Улыбка Джоконды: Книга о художниках

Художник чудовищных грез (Франсиско Гойя)

Зачем пишутся все новые и новые книги о великих и знаменитых людях? Вроде бы все о них давно известно, вся жизнь разложена по полочкам, все прокомментировано и обсосано до косточек, но нет!.. Появляются очередные авторы и обращаются к прошлому, вглядываются в знакомые фигуры и вписывают в контекст своего времени, увидев их как бы заново.

Лично я не собираюсь писать книгу о Франсиско Гойе. Ни большую, ни маленькую. Осмелился всего лишь на эскиз (подмалевок, как говорят художники) о выдающемся испанском художнике. Скажу откровенно: хочется хотя бы маленький листик вплести в общий венок этому гиганту живописи.

Конечно, я не буду спорить ни с Лионом Фейхтвангером, с его романом «Гойя, или Тяжкий путь познания», ни с книгой Хосе Ортеги-и-Гассета «Веласкес, Гойя», ни с советскими монографиями И. Левиной «Гойя» (1958), В. Прокофьева «"Капричос" Гойи» (1970) и другими. Не буду полемизировать с некогда известным стихотворением Андрея Вознесенского «Гойя» (1957), где поэт метафорически преображается в художника и от его имени рефлектирует по поводу войн, 1941 года, голода и убийства людей.

Правда, еще раньше, до Вознесенского, в стихотворении «Аккорды» поэт Серебряного века Константин Бальмонт писал:

Впрочем, Бальмонту снился и Веласкес, и Мурильо, Боттичелли, Гёте и Рафаэль, все те, кто «с жадностью» тянулся «к высшей разгадке миров».

Но все же эти строки – не о Рафаэле, не о Веласкесе либо Мурильо, а о Гойе.

Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусьентес родился 30 марта 1746 года (под знаком созвездия Рыб) в небольшом селении Фуэндотодос (что в переводе с испанского означает «источник для всех»), недалеко от Сарагосы, столицы провинции Арагон. Сразу вспоминается арагонская хота, энергичный по характеру и темпу испанский танец.

Предки художника по отцовской линии были земледельцами, дед стал писцом, а отец – позолотчиком алтарей, мать же происходила из разорившегося благородного рода – идальго (отсюда и «знатная» частичка «де» в фамилии Гойя, прибавленная позже). Когда Франсиско было 14 лет, семья Гойи перебралась в Сарагосу, где он поступил учеником к художнику Хосе Лусану-и-Мартинесу.

Случай изменил жизнь Франсиско Гойи – произошла кровавая потасовка (горячности ему было не занимать), и 20-летний художник перебрался в Мадрид. В столицу. Здесь Гойя окончательно формируется как художник под влиянием Франсиско Байеу и приглашенных в Испанию мастеров – немца Антонио Менгса и итальянца Джованни Баттисты Тьеполо. Затем последовала поездка в Италию. Время скитаний и шалостей проходит, и остепенившийся Гойя оседает в Мадриде, женится и становится художником Королевской мануфактуры ковров и гобеленов.

В 1789 году 43-летний Франсиско Гойя наконец-то оценен по достоинству новым королем Испании Карлом IV и его супругой Марией Луизой из Пармы и получает назначение придворного художника. Гойя пишет серию замечательных психологических портретов – знаменитые полотна «Маха одетая» и «Маха обнаженная» (прототипом послужила герцогиня Альба, но о ней чуть позже). Обе картины художник соединил необычным шарниром, повернув который можно было убрать «одетую Маху», находившуюся вверху, и только тогда открыть «обнаженную Маху» – раздеть женщину прямо на глазах у зрителей.

Гойя демонстрирует невероятное трудолюбие: холсты заполняются один за другим. Он счастлив? В романе Фейхтвангера его друг и покровитель герцог дон Мануэль говорит: «Я вот что тебе скажу, дон Франсиско, Франчо мой: нужно счастье, счастье нужно.

Счастье не приходит – со счастьем родятся, как с носом или с ногами, с задницей и всем прочим; или ты с ним родился, или нет».

Нет, категория счастья – не для Гойи. Есть счастье творчества, но нет счастья в жизни, да и действительность вторгается в творчество и диктует свои далеко не радостные сюжеты. Гойя тяжело переживает нашествие наполеоновских войск и пишет яростное «Восстание 2 мая 1808 года в Мадриде», трагический «Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1808 года» и серию пессимистических офортов.

Подводит художника здоровье. Он абсолютно глухой, у него бывают обмороки, растет раздражительность. «Я настолько раздражителен, – пишет он в письме к другу, – что невыносим для самого себя».

