Убийственное Рождество. Детективные истории под ёлкой (антология)

Валерий Введенский Похитители «Рождества»

В сочельник сыскное опустело раньше обычного: доложив скороговоркой Крутилину о ходе порученных дел, классные чины, надзиратели и агенты поспешили домой, чтобы успеть вздремнуть перед Всенощной. В отделении оставался лишь Иван Дмитриевич, хотя и ему следовало бы поспешить. Ведь сегодняшний день был для них с Ангелиной особенным — ровно год назад он решил разойтись с Прасковьей Матвеевной.

— Слава богу, — пробурчала опостылевшая супруга, когда сообщил ей об этом, — наконец-то. А то я чуть грех на душу не взяла. Уже и кислоту купила.

— Кислоту? — опешил Крутилин. — Какую кис­лоту?

— Серную. Чтобы Геле твоей в морду плеснуть. Всю жизнь она мне испортила.

— То не она. Я во всем виноват.

— Тебе тоже бы плеснула, да только Никитушка не простит. Любит он тебя, окаянного.

— Откуда ты вообще про Гелю знаешь? — спросил Иван Дмитриевич, искренне считавший, что очень ловко скрывает свою связь на стороне.

— Думаешь, один ты на свете сыщик? То духами от тебя разит, то пудра на сюртуке… А проследить, куда со службы заместо дома заворачиваешь, считаешь, сложно? Ну, да ладно, дело прошлое. Раз бросить решил, слушай условия…

— Какие условия? Разъедемся, и с концами. Естественно, буду помогать…

— Конечно, будешь! Зимой квартиру оплачивать, летом — дачу. И тысячу рубликов в год на одежу и прожитье…

— Прасковья, это слишком…

— Я тебя не прогоняю. Не нравятся условия — оставайся. Но запомни, еще раз к Гельке сбегаешь — оболью ее кислотой.

— Семьсот.

— Тыща, Иван, и ни копейкой меньше.

— Тогда с дачей и квартирой. Где я столько денег наберу? У меня вместе со столовыми всего две тысячи двести в год.

— Неправда. Тебе еще шестьсот на разъезды положены.

— Так я на них и разъезжаю.

— А ты пешком ходи. Говорят, для здоровья полезно.

— Ладно! Согласен на тыщу.

— Погоди, не дослушал, я еще не все условия огласила.

— Не все? Тебе тыщи мало?

— Приданое верни.

— Наволочки с перинами тут, в этой квартире. Неужели думаешь, к Геле их заберу?

— С тебя станется. Но я не про наволочки. Покойный батюшка десять тысяч за меня дал.

— Прасковья, послушай, ты же совершенно не умеешь обращаться с деньгами. Клянусь, все до копейки отдам Никитушке, когда вырастет.

— Клялась ворона дерьма не клевать… Ты, кажется, обратил их в билеты государственного ­займа?

— Так и есть.

— Вот и отлично. Купоны стричь не хуже тебя умею.

— Тогда скости ежегодное содержание. Ну как я без купонов тысячу в год наскребу?

— Думаешь, про твои безгрешные доходы не знаю? Я и про грешные осведомлена…

— Хорошо, завтра привезу облигации.

— На развод сам подашь?

— На какой развод? Совсем с ума сошла? Мы просто разъедемся. Так все поступают. Выпишу тебе отдельный вид…

— Ну уж нет! Сам знаешь, о монашестве мечтаю. И как только Никитушку поставлю на ноги, приму постриг. Но ежели замужней останусь, в монастырь не возьмут. Так что, Иван, развод и никак иначе.

— Ты хоть понимаешь, чего требуешь?

— Отлично понимаю. Чтобы ты на духовном суде признался в прелюбодеянии. А Гелька твоя чтоб подтвердила. А то, говорят, собственного признания недостаточно.

— Меня со службы попрут…

— Ты ведь хвастался, что незаменим…

Пришлось докладывать Треплову. Обер-полицмейстер слушал ласково, а потом встал, обнял и расплакался:

— Кто из нас не мечтает об избавлении от этих чертовых уз? Но решились пока лишь вы. Искренне завидую! Ей-богу, завидую.

— А Государь как отнесется?

Треплов перешел на шепот:

— Его Величество даже в худшей ситуации, чем мы с вами. При его положении ни развестись, ни разъехаться. А барышня-то его на сносях. Только тсс! Государственная тайна!

Про многолетний роман императора с юной княгиней Долгорукой судачили давно, но вот про ее беременность Крутилин еще не слыхал.

— Что вы говорите… — покачал он головой.

— Слава богу, что не я министр двора, — порадовался за себя обер-полицмейстер. — Вот кому не позавидуешь. И с императрицей вынужден ладить, и Долгорукой угождать. Конечно, у наших монархов и раньше случались сердечные привязанности. И бастарды, бывало, рождались. Но чтоб вторая семья… Так что, Иван Дмитриевич, будьте уверены, император будет к вам милостив…

— Раз так, хотелось бы избежать последствий развода. Ангелина моя под венец хочет…

— Увы, dura lex sed lex…[21]

— Простите, ваше высокопревосходительство, греческий позабыл…

— То латынь: закон есть закон. Хоть и суров, ничего не попишешь[22]. Но вы не расстраивайтесь, Иван Дмитриевич. Если хорошенько вдуматься, в каждой неприятности прячется своя изюминка — когда вы и с Ангелиной захотите разойтись, достаточно будет выставить ее за дверь.

Но покамест Крутилин с Гелей жили душа в душу. И лишь казенное жилье несколько омрачало счастье Ивана Дмитриевича. Поэтому и домой не спешил, хотел насладиться одиночеством.

Согласно штату, квартирные деньги начальнику сыскной полиции не полагались. Жилье ему предоставлялось натурой в том же здании Адмиралтейской части на Большой Морской, 24, где размещалось отделение. Однако здесь же содержались и преступники, которых ловил Иван Дмитриевич. Поэтому шесть лет назад, когда сыскная полиция только создавалась, Прасковья Матвеевна наотрез отказалась тут проживать. А вот Ангелина с радостью согласилась:

— Зато целый день будем вместе.

Вроде и удобно: позавтракал, поднялся по внутренней лесенке и уже в кабинете. А на разъездах какая экономия! Однако, если раньше семья и служба сосуществовали отдельно и дважды в день меж ними был перерыв на дорогу, то теперь у Ивана Дмитриевича они сплелись в единый клубок. Ангелина могла прийти в его кабинет в любое время — просто потому, что соскучилась или «кухарка приготовила нечто сногсшибательное, тебе надо срочно попробовать, пока не остыло». Подчиненные также могли заявиться к Крутилину и днем, и ночью по любому пустяку. Да и в трактир по дороге домой теперь не заскочишь…

Из-за невозможности уединиться Иван Дмитриевич стал раздражителен и часто срывался то на сожительницу, то на подчиненных. Иногда даже коту попадало, хотя тот точно был невиновен — куда принесли, там и жил. Котолизатор считал сыскное продолжением квартиры и, научившись открывать двери, шастал целыми днями туда-сюда. И не только в кабинет к Крутилину. Мог и у Яблочкова на столе подремать, и к делопроизводителю заглянуть. А уж когда заявлялся на допрос «кота»[23], веселье в сыскном было не унять.

Вот и сейчас Котолизатор (так его, конечно, никто не звал, именовали сокращенно Котом) пробрался в кабинет хозяина и запрыгнул на «Разыскную папку», которую Иван Дмитриевич, наслаждаясь редкими минутами одиночества, лениво разбирал.

— Не мешай, — попытался отодвинуть любимца Крутилин.

Кот недоуменно мяукнул: мол, раз я осчастливил тебя посещением, изволь погладить. Иван Дмитриевич со вздохом подчинился, а потом, бережно взяв Котолизатора под брюшко, переложил его на дальний край стола и снова принялся за папку.

Каждую неделю агенты должны были ее просматривать и запоминать описания украденных вещей, чтобы при случае (в ломбарде, у тряпичников, на вещевых толкучках) суметь их опознать. Однако преступлений в городе случалось слишком много. По этой причине папка быстро распухала и агенты начинали роптать: мол, не то что запомнить, пролистнуть не успевают. Поэтому Ивану Дмитриевичу приходилось периодически удалять из нее старые кражи. Так, так… Часы настольные красного дерева с бронзовой фигуркой обнаженной нимфы, украдены перед Масленицей у помощника председателя этнографического отделения Императорского географического общества господина Миллера. Сей ученый муж катался с семьей по Петровскому острову на оленях, а потом зазвал к себе домой их владельца — самоеда[24], чтобы зарисовать его одежду и внешность для статьи в иллюстрированном журнале. Но пока искал карандаши, дикарь схватил часы и был таков. По горячим следам агенты сыскной задержали с десяток самоедов, но опознать в них преступника ученый муж не смог. Видимо, потому что все они на одно лицо. За одиннадцать месяцев, прошедших с кражи, в ломбардах часы с нимфой так и не появились. Наверно, тикают себе у самоеда в чуме. И их уже не вернешь. Потому их описание полетело в мусорное ведро.

Что у нас дальше? Пять икон в золотых окладах и с большим количеством драгоценных привесов внутри каждой. Украдены полгода назад в церкви Рождества села Булатово Боровичского уезда Новгородской губернии. С какого, интересно, бодуна губернская полиция решила, что грабители прибыли к ним из столицы? И их иконы следует искать питерской сыскной?

«Ну почему? Почему все пытаются свалить с больной своей головы на мою здоровую?» — размышлял Крутилин. «Такое количество драгоценностей, попади оно в Петербург, непременно бы открылось — на привесы люди жертвуют самое дорогое, самое ценное, оттого сильно приметное. Часто ли встретишь нитку розового жемчуга? Или золотое кольцо с голубым бриллиантом в четыре карата, украшенное гравировкой «Любимой супруге на день ангела»? Нет, пусть губернские сыщики дальше ищут сами. В ведро!»

— Только не сегодня. У нее ведь тоже праздник, — воскликнула Геля.

Оказалось, что тихонько вошла вслед за котом и стояла позади Ивана Дмитриевича, читая вместе с ним бумаги.

— У кого праздник? — не понял Крутилин.

— У украденной иконы «Рождество Христово».

— Хорошо, пускай еще полежит, — усмехнулся Иван Дмитриевич, доставая листок с описанием икон из ведра.

— И у нас с тобой тоже праздник, — напомнила Геля. — Надеюсь, помнишь?

— Как не помнить?

Ангелина обошла кресло, наклонилась к губам. Иван Дмитриевич нежно ее поцеловал. Задрав юбки, любимая уселась ему на колени.

— Что ты делаешь? — испуганно спросил он.

— Что обычно, — игриво ответила Геля, расстегивая Крутилину штаны. — Надеюсь, не против? Здесь мы еще ни разу…

— Но тут…

— Все давно ушли. А входную дверь с парадной лестницы я заперла. Ванечка, я так тебя ­люблю.

— А теперь давай наряжать елку, — предложила Ангелина, когда спустились к себе.

— Елку? Но я ее не купил…

— Что? — повернулась Геля и, дурачась, сжала кулачки. — И подарок мне не купил?

— Подарок купил. А про елку не подумал.

— И правильно сделал. Иначе пришлось бы наряжать две. Потому что я сама о ней позаботилась. Дворник с час назад ее принес и установил. Пойдем-ка в гостиную наряжать.

— Но для кого? У нас нет детей.

— А Рождество исключительно для детей? Я тоже хочу праздник. Хлопушек, игрушек, конфетти… Всю неделю до самого Нового года будем зажигать на елке свечи, а потом сидеть и любоваться, вдыхая аромат хвои и ­смолы.

— Вдвоем?

— Если хочешь, можем чиновников твоих позвать. Накроем стол, устроим праздничный ужин.

— Идея хорошая, надо обдумать.

Первым делом на макушку водрузили рождественскую звезду из золотой бумаги, потом развесили вокруг нее картонных ангелов.

— А «бомбы» куда? — спросила Ангелина, слезая со стремянки.

— Что еще за бомбы? — испугался Иван Дмитриевич.

Прасковья Матвеевна елку наряжала строго лаконично: десяток кукол на разноцветных шерстяных нитках, пяток орешков, парочка бонбоньерок с конфетами.

— Радость должна от молитв проистекать, а не от баловства, — внушала она сыну Никитушке.

Геля же в бумажной лавке купца Чернохвостова накупила все без исключений рождественские украшения: шоколадные «бомбы» с сюрпризами внутри (брошками и колечками), хлопушки с конфетти, дюжину посеребренных грецких орехов, новогодние фигурки из стекла, гипса и фарфора. А в милютинских лавках приобрела огромную корзину с желтовато-зелеными мандаринами и ароматно-румяными крымскими яблоками, которые также решила повесить на елку.

— А крестовину давай обложим «рождественской ватой», — предложила она Крутилину. — Смотри, она обсыпана блестками и будет искриться, словно снег под фонарем.

— Хорошо, — согласился Иван Дмитриевич.

— К Никитушке когда поедешь?

— Завтра.

— И что подаришь?

— Паровоз с заводной пружиной купил, а к нему дюжину вагонов. Хочешь покажу?

— Потом. А что Прасковье Матвеевне?

— Ничего. Хватит с нее. Тысячу в год ей отдаю.

— Не ей. Вашему сыну. Я как чувствовала, что ничего ей не купишь. Потому позаботилась сама. — Геля достала из комода книжку в красном шагреневом переплете с золотым тиснением «Календарь для всех сословий на 1873 год». — Очень ей пригодится. Тут и месяцеслов, и все праздники переходящие по датам указаны.

— Да ее ночью разбуди, она их без всякого календаря назовет. Зря только деньги потратила.

— Виновата я перед ней. Счастье у нее украла.

Из дома вышли в одиннадцать — Иван Дмитриевич повернул было налево, к Исакию[25], но Ангелина потянула его вправо:

— В Казанский пошли, туда император должен приехать.

Как всякая бывшая провинциалка, Ангелина не упускала возможности увидеть венценосных особ, которые по торжественным случаям посещали богослужения в Казанском со-боре.

— Так туда далеко, а на улице мороз, — попытался возразить Крутилин. — А извозчиков в рождественскую ночь не сыщешь — тоже празднуют. А императором, коли хошь, хоть каждый день любуйся…

— Как? Где? — удивилась Геля.

— Он под нашими окнами со своей… — Крутилин запнулся, поняв, что едва не сболтнул лишнее.

Для княгини Долгорукой император снял дом рядом с Зимним дворцом на Миллионной улице. Но посещать ее так часто, как хотел, не мог, лишь раз или два в неделю ему удавалось незаметно покинуть дворец на пару часов. Поэтому ежедневно во время утренних прогулок государя Долгорукая ждала его на Большой Морской. Заметив издалека ее сани, император осаживал лошадь, чтобы перешла на шаг, влюбленные встречались взглядом, кивали друг другу, будто случайные знакомые, и разъезжались.

