Учитель моей дочери

Глава 2

Игра-фантазия, в которую я заигралась, не дает мне покоя и особенно сильно дурманит при пересечении порога школы. В моей искусственной реальности есть он — красивый образованный, хорошо сложенный шатен с невероятно глубокими серыми глазами и чуть удлиненными волосами, и я — женщина, которую он хочет. По крайней мере, мне нравится так думать.

И делает он это не за какие-то там сверхпотрясающие качества. А потому, что я — это я, со своими обычными губами, среднестатистическими ногами, обыкновенными глазами и неплохими волосами. Вот такая, какая есть. Увидел и обалдел, потеряв покой и сон. Это я шучу, конечно, но на самом деле мне приятно ощущать себя особенной.

Но жизнь гораздо сложнее, чем просто ткнуть в толпу мужчин, выбрав кого-то для осуществления своих тайных желаний. Есть столько разных "но". Поэтому учитель навсегда останется всего лишь взглядами и трепетом, призванным повышать мою самооценку и позволять чувствовать себя по-прежнему молодой и красивой женщиной.

Вот так просто. Маленький сексуальный секрет, сродни глотку шампанского перед важным собеседованием: шахнула и пошла, осмелевшая и элегантно покачивающая бедрами.

Сегодня в школу я иду уже в третий раз. Утром заводила дочку, потом забирала, а сейчас спешу на первое в жизни родительское собрание. Оно поздно по времени, уже почти стемнело, видимо, такое время выбрано для того, чтобы смогли прийти все родители.

На мне кожаная куртка и облегающее фигуру вишневое трикотажное платье. Сто лет его не надевала, а сегодня захотелось. Настроение отличное: волосы развеваются, на лице загадочная улыбка. В зеркале холла замечаю, как горят глаза и блестят волосы. Как же мало нужно женщине: всего лишь почувствовать себя желанной — и вуаля, как будто после нескольких омолаживающих процедур в спа-салоне.

Записываюсь у вахтерши, оставляю паспортные данные и поднимаюсь на третий этаж в кабинет три восемь. Здесь уже собрались другие родители.

Классный руководитель говорит много, нудно и долго, я успеваю заскучать. За окном совсем темнеет.

И когда нас наконец-то отпускают домой, я немного задерживаюсь, общаясь с двумя последними мамочками. Уставшие женщины никак не могут разобраться, кто же из них будет председателем родительского комитета. А мне всё равно хорошо. Отчего-то настроение просто отличное. И вот, когда приходит время покинуть кабинет, мы обнаруживаем, что свет в школе есть в нашем кабинете и всё… Темно как в поле ночью, будто мрак самой преисподней опустился на школу. Эта ситуация должна вызывать раздражение, но почему-то видится комичной.

Уверена, свет есть в холле, нужно лишь доползти до него, спустившись по лестнице. Я включаю телефон и, слегка замешкавшись, отстаю от двух спорящих мамаш. Меня забавляет этот режим экономии, из-за которого я вот-вот сломаю себе ноги. Ощущения усиливаются запахом свежей краски и специфическими ароматами школы, присущими только таким зданиям.

Ползу на ощупь, и где-то в середине моего непростого пути сильная рука, похоже мужская, перехватывает моё запястье и тянет в смежное с коридором помещение. Я застываю на месте, но по инерции перебираю ногами, ощущая ледяной страх и подступающую тошноту. Словно в кошмаре, конечности отказываются повиноваться телу. Ужас сжимает сердце. Не знаю, чего ждать, и волна ледяной паники окатывает от макушки до пят.

Лопатки касаются стены. Мы больше не в коридоре. Видны силуэты школьных парт и доска с забытой на ней указкой. Первая реакция: ужас и беспомощность. Нужно громко кричать, орать что есть мочи, но все звуки пропадают, ощущение опасности исчезает, будто его и не было, потому что между мной и угрозой мелькает полоска света уличных фонарей в окне, и я вижу серые глаза.

