать.

— Да. Идем. — Скопин встал, сунул трубку в карман и, прихватив с собой бутылку и стаканы, пошел за девкой по темному коридору.

Комната была небольшая, оклеенная бумажными темно-зелеными обоями, с занавешенным окном и большой железной кроватью с высокими набалдашниками. Верно, для полога летом — чтобы мошкара не мешала. У окна стоял небольшой письменный стол и стул с подушкой на сиденье. Рядом с дверью — массивный гардеробный шкаф с большим, в рост, зеркалом. В комнате было тепло. Скопин сел на кровать и посмотрел на Любаню. Она стояла у двери, опершись на косяк плечом, не уходила и смотрела прямо на него.

— Тебя Любаней зовут?

Девушка кивнула.

— Еще чего надо? — спросила она. — Грелку принести?

— Нет. Давай выпей со мной. Помяни хо­зяина.

— Ну, если только чуть-чуть. — В ее голосе Скопин сразу различил простонародное кокетство — так кухарки завлекали приглянувшихся дворников или мастеровых.

— Садись рядом.

Он налил в стаканы ром. Девушка приняла стакан и выпила залпом, чуть не поперхнувшись.

— Теперь расскажи.

— Что?

— Как хозяина убили.

Она отвернулась, будто поправляя краешек одеяла, потом спросила глухо:

— А что рассказывать-то?

— Правду.

Любаня махнула рукой.

— Нечто вам Пал Петрович не рассказал?

— Давай говори, — потребовал Скопин, — с чего это хозяйка на тебя набросилась — там, у могилы? Ты с майором спала?

Девка искоса посмотрела на него.

— Ладно, налей еще.

Выпив, Любаня задохнулась, зажала рот рукой, посмотрела следователю прямо в глаза.

— Ну да.

— Зачем? У тебя же парень в селе.

Девка презрительно фыркнула.

— Прошка Жмыхов? А на кой он мне? Замуж за него? Чтобы коров доить и на сенокосе граблями махать? Не, я деревенской бабой быть не хочу. Не к этому привыкла.

— Давно тут при господах?

— Мамка моя еще служила. И я сызмальства. Как хозяин раненый вернулся — в горничных. И у дочки его.

— И у хозяйки?

— Нет. Эта к себе в комнаты никого не пускает. Сама прибирает.

— Сама? — Скопин откинулся на горку подушек.

— Злая она, — вздохнула Любаня, — потому я к Афанасию Григорьичу и пристала. Чтобы защитником был.

— Защищал?

— А то!

— С головой у него, говорят, было не в по­рядке?

Девка кивнула.

— С головой — да.

— А с остальным?

Она усмехнулась.

— А с остальным — в порядке! Мне было четырнадцать, как хозяин меня в погребе прижал. Он говорит — ты, Любанька, никому не говори, мол. Я, говорит, со своей женой давно уже не сплю. Ты, говорит, ко мне заглядывай иногда. Будут тебе и ленты, и сережки.

— Дарил?

— Дарил! Только я прятала.

— А что в тот вечер было, когда парни из села на колядки пришли?

Любаня сгорбилась и как будто стала еще меньше ростом. Платок ее съехал на спину, открыв русые густые волосы, заплетенные в толстую косу.

— Плохо было. Хозяйка-то все про нас с Афанасием Григорьичем знала. Уже давненько знала. Поначалу вроде как и внимания не обращала, а в тот день поймала меня в зале и говорит — сама не уйдешь, я тебя вышвырну. И давай ругаться. Я послушала-послушала и к хозяину побежала в ножки кланяться. А он сидит в кабинете и пишет что-то. Раньше он все гулял, да песни слушал, или книжки читал. А тут вдруг начал писать — целые кипы бумаги исписывал…

— Что писал?

Любаня рассмеялась.

— Да мне откуда знать? Я ж грамоте не умею.

Она уже сильно опьянела, непривычная к крепкому рому.

— Дальше рассказывай, — потребовал Скопин.

— Ну… Прибежала к хозяину, он мне — отстань, мол, занят. Ах, думаю, старый хрен, я тебя растормошу! Ну, на нем халат был теплый да штаны… Вот я рядом присела, руку ему в штаны запустила — о, гляжу, он перышко-то в стаканчик бросил, на спинку стула откинулся, запыхтел да по голове меня гладит.

Скопин кивнул и налил еще рому. Любаня посмотрела в свой стакан.

— Да ты споить меня хочешь, злодей, — хихикнула она. — Что, а?

— Говори, дальше что было.

— Тут под окнами ребята сельские шуметь начали — колядовали. Хозяин вмиг разозлился да кинулся прочь. У него оружейная комната есть, там, дальше по коридору. Я было за ним…

Скопин взял у нее из руки стакан и поставил на стол. Потом сел, обхватил плотно и подтащил к себе.

— Что это ты? — с наигранным испугом пробормотала пьяная Любаня.

— Значит, хозяин побежал за ружьем…

— Ну да. Слышу — кричит им с крыльца, гонит. Я уж собралась уйти, а в окошко — тук… снежком. Выглядываю — а там Прошка мне машет, мол, зовет поговорить…

Скопин стянул с ее плеч платок и начал мять через рубашку небольшие крепкие груди. Любаня задышала чаще, голос ее начал срываться.

— А ты? — спросил Скопин как ни в чем не бы­вало…

— А что я… Я ему показала, иди, мол… Хозяин-то уже вернуться должен был… Да погоди ты…

Она приподнялась на кровати, ухватила за подол рубашку и быстро через голову стянула ее. Ее тело было белым, только лицо и кисти рук — темные. Скопин снова обхватил ее за талию и повалил рядом прямо на одеяло. Потом скинул свитер и начал расстегивать ремень.