Крутилин был осведомлен об этих встречах, потому что по приказу Треплова выставлял во время них на Большой Морской своих агентов, — за императором охотились нигилисты, и такие ежедневные свидания в одном и том же месте в одно и то же время были крайне ­опасны.

— Его Величество во время утренней прогулки обычно проезжает по Большой Морской, — неуклюже закончил начатую фразу Иван Дмитриевич.

— Разве разглядишь его? Пронесется мимо за секунду.

— А все нигилисты проклятые. Его покойного батюшку запросто можно было встретить на улице, — увел разговор подальше от Долгорукой Крутилин.

— Как же было здорово!

— Ничего здорового. Строг был Николай Павлович. Если хоть одна пуговица не застегнута, отправлял на гауптвахту.

Однако венценосная чета в Казанский не при­была.

— Государыне стало хуже, потому их величества с их высочествами решили отстоять всенощную в придворном соборе, — сообщил Крутилину Треплов, к которому он подошел с поздравлениями.

Представить начальству невенчанную супругу было никак нельзя, однако обер-полицмейстер ухитрился кивнуть Ангелине украдкой.

— Хороша! Ух и хороша! Искренне завидую, — шепотом одобрил выбор Крутилина Треплов.

Подчиненные Ивана Дмитриевича подобными фанабериями не страдали, потому те из них, что пришли на рождественскую службу в Казанский собор, по окончании ее поздравили начальника и его спутницу.

— Какая хорошенькая! — наклонилась Ангелина к спящей на руках у матери трехмесячной Даше Новоселовой, дочери одного из агентов.

— А какая спокойная. Всю службу проспала как мышка, — похвастался Сергей Новоселов, тридцатилетний русоволосый красавец.

— Вся в тебя. Ты ведь тоже всю службу проспал, — хохотнула его жена Евдокия.

— Ну что ты придумываешь? — возмутился Сергей. — Я не спал, я молился, как и положено, закрыв глаза. Разве можно спать стоя?

— Ну лошади-то спят. А ты чем хуже? — хлопнул его по-приятельски подошедший Демьян Корытов.

Хотя ни Демьян, ни его брат Козьма в полиции не служили, оба были для сыскной не чужими ­людьми.

Большая Морская — самая фешенебельная улица столицы. Самые модные магазины и первоклассные рестораны расположены именно здесь. Тысячи людей посещают их ежедневно. Но далеко не у всех из них собственный выезд. Потому и возникла на Большой Морской «биржа»[26] извозчиков. Кого попало в нее не пускают — клиент здесь особый, на задрипанной колымаге и полудохлой кляче домой не поедет.

А у Корытовых и сани с колясками новенькие, и лошадки резвые. До поры до времени они возили сыщиков неохотно, потому что те платят лишь то, что положено. Но однажды Козьма заехал в трактир на Разъезжей попить чайку, через полчаса вышел — ни лошадки, ни коляски, а Сергей Новоселов в тот же вечер поймал абротников[27] и вернул Козьме пропажу. С тех пор Корытовы возили его бесплатно, а остальных чинов и агентов с большой скидкой.

— С Рождеством! — поздравил Новоселова Демьян.

— С Рождеством, Серега! — вторил брату Козьма. — С Рождеством, Иван Дмитриевич!

— С Рождеством! — пожал им обоим руки Крутилин.

— А почему сюда приехали? — спросил у братьев Новоселов. — Неужто в Семенцах церквей нет?

— Как нет? Мироний[28] так вообще под боком. Но женам с детишками на царя захотелось поглазеть, — объяснил Демьян, кивая на закутанных в дорогие платки дородных крестьянок, вокруг которых толпилась свора ребятишек.

— С Рождеством! — закричали дети.

Ангелина угостила их конфектами, которые на всякий случай прихватила с собой.

Домой вернулись около пяти. Зажгли на елке разноцветные парафиновые свечи, сели за заранее накрытый кухаркой стол, выпили, разговелись, обменялись подарками: Крутилин подарил Ангелине флакон духов «Виолет де Парм», она ему кожаный бювар[29] для бумаг.

— Хорошо-то как, — признался Иван Дмитриевич. — А ведь ты права, Гелюшка, радость надо и для самих себя устраивать.

Проснулись поздно. Только сели за стол, пришел с поздравлениями дворник Ферапонт, а если выражаться точнее, явился за праздничной данью. Такой уж в Петербурге обычай — на Масленицу и на Рождество благодарить дворников и околоточных. Околоточный само собой к Крутилину сунуться не посмел. А вот разодетый в праздничную красную рубаху Ферапонт явился. И остался подношением недоволен:

— У других дворников в домах по десять, а то и по двадцать квартир. А в нашем только две: ваша и господина пристава первого участка Адмиралтейской части. А работы-то никак не меньше. А вы одной синенькой[30] наградили. Маловато будет.

— Так еще водки налил, — напомнил наглецу Крутилин.

— Водку готов сейчас же в лавке купить и вернуть. За еще одну синенькую мне целое ведро[31] нальют. А то и два.

Пришлось уступить. Не то бы еще час околачивался в гостиной.

Выпроводив Ферапонта, Иван Дмитриевич поднялся наверх, в сыскное. Там дежуривший сегодня чиновник Яблочков резался в карты с тремя агентами. Кроме карт на столе лежали пироги и нарезанная кружками колбаса, в центре красовалась ополовиненная осьмуха[32]. Увидев Крутилина, подчиненные подскочили и словно по команде придали лицам виноватое выражение. Иван Дмитриевич шутливо нахмурился и погрозил им пальцем:

— Ах вы, мазурики.

— Так точно, мазурики, — улыбнулся Яблочков.

— Докладывай обстановку, — велел Крутилин, усаживаясь. — И стакан начальству налей.

— Рождественская ночь прошла на удивление спокойно: пара пьяных драк, но без поножовщины, зачинщики храпят по камерам. С десяток карманных краж в храмах. Один из воришек пойман на месте самим пострадавшим. Не местный, гастролер из Костромы. Уже сфотографирован для картотеки.

— За Рождество! — поднял стакан Иван Дмитриевич.

— Долго у Прасковьи Матвеевны не задерживайся. Мы вечером на бенефис Монахова идем, — напомнила Ангелина, смахивая с сюртука Крутилина последнюю пылинку.

— Куда-куда? — удивился Иван Дмитриевич.

Готов был поклясться, что про Монахова слышит впервые. И само слово «бенефис» ­тоже.

— В Александринку. Еще месяц назад это решили. Ты ведь не расстроишься, если пьеса будет другой? Представляешь, автор в последний момент запретил ее ставить. Потому будут давать надоевшее всем «Горе от ума». Ты, верно, наизусть его знаешь?

Крутилин кивнул. Про «Горе от ума» он уже где-то слышал. Кажется, Пушкин написал. А может, Гоголь. Кто их, писак, разберет? Развелось их, как тараканов на постоялом дворе. Но как же Иван Дмитриевич умудрился про билеты в театр забыть? Видимо, Геля согласовывала их покупку в неудачный момент, когда Крутилин о служебных делах размышлял. Есть у него такая привычка — вроде бы с домашними разговаривает, а на самом деле план допроса обдумывает или докладную градоначальнику. Кивнет механически в ответ, а потом вдруг выясняется, что согласился на новый шкаф или вот пойти в театр.

— И от меня Никитушке подарок передай, — Геля протянула маленький деревянный ящик, окрашенный в красный цвет.

— Нет, Прасковья твои подарки приносить запретила, — замотал головой Крутилин. — На Пасху такой скандал закатила.

— А ты не говори, что от меня.

— А что там внутри? — уточнил Иван Дмитриевич. — Если дарить, надобно знать.

— Подвижные буквы и знаки препинания. Это азбучный ящик для обучения грамоте. Из букв можно составлять слова и предложе-ния.

— Никитушке вряд ли понравится…

— Пускай обучается. Володя Тарусов в пять лет научился читать. А нашему уже семь, а он еще букв не знает.

Крутилина больно резануло слово «нашему» — Ангелина очень хотела детей, а он, как мог, сопротивлялся:

— Знаешь, как тяжело незаконнорожденным? — уверял он ее. — Все в них пальцем тычут.

— Так что, из-за предрассудков мне детей не рожать? — возмущалась любимая.

— Ну… мы что-нибудь придумаем. Как только во Франции волнения успокоятся, туда поедем. Говорят, там венчают не в церкви…

— А где?

— В полиции. Приходишь и говоришь: запишите нас мужем и женой. И все!

— А в России такой брак призна́ют?

— Не знаю, — честно ответил Иван Дмитриевич. — Надо у князя Тарусова спросить. Он юрист, должен знать.

Кухарка Степанида, служившая еще при Крутилине, от радости разве что на шею не бросилась:

— С Рождеством, Иван Дмитриевич!

Хорошо, что предусмотрительная Геля и для нее подарочек купила — клубок шерсти для вязания. Следом выбежал Никитушка:

— С Рождеством! С Рождеством!

Скинув Степаниде шубу, Иван Дмитриевич подхватил сына и подкинул к потолку.

— Осторожно, зашибешь, — прошипела вместо поздравлений Прасковья Матвеевна.

— А подарки принес? — спросил у отца Никитушка, тут же поставленный на ноги.

— А как же! Это тебе, это снова тебе, — Иван Дмитриевич доставал подарки из бумажного пакета, — а это маме.

— Опять от Гельки? — спросила сквозь зубы Прасковья Матвеевна, брезгливо оглядывая шагреневый календарь.

— Что ты? Самолично покупал.

— Икону в том поцелуешь? — усмехнулась бывшая супруга.

— Конечно, — вздохнул Иван Дмитриевич, решив, что грех в том невелик.

Иван Дмитриевич подошел к киоту и застыл как вкопанный.

— Что? Никак передумал? — снова усмехнулась Прасковья.

Крутилин, не отрываясь, смотрел на полку, на которой стояла икона «Рождества Христова». Судя по потрескавшемуся лаку, старинная. А согласно описанию, едва не выкинутому вчера в ведро, похожая на украденную в Булатово — в центре на красном ложе Богоматерь в черном одеянии, прямо над ней в окружении ангелов вол и ослик, смахивающий на коня; в левом верхнем углу спешат в Вифлеем волхвы с дарами; в правом — ангелы сообщают пастухам Благую весть; внизу под Богоматерью ее муж Иосиф Обручник и две служанки — у одной на руках младенец, вторая наливает воду в купель для его омовения.

— Так будешь целовать или передумал? — вопросила бывшая жена.

Иван Дмитриевич, перекрестившись на икону, прошептал молитву:

— Господи Боже, славься тот день, когда случилось Рождение Твое! Обращаемся мы, грешные, к Тебе за помощью и просим избавить нас от трудностей повседневных. Услышь молитвы наши и помоги обрести душевный покой и мир. Явись же к нам да помоги нам, к Тебе, Великому Спасителю, обращающимся. Аминь.

Взяв икону в руки, троекратно ее расцеловал, а затем повернул, чтобы осмотреть обратную сторону. Ведь главная примета расположена там — след от пожара в виде крупной груши. Есть груша! Значит, точно та самая, похищенная в Булатово икона. Но как она попала к его бывшей жене? Как бы поаккуратней ее расспросить?

— Маменька, маменька, я правильно сложил? — неожиданно для Крутилина Никитушка очень обрадовался азбучному ящику — вывалив на пол буквы, сразу начал собирать какое-то слово.

Неужели читать научился?

— На лавках так пишут? — спросил Никитушка, закончив труд.

Иван Дмитриевич повернул голову, поглядел на выложенное слово «ЛАВКА» и хлопнул в ладоши:

— Неужели грамоту знаешь?

— Нет! Просто запомнил рисунок.

— Надо ему учителя нанять, Прасковья…

— Рано. Пусть сперва молитвы заучит. А ты, верно, очень спешишь, Иван? Никита, что надо сказать на прощание?

— До свидания, Иван Дмитриевич.

— Какой я тебе Иван Дмитриевич? — улыбнулся, будто шутке, Крутилин, но про себя решил, что надо бы почаще бывать в прежней семье. Иначе сын его скоро позабудет. — Иван Дмитриевич я только для подчиненных. А для тебе — папенька.

— Так что у меня теперь два папеньки? — удивился мальчик.

— Как сие понимать?

— Модест Митрич тоже велит папенькой называть.

— Какой такой Модест Митрич? — обернулся к бывшей супруге Крутилин и только сейчас заметил, что и платье на ней новое из модного кашемира, и волосы убраны не под гребенку, как прежде, а в прическу, и легкий флер «Виолет де парм» в комнате витает.

— Один знакомый, — отвела глаза Прасковья Матвеевна.

В первый раз в жизни Крутилин видел ее смущенной.

— Ах, знакомый! И почему какой-то знакомый велит моему сыну именовать его папенькой?

— Модест Митрич предложение мне сделал. Я его приняла.

— Ты же Христовой невестой собиралась стать…

— И стану, когда время придет. Модест Митрич, в отличие от тебя, человек набожный, вместе с ним и пострижемся. Видишь, какую икону подарил? Старинная, очень ценная, семейная его реликвия.

— Познакомишь нас? — тут же спросил Иван Дмитриевич.

— В другой раз. Он… он в лавку ушел.

И опять смущение на лице.

— Врешь. Что ему там делать? Сегодня все лавки закрыты.

— Сказал, замки надо проверить.

— Маменька, вы же говорили, врать — большой грех, — напомнил Прасковье Никитушка. — А сами врете.

Иван Дмитриевич выскочил из гостиной и, не говоря ни слова, прошелся по квартире, распахивая двери и заглядывая в комнаты. Прасковья Матвеевна семенила следом:

— Что ты делаешь, Иван? Прекрати. Ты тут не хозяин.

— Вот когда квартиру будет оплачивать твой Митрич, я тут хозяйничать перестану.

Прасковья Матвеевна заняла оборону перед дверью в столовую.

— Ну-ка отойди. Отойди, — рявкнул на нее Крутилин.

Дверь открылась изнутри. Мужчины долго разглядывали друг друга. Модесту Митричу было под сорок, одет он был по-купечески, в короткий кафтан и плисовые[33] шаровары, заправленные в высокие сапоги. Волосы у него были редкие, каштановые с легкой проседью, борода, хоть и до груди, но аккуратно стрижена.

— Прасковья, представь-ка нас, — произнес, строго глядя Модесту в глаза, Иван Дмитриевич.

Ему, конечно, очень хотелось новоявленного «папеньку» задержать, доставить в сыскное и допросить не без пристрастия. Но пришлось сие желание сдерживать. Слишком уж пикантной была ситуация. Арестуешь, а потом в газетах пропечатают: «Начальник сыскной из ревности арестовал будущего мужа бывшей супруги». Да и злополучный Модест вполне может оказаться не скупщиком краденого, а введенным в заблуждение добросовестным покупателем.