Мужской парфюм, знакомое чувство опьянения, необъяснимое покалывание от его присутствия. Шоколад, табак, цитрусовые, кофе. Учитель курит? Меня распирает от смеси необъяснимого желания и неописуемой злости на саму себя, на обстоятельства, на него. Но как же хочется секса! Грешно, постыдно, бессовестно, как если бы я вдруг призналась во всеуслышание, что в ванной люблю не только мыться, но и шалить.

Щёки горят алым заревом, мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы выдавить «нет». Внутри полыхает пожар, сердце колотится о рёбра. Меня накрывает странное ощущение, будто я влюблена в учителя. Вот так, без какой-либо логики, мотивации и причины. В незнакомого, но такого близкого. Но это невозможно, как увидеть чужой сон или передать другому свои воспоминания.

Внизу живота до одури тянет, но я же человек, а не животное. В этот момент я искренне пугаюсь за свой рассудок. Об этом ли должна думать женщина, на которую напали?

Бью его по лицу. Резко, с остервенением, но больше борюсь с собой, чем с ним. Потому что мне горячо от его крепких ладоней на моей талии. Пальцы такие сильные. А мужское, прижимающее меня, словно бабочку иглой, к стене, тело вызывает только одно желание — подчиниться. Но моральные принципы, вбитые с детства правила и сама жизнь тормозят эти порывы.

— Нет! — Давлю я на его плечи, царапая лицо, пытаясь вырваться, но вместо свободы получаю поцелуй.

Две-три секунды испытываю шок. В том, как он сжимает меня, безусловно есть неприкрытая похоть. Но поцелуй… Зачем это слияние душ, если решил воспользоваться телом? У него сухие, требовательные губы, и они подходят к его властному голосу. Категоричный, ставящий ультиматум, горячий, сексуальный и в то же время невероятно восхитительный, как переслащëнный крем, для верности щедро приправленный взбитыми сливками.

Меня ноги не держат, если он отпустит, я безвольным мешком упаду на пол.

Безумный поцелуй с языком, настолько глубокий и жадный, что я не могу вдохнуть, малодушно присасываясь к его губам, лаская в ответ. Его сильные руки прекрасно знают, где хотят оказаться, и сжимают, мнут, шарят по телу.

И хочу, и не могу. Кусаю его губы и бью кулаками в грудь. Ещё одно движение ладонями и, будто опомнившись, учитель отпускает. Почему сейчас? Не знаю.

Мне тут же становится холодно. Удивительно, но я все ещё в вертикальном положении. Пошатываясь на каблуках и хватаясь за качающиеся парты, я на ощупь нахожу выход. А дальше — бегу.

Подворачивая ноги, хватаясь за перила. Больше никогда сюда не приду, забуду как жуткое видение, кошмарный сон… Как любимые трюфели, тягучую карамель, миндаль, посыпанный шоколадом, которые ни в коем случае нельзя есть, если ты сидишь на диете.

Все последующие дни дочку в школу я завожу, забежав в холл на тридцать секунд. И, быстро сорвав с неё верхнюю одежду, отправляю в класс, стараясь не оглядываться по сторонам. Опустив голову и с интересом рассматривая бетонный пол. К чёрту, буду делать вид, что мне всё это приснилось. Заигралась. Напридумывала небылиц и сама же в них поверила.

Теперь только спортивный костюм, кеды и небрежный хвостик. Никакой помады и каблуков, никаких учителей и флирта с неизвестными.

Сволочная память подбрасывает то одно воспоминание, то другое: запретный мужской запах, непривычная, ранее неизведанная твердость чужих рук, настойчивость безымянных губ и пальцев. Скользящий у меня во рту язык незнакомца, наполняющий своим вкусом, пьянящий до потери сознания. Сшибающий с ног острыми чувствами, какие бывают только в юности.

Всё видится так, будто случилось только что. Это дико возмущает и возбуждает одновременно. Учитель схватил меня, словно я просила об этом. Как если бы умоляла, изнывая от желания. Дала прочесть свои пошлые мысли. Позволила ворваться в самую глубину.

Хотя... Всё же просила. Взглядом, выражением лица... Смотрела на него одуревшей от влечения дикой течной кошкой. Вот и получила. В следующий раз подумаю, прежде чем давать повод мужчине.