— Ты давай рассказывай, — потребовал он, снимая штаны, нависая над девкой.

— Значит, жду его, жду, хозяина, то есть, а он не идет…

Сыщик хлопнул ее легонько по ноге. Любаня тут же развела колени. Скопин лег сверху, сунул руку между бедрами, примерился.

— А Прошка где был в этот момент? — спросил он.

— Не знаю… — пробормотала Любаня, обхватывая руками его плечи. — Я от окошка ушла. Потом слышу… кричат…

Тут она сама коротко вскрикнула, потому что Скопин принялся за дело сразу в полную силу, изголодавшись в дороге по женщине.

— Тише ты, — прикрикнул он. — Весь дом перебудишь!

Любаня зажмурила глаза и коротко кивнула. Она старалась не шуметь и даже прикусила ладонь. Кровать предательски скрипела и скрежетала, но Скопину было уже все равно. Одеяло скомкалось под Любаней, ее голова едва не упиралась в железные прутья спинки кровати. Она кусала губы и крепко цеплялась короткими грубыми пальцами за его спину. Наконец глаза девки приоткрылись, но тут же закатились — только белки сверкнули полумесяцами. Ее бедра свело судорогой, потом снова и снова. Скопин вошел глубоко, насколько мог. С хищным выражением лица он смотрел на то, как исказилось лицо девки. Потом высвободился и лег рядом.

— Понятно, — произнес сыщик, отдышавшись.

Они лежали, укрывшись одеялом. В доме было тихо, за окном — черно. Скопин смотрел на свечку, зажженную им минуту назад. Любаня прижималась к нему жарким размякшим телом.

— Сживет меня теперь хозяйка со свету, — сказала она.

— Иди в село, живи там.

— Нельзя. Меня Прошкины сестры убить грозятся. Они все там, Жмыховы, бешеные. Лучше ты меня забери в Кунгур.

Скопин помолчал. А потом признался:

— Я в Кунгуре не останусь, дальше поеду.

— И я с тобой!

— Я на Сахалин еду, — сказал Скопин после паузы.

Девушка приподнялась на локте.

— На Сахалин? Там же каторга.

— Надо.

Но ей на Сахалин было вовсе не надо.

— Ты что, на каторгу поедешь? Служить там будешь?

— Нет. Заберу с Сахалина одного человека — и обратно в Москву.

Немного помолчав, Любаня снова прижалась к Скопину.

— Тогда я тебя в Екатеринбурге подожду. Ты когда возвращаться будешь, меня заберешь в Москву.

Скопин закрыл глаза. Было хорошо. Давно он не лежал с женщиной, не чувствовал мягкого жара грудей, ласковые пальцы на своем животе, горячее дыхание на шее.

— Нет, — сказал он.

— Почему?

— Лишних денег нет. Я на казенные еду.

Она задумалась. Тяжело вздохнула.

— Ладно, хоть до Кунгура.

— А там что?

— Наймусь в услужение. Здесь мне все равно житья не будет.

Она погладила его по небритой щеке, вылезла из-под одеяла и быстро натянула сорочку. Скопин смотрел на нее строгим внимательным взглядом.

Любаня накинула на плечи платок и вышла.

Утром чужак должен был уехать. Агнесса Яновна слышала, как он прошел по коридору. Отодвинула немного занавеску и осторожно выглянула, держась подальше от стекла. Сыщик стоял во дворе, но его загораживала елка. Тройки во дворе не оказалось.

— Что ж ты медлишь, ирод, — пробормотала хозяйка. — Катись уже в свой Кунгур!

Чужак все медлил, будто внимательно рассматривал украшения. Потом еловая лапа дрогнула, и снежная крупа ручейками полилась вниз.

— Шишки воруешь, что ли?

Хозяйка морщила лоб. В груди начало противно ныть под сердцем.

Сыщик сделал шаг в сторону и посмотрел прямо на Агнессу Яновну. Она резко отпустила занавеску и сделала шаг назад. Учуял! Или показалось? Она снова чуть отодвинула ткань — нет, смотрит, аспид!

Агнесса Яновна сурово сжала губы. Надо гнать его, как давеча соседа Смелякова! Накинув теплую шаль, хозяйка вышла из своей комнаты и привычно заперла дверь на ключ. Потом решительно прошла по коридору, отворила тяжелую дверь на улицу и остановилась на пороге.

— Поезжайте уж! — крикнула она Скопину. Тот покачал головой.

— Завтра уеду.

— Как завтра? — сердито всполошилась Агнесса Яновна. — Как завтра? Поезжайте сейчас!

— Поеду завтра. Сегодня еще есть дела.

— Какие дела?

Не отвечая, Скопин развернулся и пошел по очищенной с утра тропинке в село. Над Тюленевкой поднимались в небо толстые белые столбы печного дыма.

Агнесса задыхалась от ярости, глядя на удаляющуюся фигуру.

— Погоди же мне! — пробормотала она и прямо в домашних чунях пошла по снегу в конюшню, где отыскала малого Егорку и приказала тотчас гнать в Кунгур за приставом, передав на словах, что-де в замок приехал подозрительный тип, как бы не мошенник или беглый каторжный.

