Учитель моей дочери

Глава 9

— Состав числа пять? — спрашиваю у Маргаритки, улыбаясь ей.

— Один и четыре, два и три, — от зубов тарабанит малышка.

Обожаю смотреть, как она, сидя за кухонным столом, старательно выводит крючки и буквы. Учёба ей даётся легко, и дочурке очень нравится ходить в школу. По закону в первом классе домашнего задания быть не должно, но учительница для закрепления пройденного всё равно пишет нам несколько пунктов с чтением, письмом и примерами по математике. Однако рабочего места у Маргаритки по-прежнему нет. Неоднократно говорила об этом мужу. Нужно организовать ей нормальные стол, стул и лампу для того, чтобы выполнять уроки. Дальше ведь будет сложнее, но он лишь отмахнулся, сказав, что всё детство лепил уроки на кухне и нечего привыкать к особому комфорту. «Мы не из богачей. И должны быть благодарны судьбе, что есть хлеб и даже масло, чтобы намазать на булку!» Отличный подход, учитывая, какую сумму я обычно плачу за свет и интернет в конце месяца.

Дочурка выполняет домашнее задание, выданное на выходные, а я мою посуду, тщательно намыливая грязную кастрюлю. Взглянув на ту гору, которую ещё надо протереть мочалкой, мне становится грустно. Ваня, как обычно, за компьютером. Правда, сегодня он целых полчаса посвятил своей дочери, чем очень меня удивил, а Маргаритка так сильно радовалась, что я не могла не любоваться её улыбающейся мордашкой.

Когда она счастлива, и мне хорошо. Она очень любит папу. И она для меня самое главное в жизни. Сегодня суббота, и нам не надо в школу, как и завтра. Я помогаю ей читать: она подносит букварь к мойке, и вместе мы произносим слова по слогам. Громко, смеясь, поддразнивая друг друга. Вода шумит, я гремлю кастрюлями и тарелками.

— Оглохли, что ли? — Сует мне в лицо трубку возникший из ниоткуда муж. — Ору уже полчаса. К телефону тебя, мужик какой-то. Может, сосед снизу: моетесь вечно так, что воды на полу по щиколотку. Затопили, наверное.

Я не хочу брать трубку мокрыми руками, а Ваня не может ждать и, психанув, оставляет её на столе.

— Может, тогда ты с ним по-мужски поговоришь? — говорю ему в спину.

— Тебя просит. — Уходит муж, отмахнувшись.

Я вытираю ладони о полотенце и, улыбнувшись дочери, подношу трубку к уху.

— Слушаю.

— Привет.

И внутри всё обрывается. Он звонит нам домой, он снова врывается в моё личное пространство слишком близко. Услышав знакомый хриплый голос, я пугаюсь, отвернувшись к холодильнику.

Маргаритка выбегает из комнаты, бросив уроки. Так бывает всегда, как только я отвлекаюсь.

— Ты с ума сошёл, звонить сюда? — шепчу я едва слышно.

— Хотел убедиться, что муж действительно существует.

Странное ощущение. С одной стороны, ужас и отвращение от того, что грешная фантазия опять встретилась с реальностью, а с другой… Мучительная, вкусная дрожь от того, что он снова проявляет ко мне интерес. Нашёл домашний телефон и звонит. Запретное пугает и будоражит, выкручивая жилы. Неправильно и абсолютно точно не должно повториться. Может узнать Маргарита. Может услышать Ваня.

— Вы ошиблись номером, — говорю громко и чётко.

— Хочу тебя увидеть. Сегодня. Прямо сейчас.

Его настойчивость возбуждает. Кожа вспыхивает, сама собой становясь остро чувствительной. От мысли, что прямо сейчас я снова могла бы встретиться со “своим” учителем, поцеловать, прижаться, заняться с ним сексом, сквозь тело проходит нечто сладкое и томительное. Непроизвольно потираю шею. И выгибаю спину, меняя позу.

— Это невозможно.

— Давай я приду прямо сейчас. Я соскучился.

Испугавшись, оглядываюсь на дверь. А вдруг и вправду явится? От него можно ожидать чего угодно.