Так проходит один день, второй, третий. Ничего не происходит. Никто не пытается выяснить со мной отношения, вызвать на разговор или объясниться, и постепенно боевой настрой сменяется тоскливым любопытством.

Меня захлëстывает волной дикой неуверенности в себе. А что если тот поцелуй оказался ему не по вкусу? Или вовсе был неприятен? Вдруг у меня пахло изо рта, и мои губы на ощупь оказались слишком слюнявыми?

Помнится в университете, когда мне едва исполнилось семнадцать, на посвящении меня поцеловал понравившийся парень. Это было ужасно. Его губы напоминали елозящие по моему рту влажные салфетки.

Что если учителю тоже не понравилось со мной? Усмехнувшись, качаю головой. И поэтому он не ходит на работу? Глупость какая-то. Может, он заболел, попал под машину, уволился, в конце концов. На секунду становится страшно. А что если и вправду написал заявление? И где теперь его искать? Да зачем мне, на хрен, его искать-то?

Я даже имени его не знаю. Могу узнать, но не хочу и не буду.

В очередной раз провожая дочку в коридор, ведущий к классам, я воровато озираюсь. Но его нигде нет. И это замечательно. Просто отлично.

Из-за сцены в классе я до сих пор сгораю со стыда. И безусловно покроюсь пятнами, если снова встречусь с ним глазами. Я ведь целовала его в ответ!? Целовала! Била, царапалась и ласкала губами, словно потаскуха, на которой клеймо негде ставить.

Очень стыдно.

А если мы столкнëмся в холле, мне нужно с ним здороваться? Мотнув головой, закрываю глаза. Безумие. Мы ведь незнакомы. Кто приветствует посторонних людей? Вон физрук в синей кепке проходит мимо меня каждый день сотню раз, и меня совсем не волнует, кто из нас должен здороваться первым.

А тут какая-то дикая неловкость. Ведь по правилам приличия родители с учителями всегда здороваются первыми. И в этом случае половые признаки значения не имеют. А как же быть с учителями, едва не поимевшими тебя прямо в классе?

Складывая спортивную форму дочери в мешок и подавая ей, я слышу разговор гардеробщицы и вахтерши, обсуждающих отсутствие некоторых педагогов.

— Так работать опять некому. Половина на курсах.

— Ага, а вторая — болеет.

Не знаю почему, но для себя я решаю, что и его отправили повышать квалификацию. И это меня отчего-то очень сильно успокаивает. В конце концов, пройдёт время, всё уляжется и успокоится, и мы оба забудем это недоразумение. Ну бывает же такое, что два человека как-то не так друг друга поняли.

Но чем больше проходит времени, тем чаще я оглядываюсь, выискивая серый брючный костюм. Как будто… скучаю. Как можно скучать по тому, кого даже не знаешь?

Бред сумасшедшего.

Я просто странным образом тоскую по тем ощущениям, когда мы смотрели друг на друга. По остроте, которую получила, окунувшись в эту порочность. А теперь её нет... И я как будто немножечко хандрю.

Так проходит две недели и мой спортивный костюм летит обратно в шкаф, а вместе с ним и резинка для небрежного хвоста, потому что я непроизвольно начинаю ждать ЕГО. Причëсываться, красить губы, снова надевать узкие джинсы и тонкие рубашки, юбки, платья и блузки вместо безразмерных спортивных кофт.

И в один из последующих понедельников это случается.

Я чувствую его спиной, как будто кто-то провел тонким перышком по позвоночнику. Слышу знакомый голос, и хочется зажмуриться от удовольствия.

Резко оборачиваюсь и так сильно нервничаю, будто снова сдаю экзамен по вождению. Но учитель не смотрит и просто проходит мимо. Спешит по своим делам, даже ни разу не взглянув в мою сторону.

Мне становится неприятно и досадно. Разброд в душе достигает размеров Марианской впадины. В конце концов, всё это к лучшему. Как бы я смотрела ему в глаза?

Нужно хоть на мгновение включить голову. А что если он будет вести уроки моей дочери? Это же станет тёмным пятном, которое невозможно будет смыть. Позор увеличится до ширины озера Байкал.