Скопин вернулся, когда уже начало темнеть. Зато теперь замок можно было рассмотреть еще издали. Он оказался не таким большим, как показалось вчера ночью под снегопадом. Всего в два этажа с мансардой. Серые каменные стены, кое-где почерневшие от времени, слева квадратная башня с четырьмя дымоходами. Из остроконечной крыши, среди снега торчали еще три высоких трубы — но только из одной шел дым. Там обнажилась темно-зеленая черепица. Возле крыльца стоял возок, запряженный парой лошадей.

Они ждали Скопина в гостиной, там, где вчера он выпивал со Смеляковым. Агнесса Яновна в черном траурном платье была похожа на угольную кучу. Плотный гладковыбритый мужчина в полицейском мундире сидел у стола. Перед ним стоял дорожный сундучок Скопина с откинутой крышкой. И револьвер, взятый из этого сундучка.

— Копались в моих вещах, — сказал Скопин.

Полицейский указал на стул возле дверей.

— Сядь.

Скопин сел и положил руки на колени. Пристав постучал пальцем по револьверу.

— И как это понимать? Полицейский «Смит-Вессон».

— Не люблю стрелять, — пожал плечами сыщик, — но дорога дальняя.

— Откуда у тебя полицейский револьвер? — спросил пристав.

Агнесса Яновна нетерпеливо крикнула:

— Ясно же откуда! Убил и оружие украл! Полицейского убил!

Пристав, наклонив голову, внимательно посмотрел на Скопина. Тот усмехнулся.

— Я судебный следователь Скопин Иван Федорович. Из Москвы. Направляюсь на Сахалин по служебной надобности. Можете допросить моего ямщика. Он видел подорожную.

Пристав кивнул:

— Допросим, когда проспится. Я его знаю, к нему вопросов не имеется. А вот к тебе… Значит, судебный следователь? Из Москвы.

Скопин кивнул. Тогда гладковыбритый указал на сундучок.

— Хочешь сказать, вот с этим барахлом ездят судебные следователи? Из Москвы на Сахалин? Ты за дурака меня держишь?

— Нет, — ответил сыщик.

— Вот! — пристав взял револьвер, покрутил его в ладони. — Тяжелый. Как мой прямо. Сам посуди — майора зарезали. Хозяйка — в трауре. Тут являешься ты. Грубишь. Живешь без платы. С прислугой балуешь. А может… — он посмотрел на Скопина и пристукнул рукояткой револьвера по столу, — может, и силком взял. Вещей у тебя как у нищего на паперти. Направляешься в места каторжные. А утверждаешь, что судебный следователь. Так? Но бумаг твоих никто не видел.

Скопин сунул руку во внутренний карман и достал сложенный вдвое конверт.

— Нечего слушать! — крикнула Агнесса Яновна. — Забери его в кутузку!

— Вот, — помахал конвертом Скопин, — бумаги.

Пристав взвел «собачку» револьвера и с кряхтением встал. Ствол смотрел прямо в живот сыщика.

— Ты только не дергайся, хорошо? — попросил пристав.

— Ты тоже.

Полицейский подошел, взял конверт и, не поворачиваясь, спиной отступил к своему стулу. Только там он достал из конверта документы и внимательно их изучил.

— Бумаги поддельные! — громко сказала Агнесса Яновна.

Пристав покачал головой, осторожно вернул «собачку» на место, положил револьвер в сундучок и захлопнул крышку.

— Н-да… — сказал он.

Скопин встал, забрал у него бумаги, потом подтащил стул поближе и сел.

— Там на погосте я видел женщину.

Пристав кивнул.

— Дочка майорова. Утром приехала в Кунгур из Екатеринбурга. Отец перед смертью вызвал ее письмом, да только… Я ее с собой привез. — Он повернулся к майорше. — Замуж собира­ется.

Агнесса Яновна прижала ладонь ко рту. Видимо, известие ее сильно поразило.

— У меня вопрос к вам… — сказал Скопин.

— Метелкин Илья Михайлович.

— У меня вопрос к вам, Илья Михайлович. По поводу следствия.

Пристав поморщился.

— Ну?

— Был я утром в оружейной. Там, где зарезали майора. На полу лежит ковер…

Дверь открылась, и вошла молодая женщина с опухшими от слез глазами на невыразительном удлиненном лице. Она была одета в темно-синее скромное платье с белым отложным воротничком. Подошла к майорше и неловко обняла толстуху-мать. Та ответила коротко, без поцелуя.

— Матушка, — сказала женщина.

— Потом, Ирина, потом.

Дочь майора посмотрела на пристава, перевела взгляд на Скопина.

— Здравствуйте.

Сыщик встал, поклонился.

— Ну, ковер, — ответил Метелкин. — И что?

— Следы на ковре были? Тот парень должен был войти с улицы, со снега.

Ирина обернулась к матери.

— Кто это?

Пристав раздраженно фыркнул.

— Хотите сказать, деревенский пристав схватил первого, кто под руку подвернулся?

— Нет?

Скопин посмотрел на Ирину.

— Прошу меня простить. Я судебный следователь из Москвы Скопин.

— Из Москвы? — удивилась та. — Разве дело не закрыто, Илья Михайлович?

— Нет, — буркнул тот и забарабанил пальцами по столу.

— Как нет? — воскликнула майорша. — Как нет? Ты что такое говоришь?

— Прохор Жмыхов был задержан за сопротивление полиции и попытку бегства при подозрительных обстоятельствах. Короче говоря, пьяный он был. Посидел немного в холодной, протрезвел. Я его отпускать не собираюсь, он десятнику такой «фонарь» под глаз привесил! Пойдет под суд за нападение при исполнении. Но обвинить его в убийстве я не могу — присяжные засмеют.