Но еще более невыносим мир вокруг Гойи, он его воспринимает как ад – все эти несправедливости, насилие, зло, кровь. И появляется «Черная живопись» на стенах уединенного приюта в мадридском предместье на берегу Мансанареса – в «Поместье Глухого»: четырнадцать наваждений, занявших приблизительно 32 квадратных метра – исчадия потустороннего мира с особенно ужасным «Сатурном, пожирающим своих детей».

Франсиско Гойя жил в переломную эпоху революционных потрясений (хотя это была всего лишь прелюдия к тому, что произойдет в XX веке), и ему было невыносимо тяжело видеть людские боль и страдания. Глядя на мир как объективный художник, Гойя поставил диагноз: «Сон разума порождает чудовищ». Свое трагическое видение он выразил в офортах «Капричос» (капризы, прихоти, причуды), «Бедствия войны», «Притчи», «Диспаратес» (сумасбродные наития).

«Капричос», по словам Фейхтвангера, были «воплем ненависти и мести, брошенным в лицо наглым властителям».

Гойя в романе Фейхтвангера в начале своего творческого пути утверждает, что ему лично нет никакого дела до политики, что он только художник, но в позднейший период сворачивает с обочины жизни и бросается в гущу борьбы. Офорты Гойи – это уже чистая политика.

В 1824 году Франсиско Гойя переезжает во Францию и обосновывается в Бордо, в центре испанской либеральной эмиграции. По сути, это было добровольное изгнание. Последние работы художника мрачны до черноты. Неожиданный проблеск – портрет «Молочницы из Бордо», светлый, почти импрессионистический.

16 апреля 1828 года в возрасте 82 лет Франсиско Гойя скончался и был похоронен на Бордоском кладбище. Через 60 лет испанский консул, который должен был отправить останки художника для погребения на родину, пережил шок при вскрытии могилы. Депеша, срочно посланная в Мадрид, гласила: «Скелет Гойи без головы». Ответ пришел незамедлительно: «Отправляйте Гойю с головой или без оной».

Мистические шуточки. Дело в том, что гойевский офорт № 69 из «Бедствий войны» изображает скелет, который пишет на листе бумаги «Nada» (ничто, небытие). Обезображенный скелет и настиг своего творца.

Останки Гойи захоронены в Испании, в церкви святого Антонио или, как ее еще называют, Эрмите (уединение), о чем напоминает гигантская чугунная плита. Купол церкви – гигантскую фреску, изображающую чудо святого Антонио, – расписывал сам Гойя.

Круг замкнулся…

В 1996 году шумно праздновалось 250-летие со дня рождения художника, но собрать всего Гойю не удалось, его произведения рассеяны по многим странам мира и зачастую недоступны для массового зрителя. Один из шедевров Гойи – «Портрет маркизы де Санта Крус» – жертва грязного бизнеса. Однажды картина попалась на глаза диктатору Франко, и он решил непременно подарить «Маркизу» Гитлеру. Было это в 1941 году, однако картина в Германию не попала, а очутилась в Лондоне, затем всплыла в Аргентине, в Соединенных Штатах, и наконец ее приобрел 11 апреля 1986 года в Лондоне на аукционе некий лорд Уимборн. С тех пор все попытки вернуть «Маркизу де Санта Крус» на родину тщетны.

На этом можно было бы поставить точку, но нельзя не сказать немного о частной жизни Франсиско Гойи. Известный американский композитор итальянского происхождения Джан Карло Менотти решил в конце 80-х годов нашего столетия написать оперу «Гойя». В интервью газете «Коррьере делла сера» Менотти рассказывал:

«Идея меня увлекла, потому что я очень люблю живопись Гойи, он один из художников, которые восхищают меня. Но я не знал его жизни и поэтому начал читать все книги, написанные о нем. Я быстро понял, что выбрал очень трудного героя. По моему мнению, Гойя не был тем человеком, которого представляешь себе, глядя на его работы: революционным, пламенным, мужественным. Он был полной противоположностью; человеком крайне амбициозным, двусмысленным в своих политических идеях и весьма осторожным в личной жизни. В нем есть двойственность, которая меня поразила…»

Зря, конечно, Менотти удивляется: любая одаренная, а тем более гениальная натура двойственна, а то и тройственна – словом, многозначна. В каждой груди клокочут противоречия. Что уж говорить о такой личности, как Гойя!

Чудовищные грезы, неуемная фантазия, огненный темперамент и огромная работоспособность – вот что сделало Гойю Гойей. Отношение художника к женщинам? Гойя считал, что женщины должны вдохновлять живописца: иногда картины следует писать исключительно ради того, чтобы увидеть поощрительную женскую улыбку; глядя на женщин, нужно радоваться; их нужно завоевывать трудом, прославлять полотнами; счастье, которое дарит женщина, должно подхлестывать тебя в работе… Так считал и говорил Франсиско Гойя.