— Модест Дмитриевич Верейкин, Иван Дмитриевич Крутилин, — выдавила из себя Прасковья.

Верейкин протянул руку, начальник сыскной ее пожал.

— Я вижу, — Крутилин указал на сервированный стол, — вы обедать собрались. А я как раз очень проголодался…

Прасковья наградила его гневным взглядом, Модест вымученно улыбнулся:

— Прошу к столу.

Все чувствовали себя неловко. Но если Прасковья Матвеевна помалкивала, то Модест Митрич, напротив, верещал без умолку. Ивану Дмитриевичу оставалось лишь направлять его в нужное русло, чтобы не про североамериканского президента рассуждал, а про себя самого и про икону. За кислыми с телятиной щами Верейкин повторил версию будущей супруги про семейное происхождение реликвии, а под баранью котлетку поведал о трагической судьбе родителей, сгоревших двадцать пять лет назад в избе вместе со всем имуществом. Сам он чудом спасся, заночевав в ту ночь у родни в соседней деревне. После этой трагедии помещик отдал его в сидельцы[34] купцу второй гильдии Цыкину. Став впоследствии старшим приказчиком в его лавке, Митрич женился на его дочке, однако та шесть лет назад умерла от холеры, а сам Цыкин, не выдержав горя, скончался вслед за ней.

— Так и жил с тех пор бобылем. Но вот в сентябре Прасковья Матвеевна ко мне за отрезом зашла. Хотела бархат купить, а я ей присоветовал сей кашемир. Правда, ей идет? Потом в театр пригласил… Так и сладилось у нас. Вы ведь не против?

От подобной глупости Прасковья Матвеевна хмыкнула, однако Иван Дмитриевич ответил серьезно:

— Напротив, очень рад. Только попрошу, чтобы Никитушка вас больше «папенькой» не называл.

— Иван Дмитриевич, я ведь не со зла, а от избытков чувств. Люблю Никитушку как сына. Своих-то Бог не дал…

— Рад, что сына моего любите. Но это мой сын! Курите?

— Я? — Верейкин почему-то смутился и посмотрел на Прасковью Матвеевну.

— Уже нет, — ответила она за него. — И тебе, Иван, в моей квартире дымить больше не по­зволю.

— Повторяю для непонятливых: покамест я квартиру оплачиваю, делаю в ней, что хочу. Степанида, подай-ка кофий и коньяк в мой кабинет. Пойдемте, Модест Матвеевич, в честь праздника там покурим.

В бывшем кабинете Ивана Дмитриевича уже ничего не напоминало о прежнем владельце, только два глубоких кожаных кресла по-прежнему стояли у изразцовой печи.

Модест Митрич с удовольствием затянулся:

— Привык, знаете ли. А она, — он кивнул на дверь в столовую, — запрещает.

— А вы поменьше ее слушайтесь. Иначе быстро превратитесь в коврик, об который при входе вытирают ноги. Впрочем, дело ваше. Я вот о чем хотел вас спросить. Икону-то вы у кого купили?

Верейкин побледнел:

— Я же сказал, семейная.

— Ой, не стоит врать начальнику сыскной полиции, — погрозил ему пальцем Крутилин. — Сами же проговорились, что ваши родители сгорели со всем своим скарбом.

— То не моих. Родителей покойной жены икона, — быстро нашелся с ответом Верейкин.

— Не в Перинной ли линии ваш тесть лавку держал?

— Да. На его месте теперь я торгую.

— Так я его знал, и знал преотлично. Из кантонистов[35], крещеный еврей. А жена его была люте­ранкой.

— Верно.

— Ну и откуда в подобной семье могла взяться новгородская икона шестнадцатого века? Повторяю вопрос: у кого купили?

— Неужто краденая?

— Нет, ну что вы, — соврал Иван Дмитриевич.

Если Верейкин соучастник, ниточка тотчас оборвется. Соврет, что на улице нашел, поди, докажи обратное. А бить и пытать его не позволит Прасковья — до царя дойдет с жалобой на бывшего мужа. Но если Верейкин добросовестный покупатель и был введен в заблуждение скупщиком краденого, знать правду ему пока рановато.

— Дело в том, что моя Ангелина тоже очень набожная… — опять соврал Крутилин.

— Набожная? — удивился Верейкин. — Прасковья Матвеевна ее ведьмой считает.

— То ревность. Обычная бабья ревность. И по причине набожности Ангелины я бы тоже хотел прикупить нечто подобное, древнее. Вдруг у вашего продавца и другие старинные иконы в нали­чии?

— Да, кроме «Рождества» он торговал еще Богоматерь «Знамение», «Битву новгородцев с суздальцами», лик святого Пантелеймона и еще…

Крутилин от радости чуть не ляпнул, что пятой украденной иконой была «Обрезание Господне». Теперь последние сомнения, что «Рождество», подаренное Прасковье Модестом Митричем, похищено в Булатово, исчезли. Все перечисленные Верейкиным иконы были от­туда.

— …«Обрезание Господне», — вспомнил купец. — Я бы их все купил, но Геркулан Сигизмундович цену заломил несусветную. Десять тысяч. Пришлось ограничиться «Рождеством». Просил он за него четыре, сторговались на две с половиной.

— Ого!

— Так дорого, потому что охотник его цену иконам знает.

— Охотник? Что за охотник?

— Позвольте рассказать по порядку. Как вы уже знаете, я намеревался в первый день Святок, то бишь сегодня, просить у Прасковьи Матвеевны руку с сердцем. И потому решил подарить ей ценный подарок — икону в золотом окладе. Купил ее не абы где, а в Лавре, и прямо оттуда отправился к ювелиру Змеевскому, он там рядом на Староневском лавку держит. И оклады, скажу я вам, делает великолепные.

— Когда дело было?

— С месяц назад.

Иван Дмитриевич про себя чертыхнулся. За это время Змеевский мог уже все иконы распродать.

— Однако Геркулан Сигизмундович сделал мне встречное предложение. Мол, имеется у него приятель, страстный охотник, который прошлым летом ездил стрелять дичь куда-то на Урал или даже за Урал. В общем, куда Иван Грозный мятежных новгородцев переселил. Те перебрались туда со всеми пожитками, в том числе с иконами. А в никоновские времена их потомки сделались раскольниками и во время гонений удалились в дремучие леса. Жили там уединенно, женились на близких родственницах. Но не зря ведь в Писании сказано: «никто ни к какой родственнице по плоти не должен приближаться с тем, чтобы открыть наготу»[36]. Из-за этого все давно вымерли. В тех дремучих лесах и наткнулся охотник на обезлюдевшее село и сколько мог на себе унести икон из церкви, столько и привез. Продает их задорого, а Геркулан Сигизмундович один из его комиссионеров. В общем, спросил меня Змеевский, не желаю ли осмотреть эти иконы? Я заинтересовался. Одно дело современную икону невесте подарить, совсем другое древнюю, намоленную. Геркулан велел зайти на следующий день, мол, надо найти охотника и забрать иконы у него. Назавтра вечером, окончив торговлю, я отправился к Змеевскому в лавку. И как уже рассказал, купил одно лишь «Рождество». Больно уж дорого.

— Я могу отрекомендоваться Геркулану Сигизмундовичу от вашего имени?

— Ну конечно. Хотите письмо ему напишу?

— Будьте так любезны. Только обзовите меня в нем купцом первой гильдии Провоторовым Иваном Кузьмичем.

— Зачем? — округлились глаза у Модеста Митрича.

— Сами понимаете, ни ему, ни охотнику иконы не принадлежат. Однако они их продают. И тут вдруг является начальник сыскной полиции… Геркулан Сигизмундович может испугаться и икону тогда мне не продаст. А я Ангелину порадовать хочу.

— Понял вас, Иван Дмитриевич. Напишу, как скажете.

Домой Крутилин летел окрыленным: такое дело раскрыть — большая удача, начальство будет довольно. Да и самому, черт побери, приятно в очередной раз всем доказать, что не зря его называют русским Видоком.

— А я уже волноваться стала, что в театр опоздаем, — заявила с порога Ангелина.

Одета была в платье из того же кашемира, что и Прасковья Матвеевна.

— У Верейкина ткань брала? — спросил на ходу Крутилин.

— Откуда знаешь?

— Только что видел платье из этого же кашемира на Прасковье. Кстати, Верейкин сделал ей предложение.

— Неужели? Зачем за мной тогда увивался? В театр пытался пригласить…

— Наверно, у него был брачный период. Прости, дорогая, но в театр мы сегодня не идем.

— Почему?

— Дело! Архиважное! Как-нибудь в другой раз, — и Иван Дмитриевич поскакал через ступеньки в сыскное.

Агенты уже ушли, а Яблочков спал, положив голову на стол.

— Эй, подъем! — крикнул ему Крутилин.

Арсений Иванович разлепил глаза, посмотрел мутным взглядом в окно. В Петербурге никогда не поймешь, день на дворе или ночь? Летом целые сутки светло, зимой — темно.

— Который час? — спросил он у начальника, который рылся в гардеробе.

Чтобы сотрудники могли менять при необходимости внешность, в сыскной имелся чемодан с театральным гримом, а также наборы одежды для всех сословий, даже полковником-гвардейцем можно было обрядиться.

Иван Дмитриевич примерил на себя долгополый суконный кафтан.

— Похож я на купца первой гильдии Провото­рова?

Купец Провоторов был придуман исключительно для подобных маскарадов. Для большей убедительности Крутилин даже напечатал в типографии обер-полицмейстера (благо, в том же здании на Большой Морской оно находится) визитки Провоторова и бланки.

— Нет, — покачал головой боровшийся со сном и похмельем Яблочков. — Бакенбарды мешают…

— Ты пьян.

— Не спорю. Однако купцы такой фасон баков не носят.

— Приведи-ка себя в порядок. Дело такое, что орден можно получить.

Иван Дмитриевич вкратце рассказал суть.

— Судя по всему, Змеевский — барыга умный, иконы в лавке не держит. А значит, за незнакомым покупателем может пустить «хвост», — предположил Крутилин.

— Эка вы завернули…

— Поэтому поступим так: я предъявлю Змеевскому письмо от Верейкина, помашу перед его носом «куклой»[37], скажу, что вечером уезжаю из города и потому иконы могу купить исключительно сегодня. Змеевский попросит дать ему время, я удалюсь. Скорей всего, за мной отправят соглядатая, кого-нибудь из приказчиков. Поэтому проследить, куда сам Змеевский отправится, не смогу. Придется ­тебе.

— Арсений Иванович, — раздался голос Гели. Она тоже поднялась в сыскное. — У меня лишний билет в Александринку, на бенефис Монахова. Составьте мне компанию. Иван Дмитриевич сильно занят.

— Арсений тоже занят, — заявил Крутилин.

— Что ж, придется пригласить Ферапонта. Представляю, как удивится Треплов, увидев меня под ручку с дворником.

— А что, и Федор Федорович будет? — удивился Крутилин.

— Все будут. Как не быть? Бенефис Монахова! — пояснил Крутилину Яблочков.

— Боже, Иван! — вскинула руками Ангелина, увидев, во что одет Иван Дмитриевич. — Что с тобой?

— Позволь представиться, купец первой гильдии Провоторов.

— Пугало ты огородное, а не купец.

Крутилин подошел к зеркалу. И впрямь, пугало.

— И что мне делать?

— Давайте купца сыграю я, — предложил Арсений Иванович. — Но не в зипуне и шароварах, а современного. Дома у меня отличный фрак.

— А я тогда прослежу за Змеевским.

— С вашими-то больными ногами? Ступайте лучше в театр. А я по дороге заскочу на Большую Мещанскую[38] за Новоселовым…

Агент приходу Яблочкова очень обрадовался:

— Как я благодарен, Арсений Иваныч, что вытащили меня из этого Содома, — сказал он, когда вышли на Большую Мещанскую. — Дети, конечно, счастье великое, но как же дочка кричит! Ни минуты покоя. Хоть обратно в церковь ее неси.

— Зачем?

— Представьте, за всю всенощную ни разу не пискнула.

— Неужели я зря не верю в Бога?

— Вы не верите в Бога? — испугался агент.

— Шучу, шучу. Ты все понял?

— А что непонятного? Проследить за ювелиром…

— Он может не сам отправиться за иконами, может послать кого-то…

— …Провести до дома «охотника», потом в Рождественскую часть за подчасками[39], вместе с ними окружить дом ювелира.

— А затем идти мыть шею. Крутилин орден мне пообещал. Ну а тебе медаль.

— Мне бы лучше деньгами. А еще лучше, чтоб взяли в штат[40]…

Яблочков долго звонил в колокольчик, притоптывая ногами от холода.

— Чего угодно? — спросила открывшая дверь прислуга.

— Ювелира Змеевского.

— Закрыто. Святки.

— Вот рекомендательное письмо, — Яблочков протянул конверт.

Прислуга взяла его грязными руками:

— Хорошо, доложу.

Опять пришлось притоптывать на морозе. Минут через пять дверь открыли повторно:

— Подымайтесь. Примут.

Змеевский жил над лавкой, на втором этаже. Яблочкова он принял в мастерской, уставленной микроскопами, тиглями и прочими ювелирными инструментами.

— Верейкин сказал, что иконы древние имеете на продажу.

Геркулан Сигизмундович внимательно разглядывал нежданного гостя: белый фрак, шуба из стриженой норки, трость с серебряным набалдашником.

— Простите, с кем имею честь?

— В письме же указано: купец Провоторов, торговля скобяными товарами, — и Яблочков для убедительности бросил на стол визитку.

Змеевский покрутил ее так и сяк:

— И зачем торговцу скобяными изделиями древние иконы? Что-то вы не похожи на раскольника…

— Так икона не мне, а моему партнеру из Зарайска. Очень до них охоч.

— А средства на покупку имеются?

— Обижаете…

Яблочков кинул на стол пачку кредиток. Не «куклу», а настоящую — захватил из собственной квартиры. И правильно сделал — ювелир изучал ее дотошно. Была бы внутри газетная бумага, раскрылся бы маскарад.

— Что ж, убедили. Верейкин описал оставшиеся иконы?

— Конечно.

— Какую из них желаете?

— Все! А ежели и другие имеются, мечтал бы взглянуть.

— Нет, пока только четыре. Однако охотник снова в те края собирается, так что через месяцок будут новые. А имеющиеся сможете купить завтра. В полдень устроит?

— Мне до зарезу надо сегодня. Машина[41] в Москву отходит в одиннадцать вечера.

Змеевский достал из кармана сюртука часы:

— Не знаю, не знаю. Попробую, конечно, но могу не застать охотника дома. Дайте-ка мне три часа.