Агнесса Яновна схватилась за сердце и тяжело опустилась в кресло у камина.

— Почему ты молчишь? — спросила она у дочери. — Давай, добей мать. Оказывается, замуж собралась?

Ирина неловко кивнула. Скопин достал из кармана свою черную трубочку и начал прикуривать от свечки.

— А ты понимаешь хоть, что женишок твой не на тебя целится, а на отцов дом? — язвительно спросила майорша. — Приданого-то у тебя нет!

— Хороший, кстати, человек, — подал голос пристав. — Я его знаю. Работает в Сибирском торговом банке…

Майорша прожгла его яростным взглядом, но Илья Михайлович только отмахнулся.

— И приданое у нее есть. Скажите, Ирина Афанасьевна, про приданое, которое вам батюшка отписал. Сейчас уже все едино.

— Что отписал? — всполошилась майорша.

Ирина не смотрела на мать.

— Что он мог тебе отписать? — закричала, не стесняясь посторонних, Агнесса Яновна.

Ирина что-то прошептала.

— Что? Не слышу.

Дочь вдруг зашмыгала носом, закрыла лицо руками и выскочила за дверь.

— Что? Что она сказала, Илья Михайлович? — майорша широко раскрытыми глазами уставилась на пристава.

— Дом этот.

— Что?

— Этот дом он ей подарил.

Майорша замолчала. Стало так тихо, что Скопин слышал рыдания девушки за дверью.

— Глупость! — твердым голосом сказала майорша. — Афанасий Григорьевич был не в себе. Все это знают. Он был сумасшедший!

— Я видел дарственную, — упрямо произнес пристав.

— Ну и что? Я в суд подам! Пусть признают, что это писал тронутый!

— Дарственная заверена нотариусом. Там есть и про трезвый ум, и про твердую память.

— Да это… — Агнесса Яновна задохнулась, не находя слов.

— Сдается мне, зятек у вас не дурак! — произнес пристав сочувственно.

Руки майорши упали вдоль кресла. Скопин встал и вышел. В коридоре он тронул Ирину за рукав и попросил отойти с ним в дальний конец коридора.

— Зачем? — спросила она жалобно, но пошла вслед за сыщиком.

— Хочу спросить о письме вашего отца, — сказал он тихо, — вы знаете его почерк?

— Конечно.

— Писал он? Собственноручно?

— Конечно.

— Написанный текст… — Скопин замялся. — Это был связанный текст? Логичный?

Ирина кивнула.

— Я понимаю, но если вы хотите помочь матери отобрать дарственную через суд…

— Нет.

Она вытерла глаза рукой и посмотрела в окно на украшенную к Рождеству елку.

— У батюшки было плохо с памятью. Но в последний год она начала к нему возвращаться. Так мне казалось… Я всегда любила его. Независимо от того, что он говорил или делал. Это же мой отец…

— А мать?

Ирина зло посмотрела на сыщика.

— Зачем вы задаете такие вопросы?

— Хорошо, я спрошу грубо, но прямо. Мать вас любит?

Ирина не ответила. Она развернулась и быстро пошла в сторону комнаты, где Скопин провел ночь.

Он вернулся в гостиную, где угрюмо молчали Метелкин и майорша. Иван Федорович прошел к столу и, не садясь, снова прикурил погасшую трубку от свечки.

— Плохая примета, — буркнул пристав.

Скопин кивнул.

— Значит, следствие не закончено, — сказал он.

— Нет.

— И убийца — кто-то из домашних, так?

Он посмотрел на Агнессу Яновну. Майорша сгорбилась в своем кресле, от уже привычной ее ярости не осталось и следа.

— Ямщик мой, видно, так и не проспался, — сказал Иван Федорович громко, — а я хочу уже ехать.

Метелкин удивленно посмотрел на Скопина. Но тот покачал головой.

— Вы человек, как я вижу, опытный. Разберетесь и без меня. Отвезете в своем возке в Кунгур?

— Когда?

— Сейчас!

Пристав кивнул. Скопин подошел к майорше и выпустил дым в потолок.

— Проводите меня.

— Чего? — вяло удивилась та.

— Пойдемте в коридор. На два слова.

Агнесса Яновна грузно поднялась, недоуменно посмотрела на пристава, а потом пошла за Иваном Федоровичем. Оказавшись в коридоре, он бесцеремонно закрыл дверь гостиной, вынул изо рта трубку и тихо сказал:

— Вам угрожает опасность. Сейчас мы с приставом уедем, но завтра вернемся. Думаю, с доказательством. Но эту ночь вам еще предстоит пережить. Если вы четко исполните все, что я сейчас скажу, мы встретимся к вечеру. Если нет…

Майорша побледнела. Ее глаза тревожно заблестели.

— Слушаю, — глухо сказала она.

Лошади переступили копытами, потянули, во­зок дернулся и заскользил по снегу. Скопин через заднее окошко смотрел на быстро удаляющийся замок. В темноте на первом этаже горели три окна. Еще можно было различить три женских силуэта — майорша, ее дочь и служанка Любаня провожали московского следователя — каждая в своей комнате.

Скопин повернулся к приставу.

— Ну, рассказывайте теперь, — сказал Ме­телкин.