— Прекрати! Не надо больше приходить ко мне домой. Никогда.

Он смеётся.

— Ольга Вячеславовна, да вы лицемерка, прикрываете свою страстную натуру притворной добродетелью.

— Я действительно не хочу, — выдыхаю, — чтобы ты сюда приходил.

— А твой муж знает, какой ты бываешь, ммм, несдержанной в постели? Для него ты тоже такая?

— Хватит на меня давить, — нервничаю, бесконечно оборачиваясь на дверь.

— А я-то думал, тебя заводит моя настойчивость.

— Я вешаю трубку, Алексей. Всё, что начинается с такой страсти, заканчивается очень плохо.

Я почти вижу, как он ухмыляется.

— И часто с тобой случалась подобная страсть, Оль? — хрипло выдыхает он, пуская по телу очередной табун пьяных мурашек.

Со мной вообще никогда такого не было, и я абсолютно точно понятия не имела, что так бывает.

Он расценивает моё молчание по-своему.

— Если ни разу обо мне не думала, трубку повешу я, и больше мы не увидимся. Я не сумасшедший, Оль. Просто не хочу, чтобы это заканчивалось.

Он держит паузу, а потом добавляет:

— То, что между нами, — нереально...

— Глупо, — перебиваю его, огрызнувшись.

— Горячо… Придёшь ко мне? Я хочу тебя. Ну же.

Сердце замирает, потому что я затягиваю с ответом и учитель вдруг вешает трубку. Сам! Первый!

Прерывистые гудки оглушают меня, они как набат бьют по голове чёткими, отрывистыми ударами. Это же хорошо, если между нами — всё? А если между нами и вправду всё?

Я тут же задыхаюсь, будто попала в безвоздушное пространство, в вакуум, где выкачали весь кислород. Он выкачал. Он играет со мной. Он, чёрт побери, опять дергает за ниточки. Так было с первого дня, но эта игра будоражит меня, сводит с ума, возбуждает, спасает, возвращая к жизни.

Он повесил трубку и сказал, что мы больше не увидимся…. И теперь уже страх иного характера окутывает меня от кончиков пальцев до кончиков волос. Тело как будто леденеет, покрываясь мерзкой коркой. Мы никогда больше не увидимся?! Ни разу, ни единого прикосновения? Ни одного поцелуя? Никогда? Ни при каких условиях?

И снова только пакеты, уборка и стирка? И мытьё под столом, где навалены бутылки и упаковки?

Я медленно отношу стационарный телефон на базу, смотрю на дочку, сидящую на ковре возле своего отца и вырезающую что-то из детского журнала. Знаю её привычки и увлеченность подобными играми, она может сидеть так часами. А Ваня по-прежнему у компьютера, в наушниках.

Растерянная и запутавшаяся, я возвращаюсь на кухню. На столе входящим сообщением мигает мой мобильник. В нём адрес и всего несколько слов: «Иди ко мне».

И я сама не понимаю, как беру бутылку жидкости для мытья посуды и бездумно переворачиваю её в раковину, выжимая всё, без остатка. В комнате ничего не меняется: Марго играет, а муж сидит спиной к двери, дёргая мышку, щёлкая по клавишам.

— У меня «Фэйри» закончилось, — объявляю в пустоту.

Маргаритка улыбается мне и, кивнув, продолжает вырезать. Никто не обращает внимания на то, что я иду в спальню и достаю из комода красивое бельё. Снимаю с вешалки свитер, беру с полки джинсы, воровато оглядываясь, проскальзываю в ванную комнату и за минуту намыливаю всё тело, наскоро принимая душ. Радуюсь, что вчера обновила эпиляцию и с утра помыла голову.

Надеваю полупрозрачные белые трусики и такой же лифчик, натягиваю свитер и джинсы. Взяв пакет, обуваюсь и выхожу на улицу. Приходится вызвать такси, потому что улица, названная учителем, далеко от моего дома

Он открывает почти сразу. Увидев меня на пороге, довольно жмурится и, собрав ткань моей крутки в кулак, грубо дергает к себе, впечатывая свой рот в мои губы. Голодным и очень глубоким поцелуем, лишая меня остатков мозга и дыхания.