— Два!

— Хорошо, договорились.

Сергей Новоселов заранее нанял извозчика и ожидал выхода Яблочкова в санях, хорошо укрытый пледом. Арсений Иванович пробыл у Змеевского недолго. Выйдя из лавки, запрыгнул в ожидавшие его сани (не стал отпускать те, на которых приехали) и укатил. Сергей отметил, что, вопреки предположению Крутилина, слежку за Арсением Ивановичем не отправили.

Минут через десять после Яблочкова на Староневский проспект вышел господин в енотовой шубе, огляделся по сторонам, и, не найдя дворников (те тоже праздновали), сам свистнул проезжавшему мимо извозчику. Тот притормозил, мужчина залез в сани и покатил в сторону Знаменской площади.

— За ним, — велел Новоселов своему «ваньке».

— Ты из Третьего отделения? — уточнил тот.

— Нет, из сыскной.

— Ладно, тады поехали. Был бы из Третьего, высадил бы.

— Почему? Неужто нигилистам сочувствуешь?

— Себе сочувствую — и днем, и ночью тружусь на холоде. А тут села этакая тварь: я, мол, из Третьего отделения, следуй за теми санями. Битый час возил. А потом тот, за кем следил, из саней своих выпрыгнул да шмыг в подворотню. А мой пассажир вприпрыжку за ним. А деньги кто будет платить? Пришлось ехать на Фонтанку[42]. А там сказали: фамилию чиновника назови. А я ее откуда знаю?

За разговором пролетели Староневский, со Знаменской площади свернули влево на набережную Лиговского канала, потом по Кузнечному переулку выскочили на Загородный проспект. Мостовая там была ужасной, даже снежный наст не спасал сани от ухабов. Новоселов с извозчиком то и дело матерились, подпрыгивая. Когда переехали через Введенский канал, Сергей решил, что ювелир направляется за город, и стал гадать, по какому шоссе предстоит прокатиться: Московскому или Петергофскому? Но впереди идущие сани неожиданно свернули влево. «Подольская улица» — прочел Новоселов вывеску на угловом с Загородным проспектом доме.

— Теперь помедленней, — велел агент извозчику.

Господин в енотовой шубе не доехал до Малого Царскосельского проспекта[43] примерно пятьдесят саженей[44]. Расплатившись с возницей, стукнул в дверь двухэтажного деревянного дома, его тотчас впустили.

Проехав до перекрестка, извозчик спросил Новоселова:

— Теперь куда?

Агент вылез, оглядел Подольскую — улица была пустынна, ни прохожих, ни саней. И судя по следам полозьев на мостовой, проезжают они здесь не часто. А значит, сидящий в санях человек сразу бросится в глаза и неминуемо вызовет подозрения у господина в шубе, когда тот покинет двухэтажный деревянный дом. Интересно, долго он там пробудет? Прикинем… Яблочков, выходя от ювелира, украдкой показал Новоселову два пальца. Что означало, что повторную встречу Змеевский назначил через два часа. Сорок минут ушло на дорогу на Подольскую, значит, столько же уйдет на обратную. Стало быть, господин в енотовой шубе пробудет в доме минут десять-двадцать. «Ничего, не замерзну, в крайнем случае согреюсь из фляги».

— Езжай по соседней улице до Загородного, сверни и жди меня там, — велел агент извозчику.

— Сперва надобно рассчитаться.

— Сдача есть? У меня только пятерка, — признался Новоселов, который впопыхах забыл дома мелочь.

Извозчик помотал головой.

— На Староневском куча трактиров, там и разменяем.

— Так и здесь трактиры имеются.

— Сейчас не до того. Преступника боюсь упустить.

— А ты точно из сыскной?

— Хочешь, удостоверение покажу?

— Мы неграмотные.

— Моя фамилия…

— Не надо! Голова моя дырявая. Все равно не запомню. Побожись, что не обманешь.

Агент перекрестился, и извозчик укатил. Новоселов, хлебнув из фляги, пошел обратно по Подольской — хотел и дом получше рассмотреть, и в его окна заглянуть — вдруг что-то важное увидит? А чтобы не вызывать у здешних мещан подозрений, придал походке заплетающийся вид, вдобавок песенку стал насвистывать. Сергей очень медленно прошелся вдоль дома. Но что происходило внутри, разглядеть ему не удалось — слишком уж плотными оказались занавески. Дойдя до конца дома, Новоселов перешел на противоположную сторону и спрятался за деревом.

Что же за «охотник» живет напротив? Зачем он ездит охотиться аж на Урал? Неужели в наших лесах ему зверья с дичью не хватает? Может, он богатый бездельник и охота для него очередная блажь? Нет, люди состоятельные на Подольской улице не селятся. Здесь живет народ бедный: служащие Царскосельской железной дороги, обслуга близлежащих Обуховской больницы и Технологического института, извозчики, половые. И всякие мазурики тут же рядом обитают, куда без них? Похоже, владелец двухэтажного дома как раз один из них, и промышляет он воровством в церквях. Этим летом обнес храм в Булатово. Обвесы и оклады Змеевский забрал у него сразу и переплавил в изделия. А вот куда сбыть иконы, ни он, ни «мазурик» не знали. И первая же продажа вышла им боком. И сегодня вечером, дай бог, оба окажутся в сыскном.

Дверь в доме снова открылась, из нее вышел господин в енотовой шубе и быстро зашагал в сторону Малого Царскосельского проспекта. Почему не к Загородному? Эх, похоже, напрасно Новоселов своего возницу обнадежил. Хорошо, что номер его запомнил. Завтра же отыщет и рассчитается.

Сергей сделал глоток из фляжки и припустился в погоню. Дойдя до перекрестка, енотовая шуба свернула направо. Сергей прибавил ходу, однако, выскочив на Малый Царскосельский, преследуемого не увидел, хотя проспект был прекрасно освещен светом газовых фонарей. Куда же делся господин в шубе? Дверь одного из домов была приоткрыта. Неужели в нее зашел? Новоселов осторожно приблизился к дому и заглянул в открытую дверь. Входить или нет? Вопрос решили за него, с силой втолкнув Сергея вовнутрь.

Яблочков преотлично провел два часа в отдельном номере трактира на 4-й Рождественской — половой к закуске и выпивке сразу предложил девицу, столь юную и страстную, что Арсений Иванович едва не опоздал на рандеву к ювелиру.

Выскочив из саней, Яблочков огляделся по сторонам, но ни Новоселова, ни подчасков, которых тот должен был привезти из Рождественской части, не обнаружил. Заметив, что из дома ювелира за ним наблюдают, Яблочков разыскивать их не стал. С ним ведь любимый «ремингтон»! Вряд ли Змеевский станет сопротивляться, когда его увидит. Арсений Иванович позвонил в колокольчик, дверь ему открыла все та же кухарка и провела на второй этаж.

— Увы, Иван Кузьмич, увы! Оказывается, мой охотник уже убыл на охоту. — Змеевский пытался улыбнуться, но не смог. Лицо его было бледным, а руки тряслись. — Вернется через пару недель. Я дам вам знать по этому адресу, — пообещал Геркулан Сигизмундович, указав на визитку. — Хорошего вам Рождества! Не смею задерживать.

— Вам плохо?

— Мне? — задумался Змеевский. — Да, плохо. Внезапная простуда. Прошу извинить, Марфушка вас проводит.

Когда кухарка закрыла дверь, Яблочков оглядел Староневский еще раз. Не подаст ли Новоселов ему знак из укрытия? Нет. Похоже, здесь нет ни его, ни городовых. Что, интересно, приключилось с Сергеем? Арсений Иванович сел в ожидавшие его сани.

— Куда? — спросил возница.

Арсений Иванович прикинул — Крутилин вернется из театра не скоро. А докладывать ему нечего: ювелир, видимо, его раскусил, а Новоселов куда-то запропастился. Да и после всего выпитого Яблочкову очень хотелось в постель.

— На Гороховую, угол с Малой Морской.

Пьеса была старинной, причем из московской жизни, а Первопрестольную Крутилин никогда не жаловал. Актеры изъяснялись стихами, что только усиливало фальшь их игры. Однако Ангелина и остальные зрители смотрели с придыханием, часто смеялись и после каждой сцены устраивали овации. Особенно Монахову — лысоватому, постарше Крутилина кривоногому чудаку, который почему-то вообразил, что способен увлечь юную девушку. А та, вполне резонно, предпочла ему молодого. Разозлившись из-за нее на весь честной народ, Монахов наговорил всем гадостей и уехал, откуда приехал — вот и весь незамысловатый сюжет. Иван Дмитриевич то и дело щипал себя за руку, чтобы не задремать.

Яблочков его не обманул — на бенефис явилось все начальство. Ждали и венценосную чету, но вместо нее перед первым актом в ложу, соседнюю с царской, вошла невысокая худенькая женщина в бархатном синем платье, из которого выпирал округлившийся животик. Долгорукую сопровождал мужчина лет тридцати, сильно похожий на нее, видимо, брат. Все лорнеты и бинокли тут же обернулись в их сто­рону.

— Принесла ее нелегкая, — вырвалось у Кру­ти­лина.

— Не волнуйтесь, надворный советник, — успокоил его сосед, гофмейстер двора граф Стенбок. — Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Ее величество сегодня харкали кровью, поэтому в театр не приедут.

— А император?

— Его Величество проявил свойственную ему рассудительность и счел абсолютно неуместными любые для себя развлечения в данной ситуации.

В антрактах Иван Дмитриевич пытался придумать предлог, чтобы увести Ангелину из театра. Но та не поддавалась:

— Мы так редко выезжаем. Бываем лишь у Тарусовых и Прыжовых. А мне здесь так хорошо…

Вернулись уже за полночь. Скинув шубу, Крутилин стремглав побежал наверх, в сыскное. Но там никого не оказалось. Что, черт побери, случилось? Где Яблочков? Даже если задержание Змеевского сорвалось, почему не приехал доложить?

На утреннее совещание ни Яблочков, ни Новоселов не явились. Крутилин пришел в бешенство, наорал без всякой причины на тех, кто пришел.

Прием посетителей тоже начался необычно — первым в кабинет начальника сыскной зашел состоящий сверх штата в Третьем отделении Его Императорского Величества канцелярии титулярный советник фон Дунтен.

— Что случилось, Ромуальд Исидорович? — встревоженно спросил его Крутилин.

— Ничего особенного, — ответил фон Дунтен, пожимая руку. — Просто я не любитель ведомственной переписки — пока мы напишем, а вы пока ответите, дело будет загублено. Народная же мудрость велит: «куй железо, пока горячо».

— Что за железо?

— Вчера очередного революционера задержали.

— Поздравляю.

— Утверждает, что является вашим осве­дом[45].

— Как звать?

— Михаил Завьялов.

— Знаю такого.

— И как сие прикажете понимать? Неужели, Иван Дмитриевич, вы уже всех своих жуликов переловили и решили помочь нам? Что ж, раз так, хотелось бы ознакомиться с его dossier[46].

Последнее слово Крутилин слышал впервые, однако сумел догадаться, что оно значит:

— Какое там досье… Завьялов сильно преувеличил. Просто помог нам разок в прошлом ­году…

— Помог в чем?

— Квартирного воришку поймать.

— А вот Завьялов утверждает, что революцио­нера…

— Мне без революционеров забот хватает. Дело слушалось в апреле в Окружном суде. Преступника, его фамилия Каретный, приговорили за кражу к шести годам каторжных работ. Если любопытно, запросите дело в ар­хиве.

— Уже ознакомился. Очень странное дело. Студент-путеец ни с того, ни с сего отправился грабить квартиру[47]…

— Среди воришек не только студенты, иногда и профессора попадаются.

— Если Завьялов не освед, могу я отправить его в Сибирь?

— Хоть на Камчатку.

Фон Дунтен встал.

— Тогда не смею мешать. С Рождеством вас, Иван Дмитриевич.

— И вас, Ромуальд Исидорович.

Титулярный советник пошел было к двери, но потом, хлопнув себя по лбу, вернулся:

— Да, едва не забыл, хотел предупредить. Там, — Фон Дунтен указал рукой на приемную, — сидит аферист-извозчик, Третьему отделению хорошо знакомый.

— И в чем заключается его аферизм?

— Утверждает, что якобы возил нашего чиновника, а тот, чтоб не платить, сбежал проходными дворами. Однако его домыслы подтверждения не нашли.

— Понял вас. Спасибо за предупреждение.

Яблочков и Ангелина столкнулись у парадного подъезда на Большой Морской:

— Как прошел бенефис? — спросил Арсений Иванович.

— Великолепно.

— Шефу понравилось?

— Не особо. Предположу, что из-за дела, которое вам поручил. Очень переживал. А вернувшись домой, взбесился, что не явились с докладом…

— Так докладывать было нечего.

— Предупреждаю, вас ожидает взбучка.

— Давно к ним привык. Хорошего дня.

Яблочков вошел в подъезд, а Ангелина направилась в сторону Исаакиевской площади. Агенты сыскной, зачем-то выстроившиеся на Большой Морской, ее сердечно поприветствовали. На углу Гороховой Ангелина увидела сани, а в них вчерашнюю беременную, появление которой в театре вызвало всеобщий ажиотаж. По дороге домой Ангелина пыталась выяснить у Крутилина, кто такая, но Иван Дмитриевич отмахнулся:

— Понятия не имею. Видел впервые.

Соврал, конечно, Геля слышала, как он выругался, когда та женщина вошла в ложу. Кто она такая?

С Невского на Большую Морскую свернули военные всадники. Завидев их, агенты сыскной и дворник Ферапонт, чистивший мостовую, словно по ­команде сдернули с себя шапки. Ангелина поняла, что приближается император. На подъезде к Гороховой кавалькада внезапно сбавила ход. Ангелина увидела, что император смотрит на беременную в санях и улыбается. Геля перевела взгляд — женщина улыбалась ему в ответ. Странное свидание длилось секунд десять, не больше. Император, кивнув на прощание беременной, пришпорил коня и ускакал. А кучер саней, в которых та сидела, без приказаний от нее махнул вожжами и покатил к Невскому. Агенты надели шапки и разошлись, дворник Ферапонт начал снова долбить ломом лед.

— Кто она, знаешь? — спросила его Ангелина, указав на отъехавшие сани.

— Катя, Катя, Катерина, нарисована картина. Катю барин рисовал, сорок раз поцеловал, — с гаденькой улыбочкой пропел ей Ферапонт.

— И что сие означает?

— Катька то Долгорукая, полюбовница царя. Брюхо от него нагуляла. Говорят, — Ферапонт склонился к уху Ангелины, — царь хочет прежнюю царицу выгнать вместе с детьми. И царицей сделать Катю, а цесаревичем их будущего сына. Только тсс… ­Тайна!