В молодости, попав в Рим, он изрядно накуролесил от теснивших его сил. Взобрался на купол собора Святого Петра, совершил дерзкий налет на женский монастырь, выкрал красивую итальянку. Дрался из- за нее на дуэли. В Мадриде немного поостыл и женился на прекрасной блондинке Хосефе (Жосефе) Байеу, сестре своего учителя и друга, придворного художника Франсиско Байеу. Справедливости ради следует отметить, что он не просто женился, а вынужден был жениться, ибо соблазненная им женщина забеременела. Гойе шел 30-й год. Хосефа оказалась плодовитой женщиной и родила, по разным версиям, от 6 до 22 (!) детей, которые умерли в младенчестве. Выжил лишь один мальчик, Франсиско Хавьер Педро.

Хосефа находилась в перманентной стадии беременности, а Гойя интенсивно работал, с удовольствием проводя свободные часы в кругу придворных аристократок. Познакомившись с 20-летней герцогиней Каэтаной Альба, художник был сражен. И было отчего, как писал современник: «Нет в мире более прекрасной женщины… Когда она идет по улице, все смотрят только на нее. Даже дети перестают играть, чтобы полюбоваться ею».

Откроем роман Лиона Фейхтвангера: «Дон Франсиско де Гойя радовался, что герцогиня Альба пригласила в числе избранных и его; он радовался тому уважению, которое ему оказывали. Очень долог был путь сюда, во дворец герцогов Альба, от крестьянского дома в Фуэндотодосе; но вот он здесь, он, малыш Франчо, а ныне придворный живописец, pintor de camara, и еще неизвестно, кто кому оказывает честь, когда он пишет портреты знатных дам и господ».

Какой увидел Франсиско Гойя знаменитую красавицу?

«Обомлев, не находя слов, стоял он в дверях и, не отрывая глаз, смотрел на герцогиню Альба. Серебристо-серое платье было покрыто черным кружевом. Продолговатое смуглое, без румян лицо, обрамленное густыми черными кудрями, с воткнутым в них высоким гребнем, мерцало теплой матовой бледностью; из-под широких складок юбки выглядывали маленькие изящные ножки в остроносых туфлях. У нее на коленях сидела до смешного крохотная белая пушистая собачка; Каэтана гладила ее левой, затянутой в перчатку рукой. А правая, обнаженная, узкая, пухлая, еще почти детская рука покоилась на спинке кресла; в заостренных, слегка растопыренных пальчиках герцогиня Альба небрежно держала драгоценный веер, почти закрытый и опущенный вниз…»

Гойя был ошеломлен. «У него дрожали колени. Каждый ее волосок, каждая пора на ее коже, густые высокие брови, полуобнаженная грудь под черным кружевом – все возбуждало в нем безумную страсть».

Гойя испытывал страсть, а она… «Она смотрела на него, матово светящееся лицо было равнодушно, но темные с металлическим блеском глаза глядели на него в упор».

Можно верить воображению Фейхтвангера: так оно, наверное, и было. Любовь Франсиско Гойи к герцогине Альба оказалась долгой, мучительной и извилистой. Лишь летом 1795 года надменная аристократка Каэтана Альба снизошла до 49-летнего художника, оказав ему, выражаясь галантным языком, «последнюю любезность». Гойя был в восторге от ее милости и признался своему другу: «Теперь я наконец знаю, что значит жить».

Затем последовала таинственная смерть мужа герцогини и скандальный подарок вдовы. Каэтана Альба подарила убийце мужа доктору Хоакину Пералю самую драгоценную картину из своей коллекции: «Святое семейство» – Мадонну Рафаэля. Немедленно последовал королевский гнев.

И снова обратимся к Фейхтвангеру: «Гойя был потрясен. Каэтану высылают! Каэтану изгоняют из Мадрида! Это событие перевернет всю его жизнь. Она, несомненно, ждет, что он поедет за ней в изгнание. Очень заманчива перспектива пожить с Каэтаной в одном из ее поместий, вдали от суеты двора, вдали от суеты Мадрида, вдали от любопытных глаз. Но он – придворный живописец, президент Академии, и если он может отлучиться из Мадрида, то лишь на самый короткий срок. Он был в смятении. И к его растерянности, к предвкушению счастья, к чувству долга примешивалась тайная гордость, что в конечном счете именно он вошел в ее жизнь, в жизнь этой высокомерной аристократки».