По дороге сюда, на заднем сиденье потрёпанного «рено логан», меня окутывало запретное, манящее желание и тормозило понимание опасности и бессовестности происходящего. Весь путь к дому учителя я останавливала себя, порываясь заставить таксиста повернуть обратно. Мчаться куда-то в ночь поздним вечером — непозволительная роскошь для матери, жены, хозяйки дома, на которой, по сути, всё держится. И я правда хотела бы прекратить, но уже не знала, как это сделать. И таксист на меня смотрел с подозрением, хотя всё это лишь мои домыслы, не мог он знать, что я ехала совершить преступление. Если до этого я ещё могла бы оправдаться тем, что учитель нашёл меня сам: принудил, заставил, надавил и уговорил — то теперь я, дрожа от сумасшедшего предвкушения, от огня и страсти, сама перешагнула черту, и не было мне извинений.

Переступив порог и тяжело дыша, будто загнанная лошадь, я смотрела на него, как на шкатулку с секретом. И интересно и боязно. И хочется узнать о нём всё, и страшно погрязнуть окончательно. И где-то там, на задворках сознания, всё ещё мелькали огни угрызений совести. Но когда Алексей Викторович открыл для меня дверь, взглянув с нескрываемой жадностью, я, вспомнив мужа, хамившего мне всё последнее время, кинулась к учителю в объятия.

Становится тепло, хорошо и спокойно. Хотя нет, покоя нет и в помине, скорее, адски безумно и крышесносно сладко. Ощущения кажутся просто сказочными.

Не сдерживая стонов, я погружаюсь в его запах — топкое, запретное блаженство. Алексей жарко целует меня и тянет куда-то за собой, кажется, в спальню, не откладывая в долгий ящик, прямо в куртке и обуви. Сам раздевается на ходу, а я хоть и дурею от его близости, но головой верчу, шокированная увиденным.

Меня сразу насторожил адрес: район и новостройка, в которую пригласил меня Тихонов. Уж слишком он новый и даже, можно сказать, элитный. Это не старая хрущёвка, которую я ожидала увидеть, учитывая учительскую зарплату, а студия со свободной планировкой. Но сейчас не об этом.

Тишина, разбавляемая моими отчаянными стонами и его тяжелым дыханием, делает наш затянувшийся поцелуй ещё вкуснее. Мы возбуждаемся по максимуму, играя с языками друг друга. И жалко повиснув на его шее, я запускаю пальцы в длинные учительские волосы, шалея от этого приятного ощущения. Он призывно гладит мои бёдра, и я покорно отрываюсь от земли, обхватывая ногами его талию. Жмёт к стене с множеством полочек, и от наших резких движений оттуда что-то валится с дребезгом и стуком.

И мы снова целуемся, как будто ещё глубже и грязнее. Его язык трётся о мой и творит такое, что я не могу себя контролировать и уже полностью мокрая для него. Закрываю глаза, меня лупит частой дрожью, буквально выворачивающей наизнанку. Алексей терзает мои губы, кусает то верхнюю, то нижнюю, мнёт и засасывает, как будто, если он перестанет трахать мой рот, то мгновенно сдохнет... На этом самом месте. И я, обалдевшая, дурная и пьяная, разрешаю ему лезть руками под куртку, бессовестно лапать грудь, щипать соски сквозь свитер и лифчик, хлопать по заду, крепко сжимая и дёргая. И удерживая одной рукой, безошибочно находить промежность, втирая ладонь в мешающую нам обоим джинсовую ткань. Радуюсь, осознавая, как же сильно его на мне клинит. Такого со мной ещё никогда не было.

— Потерпи чуть-чуть, — усмехается он, очевидно намекая на моё безудержное желание.

И он прав. Я хочу его. Я очень-очень хочу его.

Он раздевает меня, расстёгивая молнию на куртке, и всё это время непрерывно смотрит в глаза, а когда, опустившись на колено, развязывает шнурки на моих ботинках, я и вовсе млею, будто глупая малолетка. Не давая опомниться, учитель стягивает с меня джинсы, свитер и бельё, оставляя полностью голенькой.