— Ваше благородие…

— Высокоблагородие! — сквозь зубы поправил извозчика-афериста Крутилин.

— Прикажите ему рассчитаться.

— Кому и за что?

— Чиновнику вашему. Нанял вчера, прикатили мы с ним на Подольскую, велел на Загородном обождать, мол, обратно поедем. И сгинул.

Иван Дмитриевич выложил на стол четыре по числу чиновников фотопортрета:

— Кто из них не рассчитался? Ткни пальцем, тотчас его приглашу.

Извозчик долго разглядывал карточки.

— Нету его.

— Тогда вон отсюда. А то в камеру посажу.

— Так ведь божился, удостоверение показы-вал…

Крутилин выскочил из-за стола, схватил извозчика за шкирку и выволок в приемную. Хотел надзирателям с рук на руки сдать, чтобы в камере проучили, но, увидев входящего Яблочкова, выпустил добычу из рук, напрочь про нее забыв:

— Ты где шляешься? Живо в кабинет.

Извозчик счел за лучшее незаметно покинуть сыскное.

Яблочков, кратко доложив о постигшем фиаско, стоял, потупив глазки, ожидая, когда же иссякнет поток ругательств в его адрес.

— А дружок твой где? Где Новоселов? — вспомнил про агента Крутилин.

— А что? На совещании его не было? — забеспокоился Яблочков.

— Представь себе, нет. Я решил, что со вчерашнего вечера вместе водку жрете.

— Нет, я как уехал в первый раз от ювелира, больше его не видал. Хотя приказал явиться с подчас­ками…

— В Рождественскую часть заезжал? Спрашивал про Новоселова?

— Нет.

— Почему?

— Ну… Решил, что раз Змеевский к моему возвращению оказался в лавке, а Сергей еще не вернулся, то ювелир дом не покидал. Кого-то другого к «охотнику» отправил. И Новоселов топает за ним.

— За кем?

— Понятия не имею. Мало ли кто в гостях у ювелира мог оказаться? Праздник ведь.

— Спасибо, что напомнил. Ты мне так его испортил… В общем, как только Новоселов явится, сразу ко мне.

Но Новоселов так и не пришел. Вместо него в пятом часу пополудни в сыскное явился городовой Заводов из третьего участка Нарвской части:

— Товарища вашего из сугроба откопали, — заявил он Яблочкову.

— Какого товарища? — похолодело все внутри у чиновника.

— Как звать, не помню. На облаву с ним вместе ходили, потому и опознал.

— Что значит опознал? Он мертв?

— Мертвей не бывает.

Арсений Иванович и Иван Дмитриевич уселись в санях вместе.

— Куда? — спросил их Демьян Корытов.

— Туда, где Таракановка в Фонтанку впадает, — мрачно ответил Яблочков и еще раз спросил начальство: — Неужто Новоселов?

— Больше некому. Все остальные агенты приходили утром на совещание, — буркнул Крутилин.

Всю дорогу корил себя за то, что дал втравить Новоселова в это дело. А ведь у Сергея трехмесячный ребенок. Кто теперь будет его содержать?

— Серега! Не может быть! Серега! — заорал Демьян Корытов и бросился к трупу. — Серега, миленький. Иван Дмитриевич, как же это?

— Оттащи его, без него тошно, — велел начальник сыскной Яблочкову и повернулся к околоточному третьего участка Нарвской части. — Кто нашел тело?

— Они-с, — показал он на двух крестьян, стоявших у дровней.

Крутилин подошел к ним.

— Мы с кумом ледоколы. Подрядчик велел седня тутава рубить, — крестьянин показал рукавицей на Фонтанку. — Приехали, а на наше место с набережной снегу навалили по самую парапету. Пришлось нам сугробище разгребать. В нем мужичка и нашли. Кто-то его заместо снегу башкой вниз сбросил. Царствие небесное!

И оба ледокола дружно перекрестились.

Для сохранения продуктов в подвалах и во дворах устраивали ле´дники, которые зимой забивали льдом. Его добывали на Неве и Фонтанке «ледоколы», отхожие крестьяне, которые, закончив осенние полевые работы, приезжали на заработки в Петербург. С утра до ночи они ломами и пилами вырубали прямоугольные глыбы, называвшиеся «кабанами», которые потом развозили по домам. Ежегодно столица потребляла полмиллиона таких «кабанов».

— Куда труп везти прикажете? В нашу часть али к вам? — спросил у Крутилина околоточный.

— К нам. Доктор тело осмотрел?

— Еще нет. С час назад за ним послал. А он, сволочь, не торопится.

Доктор Нарвской части Агарышев приехал минут через пять. На немой укор околоточного, мол, не лето на дворе, ответил философски:

— Пользовал пациента. Живым моя помощь нужней, чем покойникам. Ну, и что тут у нас? — Агарышев ногой откинул рогожу. — Переверните-ка на спину.

Городовые исполнили его приказание. Доктор, наклонившись, запустил пальцы в густую шевелюру Новоселова.

— Глядите, какая гематома, Иван Дмитриевич. Причем прижизненная. Сперва оглушили кастетом или кистенем, а потом уже в сугроб скинули. Наверно, рассчитывали, что тело до весны не найдут.

Крутилин спросил у Яблочкова:

— Новоселов револьвер с собой прихватил?

— Да. Видел, как клал его в карман шинели.

— Обыщи-ка карманы.

Яблочков присел. Проверил сперва шинель, потом перешел к брюкам:

— А тело-то теплое.

— Не может быть. Вам показалось, — возразил Агарышев.

Арсений Иванович дотронулся до руки покойного и через секунду радостно закричал:

— Пульс, пульс!

Крутилин повернулся к околоточному:

— Вы что? Сердцебиение не проверили?

Тот помотал головой, указав на ледоколов:

— Сказали-с, что мертв.

— Быстро в госпиталь! Что встали как вкопанные? — прикрикнул на городовых Крутилин.

Военный госпиталь находился сразу за Таракановкой, буквально в ста саженях.

— Штатского туда не возьмут. Давайте в Калинкинскую больницу, — предложил доктор. — Она тоже рядом. Где транспорт?

— Еще не прибыл, — промямлил околоточный.

— Сажайте в мои сани, — предложил Корытов.

— Нет, нет! Удар по голове был слишком серьезным, усаживать потерпевшего никак нельзя, — возразил доктор.

Крутилин крикнул ледоколам:

— Эй на дровнях, подъезжай!

Те попятились:

— Мы и так полдня потеряли. Нам рубить надобно.

Иван Дмитриевич вытащил из кармана револьвер и, выстрелив в воздух, пригрозил:

— Пристрелю обоих.

— Случай, конечно, уникальный, — заявил, осмотрев Новоселова, доктор медицины действительный статский советник Эрнест Вильгельмович Бредие. — Пациента от замерзания спас удар по голове. С потерей сознания несчастный потерял и страх. Ведь именно страх приводит людей к смерти от мороза. Да, да, не удивляйтесь! Вспомните лучше самоедов, которые спят в снегу. Просто потому, что привыкли и не боятся. А мы, изнеженные теплом, испытываем перед морозом ужас и по сей причине замерзаем.

— Сознание когда к нему вернется? — уточнил Крутилин.

— Боюсь, никогда. Удар был слишком сильным. Гематома у пациента не только снаружи, но и внутри черепа. По моему опыту, подобные больные превращаются в идиотов, неспособных даже кушать самостоятельно. Они не соображают, ходят под себя, неспособны говорить.

— Лучше бы Серега замерз, — вырвалось у Яблочкова.

В большой просторной палате на двадцать коек, кроме него и Крутилина, медицинскому светиле внимали городовые и околоточный третьего участка Нарвской части, доктор Агарышев, Демьян Корытов и ледоколы.

— Согласен! С точки зрения его родных, конечно, лучше бы пациент умер сразу, — поддержал Арсения Ивановича доктор. — Но для науки данный случай даст огромный толчок в постижении наших возможностей. Искренне благодарю, Иван Дмитриевич, что привезли пациента именно ко мне. В следующем номере «Вестника хирургии» обязательно поделюсь с коллегами гипотезой о влиянии сознания на замерзание.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросил у доктора Корытов. — У Сереги жена и маленькая дочь.

— Только молиться. Господь милостив и одно чудо сегодня явил. Почему бы ему не повторить? — пожал плечами Бредие.

— Я останусь тут на ночь, — решил Яблочков.

— Веришь в чудеса? — криво усмехнулся Крутилин.

— Особенно на Рождество. Вдруг очнется? Серега явно вычислил «охотника»…

— Ты прав. Надо выставить охрану. И на тот случай, если Новоселов очнется. И на тот, если «охотник», узнав, что Сергей жив, явится сюда, чтобы добить. Но на тебя, Арсений, у меня другие планы. Околоточный!

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Оставь-ка тут пару человек. Как доеду до сыскного, отправлю сюда своих людей их сменить.

— Слушаюсь.

— В сыскное? — спросил Демьян, когда Крутилин и Яблочков снова уселись в его сани.

— Меня в сыскное, а Арсения Ивановича отвезешь на Николаевский вокзал, — велел Иван Дмитриевич.

— Куда я отправляюсь? — уточнил Яблочков.

— В Булатово. Придется нам зайти с другого бока. Попробуем прижать ювелира. А для этого нужен человек, способный опознать икону.

На следующее утро первым посетителем у Крутилина оказался известный часовщик Шнипер, державший лавку у Казанского со­бора.

— Эммануил Платонович, какими судьбами? — приветствовал его Иван Дмитриевич. — Надеюсь, у вас все в порядке?

— У меня-то да. Но я слышал про Новоселова. Говорят, он выслеживал опасную шайку?

Крутилин вздохнул. Неприятная новость каким-то образом просочилась в газеты, и теперь случившееся обсуждал весь город.

— Увы. Но вы ведь не ради любопытства пожаловали?

— Конечно, нет. А про Новоселова вспомнил, потому что именно он сообщил про кражу самоедом часов с голой нимфой.

— И?

— Вчера ко мне в лавку зашла чертова дюжина самоедов. Самый дикий из них на вид держал в руках те самые часы. Другой служил толмачом. По словам «Дикого», часы ему подарили с год назад…

— Ах вот оно как… Схватить и убежать у них называется «подарили».

— Дикари, что с них взять? По словам толмача, часы сперва исправно ходили, но затем перестали. «Дикий» попросил их починить.

— И?

— Я сразу вспомнил Новоселова, как предупреждал меня о часах с нимфой… А что говорят доктора?

Крутилин, понимая, что Шнипер не отстанет, пока что-нибудь не вытянет, сообщил:

— Говорят, что уникальный случай. Именно потеря сознания спасла Сергея от замерзания. Читайте «Вестник хирургии», там будет подробная статья. А где часы?

— Конечно, у меня, — улыбнулся Шнипер. — Я обещал самоедам починить их сегодня к полудню.

Крутилин дернул за сонетку:

— Назарьев.

Ангелина запомнила время встреч Долгорукой и императора — пятнадцать минут одиннадцатого — и потому сегодня вышла заранее, ровно в десять. Медленно пошла по Большой Морской. Княгини еще не было. На перекрестке Ангелина развернулась и направилась обратно к Кирпичному. На втором кругу фаворитка подъехала. Глянув на часы, Ангелина поспешила к ней. Речь была подготовлена и отрепетирована заранее:

— Я столь же несчастна, как и вы. Мой возлюб­ленный не может соединиться со мной в законном браке, потому что при разводе взял на себя «темную сторону»[48]. Я прошу, умоляю нам помочь. Государь отменил крепостное право, значит, может отменить и закрепощение браком. Каждый должен иметь право на счастье. Я заклинаю вас помочь.

Княгиня Долгорукая смотрела на нее по-детски испуганно, словно опасаясь, что Ангелина выхватит из муфты револьвер и ее застрелит.

— Вы кто? — выдавила она из себя.

— Ангелина Лагункина. Сожительница начальника сыскной полиции Крутилина.

— Крутилина? Так я его знаю. В прошлом году у брата украли часы. Отцовские. Завещал брату на память. Крутилин их нашел.

— Так вы поможете?

— Саша… Император злится, когда я за кого-то прошу. Говорит, что я глупая и наивная, что меня используют. Но вы же не просите денег и концессий. Просто хотите счастья. Я попробую. Не обещаю. Простите… Саша!

И Ангелина вновь стала свидетельницей точно такой же сцены, что и вчера. А возвращаясь домой, сильно корила себя за бестактность. Ведь она-то гораздо счастливей княгини — проживает с любимым под одной крышей. А бедняжка Катя Долгорукая вынуждена довольствоваться минутным взглядом.

Козьма и Демьян Корытовы, каждый на своих санях, подъехали к дому Блюмера, что на углу Большой Мещанской и Вознесенского. Демьян, спрыгнув с облучка, подвел свою лошадку к брату:

— Придержи-ка…

— Ты для этого меня сюда позвал? Мог бы к фонарю привязать.

— А ежели украдут? Кто таперича искать будет? Серега-то, считай, на том свете.

— Днем лошадок не воруют, — возразил брату Козьма. — А коли бы я на бирже остался, рупь заработал, а то и два…

— Моя кобыла дороже стоит.

— Ты там не задерживайся. А то знаю, как ты до чужих баб охоч…

— Теперича не до баб, — буркнул Демьян и направился к проходному двору. Пройдя сквозь него, он свернул влево, вошел на черную лестницу и, поднявшись на четвертый, последний этаж, постучался в дверь.

— Здорово, Демьян, — открыла ему курносая кухарка. — К Сереге? Неужто не слышал? Ни жив ни мертв…

— Без тебя знаю, — чмокнул кухарку в щеку Корытов. — Евдокию в больницу везу.

— Лучше бы меня отвез. В трактир на Ост­рова.

— В другой раз, Лизонька, в другой раз.

Демьян постучался в дверь комнаты, которую Новоселовы снимали от жильцов.

— Войдите, — сказала Евдокия.

Корытов, сняв шапку, вошел.

— Спасибо, что приехал, Демьян. Не знаю, как бы добралась в больницу без тебя, — вымученно улыбнулась ему Евдокия. Всего за сутки постарела на сотню лет. — Дашу ведь одну не оставишь. А Сережу надобно накормить. Я и супчик приготовила, и кашку, и жар-кое…

— Зря старалась. Серега только пьет. С ложки, маленькими глотками.

— Знаю. Все знаю. Но без еды он помрет. Надо как-то впихнуть…

В дверь постучали.

— Открыто, — крикнула Евдокия.

Дверь отворилась, и на пороге возник молодой человек, с виду фабричный. Оглядев пьяными глазами комнату, спросил:

— А где Серега?

— В больничке, — ответила ему Евдокия.

— И чем заболел?