Франсиско Гойя поехал вместе с герцогиней в ее поместье в Андалузии, где ему было позволено рисовать любимую женщину. Художник обрел красивую модель, но отнюдь не постоянную любовь. Возможно, для герцогини Альба Франсиско Гойя был скорее личным художником, чем кортехо – общепризнанным любовником. И в конечном итоге аристократка сменила художника на генерала дона Антонио Корнеля. А в 1802 году прекрасная, надменная и все же ветреная герцогиня скоропостижно скончалась.

Но Гойю ждал и еще один удар – возможно, менее чувствительный: спустя 10 лет умерла и жена Хосефа. Однако престарелый художник не остался один; на его горизонте появилась очередная молодая очаровательница – Леокадия де Вейс, которая подарила 68-летнему (!) мэтру дочку Розариту. Гойя обожал Розариту, но и она не спасла его от чудовищных видений и кошмаров. Почти все время (а это уже было в Бордо) художник пребывал в депрессии. Он все более становился мизантропом.

Глядя на трагические гротески Франсиско Гойи, Шарль Бодлер (надо сказать, тоже весьма нерадостный поэт) писал:

По Гойе, мир сошел с ума. Гойя – это Босх девятнадцатого века. В двадцатом у него нашлось много последователей.

Изысканные одалиски (Доминик Энгр)

Теофиль Готье писал: «Первое имя, которое приходит на память, когда сталкиваешься с французской школой живописи, – это имя Энгра. Все обзоры Салонов, каковы бы ни были взгляды критики, неизменно начинаются с него. И на самом деле, невозможно не вознести Энгра на самую вершину искусства, не усадить его на тот золотой трон со ступенями из слоновой кости, на котором восседают носители величайшей славы, близкие к бессмертию…»

А завершает Готье свою статью о художнике так: «Величайшая заслуга господина Энгра заключается в том, что он подхватил в свои руки факел, перешедший от античности к Возрождению, и не позволил его погасить, хотя множество уст дуло на огонь, правда, надо сказать, с самыми лучшими намерениями».

Теофиль Готье возносил Энгра, а другой критик, Теофиль Сильвестр, низвергал его: «Господин Энгр достиг наконец командных высот благодаря ссорам и примирениям, заявлениям об отставке, сначала поданным, а потом взятым обратно, слезам, проповедям, посольствам, высоким протекциям и испытанным дружеским связям…»

Это все к тому, что Энгр стал и академиком, и сенатором. О картинах Энгра все тот же Сильвестр пишет: «Античные женщины господина Энгра чувствуют себя неловко в туниках, современные женщины – в своих корсажах, а его обнаженным женщинам неловко оттого, что они голые».

И вывод: «Это китайский художник, заблудившийся в середине XIX века на развалинах Афин».

Хлестко и почти убийственно. Вот таким был Жан-Огюст Доминик Энгр, вызывавший у одних восторг, у других ненависть. Страсти современников давно утихли, и в начале XX века был даже лозунг «Назад, к Энгру». Дань мастерству Энгра отдавали многие знаменитые художники позднего времени. «Этот Доминик был чертовски силен…» – часто говаривал Сезанн. «Все, что я мог сказать об Энгре, я сказал моей живописью», – признался однажды Пикассо.

Жан-Огюст Доминик Энгр родился 29 августа 1780 года на юге Франции, в Монтобане, в Гаскони. Его отец был живописцем и скульптором, и это определило судьбу сына. В 11 лет Доминика отдали в Академию живописи, скульптуры и архитектуры в Тулузе. В 17 лет он приезжает в Париж и поступает в мастерскую Давида. Ну а дальше самостоятельная работа. Признание и отторжение. Критика и слава. Франция и Италия. Триумфальное возвращение на родину. И смерть в возрасте 86 лет, последовавшая 14 января 1867 года.

Начинал Энгр как классицист, пламенно сражающийся за непогрешимую чистоту рисунка. При имени Рафаэля он плакал от восторга, при упоминании Рубенса и Делакруа впадал в ярость. Когда однажды в его присутствии кто-то из художников покритиковал Рембрандта, Энгр с негодованием воскликнул: «Имейте в виду, что рядом с Рембрандтом и вы, и я – мы только ничтожества».

Энгр был вспыльчивым и капризным человеком весьма раздражительного нрава. Критику воспринимал болезненно или, как мы любим говорить сегодня, неадекватно. Его критиковали за то, что он не любил современность, считал ее пошлым и варварским временем и весь отдавался прошлому, презирая настоящее. Как можно, – возмущался один из критиков, – рисовать «Одалиску», когда гремят русские пушки на Монмартре?! Именно так и нужно, – отвечал Энгр, оставаясь на позиции олимпийца, спокойно взирающего на все и вся сверху вниз. Современники не простили этого Энгру, и поэтому он стал первым гонимым, «проклятым» художником.