Всё так быстро... Будто в каком-то сумасшедшем сне.

Тихонов встаёт и снова давит своим крупным телом, впечатывая в стену.

— Оближи. — Проталкивает два пальца в мои гостеприимно распахнутые губы.

И я участливо слушаюсь, с готовностью обсасывая шершавые мужские фаланги.

Вытащив пальцы изо рта, опускает руку вниз и, не медля ни секунды, погружает их внутрь, заставляя вскрикнуть и бесстыже насадиться на них сильнее. Хочу глубже, больше и дольше. Ох, как его это радует. Глаза учителя блестят, губы искривляются в надменной, но дико сексуальной ухмылке. А мне хорошо… Я хватаюсь за его плечи. От таких правильных движений его опытных пальцев внутри меня, низ живота бьёт током, жарит от желания грудь с окаменевшими острыми сосками и неожиданно сладко заходится сердце. Потому что, двигая рукой, Лёша смотрит мне прямо в глаза, как будто питаясь моим удовольствием, наслаждением. И это глубже, чем просто секс. Он меня запоминает, словно это всё, что сейчас происходит, имеет для него значение.

Резко покинув моё тело, он разворачивает нас обоих в сторону кровати. Затем швыряет меня на неё, шире распахивая податливые бёдра.

Ложится сверху, заменяя пальцы большим эрегированным членом. И проталкиваясь в гостеприимную влажность, хрипит, массируя рукой мою горячую сердцевинку, заставляя от всего этого ошалело метаться по матрасу.

С ним я на редкость отзывчивая. Мне много не надо, буквально пару движений. Потереть, тронуть, вонзиться глубоко внутрь, толкнувшись о заднюю стенку и вот уже, сокращаясь всем телом, я отчаянно кусаю его плечо, от души выстанывая его имя.

— Сожми меня сильнее! — командует он, не собираясь ждать и замедляться, а наоборот, ускоряясь до бешеного темпа. Он грубо целует, окончательно срываясь в своём кайфе.

Слава богам, на последних секундах он успевает выйти и, бурно изливаясь на мой живот, валится рядом.

— Обалдеть. — Приподнимается Тихонов на локте, заглядывая мне в глаза. — Ты — обалденная. — Подносит мою руку к своим губам и целует.

Как будто в благодарность за мою ответную пылкую страсть.

А я всё ещё ощущаю его внутри себя, настолько мощным было вторжение. Впервые вижу учителя голым. Он встаёт, подходит к окну.

Мой рот приоткрывается в немом удивлении, так как я в жизни не имела дела с таким божественно красивым мужским телом, нечто подобное встречалось мне только в интернете, у профессиональных моделей. Но они ненастоящие, картонные персонажи. А рядом со мной — руку протяни — дотянешься — стоит живой мужчина. Мой любовник.

Он оказывается даже лучше, чем я представляла в своих фантазиях. В отличном физическом состоянии: высокий, длинноногий, плечистый, с твёрдой, покатой и рельефной грудью. Каждая мышца излучает притяжение. Учитель не перекачанный и раздутый, а гибкий, волнующе прекрасный, с прорисованным рельефом мускулатуры. Меня возбуждает его чуть золотистая, а не бледно-белая кожа. Но при этом она не тёмная и не перегорелая, как у курицы гриль, — просто идеальная, цвета свежего липового мёда. Гладкая, без изъянов, такая, которую хочется трогать, ласкать и, чего уж там прикидываться, облизывать языком.

— Пойду покурю, — надевает спортивные штаны на голое тело и идёт на балкон.

Без него тут же становится холодно. Я нахожу свой широкий свитер, натягиваю его без лифчика. Оглядевшись, встаю с кровати. Осматриваюсь, устраивая самой себе экскурсию. Квартира Тихонова разделена на приватную зону: со спальней, совмещённым санузлом — и общественную: с объединенной кухней-гостиной, балконом и маленькой прихожей. Теперь всё становится на свои места: приличная машина, дорогие часы, хорошие, добротные костюмы и не самая дешевая, качественная обувь. Мой учитель что, тайный наркобарон? Всё это не купишь на учительскую зарплату.