Ирина лежала в своей комнате, укрывшись толстым стеганым одеялом. На столе одинокая свечка горела ровно, освещая книгу, которую она взяла было почитать, но так и не смогла осилить даже трех страниц. В этой комнате она прожила целых четырнадцать лет, пока матушка не отослала ее в Екатеринбург в пансион. Тогда она была рада вырваться из дома, не слышать постоянных попреков матери, не видеть больше странностей отца. Чем старше становилась Ирина, тем больше понимала — с отцом что-то не то. Все, что с младых лет казалось ей обычным и естественным, все его чудачества, все буйство, теперь начали восприниматься совсем в другом свете. И если раньше она считала, что деревенские мальчишки просто издеваются над ней, называя дочкой сумасшедшего барина, то пришло время понять — отец действительно очень болен. Болен душевно. Екатеринбург испугал, но и очаровал одновременно — огромный город, тысячи людей, бурное кипение совершенно незнакомой жизни. Четыре года, казалось, промелькнули быстро, но она — больше не та дикая девочка из замка в степях… А потом она встретила своего жениха…

Такое странное чувство — все та же комната, но… маленькая, неуютная. Не родная. Как и весь этот дом. Что за прихоть отца — подарить ей эти развалины? И как теперь разговаривать с матерью, которая в ярости?

Пламя свечи дрогнуло и метнулось. Дверь скрипнула. Ирина испуганно натянула одеяло. Это была мать. Раньше она никогда не приходила к ней перед сном.

— Ира, спишь?

— Нет, матушка, — настороженно ответила де­вушка.

Агнесса Яновна вошла, держа правую руку за спиной. Указательный палец левой она приложила к губам.

— Говори тише.

— Почему?

— Тише!

Мать выглянула в коридор, быстро вошла в комнату и закрыла за собой дверь. В момент, когда Агнесса Яновна поворачивалась, Ира увидела в ее руке нож.

— Что вы? — испуганно пролепетала она. — У вас нож!

— Это я нарочно взяла, — ответила майорша, — если придется защищаться.

— Защищаться?

— От этой девки!

Она подошла к кровати и села на край — Ира только успела пододвинуться. Угрюмо посмотрела на нож в свой руке и положила его на стол.

— Какой девки? — спросила Ирина с ужа-сом.

— Любки.

— Любани? Почему?

— Помолчи, — приказала Агнесса Яновна, — тогда все поймешь. Тот следователь из Москвы перед отъездом вызвал меня в коридор и все рассказал.

В полутьме коридора Скопин вдруг показался Агнессе Яновне выше ростом и темней лицом — как настоящий арап.

— Слушайте внимательно и не перебивайте, — сказал он. — Я почти уверен, что убийца вашего мужа — эта девка, Любаня. Вы знали, что она спала с майором?

Агнесса кивнула.

— А то, что этой ночью она была у меня, знаете?

— Уж догадалась, — проворчала майорша.

— Мы много говорили с ней, — продолжил Скопин, — и вот что я понял. Этот парень из села, Прохор, тоже был ее любовником. Она мне пыталась рассказать сказку про то, как Прохор стоял под окном кабинета, пока вашего мужа убивали. Во всем этом рассказе верно то, что как раз парень к убийству никакого отношения не имеет. Но думаю, что ваш муж, пугнув ружьем парней, которые в тот день приходили колядовать, вернулся, увидел, как Любаня знаками переговаривается с Прохором, заревновал и хотел застрелить саму девку. А та попыталась убежать. Так они попали в оружейную, где девка схватила кинжал с ковра и зарезала майора.

Взгляд Агнессы Яновны просветлел.

— А ведь похоже… — прошептала она.

— Потому и не было никаких мокрых следов на ковре.

Майорша покачала головой.

— Я уж думала, вы меня подозревать будете.

— Вас? — удивился Скопин. — С какой стати? У вас вообще нет никакого мотива убивать ­мужа.

— Верно.

— Поэтому мы сейчас с приставом Метелкиным едем в Кунгур, — продолжил следователь, — где я допрошу еще раз Прохора Жмыхова. Нужно точно понять, что он видел в окне в день убийства — только одну Любаню? Или еще и Афанасия Григорьевича? Если он видел, как они ссорятся, значит, я прав.

Вдова энергично кивнула.

— Девка не должна ничего заподозрить, — сказал Скопин. — Завтра мы вернемся и арестуем ее. Но в то же время она — не так и проста. Собирается бежать. Уговаривала меня взять ее с собой в Кунгур. У такого народца нюх на опасность, как у зверей. Но бежать ей без денег или хотя бы без ценностей, которые можно будет продать, — никак не возможно. Вы храните в доме деньги или драгоценности?

Майорша кивнула.

— Мой совет. Спрячьте их в надежное место. А сами эту ночь проведите вместе с дочкой. И возьмите что-нибудь из оружия. Вы умеете стрелять?

— Нож возьму, — твердо заявила майорша.

— Ладно. Но постарайтесь не показать вида. Ведите себя так, будто ничего не знаете. Не спугните девку. Поняли?

Казалось, сила снова вернулась в это толстое дряблое тело. Агнесса налилась привычной яростью.

— Пусть только попробует сунуться, — сказала она. — Я ей все личико-то искромсаю!

Ирина слушала, замерев. Как только матушка замолкла, ей страшно захотелось прямо сейчас бежать из этого дома, накинуть шубу, сунуть ноги в теплые сапожки и бежать!

— Мама, — прошептала девушка, — надо ехать.

— Куда ехать?

— Прочь. Вдруг она… Люба… вдруг она за дверью?

Агнесса Яновна покосилась на дочь, грузно встала и прошла к двери. Открыла ее, осмотрела коридор и вернулась.

— Нет там никого. Не глупи. Я же с тобой. Спи, я покараулю.