Всю жизнь Энгр стремился к великому стилю Рафаэля, но овладеть им не сумел. На его знамени было начертано «Рафаэль и античность», но где-то в глубине души он исповедовал совсем иной культ – культ чувственной земной красоты. Не случайно обществу приглянулись не его исторические композиции типа «Св. Симфорион, идущий на казнь», а картины с обнаженной женской натурой: «Большая одалиска», «Купальщица», «Одалиска и рабыня», «Венера Анадиомена» и, конечно, знаменитое полотно «Турецкая баня» (1862), ставшее одной из знаменитостей Лувра. В этих картинах Энгр далеко ушел от классицистической ортодоксальности, которую не раз декларировал.

Шарль Бодлер в своих заметках «Энгр на выставках» отмечал: «Есть одна вещь, которая, как нам кажется, особенно отличает дарование господина Энгра, – это его любовь к женщине. Его увлечения очень серьезны. Господин Энгр никогда не бывает так счастлив и во всеоружии своего мастерства, как тогда, когда его талант соблазнен прелестями молодой красавицы. Мускулы, складки кожи, тени от ямочек и углублений (волнистая линия), выпуклостей – он ничего не забывает. Если бы остров Цитеры заказал картину господину Энгру, наверняка она была бы не легковесной и веселой, как картина Ватто, но солидной и обстоятельной, наподобие любви у древних…»

И далее: «Красивые женщины, роскошные тела, лица, спокойные и пышущие здоровьем, – вот его торжество и его радость!..»

Модели – это понятно, ну а женщины в реальной жизни господина Энгра? Любовницы? Конечно, они были – какой французский художник может обойтись без амурной игры! Но у Энгра была и невеста.

В июне 1806 года Энгр стал женихом Анн-Мари – Жюли Форестье, дочери помощника судьи. Она также занималась музыкой и живописью, и все предвещало Доминику счастливую женитьбу. Но так случилось, что он вынужден был поехать в Италию, и временная разлука с Жюли плавно перешла в расставание навек. Так бывает, и здесь – один из таких случаев.

Прошло несколько лет после расторжения помолвки, и завязался новый большой роман с Мадлен Шапель, который завершился бракосочетанием в Риме 4 декабря 1813 года (Энгру – 33 года, он в возрасте Христа).

Как это произошло? В монографии Валентины Березиной о художнике написано так: «Одна из римских знакомых Энгра, г-жа Лореаль, салон которой охотно посещали французские художники, задалась целью устроить свадьбу своей кузины – модистки из города Гере во Франции. Энгр показался ей женихом наиболее подходящим, и она очень живо обрисовала ему внешность и характер своей родственницы. Он же, пленившись рассказами, всерьез начал думать о женитьбе. В свою очередь, мадемуазель Шапель (которой было уже за тридцать) не пришлось уговаривать долго, и она, ликвидировав мастерскую, приехала в Рим, чтобы встретиться там со своим неизвестным женихом. Как это ни странно, но нареченные полюбили друг друга чуть ли не с первого взгляда, и через два месяца была отпразднована свадьба. Еще более невероятным может показаться то, что этот брак был по-настоящему счастливым, и Энгр, нежно и преданно любивший свою жену, очень тяжело пережил ее утрату…»

А вот как описывает события сам Энгр. Он был беден. Жил во Франции и писал семейный портрет: отец, мать и дочь, некрасивая, но увлеченная мыслями о любви. «В этом доме, – пишет Энгр, – много музицировали. Я обычно проводил в нем все свои вечера. Я играл на скрипке, барышня мне аккомпанировала. Я почувствовал к ней склонность, которая нашла у нее отклик. Однако, поскольку я уезжал в Италию, родители решили отложить свадьбу до моего возвращения. Но в один прекрасный вечер – это был вечер нашей разлуки – она вступила со мной в спор относительно моих взглядов на искусство и стала мне противоречить. Это послужило мне предупреждением, и я с ней расстался. Законный брак, как оказалось, поджидал меня в Риме.

Одна французская дама, очень веселая и живая, мне часто говорила о своей родственнице, владевшей в Гере небольшой белошвейной мастерской, и в конце концов она ей написала: “Приезжай в Рим, чтобы приобрести себе мужа!” Та приехала. Я ее впервые увидел около могилы Нерона. Эта женщина, образец самоотвержения, явилась утешением моей жизни. Я имел несчастье потерять ее в 1849 году. Через два года я женился вторично».