— Убить его пытались. Между жизнью и смертью теперь, — у Евдокии навернулись слезы на глаза.

— Господи… — перекрестился фабричный.

— Кем ему будешь? — спросил у него Демьян.

— Никем. Серега от тюрьмы меня спас. Я по пьяни часы с загулявшего купца стащил и в ломбард сдал. А Серега меня по квитанции вычислил. Но, поняв, что нашалил я из-за пьяной своей башки, пожалел. Дозволил часы выкупить и вернуть владельцу. Другой бы…

Фабричный заплакал:

— Я Сереге пивка принес, думал похмелить после праздника… В какой он больничке?

— В Калинкинской, — ответила Евдокия.

— Обязательно к нему заскочу.

— Не стоит. Вне сознания Серега. Не говорит, не ест. Только водичку с ложечки пьет.

— А пиво? Пиво тоже можно с ложечки. Вот возьмите, он пиво страсть как любит, — фабричный достал из холщовой сумки бутылку, запечатанную сургучом. — Скажите, что от Васьки. Английский портер, его любимый.

Евдокия сунула бутылку в корзину с едой.

— С Рождеством! — сказал фабричный и удалился восвояси.

— Ну что, поехали? — спросил Демьян у Евдокии.

— Поехали, — ответила она и, взяв на руки Дашу, открыла дверь. Демьян, подхватив собранную Новоселовой корзину, вышел вслед за ней.

Если бы не маковка церквушки, торчавшая посреди снежного океана, Яблочков и не догадался бы, что уже прибыл. Оставалось лишь спуститься на санях с небольшого холма, что отделял село Булатово от скованной льдами речушки Мсты. Оставив взятого на станции возницу дожидаться у входа в церковь, он вошел внутрь. В храме было сильно натоплено. Услышав шаги, из царских врат вышел пожилой священник.

— Откуда прибыл, сын мой? — спросил он.

— Из Петербурга. Сыскная полиция.

— Что? Нашлась, родимая? Знал, что вот-вот найдется. Не могла не найтись. Сколько раз уже пропадала и каждый раз являлась вновь. Зря ученые мужи сомневаются, что писана Рублевым. Я в его авторстве уверен. Хоть и считается, что не бывал великий иконописец в наших землях, только вот творение его выбрало для проживания наш храм. И чудес тут сотворило немало. Который уже век люди идут и идут, и каждый молится у нее и просит. Кто ребеночка, кто урожая хорошего, кто от болезней избавить. И всем икона помогает. Потому и привесов на ней столько, что ликов не видать. Как кражи по окрестным селам начались…

— Какие кражи?

— С прошлого года стали лихие люди в церкви забираться по ночам. Иконы не трогали. Только оклады сдирали. Ну и привесы заби­рали.

Яблочков усмехнулся: «охотнику» иконы были не нужны. Оклады и привесы он сдавал ювелиру Змеевскому — тот металлы переплавлял, а камушки из колечек и перстней вставлял в новые украшения. Как же хорошо задумано!

— А в моем храме, кроме рублевского «Рождества», и другие чудотворные иконы имелись, — продолжал рассказывать священник.

— Богоматерь «Знамение», «Битва Новгородцев с суздальцами», «Обрезание Господне» и целитель Пантелеймон, — перечислил Арсений Иванович.

— Их тоже нашли?

Яблочков помотал головой:

— Пока нет.

— Господь милостив. И они вернутся. Ну так вот. Чтобы обезопасить храм от похитителей, я, помолившись у рождественской иконы, испросил у нее разрешение продать в Новгороде один из привесов — массивный золотой перстень — и нанял на вырученные деньги сторожа. Вечером я запирал его внутри храма. Увы, не знал, что сторож тайком от меня проносил каждый день бутылку самогона. Из-за пьянства он и не смог оказать должного сопротивления, когда воры забрались. Успел лишь свистнуть. Но свист этот грабителей напугал. Оглушив сторожа ударом по голове, они не рискнули задерживаться в храме, чтобы содрать по своему обыкновению ризы. Просто схватили иконы и убежали.

— А сторож?

— Сторож выжил. Но грабителей он не видал. Даже не смог ответить мне, сколько их было. Я сам выяснил.

— Каким образом?

— Разбойники прискакали на лошадях и привязали их к ограде. А лошадь, где стоит, там дела свои и делает. Двое их было, двое! Что ж, доставайте икону, надо повесить ее на место.

— Икона в Петербурге. Вам придется поехать со мной, отец…

— …Вениамин. А вас как звать-величать?

— Арсением.

Новоселов был в палате самым безнадежным больным.

— Меня лучше покорми, — сказал Евдокии его сосед. — А то я шибко голодный. Твоего-то корми не корми, все одно помрет. Тока лишний раз обделается.

Палата дружно захохотала. Дежурившие агенты сыскной — Матузов и Голомысов — веселье поддержали. Евдокия от обиды вжала голову в плечи:

— Рано вы моего Сережку хороните. Вот увидите, выживет всем назло.

Она достала из корзины бутылку пива.

— Демьян, откупорь, пожалуйста, — попросила она Корытова.

— Повезло идиоту, — громко пробурчал сосед Новоселова. — Пивом будут поить…

— Каким еще пивом? — раздался голос Бредие, который зашел с обходом. — Кто позволил?

— Я думала, можно, — призналась Евдокия.

— Что ты, милая! Алкоголь — яд. Вот если в твоего ребенка влить рюмку водки, он сразу помрет, не так ли? А твой муж теперь столь же беспомощный ребенок…

Демьян, успевший откупорить бутылку, стоял в полном недоумении: что же теперь ему с ней делать?

— Доктор, а мне пиво можно? — спросил все тот же сосед.

— После прободения желудка? Конечно, нет.

— А мне? А мне? — раздались возгласы больных.

— Никому нельзя. Только абсолютно здоровым, — и Бредие указал на агентов сыскной, сидевших на табуретках около кровати Новосе­лова.

— Давай сюда, Демьян, — протянул руку Голомысов.

— Прыткий ты какой, — ответил ему Корытов. — Я тоже здоров как бык. Значит, мне тоже пиво можно. Страсть как его люблю.

— Оставь, — попросили хором Голомысов с Матузовым.

— Не боись, разделим на троих.

И Демьян, залихватски подняв бутылку, сделал глоток, тут же его выплюнул и рухнул на пол.

Следом за ледоколами в столицу приезжали самоеды. Малорослые, коренастые, черноволосые, с выдающимися скулами, плоскими носами и узкими, вкось прорезанными глазами, они до самой Масленицы развлекали публику катанием на оленьих упряжках по островам и льду Невы. Жилье самоеды не снимали — спали на улице в любой мороз. И даже водку, любимейшее их лакомство, употребляли в виде ледяных кусочков, которые рассасывали во рту.

В начале первого к лавке Шнипера подкатили самоеды на шести упряжках. Тут-то их и задержали агенты сыскной во главе с чиновником для поручения титулярным советником Назарьевым. Через полчаса самоеды были доставлены на Большую Морскую, куда вскоре приехал и сам пострадавший — статский советник Миллер.

— Боже мой, боже мой, — вскричал он, увидев самоедов и часы с нимфой, — вы его нашли. Какое счастье.

И Миллер бросился на шею одного из дикарей. Тот, видимо, тоже узнав статского советника, принялся что-то лопотать ему на родном языке. Один из самоедов принялся переводить:

— Первую Луну тик-тик карошо, вторую — тоже карошо. А третью Луну не карошо, нет тик-тик. Ня Нуму молиться — нет тик-тик. Ня тадебциям молиться — нет тик-тик. Ня Самдабава делать — нет тик-тик.

— Вы понимаете, что он говорит? — спросил у Миллера Крутилин.

— Конечно, понимаю. Первые три месяца часы ходили исправно, а потом сломались. И тогда самоед…

— Его зовут Ня? — высказал предположение Крутилин.

— Нет, ня по-ихнему человек. Тогда самоед стал молиться: сперва Богу Нуму, потом различным духам, а затем принес в жертву оленя. Но часы так и не пошли. Пришлось ему везти их обратно.

— Надеть на него ручные кандалы, — распорядился Крутилин.

Миллер закричал:

— Нет! За что?

— Как за что? Он ваши часы украл.

Миллер замялся:

— Дело в том, надворный советник, что… что он их не крал.

— Что?

— Мы с ним обменялись на этот дивный нож, — статский советник достал из кармана перочинный нож с рукояткой из рога оленя.

Самоед, увидев свой ножик, что-то радостно замычал.

— Но, видимо, я еще плохо знаю их язык, — признался Миллер, — и не смог ему объяснить, что хочу его зарисовать. И пока искал карандаши, он ушел.

— Тогда зачем заявили, что часы украдены? — Крутилин был возмущен до крайности. И если бы не высокий чин Миллера, с удовольствием бы на него наорал.

— Как зачем? Разве стали бы вы искать моего самоеда? А он редкостный экземпляр. Из очень воинственного племени карачаев, которые живут грабежом и поэтому катать публику на оленях в Петербург не ездят. А этот вот приехал. Я просто обязан был его зарисовать для нашей коллекции. Ну не снаряжать же экспедицию с этой целью.

— Вы обманули начальника сыскной полиции, господин статский советник.

— Исключительно ради науки. Вы даже не представляете, какой вклад в нее внесли.

— Может, мне профессором стать? Только и делаю, что развиваю науку, — в сердцах сказал Крутилин и крикнул на самоедов: — А ну пошли вон!

— Иван Дмитриевич! Иван Дмитриевич! — в сыскное вбежал агент Матузов. — Новоселова отравить пытались.

— Я сделал анализ, — сообщил Крутилину Бредие. — Цианистый калий. Прекраснейший яд. Действует быстро. Не причиняет мучений. Я давно уже предлагаю использовать его для безнадежных больных. Однако моя гуманная идея упирается в косность начальства. Мол, доктора не вправе вершить судьбы больных. На все-де воля Божья. Но Бог, заразив их раком, уже распорядился. А я слышать не могу, как больные кричат, мучаясь от боли. Гран цианида избавил бы их от мучений. Очень легкая и быстрая смерть.

— Почему тогда Демьян Корытов остался жив?

— Он вовремя почувствовал горечь. И успел выплюнуть пиво, — объяснил живучесть Демьяна доктор.

— Пиво кто покупал? И где?

— Не знаем, — вступила в разговор Евдокия. — Васька его принес.

— Что за Васька? — спросил Крутилин.

— Приятель Сергея. Муж его от тюрьмы спас.

— Фамилия, адрес?

— Не знаю.

— Выглядит как?

— Шатен, бороду бреет…

— Рост, цвет глаз?

— Да не запомнила я. Не до того было, — утерла глаза, уже опухшие от слез, Евдокия.

— Я его на всю жизнь запомнил, — сказал лежавший на койке Демьян. — Выйду отсюда, весь город переверну, но найду. Обещаю!

Яблочков и отец Вениамин удобно устроились в семейном купе курьерского поезда.

— Чувствую, что вопросом мучаетесь. Только задать не решаетесь, — сказал священник.

— Ваша правда, — подтвердил Арсений Иванович. — А вопрос мой таков: зачем прихожане дарят Богу драгоценности? Это же бессмысленно. Именно Бог создал все и вся, в том числе и драгоценности. Если они ему вдруг понадобятся, он создаст их сколько захочет.

— Вопросы ваши, Арсений Иванович, являются следствием вашего чересчур критического ума. Впрочем, при вашей профессии иного ума быть у вас и не может. Вы должны, даже обязаны задаваться вопросами. А вот верующий человек — не должен. Он или верит, или нет. Потому что на многие его вопросы ответов попросту нет. Вернее, ответ на все один — Бог и все сущее есть непостижимая тайна. Вот едем мы по чугунке. А ведь раньше-то ее не было. Резонно спросить, а почему? А не надо спрашивать. Потому что ответ очень прост. Господу нашему виднее, когда ее было создать. Может, не готовы мы к ней были. Как дитя трехлетнее не готово азбуку постичь. А время придет, оно и грамоту освоит, и арифметику в придачу. Так и с чугункой. Доросли мы теперь до нее, потому и едем. А насчет обвесов — выскажу предположение. С их помощью Господь помогает нам содержать храмы. Ведь когда обвесов становится слишком много, мы их снимаем, часть отправляем на изготовление окладов, другую на ремонт храма. Позвольте расскажу, откуда пошла сия традиция.

— Валяйте. Делать-то все равно нечего, — улыбнулся Яблочков.

— В седьмом веке в Дамаске при дворе местного халифа служил некий Мансур. Потом он обратился в христианство, приняв имя Иоанн. Иоанн Дамасский. Наверняка про него слыхали. Когда в Византии начались гонения на иконы, Иоанн выступил категорически против иконоборчества, чем прогневал византийского императора. Тот написал халифу письмо, в котором оклеветал Дамасского, мол, якобы тот предлагал ему помощь в завоевании Сирии. Халиф разгневался и повелел отрубить Иоанну кисть правой руки. После отсечения Дамасский забрал свою кисть и, приложив ее на прежнее место, долго молился перед иконой Божьей Матери. А наутро обнаружил, что кисть приросла. В благодарность за исцеление Иоанн приделал к иконе изготовленную для него из серебра десницу в знак того, что она теперь принадлежит Богородице. С тех пор православные, попросившие о чем-то Господа, благодарят его за помощь драгоценными украшениями.

— Отец Вениамин, а вы знаете, что если мусульманин перейдет в христианство, ему не руку, а сразу голову отрубают?

С вокзала Яблочков со священником заскочили в сыскное и вместе с Крутилиным отправились к Прасковье Матвеевне.

— Отец Вениамин, — представил тот бывшей супруге гостя. — Прибыл из Новгородской губернии, чтобы взглянуть на подаренную тебе икону. Есть подозрение, что ее украли из церкви, где он служит.

— Ты что, Иван, задумал? Прежнюю жизнь мне искорежил, теперь новую хочешь сломать? Модеста пытаешься оклеветать? Думаешь, не догадываюсь, что распутная Гелька тебе уже поперек горла? Что, вернуться желаешь? Так знай: видеть тебя не могу… А ну, пшел вон отсюда. И ты, красавчик, за ним, — дернула священника за рясу Прасковья Матвеевна. — Думаешь, про ваш сыскной гардероб не осведомлена? Кем хошь можете одеться, хоть Государем.

— Священник настоящий, — мрачно объяснил Крутилин.

Из столовой вышел Модест Митрич:

— Прасковьюшка, дорогая, Иван Дмитриевич прав. Икона краденая.

— Что? — сжала кулачки Прасковья Матвеевна. — Так ты вор?

— Нет, я ее купил…

— Ты же сказал, семейная…

— Исключительно, чтобы произвести на тебя благоприятное впечатление.

— Тебе это удалось.