— Что же, вы вот так будете всю ночь сидеть?

— Надо, так посижу.

— Нет, — сказала Ирина жалостливо, — я теперь тоже не засну.

Майорша посмотрела на нее строго. Как всегда смотрела на свою дочь, сколько та помнила себя.

— Вот уж! Лучше скажи, что он тебе тогда говорил, когда ты из гостиной убежала?

— Пустое!

— Говори!

Ирина вздохнула.

— Он спросил, любишь ли ты меня?

— А ты?

Ирина посмотрела на мать.

— А ты меня любишь? — спросила она.

— Ты дочь мне, — ответила майорша и отвернулась.

— Что? — встревожилась девушка. — Шаги?

— Нет. Просто обидно мне, — проворчала Агнесса Яновна. — За моей спиной с отцом сговорились, он тебе дом этот отписал, про меня забыл. И ты за­была.

— Да не сговаривались мы! — горячо прошептала Ирина. — Я и не знала до последнего! Получила письмо от отца — приезжай, мол. А в нем — дарственная.

— Заверенная нотариусом! Как же! — тут же съязвила майорша. — Кого ты обманываешь?

Девушка смутилась.

— Я не виновата. Показала письмо Боре… своему жениху… Он его на службу взял — сказал, чтобы изу­чить… А потом уже…

— Вот! — рявкнула Агнесса Яновна. — Он тебя уже обманул. Обманет и вдругорядь! Я же говорю — не ты ему нужна, а что бы такое слямзить.

— Нет, матушка, вы не правы, — тут же вспыхнула Ирина, — он о будущем нашем беспокоится. Ведь у батюшки нрав переменчивый… сегодня дарит, завтра — забудет. Может, и нехорошо получилось, да только я в Борю верю, потому что его знаю. А вы не верите, потому что не знаете, как я.

— Да-да-да! — подбоченилась майорша. — Надо же, какие умные да честные! А я так тебе скажу — умные честными не бывают. А всякий честный — дурак.

— Почему?

— Поживешь с мое — поймешь. Лучше скажи вот что. Дом этот содержать — капитал нужен. Есть у твоего жениха такой капитал?

Ирина смутилась.

— Но мы и не собирались тут жить.

— А что?

— Продать хотели.

От неожиданности майорша всем весом рухнула на кровать.

— А я? Что же вы, ироды, собирались дом продать, а меня на улицу?

— Почему на улицу, — возразила Ирина, — ты бы жила с нами в Екатеринбурге…

— Приживалкой, что ли? — перебила ее мать.

— Да бросьте вы, матушка! — Ирина сбросила одеяло. О грозившей опасности она совсем забыла. — Что вы все с ног на голову-то ставите!

Майорша как будто оцепенела. Дочь попыталась ее обнять, присела на кровати, но тут же получила мощный удар кулаком в лицо. Охнув, она упала обратно. И тогда Агнесса Яновна сдавила ее шею, нависла над девушкой и проши­пела:

— Что, сучка малолетняя, девка продажная, обмануть меня вздумала? Да не вышло.

Девушка захрипела. Ее глаза выпучились, ноги заелозили по простыне, а руками она пыталась отпихнуть мать. Но та держала крепко, одной рукой. А второй пыталась дотянуться до ножа на столе.

— Вот так! Вот так! Сначала тебя, а потом эту гниду, Любку… Завтра пристав вернется — скажу, что она сначала тебя зарезала, а потом меня пыталась.

— Мама! — прохрипела несчастная девушка, но майорша уже нащупала деревянную рукоять ножа и примерилась ударить. Тут с грохотом распахнулись двери шкафа, и в облаке пыли наружу вывалился Скопин с револьвером в руке.

— Стой! — крикнул он и пальнул из «Смит-Вессона» прямо в потолок. Посыпалась штукатурка. Дверь комнаты отлетела к стене — это ворвался пристав Метелкин, за спиной которого маячила голова Смелякова.

— Отойди от нее! — заорал пристав. Скопин в два шага подскочил к кровати, схватил майоршу за волосы и с натугой оттащил от девушки. Та с хрипом и стоном пыталась вздохнуть. Агнесса Яновна завопила и так сильно толкнула Скопина в живот, что тот не удержал хозяйку. Майорша рванула к дочери, снова занося нож. Ирина завизжала от ужаса.

Раздался новый выстрел.

Майоршу бросило вперед, она перевалилась через кровать и упала с другой стороны. Визг Ирины оборвался — она лишилась чувств. Пристав остановился, часто моргая, потом посмотрел на Скопина. Тот развел руками.

Скопин явился в гостиную через полчаса, когда Ирина уже пришла в себя, и теперь Любаня отпаивала ее валерьяновыми каплями. Метелкин и Смеляков сидели у камина. Оба они молчали. Иван Федорович поставил в углу какую-то картину, завернутую в дерюгу, и бросил на стол кипу бумаг.

— Есть, — сказал он.

Ирина закашлялась, вода потекла по ее подбородку. Пристав встал, подошел к столу и пальцами поворошил бумаги.

— Знаете, Иван Федорович, — сказал он задумчиво, — по-хорошему, надо бы вас арестовать и препроводить в Кунгур.

— Я спас Ирину Афанасьевну. Ведь так?

— Убив ее мать.

Скопин подошел к девушке. Та моментально съежилась на стуле, как будто он был хищным зверем.

— Она не была вашей матерью, — сказал Скопин.

Ирина смотрела на него затравленно, не понимая, о чем он говорит.

Скопин достал из кармана трубку, потянулся за свечой.