Мадлен скончалась 27 июля в возрасте 70 лет. Энгр был в отчаянии. Он считал свою жизнь отныне разбитой, а себя – самым несчастным человеком на земле. Это тяжелое состояние продолжалось несколько месяцев, и Энгр совсем забросил работу. Он сменил квартиру, подолгу жил у друзей. В апреле 1852 года «черная полоса» закончилась: по настоянию друзей Энгр женился на Дельфине Рамель, племяннице своего друга Маркотта. Энгру шел 72-й год. Дельфина была моложе его почти на 30 лет. Зрелая женщина, сохранившая всю женскую прелесть. Глядя на ее портрет, сделанный художником в 1859 году, можно по достоинству оценить эту полнолицую и пышнотелую женщину, очень напоминающую «героинь» из «Турецкой бани».

Судьба благоволила к Энгру, и его второй брак был вполне счастливым. Благодаря женской любви художник до конца своих дней сохранил удивительную энергию и работоспособность. Однако еще никому из смертных не удалось перехитрить костлявую даму с косой.

8 января 1867 года Энгр днем сделал набросок к своей новой картине «Христос у гроба»; а затем участвовал в музыкальном вечере в своем доме на набережной Вольтера, № 11. Каждую свою гостью после вечера он провожал до экипажа. На совет одной из них – надеть что-нибудь теплое и поберечь себя – он ответил: «Энгр будет жить и умрет слугой дам». Красиво, не правда ли? Но даром художнику это не прошло: он сильно простудился и 14 января в час ночи скончался. 17 января состоялись торжественные похороны на кладбище Пер-Лашез.

Вот и все об Энгре. Был ли он фальшивым гением или истинным? Каждый судит по-своему. Ясно лишь, что он – одно из украшений Сада Любви. Энгр оставил нам завет:

«Жить мудро, ограничивать свои желания и считать себя счастливым – значит, быть счастливым на самом деле. Да здравствует умеренность! Это лучшее состояние жизни. Роскошь портит душевные качества…» Это было сказано художником в далеком 1821 году.

На баррикадах истории (Эжен Делакруа)

Знаменитому французскому художнику Эжену Делакруа в апреле 1998 года исполнилось 200 лет. Каждое имя связано с ассоциациями. Скажите «Делакруа» – и сразу в воображении всплывает зарево и прекрасная женщина с трехцветным знаменем над головой и с ружьем в левой руке… грудь ее обнажена… вся она в порыве и движении. Изображенная Делакруа женщина символизирует собой свободу. И весь холст художника «28 июля 1830» («Свобода на баррикадах») – апофеоз французской революции. Картина бурлит, нет, клокочет человеческими страстями. Она притягивает к себе и вызывает восхищение. Восхищение сегодня, а тогда этот шедевр Делакруа вызвал бешенство в лагере академистов. Один из них написал: «Ах, если свобода такова, как эта девка с босыми ногами и голой грудью, которая бежит, крича и размахивая ружьем, – нам она не нужна, нам нечего делать с этой постыдной мегерой».

Примечательно, что и первая картина Делакруа, «Ладья Данте», породила в 1822 году бурю негодования. Как писал Теофиль Готье, «метеор, упавший в болото посреди пламени, дыма и грохота, не вызвал бы большего смятения в хоре лягушек». Ну а после «Свободы на баррикадах» лягушки просто взвыли. «Мерзавка, бежавшая из тюрьмы, – вот что такое “свобода”», – злобствовали критики.

Любопытно, не под влиянием ли Делакруа Велимир Хлебников написал свою будоражащую строчку «Свобода приходит нагая»? Этот образ все же первым увидел французский художник, а уже потом – русский поэт.

Глядя на картину, можно подумать, что Делакруа был революционером. Но это не так. Он был всего лишь романтиком. Художником огромного общественного темперамента. Если наши Левитан и Шишкин тяготели к чему-то спокойному, тихому, умиротворяющему – лесам, полям, туманам и речкам, то Делакруа – «это опустошения, резня, пожарища». Так писал о нем его современник Шарль Бодлер. И продолжал:

«Все в творчестве Делакруа обличает вечное и неисправимое варварство человека. Подожженные и дымящиеся города, бездыханные жертвы, изнасилованные женщины, даже дети под конскими копытами или под кинжалом обезумевших матерей, – все его творчество, сказал бы я, напоминает какой-то страшный гимн во славу рока и неустранимого страдания. Он мог иной раз, ибо ему несомненно была свойственна нежность, посвятить свою кисть выражению нежных чувств; но и туда тоже, в немалой дозе, проникала неизлечимая горечь, а беззаботность и веселье, обычно сопровождающие наивные наслаждения, там отсутствовали..»

То, что рисовали другие, Делакруа раздражало. Ему не нравилась (подумать только!) вся французская живопись. Он говорил: «Наша живопись туманная и кокетливая…» Иное дело у самого Делакруа – яркие краски, кровь, страсть. Все вскипает и бурлит.