В центре гостиной стоит большой молочного цвета кожаный модульный диван, на котором вполне могут усесться человек десять. Стола нет, только широкая, закреплённая между двумя кирпичными столбами дубовая барная стойка, традиционные стулья заменены деревянной скамьёй, вполне в духе настоящего мужского интерьера.

Вот сюда-то я и залезаю, устраиваясь поудобнее. Гладкая поверхность холодит голые бёдра.

— В древности мужчины, — возвращается Тихонов, привнося в комнату легкий аромат дыма, — чтобы обезопасить себя от неверности жены, одевали на неё пояс верности. Это лишало женщин не только вероятности измены, но и нормальной жизни. А если же измена всё-таки случалась, то наказания следовали ужасающие.

Мне становится не по себе. Он заходит за стойку, где уже приготовлены два бокала и бутылка дорогого шампанского. Я видела такое на витрине, но, конечно же, никогда не решалась купить.

На стойке разложены фрукты, нарезаны сыр, ветчина, хлеб, в тонкой вазе стоит длинная алая роза с крупной кроваво-красной головкой.

Мне сто лет не дарили цветов.

— Это тебе. — С хлопком открывает шампанское. — Но ты даже не сможешь забрать её с собой.

Не понимаю, зачем он это говорит? Бегло смотрю на часы. Мы управились быстро, но всё равно для покупки “фейри” прошло уже довольно много времени.

— А в Болгарии в былые времена особых издевательств и изощрённых мучений не было, женщин просто вешали.

— Алексей Викторович вдруг решил призвать к моей совести? Трахаю и осуждаю, интересная позиция. Может быть, позвонишь моему мужу ещё раз? И расскажешь, какая у него неверная жена? — Тихонов с интересом разглядывает меня.

Затем, улыбнувшись, наливает мне шипучий золотистый напиток.

Быстрым движением жмёт кнопку, и я оглядываюсь, впечатлившись резко вспыхнувшим переливчатым светом вокруг себя. В квартире полно разнообразного освещения: потолочные светильники с регуляторами уровня яркости, торшеры и бра.

Оформление стен гостиной — декоративная штукатурка цвета беж, на кухне обои с несложным рисунком и стеновые панели, имитирующие дерево, опорные колонны и прихожую украшает декоративный кирпич. Нигде нет дверей. То есть с кухни отлично видно, когда трахаешься в спальне. Да уж, эта квартира явно не для семьи с ребёнком.

Тихонов продолжает:

— С детства все девочки бирманских племен носят кольца, удлиняющие шею. Жить без них впоследствии невозможно, так как деформированные позвонки сделают женщину инвалидом. В случае измены специальные кольца с неверных снимали.

— Очень мило. — Выпиваю немного сладкого шампанского. — Я изменяю мужу с тобой, и ты же меня обличаешь, — смеюсь.

Он сужает глаза и тоже пьёт.

— Только со мной изменяешь?

Ах вот оно что! Он ревнует. Вздохнув, снова смотрю на часы. И, помассировав шею, опять оглядываюсь.

— А говорил, что на шлюху не похожа. И словно книгу меня читаешь.

Тихонов негромко смеётся.

В углу зала брутальный и массивный компьютерный стол. Очевидно, это место служит кабинетом. Очень много книг, они буквально повсюду. Стоят на полках, лежат на полу высокими горками-стопками. Я возвращаю внимание учителю. Тихонов не сводит с меня глаз. Смутившись, оборачиваюсь в сторону спальни. Кровать Тихонова, которую мы уже оппробовали, буквально сколочена из досок. И я понимаю дизайнерскую идею: чем брутальнее, тем симпатичнее. Шокирует торшер в виде прожектора: даже помещённый в угол, он привлекает достаточно внимания и «говорит» о своём хозяине. По стенам навешано картин в неярких оттенках и чёрно-белых репродукций.