Крутилин кашлянул:

— Мы можем пройти к иконе?

Отец Вениамин узнал ее с порога.

— Она, матушка. Она, родимая. Без риз еще краше стала, — он благоговейно взял икону и поцеловал. — Нашлась моя красавица.

— Модест Митрич, — повернулся к Верейкину Крутилин и, указав на Арсения Ивановича, его представил: — Мой чиновник для поручений Яблочков. Запишет ваши показания.

— Пишите: нашел икону на улице, — заявил Верейкин.

— На какой еще улице? — схватил купца за грудки Иван Дмитриевич. — А ну-ка выйдем на пару слов.

— Не дам я показаний на Змеевского, — огорошил в коридоре Крутилина Верейкин.

— Почему это?

— Приходил он сюда вчера. Сказал, что если официально на него укажу, его «охотник» убьет и Прасковью, и Никитушку.

— Я выставлю охрану.

— Даже государя, несмотря на его охрану, сколько уже раз пытались убить. Только чудо его спасает. Пока. Спасет ли чудо Прасковью с Никитушкой?

— Модест Митрич, будьте мужчиной.

— Нет, не могу рисковать дорогими людьми. Простите.

Не будь Модест женихом Прасковьи, Крутилин скрутил бы его в бараний рог и не мытьем, так катаньем заставил бы подписать протокол. Ведь без него делу ход не дашь. Змеевский лишь посмеется над сыщиками. А обыск устраивать у ювелира бесполезно — иконы находятся у «охотника», драгоценные металлы окладов и риз давно переплав­лены.

Ладно, черт с этим слюнтяем. Демьян Корытов, невзирая на сильную после отравления слабость, внятно и подробно описал отравителя Ваську. Похоже, он и есть искомый «охотник». Сегодня все агенты с самого утра засели по трактирам, чайным, полпивным[49] и портерным в поисках Васьки. Авось, кому-нибудь из них повезет.

— Вы на вокзал? — спросил Крутилин у отца Вениамина, когда они вышли на Кирочную.

— Нет. В подворье Валаамского монастыря. Икона Рождественская велела мне не спешить. Потому что в ближайшие дни остальные лики сыщутся.

Отличился недавно принятый на службу из полицейского резерва надзиратель Шереметьев, которого из-за громкой фамилии величали в сыскном Князем. Он самолично задержал в трактире на Большой Московской пресловутого Ваську и доставил его в отделение. Преступник, как говорится, лыка не вязал, поэтому допрос отложили на утро. А вот обыск (у собутыльников мазурика Князь выяснил, где тот обитает) провели в тот же вечер.

Васька снимал угол на третьем этаже доходного дома в Кузнечном переулке. Его соседями по комнате были такие же забулдыги, как и он, по этой причине никого из них допросить не удалось. Зато под Васькиной периной сыщики нашли икону «Знамение» и аптекарский пузырек, на этикетке которого лиловыми чернилами были выведены три латинские буквы KCN[50].

С самого утра Ваську, сменяя друг друга, допрашивали Крутилин и Назарьев. Однако задержанный твердил одно и то же:

— Иконы не крал, Змеевского не знаю, яд не подкидывал.

— Так откуда он в пиве взялся?

— Про то нам неведомо.

На третьем круге Назарьев не выдержал. Сбив Ваську со стула ударом в челюсть, хорошенько намял ему ногами бока. Пришел в кабинет начальника довольный:

— Подписал протокол. Можно ехать к Змеевс­кому.

— Бил? — уточнил Иван Дмитриевич.

— Самую малость.

— Потому и подписал. Да вот беда, Васька-то наш невиновен.

— Как так?

— Расскажи ему, Арсений.

Яблочков, развалясь на стуле, дымил «гавану». Назарьев его сильно недолюбливал: во-первых — конкурент, во-вторых, больно уж Крутилин к нему благоволит.

— Я съездил сегодня к владельцу фортепьянной фабрики, на которой трудится Васька, — сообщил Арсений Иванович. — Так вот, оба дня, четвертое и пятое июня сего года, он трудился там с восьми утра до восьми вечера. И ограбить в ночь с четвертого на пятое церковь в Булатово никак не мог. Не мог он оказаться в Новгородской губернии и в те ночи, когда грабили другие церкви. Узнав от отца Вениамина об этих кражах, я заехал перед обратным поездом к исправнику в Боровичи, ознакомился с делами и выписал даты.

Назарьев скомкал протокол опроса Васьки.

— Э нет. Дай-ка сюда, — велел ему Крути-лин.

— Зачем?

— Хочу навестить Змеевского, попытаюсь дать ему шанс на чистосердечное признание. Ведь за незаконную скупку золота срок ему светит небольшой. Вдруг сдаст «охотника»?

— «Охотников». Их двое, — напомнил ему Яблочков.

Змеевский принял Крутилина в лавке, хотя для остальных посетителей она по-прежнему была закрыта:

— Начальник сыскной! Такая честь для меня, — напустил подобострастие ювелир. — Ожерелье желаете? Или колечко?

— Вот показания Василия Пурыгина, — Крутилин вытащил из кармана листок, — который утверждает, что продал вам украденные им ризы и привесы.

— Как, как вы сказали? Пурыгин? — делано переспросил Геркулан Сигизмундович.

— Пурыгин, Пурыгин, — подтвердил Крутилин.

— Не знаком с таким. Может, лучше, осмотрите витрины, Иван Дмитриевич? Готов сделать хорошую скидку. Скажем, сто, а то и двести процентов. Побалуйте свою Ангелину. Такая она красавица. Сие ожерелье ей точно подойдет, — Змеевский открыл одну из витрин ключом.

— Нет, спасибо.

— Но почему? Я слышал, вы разумный человек и умеете договариваться.

— Но не со святотатцами и убийцами полицейских.

— Новоселов не в штате. И пока жив. А если вдруг помрет, его семья не будет нуждаться, обещаю. Давайте поладим, Иван Дмитриевич.

— Поладим, если назовете имена «охотников»…

— Вы же вчера его задержали. И даже улики при обыске нашли.

Откуда он знает? Неужели у Змеевского в сыскном освед?

— За дурака меня держите? — усмехнулся Крутилин.

Геркулан Сигизмундович погрозил ему паль­цем:

— Это вы меня считаете дурачком. Ряженого ко мне подсылали. Неужели думали, не раскушу? Нет, Иван Дмитриевич, я человек умный. И потому «охотников» моих вы не сыщите. И меня с поличным не поймаете. Хотите, вступайте к нам в долю. Не хотите, скатертью дорога.

Крутилин схватил ювелира пальцами за кадык:

— Ты угрожал моему сыну. Думаешь, спущу?

— У меня в кармане револьвер. И мой палец сжимает курок, — сдавленным голосом сообщил Крутилину Змеевский. — Или отпускаете, или стреляю.

Крутилин выпустил наглеца, развернулся и вышел из лавки.

Вечером он заехал на подворье Валаамского монастыря.

— Жду вас с самого утра, — вместо приветствия сообщил ему отец Вениамин. — «Рожественская икона» еще вчера вечером сообщила, что «Знамение» нашли.

— Я думал, шутите, сказав, что икона с вами разговаривает, — признался Иван Дмитриевич, вынимая из мешка икону.

— А она не разговаривает. Мы с ней, словно прожившие долгую жизнь супруги, понимаем друг друга без слов. Я ведь в Булатово уже сорок третий год служу, — отец Вениамин поцеловал «Знамение». — Вот ты ко мне и вернулась.

— «Знамение» тоже с вами общается?

— Гораздо реже, чем «Рождество». А теперь, извините, мне пора на вечернюю службу. Встретимся уже после Нового года, дорогой Иван Дмитриевич. В уходящем году остальные украденные иконы вы не найдете.

И, благословив на прощание, священник ушел.

На Новый год Крутилин пригласил к себе чиновников сыскной. Самый пожилой из них — Василий Петров — явился с супругой, так что и Ангелине было с кем поболтать за праздничным столом. Основным на нем блюдом был традиционный для Васильева вечера[51] молочный поросенок. Сперва пили шампанское, потом водку. После полуночи мужчины устроили маскарад — бегали наверх, в сыскной гардероб и спускались каждый раз в новом обличии. Особенно хорош был Яблочков, он даже голос умел менять.

Разошлись под утро. Проснулись Крутилин с Ангелиной в пять пополудни.

— Ой! Надо срочно собираться.

— Куда? — спросил, зевая, Иван Дмитриевич.

— Ты опять забыл? Сегодня прощальное представление госпожи Лавровской.

— Снова «Горе от ума» придется смотреть? — ужаснулся Иван Дмитриевич.

— Это у тебя горе от ума. Госпожа Лавровская — певица!

— Так мы в кафе-шантан идем? — обрадовался Крутилин.

— Нет! В театр. На сей раз в Мариинский.

Когда Иван Дмитриевич с Ангелиной вылезли из саней, начальника сыскной окликнули:

— Ваше высокоблагородие!

Крутилин обернулся и увидел извозчика-афериста, только что высадившего своих клиентов. Не будь с ним Ангелины, послал бы его куда подальше. Но при даме пришлось ответить вежливо:

— Чего тебе?

— Нашел я вашего чиновника. В больничке он, без памяти лежит. Оказывается, в ту ночь, когда его возил, ему по башке чем-то вдарили… Спасибо, грамотные люди подсказали, где его искать. Они в газете прочли…

— Постой, постой. Так это ты Новоселова на Святки возил? Куда?

— Сперва извольте рассчитаться. Два с вас ­рубля.

Крутилин торопливо отсчитал мелочь.

— Посадил его на Староневском, высадил на Подольской. За господином в енотовой шубе чиновник ваш следил.

Иван Дмитриевич тут же вспомнил лавку Змеевского и вешалку, на которой висела подобная шуба.

— Господин тот в двухэтажный дом зашел. А мы мимо него до перекрестка Подольской с Малым Царскосельским проехали. Там ваш чиновник вылез и велел ждать его на Загородном.

— Дом указать сможешь?

Извозчик кивнул.

— Поехали…

— Никуда вы не поехали! — возмутилась Ангелина. — Дом не человек, за ночь не сбежит. Дай извозчику еще рубль, он тебя завтра с самого утра будет на Большой Морской караулить.

— Геля, ты не понимаешь, там опасные преступники.

— Как раз все отлично понимаю. И вот что скажу — в одиночку ты на них не пойдешь.

— У меня револьвер.

— У Новоселова тоже был револьвер… Помог он ему? Нет, Иван! Возьмешь завтра людей, окружишь дом и спокойно всех задержишь.

— Здесь в двух шагах Казанская часть, — не сдавался Крутилин, хотя умом понимал — Ангелина права. На улице хоть глаз выколи, если преступники скроются в темноте, он себе этого не простит.

— А что я скажу Тарусовым и Прыжовым?

— Они тоже придут в театр?

— Весь Петербург придет. Такое событие! Великая Лавровская покидает сцену. Сегодня последний шанс ее услышать. Поэтому мы с Тарусовыми и Прыжовыми абонировали ложу в бельэтаже.

Но Крутилину было не до Лавровской. Мыслями он был на Подольской.

— Гляди-ка, Нюша, будущие конкуренты, — толк­нул супругу доктор Прыжов.

Крутилин обернулся вслед за ней и увидел братьев Корытовых, которые вместе с женами и детьми пришли послушать оперную диву.

— Откуда их знаешь? — спросил у Прыжова Иван Дмитриевич.

— Так до Пасхи служили у нас…

В наследство от первого мужа Анне Прыжовой остался извозочный промысел. Новый муж помогал ей вести дела[52].

— А потом у Корытовых умер отец, и они наследство получили. Купили собственных лошадок. Теперь сами на себя трудятся и, по слухам, думают расширяться.

— Откуда они родом? — спросил Крутилин.

— Из-под Боровичей, — сообщила Нюша Прыжова.

Тут-то все в голове у Крутилина и связалось. Последним штрихом оказалась нитка розового жемчуга, украшавшая шею жены Козьмы Корытова.

— Мама, мама, — дернул за рукав княгиню Тарусову младший сын Володя. — Гляди, Никитка.

Когда Иван Дмитриевич жил с Прасковьей Матвеевной, мальчики часто играли. Но за прошедший год ни разу не виделись.

— И вправду, Никитушка, — удивилась княгиня Тарусова. — Иван Дмитриевич, неужели ваша бывшая оперу полюбила?

Крутилин был вынужден оторвать взгляд от Корытовых и перевести его на Прасковью Матвеевну, которая гордо вышагивала по фойе под ручку с Модестом Митричем. Рядом с ними обреченно семенил ножками Никитушка. Увидев отца, вприпрыжку бросился к нему:

— Папенька, папенька!

— А можно мы с Никитой в фойе поиграем, — спросил Володя у матери.

— Нет, уже пора места занимать, — отказала сыну Александра Ильинична.

— Но я же сказал, что оперу терпеть не могу.

— Мы не играть сюда пришли. А слушать госпожу Лавровскую.

— А если я не буду слушать, неужели она не станет петь?

Обнявшись с отцом, Никита подбежал к закадычному другу:

— Давай, когда в зале погаснет свет, попросимся в туалет, — предложил ему шепотом Володя. — И в зал не вернемся.

— Давай.

Заметив Ангелину, Прасковья Матвеевна застыла на месте. Впилась в ненавистную разлучницу злыми глазами и словно дырку в ней сверлила. Однако Ивану Дмитриевичу было не до взаимоотношений его дам.

— Я отлучусь на пару минут, — сказал он Ангелине и друзьям.

Его гнал сыщицкий азарт. Вычисленных преступников следовало задержать немедленно. В одиночку, конечно, не управиться. Но в двух кварталах отсюда Казанская часть. На извозчике — а их у Мариинки пруд пруди — он доберется туда через пару минут. Иван Дмитриевич даже одеваться не стал. Хоть на улице и холод, авось не замерзнет.

— Куда это Крутилин поскакал? — спросил у брата Демьян.

— Может, на горшок приспичило? — хохотнул Козьма.

— Ты видел, как он на нас пялился? Неспроста, ой, неспроста.

— Пусть пялится…

— А баба твоя как назло розовый жемчуг надела.

— И что?

— А то, что я за Крутилиным спущусь. Тревожно мне.

Модест Митрич чувствовал себя не в своей тарелке: Прасковья Матвеевна замерла и уставилась на Ангелину, а друзья Крутилина бесцеремонно разглядывали его самого. Он отвел от них глаза, увидел Корытовых и невольно улыбнулся. Когда-то и он был такой же нелакированной деревенщиной, впервые попавшей в театр. Все ему тогда было в диковинку. А соседство с важными господами — чиновниками с орденами на шее, разодетыми, словно попугаи, гвардейскими офицерами, дамами в соболях и бриллиантах — пугало и опьяняло одновременно. Прошли годы, он давно обвыкся и в театре чувствовал себя как рыба в воде. А сегодня ради Прасковьи даже на ложу раскошелился. Пусть сбоку, пусть в третьем ярусе. Когда-нибудь и эти люди — двое мужчин с женами и шестеро их детишек — станут в Мариинке такими же завсегдатаями, как и он.