Так что, Делакруа – монстр? Ничуть не бывало! Творчество – это одно (кстати, Суриков называл Делакруа «композитором живописи»), а сам творец – зачастую нечто совсем иное. Очевидно, в своих картинах Делакруа изливал или изживал тревоги и страхи, терзавшие его душу. А освободившись от ночных кошмаров, он был вполне респектабельным буржуа своего времени, по крайней мере никого не обижал и тем более – не убивал. Были ли у него недостатки? У кого их нет! Роберт Фальк так отозвался о Делакруа: «Художник огромного темперамента, но не менее огромного самомнения».

Эжен Делакруа родился 26 апреля 1798 года. Рос без отца. Биографы художника долго спорили, кто является отцом художника, и не так давно пришли к выводу, что им был не кто иной, как Шарль Морис Талейран. Увы, дипломатических способностей своего отца Делакруа не унаследовал. В юности ему пришлось столкнуться с унизительной бережливостью при внешнем блеске дома. С той поры у него сохранился в отношении денег какой-то надрыв. А в целом это был общительный человек, который ставил дружбу выше любви. И, конечно, был наделен многими способностями. К примеру, так превосходно чувствовал музыку, что если бы не стал великим живописцем, то мог бы, вероятно, стать великим музыкантом, – так считала Жорж Санд.

С юности Делакруа обуревала жажда видеть и жажда слышать. Видеть все – руины средневековой Нормандии, гравюры Гойи, работы Микеланджело и Рафаэля, дали туманного Альбиона. Слушать музыку. Он по нескольку раз в неделю посещал театры и концерты.

Короче, молодой Делакруа жил деятельно: мыслил, видел, слушал, анализировал, творил. Впрочем, человек, наделенный талантом, иначе жить не может.

Характерная черта натуры Делакруа – тщеславие. Стендаль как-то посоветовал ему: «Не упускайте ни малейшей возможности прославиться». И Делакруа внял совету: стал знаменитым художником. Но при этом оказался умным человеком и к славе своей относился достаточно скептически (редкая черта!). «Слава для меня – не пустое слово. Шум похвал опьяняет настоящим счастьем. Природа вложила это чувство во все сердца. Те, кто отказывается от славы или не может ее достигнуть, поступают умно, выражая презрение к этому дыму, к этой амброзии душ…» – записывал Делакруа в дневнике 29 апреля 1824 года. Заметим: он вел дневник более 40 лет, и записи его являются интереснейшим литературным памятником.

Вот одна из таких записей: «Человек, перечитывающий рукопись с пером в руках, вносящий в нее поправки, являлся уже в известной мере другим человеком, не тем, каким он был в минуту излияний. Опыт учит нас двум вещам: первая – надо много поправлять; вторая – не следует поправлять слишком много».

Рассказывать о том, как работал Делакруа, какие картины и росписи он создал, очевидно, не нужно. Многие знакомы с творчеством художника. А если нет, то всегда можно взять книгу в библиотеке или купить альбом в магазине и наслаждаться огненными страстями Эжена Делакруа. Ну а если кому посчастливится побывать в Париже, то непременно всмотритесь в купол библиотеки Люксембургского дворца, расписанного Делакруа. Среди «доблестных теней» вы увидите Вергилия с чертами самого Делакруа и Данте, которому художник придал облик Шопена – с ним он был тесно связан.

И, конечно, Лувр! Кстати, однажды в Лувре был проделан любопытный эксперимент. К стене, где висят картины знаменитой серии Делакруа «Алжирские женщины», приставили холсты Пабло Пикассо. Для сравнения, для сопоставления, для сшибки работ XIX и XX веков на одну и ту же тему, ибо, как известно, Пикассо многократно копировал картины Делакруа. И что же? Пикассо долго стоял у стены сравнений, внутренне распалился и наконец громко произнес: «Сукин сын! Какой художник!..» Тем самым признав свое поражение. Делакруа действительно смотрелся лучше и эффектнее, чем Пикассо.

А теперь от творческой к личной жизни художника. Обратимся к сугубо локальной теме: Делакруа и женщины. Сразу отметим, непростая тема. Легко возбудимый, вечно взвинченный, художник часто испытывал срывы. Вот характерная запись из дневника:

«Утром пришла Элен. Она заснула или притворилась спящей. Сам не знаю почему, я нелепейшим образом почел за нужное изобразить страсть. К чему вовсе не лежало мое естество. Пришлось сослаться на головную боль… а потом, когда она уже уходила, совсем некстати ветер переменился…»

Какая французская изысканность выражений: ветер переменился! То есть появилась запоздалая потенция?..

Подобным фиаско, как утверждает, исходя из собственного опыта, Стендаль, подвержены люди, одаренные богатым воображением, ибо трудности их воспаляют, а все легкодоступное расхолаживает.