Я натыкаюсь на очередной стальной взгляд. Он смотрит жадно, сдержанно улыбаясь, будто мечтает прижать меня к себе и… поцеловать по новой.

— А в древней Руси самым распространённым наказанием, Ольга Вячеславовна, были, разумеется, побои. Муж мог избить жену плёткой или розгами. Это было совершенно законно, по специальному документу с милым названием «Домострой». Неверных жен лупили палками, колотили поленом, избивали ногами, и это нередко заканчивалось серьёзными увечьями.

— Так, ладно. — Ставлю бокал на место. — Мне пора. Ещё домой добираться.

И только я планирую уйти, как он дёргает меня на себя, мы садимся обратно, и я оказываюсь у него на коленях.

— Мне просто не нравится, что ты замужем. Не в моих привычках делить женщину с другим. — Зарывается он носом в мои волосы, проходится поцелуем по щеке, ласкает большими ладонями бёдра и страстно втягивает воздух, обнаруживая, что на мне только свитер и нет трусиков. — Оль, ты с ним кончаешь?

Этот вопрос вызывает во мне ступор.

— Я с ним вообще не сплю, Лёш. Будь у меня нормальная жизнь и хороший брак, я бы не дала поиметь себя в кладовке.

Признание даётся мне нелегко. Почему-то неприятно быть неудачницей в его глазах, но я не хочу выглядеть сладострастной шлюхой, заскучавшей в постели мужа. Ведь я же не такая.

Учитель уже вовсю ласкает меня рукой, параллельно целуя шею. Я снова плохо соображаю.

— Откуда это всё? — имею в виду квартиру. — Ты что, мужчина по вызову?

Он заливается смехом.

— Почему ты так решила?

— Ты хорош собой, и на учительскую зарплату такое не купишь.

Тихонов продолжает хохотать и, вытянув руку из-под кромки моего свитера, гладит меня по спине, угощая при этом сыром. Кормит с рук. А я постыдно тоскую по его горячей ладони.

— В начале девяностых мой отец, Оль, оказался ушлым бизнесменом и немедленно вложил все свои сбережения в покупку четырёх добротных каменных домов. Несмотря на некогда бедный район, наша земля находится у перекрестка двух главных дорог. Я до сих пор помню, как отчаянно он сражался за это место. Поначалу там жили мои братья. А затем пригород стал расти — и то, что в своё время отец купил по двенадцать баксов за квадратный метр, сейчас стоит миллионы, и цена растёт. Свой дом я продал, не хочу там жить. Да и одному слишком много места. А вложенные деньги работают.

Учитель мрачнеет, пересаживая меня. Что-то случилось.

— Есть какой-то подвох в этой чудесной истории обогащения?

— Нас было трое братьев и отец. А остался я один. И всё досталось мне.

— Мне очень жаль, — моментально догадываюсь.

— Давай поговорим об этом в другой раз.

Я тянусь к нему, глажу по спине, касаясь плеча.

— Так, а зачем тебе школа?

— Я люблю учить. Если хочешь — это мое призвание. Как могу отбиваюсь от классного руководства и всякой лишней фигни, — смеётся он, выпивая до дна.

Мне так жаль его семью. В углу висит большая фотография. На ней четверо мужчин, среди них Тихонов. Наверное, они разбились в автокатастрофе или утонули, а может быть, это был взрыв бытового газа.

Сама не замечаю, как возвращаюсь к нему на колени, запуская пальцы в волосы. Поддерживаю.

— У него отвратный голос, — обнимает меня в ответ и целует в щеку, подбираясь к губам.

— У кого? — балдею в его объятиях.

Вкусное шампанское и его поцелуи с брутальным привкусом табака приятно щекочут и покалывают губы. Сама понимаю: он имеет в виду мужа. Но уже ничего не соображаю. Сидя на его коленях, я чувствую, как мне снова хочется секса. Хотя дело даже не в том, что мы прикасаемся друг к другу. С ним всегда так.

— Начнём все с начала?

Он гладит мои плечи, медленно стягивая с меня свитер, я остаюсь совершенно голой, и вот что интересно — совсем этого не стесняюсь.