Раздался первый звонок.

— Что встал, как столб соляной? Пошли в твою ложу, раз приперлись, — велела ему Прасковья Матвеевна.

К удивлению Модеста Митрича, приглянувшаяся ему крестьянская семья на четвертый ярус подниматься не стала, а вместе с ними свернула на третий и зашла в ложу, соседнюю с той, что он снял.

Демьян из окон театра увидел, как Крутилин садится в сани. Дав ему отъехать, попытался выйти из театра, но его остановил городовой:

— Нельзя. Начальник сыскной приказал никого не выпускать до его приезда.

— Я сам из сыскной, — Демьян вытащил удостоверение, которое забрал у Новоселова. — Не знаешь, куда шеф направился?

— В нашу часть. В театре преступники, которые вашего товарища убить пытались. Так что, друг, раз ты здесь, помогай. Мне одному не справиться, ежели бандиты решат сбежать.

— Я сейчас, через пару минут вернусь. Только жену предупрежу…

Как только в зале погас свет, Володя стал проситься в уборную.

— Хорошо, иди, но учти — останешься без ужина, — сказала ему мать.

— Почему?

— Думаешь, ты самый хитрый? Думаешь, я такой, как ты, не была? Слушай лучше пение.

Лавровская и впрямь пела замечательно. Только Володе было не до нее. Он пытался решить сложнейший вопрос, что лучше: обмануть приятеля или остаться без ужина. Поесть он любил, потому в итоге выбрал первый вариант.

Демьян вошел в ложу, сел рядом с братом.

— Пора тикать. Крутилин нас открыл.

— Быть того не может.

— У нас несколько минут. Скоро подъедут городовые из Казанской части. Пойдем.

— А жены, дети?

— Не боись. С нашими деньгами еще лучше заведем.

— Я Нинку люблю…

— Хорошо, выпишем тебе Нинку, когда личины переменим. Пошли.

— Папенька, папенька, — Никитушка решил апеллировать к Модесту Митричу, потому что отказов от него еще не получал. А ежели его папенькой обозвать, он вообще таял. — Хочу ­пи-пи.

Верейкин сразу поднялся.

— Куда? — спросила спросонья Прасковья Матвеевна.

Контральто Лавровской упорно загоняло ее в сон.

— Мальчик хочет в отхожее.

Они столкнулись в кругообразном коридоре.

— Гляди-ка, сынок Крутилина, — показал пальцем на Никитушку Козьма. — Помнишь, на шею ему бросился?

— Берем мальца с собой, — с ходу решил Демьян. — Если Крутилин уже прибыл, без его сынка не прорвемся.

Модест Митрич попытался оказать сопротивление, но получив от Козьмы удар в живот, согнулся и упал.

Когда Корытовы свернули на лестницу, Верейкин с большим трудом поднялся. Держась за стенку, дошел до ложи, которую абонировали Корытовы. Остановившись, пару раз глубоко вздохнул, чтобы прийти в себя, потом открыл дверь. Возле входа копошились две самые младшие их дочки, с виду по пять или шесть лет. Видимо, контральто Лавровской их тоже не заинтересовало, и матери разрешили им тихонько поиграть. Схватив девочек под мышки, Верейкин выскочил из ложи.

Спустившись вниз, у дверей из театра Корытовы увидели Крутилина с городовыми, которых отрядил пристав 1-го участка Казанской части. Заметив преступников, полицейские вытащили револьверы и направили на них. В ответ Козьма Корытов продемонстрировал свое, вернее, украденное у Новоселова, оружие.

— Башку ему прострелю, — пообещал он, наводя ствол на Никитушку.

Преступники спустились вниз.

— Иван Дмитриевич, дозвольте-ка пройти, — улыбнулся Крутилину Демьян.

Начальник сыскной от ужаса зажмурил глаза. Эх, права была Геля. Утро вечера мудреней. Не надо было впопыхах пытаться задержать грабителей. Ничего в них святого. Ребенка готовы убить. Его ребенка.

— Папенька, папенька, — крик Никитушки вернул Крутилина к действительности.

— Отпусти сына, — прохрипел он.

— Отпустим, но потом! Сейчас мы выйдем и ­уедем. А преследовать нас ты не станешь. И тогда сына твоего оставим на одной из почтовых станций. Попросим, чтоб тебе оттуда телеграфировали, — диктовал свои условия Демьян.

— Опустить оружие, — скомандовал городовым Крутилин.

И тут откуда-то сверху раздался крик Верейкина — он поднял за косы дочек Корытовых и опустил их в проем лестницы:

— Отпустите Никиту, или скину их вниз.

Козьма отвел револьвер от Никиты, чтобы нацелиться на Верейкина. Этой секунды Крутилину хватило, чтобы сразить его наповал.

Демьяна доставили в Казанскую часть. Иван Дмитриевич приехал следом. Его трясло, и вовсе не от холода. Душа в пятки ушла, когда увидел наведенный на Никитушку револьвер. Пристав 1-го участка предложил водки, Крутилин с благодарностью кивнул. После третьей рюмки дрожь прошла, лицо порозовело:

— Пойдемте-ка допрашивать вместе, — предложил он приставу. — В одиночку боюсь. Могу сорваться.

— Понимаю, Иван Дмитриевич. Не дай бог никому оказаться на вашем месте.

Учуяв от полицейских пары алкоголя, Демьян попросил налить и ему:

— Брата потерял. Помянуть надо. Всю жизнь вместе провели. Его Бог силушкой наделил, а меня умом. Вот и дополняли друг друга.

Пристав вопросительно посмотрел на начальника сыскной. Крутилин кивнул — пусть выпьет, ежели просит.

После выпитого стакана Демьян стал рассказывать:

— Землю помещик выделил общине самую никудышную. Наша семья прокормиться с надела не могла. Потому мы с братом и уехали в Питер. Много занятий перепробовали: и на фабрике спину гнули, и в строительной артели, и на Калашниковой бирже крючниками. Потом нанялись извозчиками. Тоже не сахар, большая часть заработанного уходила хозяину кобылы и ей на прокорм. Еле-еле сводили концы с концами. Однажды у Николаевского вокзала ко мне подошел знакомый лихач с предложением:

— Не хочешь за меня в участке отсидеть? Подрался я пару дней назад, помощник пристава составил протокол. Сегодня повестка пришла к мировому судье. Недельку-другую точно присудят. Это ж сколько денег я не заработаю! Давай-ка я за тебя буду хозяину выручку отдавать, а тебе по пять рублей за каждый день отсидки заплачу. Тебе и делать ничего не надо, только именем моим у судьи назваться.

Предложение было щедрым, конечно, я согласился. И мировой судья за пять минут приговорил меня к двухнедельной отсидке. Получив на руки решение, я отправился в Съезжий дом. Там в камере обнаружил земляка, Лешку Кадина. Мы с ним сразу сдружились. Он рассказал, что промышляет воровством в банях. Похищенную одежду старьевщикам сдает, деньги само собой присваивает, а вот драгоценности продает знакомому ювелиру.

— На рыжевье[53] нашего брата и ловят, — объяснил он. — Перемыть[54] его сложно, барыги берут задешево, а ежели сам сдашь в ломбард — точно схлопнут. Фраера[55] и сами по ломбардам рыщут, и зухеры[56] в них часто наведываются. Потому я с ювелиром знакомство и свел. Сдаю ему ценности, золото он переплавляет, а камушки в другие изделия вставляет. И ему хорошо, и мне.

Этот разговор и натолкнул меня на мысль. Ведь почти в каждой церкви имеются иконы с обвесами. А охраны, особенно в селах, в храмах нет. Грех, конечно, церкви грабить. И грех большой. Но ежели не грешить, решил я, всю жизнь придется с хлеба на воду перебиваться. Козьма меня поддержал. Первую церковь мы после Пасхи обнесли.

— Где? — уточнил Крутилин.

— Неподалеку от Питера, станция Любань. По чугунке туда приехали, пошатались до темноты, в полночь забрались в храм, в четыре утра сели на обратный поезд. Прямо с вокзала пошел я к Змеевскому. Сказал, что от Лешки и такую же надобность имею. Он кивнул. Я развернул узелок с добычей. Геркулан аж присвистнул:

— Я-то думал, как у Лешки, парочка колец. А здесь добыча так добыча.

Назвал мне цену. Я для солидности поторговался. В общем, купили мы с братом за вырученные деньги по хорошей лошадке, к коляскам стали присматриваться, а тут вдруг известие из дома, батя помирает. Купили вместо колясок телегу, запрягли кобылок и покатили. Успели в живых отца застать. Потом похороны. Мамка стала уговаривать в деревню вернуться. Но мы с Кузьмой, конечно, отказались. Предложили ей к нам переехать, мамка согласилась. Но поставила условие — после сороковин. Одну ее в деревне оставить не решились. А чтобы время зря не терять, решили покамест по тамошним церквам пошерстить. В четырех прошло как по маслу, а в Булатово сторож внутри оказался. Свистеть начал. Козьма огрел его кастетом. Всегда его с собой носил — клиент ведь разный садится…

— Тикать надо, — сказал я брату.

— Зачем? Сторож очнется не скоро.

— А вдруг свист кто-то слышал?

В общем, не стали мы в Булатово иконы потрошить. Просто выломали их из иконостаса и с собой забрали. Вернулись в Питер, сдали добычу Змеевскому. И коляски купили, и сани, и два дома на Семенцах рядом друг с дружкой с единым двором — у меня фасад на Подольской, у Козьмы — на Серпуховской. Коров завели, кур, коз, поросят. Все как у людей. Но мы-то с Козьмой о собственном промысле мечтали. Чтоб не самим на кого-то горбатиться, а наоборот. А деньги-то закончились. И добыть их было никак — Геркулан заявил, что нужен ему перерыв, де, надо уже украденное переплавить, изделия изготовить и распродать.

— Тогда, — сказал я ему, — продай иконы.

Знал, что цены они немереной. Эх, надо было их разрубить и в печке сжечь.

Вечером после Рождества приехал к нам Геркулан Сигизмундович. Мол, еще одного покупателя нашел. И тот готов забрать сразу все доски. Я, прежде чем в подпол лезть, выглянул в окно. И увидел Новоселова. А что ему в праздничный день в Семенцах делать? Наверняка кого-то выслеживает. Не нас ли? Решили проверить. Велел Геркулану из дома моего выйти, и, сделав по улицам круг, зайти к Козьме. Стали наблюдать, и худшие опасения подтвердились — Серега потопал за ювелиром. Козьма тут же бросился вслед за ними. И буквально втолкнул Новоселова к себе в дом. Серега, увидев нас с ювелиром, тут же достал револьвер, взвел курок. Хорошо, что у Козьмы кастет. Огрел он им Новоселова со всей силы.

Геркулан описал нам «покупателя». Я узнал Яблочкова. К Змеевскому тот пришел с рекомендательным письмом от купца Верейкина, которому ювелир продал первую икону. Козьма предложил Верейкина убить, чтобы показания он на Геркулана не дал. Но Змеевский заявил, что душа у купца хлипкая и что он без труда его запугает. На том и порешили. Мы с Козьмой запрягли сани — я отвез домой Геркулана, а брат избавился от Новоселова. Добивать его не стали, все-таки приятель. Решили, что сам замерзнет…

— Расскажи про пиво, — велел Крутилин.

— Когда Серегу нашли живым, мы с Козьмой испугались, что в сознание придет. У знакомого аптекаря я купил сильный яд — наврал ему, что осы в сарае завелись. Хотел воду отравить, которой Евдокия будет Серегу поить, но на мою удачу явился фабричный с пивом. Мы с Евдокией вслед за ним из дома вышли, и я велел Козьме, который ожидал нас, ехать за фабричным и выяснить, где тот обитает. В больнице, когда я откупоривал пиво, бросил в бутылку яд. Но тут вошел доктор и поить им Серегу запретил. Голомысов с Матузовым протянули руки за бутылкой. Зла им я не желал. Поэтому сделал вид, что хлебнул и упал. А Козьма тем временем забрался к фабричному в дом, подкинул остатки яда и одну из икон.

Крутилин пришел домой во втором часу ночи. Ангелина еще не ложилась, ждала. Котолизатор тоже не спал. Сразу деловито прыгнул к Ивану Дмитриевичу на руки и потребовал ласки.

— А мы с Прасковьею сдружились, — сообщила Ангелина.

— Не может быть.

— Когда Корытова увезли, с Верейкиным случился сердечный приступ. Пришлось мне самой Никитушку к Прасковье в ложу отводить.

— А разве представление не прервали?

— Нет. Музыка играла так громко, что выстрел в зале никто не услышал. А к антракту труп уже увезли. Я все рассказала Прасковье: и про Верейкина, и про тебя. Она обняла меня и пригласила в гости.

— А Никитушка?

— Его позвали к себе на ночь Тарусовы. Он так обрадовался, что сразу забыл страшного дядьку и его револьвер.

После совещания с агентами Крутилин отправился на подворье Валаамского мона­стыря.

— Теперь можно домой ехать, — сказал отец Вениамин, принимая иконы. — Хотя нет. Чуть не забыл. «Рождественская» велела в больницу заехать. Хочет лично поблагодарить вашего агента.

— А к жизни она его вернуть не хочет? — спросил Иван Дмитриевич.

— Про то доподлинно не знаю. Но все может быть…

— Благодаря энергическим действиям начальника сыскной полиции вчера в Мариинском театре был задержан крестьянин Демьян Корытов, совершивший кражу пяти икон в церкви Рождества, что в селе Булатово Новгородской губернии. Его сообщник оказал сопротивление и был Крутилиным застрелен, — докладывал императору обер-полицмейстер. — Ходатайствую перед вашим величеством о награждении Ивана Дмитриевича орденом…

— Да не нужен ему твой орден, — махнул рукой Александр Второй.

— А что ему нужно, ваше величество? — уточнил удивленный Треплов.

— Повторно вступить в брак.

— Но это невозможно.

— Для императора нет ничего невозможного, — повторил самодержец вчерашние слова Кати Долгорукой. — Передай Крутилину, что дозволяю.

Через неделю после посещения больницы отцом Вениамином Новоселов пришел в себя. А на масличной неделе вернулся в сыскное. После Пасхи один из надзирателей перевелся приставом в Псковскую губернию и Новоселова приняли в штат на его место.

После оглушительного успеха в Новый год госпожа Лавровская объявила, что в текущем сезоне даст дополнительно двадцать прощальных выступлений.