— Ну-ну, — прикрикнул пристав и вынул из кармана спички.

Сыщик кивнул и раскурил трубку. Бросив обгорелую спичку в пламя камина, он перевернул стул, сел и оперся руками на спинку.

— Я расскажу вам. Только не перебивайте. И еще… Павел Петрович, я там в шкафу оставил бутылку рома… Немного еще осталось. Принесите, будьте добры.

Смеляков, не говоря ни слова, сходил за бутылкой. Скопин все это время молча попыхивал своей трубочкой. Потом взял стакан, протянутый Смеляковым.

— Первое, вот это, — Скопин указал стаканом на портрет майора над камином. — Странно, художник изобразил фигуру как бы вполоборота. Майор будто куда-то смотрит.

Смеляков вскочил с кресла, подошел к портрету поближе и вгляделся.

— Может быть, — пробормотал он, — но мне, если честно, это никогда не приходило в голову.

Пристав пожал плечами.

— Второе, — продолжал Скопин, — вы упомянули, что Афанасий Григорьевич женился на польке. Но его супруга не похожа на польку. И акцента у нее не было.

— Ну, это чепуха, — парировал пристав, — польки разные бывают. Много вы их видели?

Скопин кивнул и отпил из своего стакана.

— Я тоже так подумал, — сказал он, — но вся эта история с арестом Прошки… Разве не очевидно, что убийца кто-то из домашних? Тогда я и решил задержаться здесь. Хотел сказать ямщику, что задержусь ненадолго, но его не было во дворе. У крыльца я остановился, чтобы осмотреть замок, — мы приехали ночью, в снег. Я его почти и не видел. Но тут мне попалась на глаза украшенная елка. И среди игрушек неожиданно оказалось вот это.

Он сунул руку в карман и достал небольшой медальон на цепочке. Раскрыл его и передал приставу. Тот осторожно принял вещицу. Внутри медальона были два небольших портрета. Первый — мужской, вне всякого сомнения, майор Тюленев. А второй — женщина с невыразительным длинным лицом. Тут же — крохотная прядь очень тонких светлых волос.

— Видите? — спросил Скопин. — Женщина на портрете совершенно не похожа на Агнессу Яновну.

— Может, любовница, — предположил пристав, — или кто-то из его прошлого.

— Но волосы — детские, срезаны у младенца, — заметил Скопин, — а когда я увидел Ирину Афанасьевну, то последние сомнения развеялись.

— А они похожи, если честно! — воскликнул Смеляков, разглядывая портрет в медальоне через плечо Метелкина. Скопин забрал медальон и передал его Ирине.

— Вы когда-нибудь видели эту женщину? — спросил он мягко. — Вы помните ее?

Девушка смотрела на него затравленно.

— Как вы можете, — прошептала она, — вы же только что убили человека!

— Да, — смутился Скопин, — но иначе она бы убила вас.

Он все еще стоял, протягивая Ирине медальон. Та вздохнула и опустила глаза.

— Нет, я не помню.

— Понятно, — кивнул Иван Федорович и отошел к камину. — Вы, Пал Петрович, говорили, что до манифеста Тюленевка принадлежала здешним хозяевам…

— Так точно.

— Прошло много времени, подумал я, но, может, там остался кто-то, кто хоть что-то помнил из прежней жизни майора? Пошел в село и начал расспрашивать. В селе живет безногий старик Потапов. Знаете его?

Пристав и Смеляков переглянулись.

— Нет, если честно, — признался Павел Петрович.

— Возможно. Он стар и очень плох. Но этот Потапов — бывший денщик майора.

— Да… у майора был денщик из местных, — закивал Смеляков, — но фамилии я его не помню, если честно… Был, был…

— Когда ранили майора, пострадал и денщик. Ему ампутировали ноги, уволили вчистую и отправили на родину. Я говорил с ним. Потапову осталось недолго, но память у старика хорошая. Он узнал женщину на портрете из медальона. Ее звали Агнесса Яновна. И она действительно родила майору ­дочку.

— Ого! — воскликнул Смеляков.

— Когда майор вернулся из лазарета в свой дом, Потапова в замок не пустили. И другую «Агнессу Яновну» он не видел. Потом сельчане объяснили старику, что майор от ранения повернулся рассудком и никого не узнает. Тот и махнул рукой.

— Это несправедливо, если честно, — грустно сказал Смеляков. — Завтра же его навещу.

Скопин пожал плечами и снова протянул свой стакан.

— Тогда я описал Потапову нынешнюю супругу майора. И он вспомнил ее.

— Как? — удивился пристав.

— Так вот! После рождения дочери супруги взяли кормилицу. И хотя прошло много лет, денщик удивительно точно описал нашу «Агнессу Яновну».

— Кормилица превратилась в жену? Но как?

— Не знаю, — Скопин покосился на Ирину, — вероятно, с вашей настоящей матушкой что-то произошло. Болезнь? Или… — он помялся, — но она исчезает. Приблизительно в то же время, как ваш батюшка был ранен. Я не могу точно сказать, что произошло. Только предположить, что ваш отец из-за помешательства, вызванного ранением в голову, принял кормилицу за свою супругу. И мать своего ребенка. Так бывает. Я видел это в Туркестане — человек полностью теряет память и становится как дитя. Тут нужен тщательный и добрый уход за раненым. Но кормилица не только не разуверила его, наоборот — начала играть роль. А когда майор стал поправляться, увезла его сюда — подальше ото всех, кто мог знать ее хозяйку. Если вы, — Скопин повернулся к Метелкину, — возьмете на себя труд запросить в военных архивах документы или разыщете врачей, лечивших майора, его друзей тех времен, то, возможно, восстановите все события точно. Но нам сейчас важно другое.