Гул ученических голосов перекрывает трель звонка. А я всё продолжаю торчать в холле, медленно собирая вещи, ни капли не торопясь покинуть здание школы. Не спеша заношу куртку дочери в гардероб. Подгоняю саму себя. Уговариваю. Нужно пойти домой и заняться наконец-то делом. В конце концов, я уже выгляжу как полная идиотка, тем более он не был все эти недели в школе, а, вернувшись, сразу же обнаружил меня в холле. Надо уйти как можно скорее.

Закинув свой маленький женский рюкзачок на плечи, я разворачиваюсь и иду между колоннами, бросив последний взгляд на лестницу.

И в этот момент от неожиданности уровень адреналина в моей крови подскакивает до небес, оказываясь слишком высоким. Пульс зашкаливает, и мой бедный мозг не поспевает за происходящим.

Детей на ступенях нет, зато тот самый учитель спускается в компании своей коллеги. За то время, что наблюдаю за ним, я ни разу не видела его настолько… увлеченным. Он пристраивается к молодой учительнице и как будто что-то выпытывает, улыбаясь, расспрашивая, заглядывая ей в лицо. И абсолютно точно не обращая на меня никакого внимания.

Она молода — младше меня, красива, и её юбка едва прикрывает пышные бедра. Она, что называется, кровь с молоком и, если бы я была мужчиной, наверное, тоже обратила бы на неё внимание.

Мне становится нехорошо. И я стремглав несусь на улицу, желая как можно скорее покинуть здание.

Какая же я дура. С чего я вдруг взяла, что он так смотрит только на меня? Придумала себе сказку про свою необыкновенность и вписалась в неё как четырнадцатилетняя гонимая гормонами дурочка. Он может уже полшколы учителей перетрахал и ещё столько же чужих мамаш.

Только почему, пока я несусь через ворох опавших жёлтых листьев, мне так неприятно об этом думать? И отчего я так быстро бегу, а не иду спокойно? Ведь ничего же не произошло. Он мне никто, я ему никто. Попробовал — не дала, пошёл дальше.

Швырнув на пол рюкзак, я со злостью скидываю обувь. Ну и пошел он в жопу. Ничего в нём особенного нет. Слава богу, мне удалось вырваться после собрания.

Плюнув на все эти глупости, начинаю ожесточеннно работать. Делаю несколько дел одновременно, черчу как обезумевшая. Перелопачиваю огромный кусок работы, горжусь собой, пью кофе с шоколадкой.

Снаружи всё хорошо и прекрасно, но внутри не так, прямо совсем не так.

Забирая дочь после уроков, я стараюсь не смотреть на лестницу, но не получается. И тогда, будто нарочно, он снова спускается с ней. В очередной раз не заметив меня и не взглянув в глаза, как делал это раньше.

Внутри всё предательски сжимается. Как эта мысль не пришла мне в голову раньше? Он так прямо и открыто смотрел на меня, потому что он отвратительный ходок. Кобелина проклятый.

Вот же дура.

Хорошо, что не повелась. Шикарно, что вовремя остановилась. Чудесно, что не пополнила ряды бесплатных вагин в его списке.

Как же классно, когда в правильный момент выходишь из розового тумана и спускаешься на землю.

— Пошли, милая. — Беру дочку за руку и выхожу на улицу с гордо поднятой головой.

Вдыхаю воздух полной грудью. Как же замечательно, когда всё в жизни хорошо. Стабильно, правильно и как надо. Как же здорово, когда за секунду до падения в грязь умудряешься устоять на ногах. Он мог меня трахнуть и тогда его сюсюканья с другой училкой растерзали бы внутренности похлеще диких голодных собак. Но мне повезло, я своевременно увернулась от летящего мне в лицо камня. Я молодец! Надо радоваться.

Только почему моё дыхание сейчас сбито, как от подъёма по бесконечной лестнице? Отчего так холодно, если на улице теплый, золотой октябрь? Почему отчаянно хочется с кем-то поделиться и в криках рассказать, какой мудак этот незнакомый учитель? И что это такое в груди жжётся и странно горит? И даже самой себе страшно признаться…. Потому что это самая настоящая ревность. Жгучая, ничем не оправданная ревность, скручивающая и сжигающая меня изнутри.