Он снова повернулся к потрясенной рассказом Ирине.

— Вы были, вероятно, слишком малы, чтобы запомнить свою настоящую мать. И все эти годы матерью для вас была кормилица. Я понимаю, бывают случаи, когда мать отказывается от своего ребенка, и тот считает родной матушкой не ту, которая родила, а ту, которая воспитала. Но в таких случаях речь идет о любви к ребенку. А у меня сложилось впечатление, что эта женщина… что она вас не любила по-настоящему. Потому я и задал тогда вам вопрос.

Ирина закрыла лицо руками.

— Да хватит уж тебе измываться над бедной, — рассердилась Любаня, — зверь ты или человек? Права она — сам только что человека убил, а теперь стоишь тут, рассуждаешь! Как будто муху прихлопнул. Вот, барыня, выпейте еще валерьяночки…

Глядя на девку, хлопотавшую вокруг Ирины, Скопин поморщился. Любаня держалась молодцом, устраивая свое будущее.

— Нет, Ирина Афанасьевна, — сказал следователь, — я не такой бессердечный, как вам кажется. Но дело серьезное, и нам всем придется пройти через это.

В коридоре загрохотали шаги, дверь гостиной приоткрылась, и в нее зашел боком мужик, в длинном тулупе и заснеженной шапке.

— Прибыли, ваше благородие, — сказал он. — Куды здесь?

Пристав махнул рукой:

— Вторая дверь. Там за кроватью лежит. Грузите в мой возок.

Мужик кивнул и вышел. Шаги загрохотали прочь.

— Я ее потом в кунгурский морг отвезу, — пояснил Метелкин. — Продолжайте, Иван Федорович. Почему же она зарезала своего су­пруга?

Скопин ткнул пальцем в бумаги на столе.

— Потому что память к нему начала возвращаться. Это ясно из записей. В последнее время майор писал, восстанавливая события своего прошлого. Я не знаю точно, что именно произошло в день убийства, но, думаю, Афанасий Григорьевич, услышав, как парни поют колядки, рассердился, взял ружье и распугал деревенских. А когда возвращался, наткнулся на свою «супругу». Та была рассержена, потому что знала… — он увидел, как Любаня, стоя за спиной молодой барыни, быстро приложила палец к губам, и решил не портить ей будущее. Поэтому быстро поправился: — Она была рассержена. Начала кричать. Тут он, вероятно, и сказал ей что-то, что окончательно взбесило бывшую кормилицу. Она схватила кинжал, висевший на ковре…

— Он вспомнил, что она — не его жена, — предположил Смеляков.

— Наверное.

Скопин подошел к камину и снял портрет майора с гвоздя. Он поставил его на каминную полку. Потом поднял картину, накрытую дерюгой.

— Я взломал комнату Агнессы Яновны, — сказал он. — Другого имени у нее не осталось, будем называть так. Любаня говорила, что она никого к себе не пускает. Да уж… Эта женщина и сама была душевнобольной. Она ничего не выбрасывала. Это не комната, а настоящий склад с тропинкой. Про запах я и не говорю. Зато там нашлись не только бумаги, но и вот что.

Он снял ткань с картины, повернул ее и поставил на камин рядом с портретом майора. Ирина тихо ахнула.

На картине была изображена настоящая Агнесса Яновна — та самая, с портрета в медальоне. Она сидела в кресле, глядя чуть вправо. И когда обе картины оказались рядом, стало понятно, на кого с такой нежностью смотрит нарисованный молодой майор.

Ирина заплакала. И тут же заревела Любаня.

Снова пошел снег. Замок таял в ночной тьме. Пристав сидел хмурый, придерживая тело мертвой толстухи, спеленутой простынями, как саваном. Скопин напротив него, надвинул шапку на лоб и тоже молчал. Метелкин смерил Скопина тяжелым взглядом.

— И когда вы все поняли?

— Еще там, в Тюленевке, когда говорил с Потаповым. А уж когда приехали вы с Ириной Афанасьевной и я увидел ее…

— Понятно. Значит, потом вы просто спровоцировали эту… «Агнессу Яновну». Ну и методы у вас, Иван Федорович…

— Да, — кивнул Скопин, — но арестовать ее просто так, без улик, на одних предположениях… Но, когда я услышал про дарственную на дом, то подумал — вот в какой переплет попала теперь майорша. Тут можно вывести ее на чистую воду. Получить прямое доказательство или собственное признание.

— То есть вы решили использовать Ирину Афанасьевну без ее ведома как подсадную утку, — уточнил пристав. — Это так у вас в Москве принято работать?

Скопин не ответил. Не раскрывать же душу человеку, с которым скоро расстанешься, чтобы потом не увидеться никогда в жизни. Не объяснять же…

— Ладно, — сказал Метелкин, — мне все понятно, кроме одного. Кто повесил на елку медальон? Может быть, сам майор? А что… Если его… супруга… изымала все, что он написал, то лучший способ спрятать вещичку — повесить туда, где она нипочем искать не будет.

— Не знаю, может, он, а может, и нет, — отозвался Иван Федорович, отодвинул занавеску и посмотрел в окошко.

— Ночь-то рождественская была, — сказал он задумчиво, — время подарков.

Пристав Метелкин снял шапку и перекрестился.

Скопин прислонился к стеклу головой и прикрыл глаза. Тянуло в сон.