Еще одно свидетельство из дневника Делакруа от 14 июня 1824 года:

«Мои решения всегда улетучиваются, когда надо действовать. Мне необходима была бы любовница, чтобы удовлетворять обычные потребности. Это порядком мучает меня, и я выдерживаю в мастерской сильную борьбу с собой. Иногда мне хочется, чтобы пришла первая попавшаяся женщина; хоть бы небо послало завтра Лулу. Но когда какая-нибудь из них попадается мне, я почти досадую; мне бы хотелось ничего не предпринимать, и это – мое больное место. Надо на что-нибудь решиться или хотя бы отделаться от моей лени…»

Так откровенно разоблачает себя 26-летний художник.

Романы с замужними женщинами даются ему с трудом, куда легче с податливыми моделями.

«Мы снова виделись. Она заходила ко мне в мастерскую, я стал спокойнее – все-таки ощущаю какой-то сладостный трепет. Я не слишком дорог ей – как любовник, разумеется, – но в остальном уверен, что она так же нежно привязана ко мне, как я к ней. О прихоть чувств! Моя рука коснулась ее колена – и что ж! Целый вечер у кузины я только и думал о ней…»

Несколько страниц жизни Делакруа посвятил обворожительной и ветреной графине Козетте дю Рюбампре. Графиня увлекалась астрологией и некромантией (гаданием с вызовом душ умерших). Она принимала гостей в черном платье посреди украшенной какими-то мистическими знаками гостиной. Однако пристрастие к метафизическому нисколько не мешало ей одаривать своих любовников как нельзя более плотскими радостями. Стендаль три месяца осаждал г-жу Лазурь (так окрестил он графиню), и 21 июня 1829 года она сдалась. Но тут выяснилось, что благосклонность дамы Стендаль делит с другим французским писателем – Мериме. Не обошлось без минутного отчаяния, однако не пристало настоящим мужчинам ссориться из-за пустяков.

Биограф Делакруа Филипп Жюллиан пишет, что «женщины не занимали Делакруа так сильно, как его приятелей Мериме и Стендаля… В период с 25 до 35 лет наибольшую роль в его жизни, хотя и со значительными перерывами, играла бывшая танцовщица миссис Дальтон, которую он, познакомившись с ней в Лондоне, привез в Париж. Сохранился ее портрет: сентиментальная, уже несколько располневшая дамочка, благообразная, кругленькая, с тяжелой грудью и пышными бедрами – при необходимости она служила превосходной натурщицей».

Миссис Дальтон была достаточно деликатна и не смеялась над физической слабостью Делакруа, из-за которой художник не искал побед над более блистательными дамами из средних и высших слоев общества. Но по мере того как росла слава Делакруа, эти, казалось бы, недотроги сами раскрывали объятия художнику.

Так на его горизонте появилась Элиза Браво, истая парижанка, свеженькая, белокурая, задорная и своенравная. Бедняжка Дальтон страдает от ревности. «Дорогой Эжен, – оставляет она ему записку, – молю тебя об одном: помоги мне забыть, что другая вошла в твое сердце. У меня никогда недостанет сил – захоти я того – не принадлежать тебе всецело, телом и душой. Они – твои, я вся – твоя. Посмотри, как я спокойна и как я люблю тебя. Поверь, родной, я нашла в себе мужество не донимать тебя более слезами и упреками, – нет, увидишь, я стану любить так, как ты пожелаешь. Клянусь: отныне я буду тебе только сестрой».

«Только сестра» уже была в жизни Делакруа – это его кузина Жюльетта де Форже, вдова и обладательница значительного состояния. Одно это уже давало ей преимущество перед бедной миссис Дальтон. К тому же у Жюльетты светлые локоны и дивный стан, что немаловажно для вкусовых пристрастий художника. В 1834 году Эжен и Жюльетта стали близки. Связь эта продолжалась, то угасая, то вспыхивая вновь, вплоть до 1850 года. А дружба и переписка – до последних дней Делакруа. Самое интересное то, что Жюльетте не нравились его картины и она приучала художника рисовать цветочки (Делакруа – и цветочки!). По крайней мере при каждом удобном случае она посылала ему в мастерскую изысканные букеты.

Однажды Жюльетта сделала Эжену преоригинальный подарок – слепок со своей руки. 14 августа 1850 года Делакруа благодарит ее: «Теперь у меня есть твоя рука, которую я нежно люблю. Надо и мне сделать слепок с какого-нибудь места, чтобы он занимал твои мысли в мое отсутствие. Приходи, выберем это место вдвоем…»

Типично французская куртуазность…

Однако, несмотря на любовь к Жюльетте, у Делакруа был интерес и к другим женщинам. Среди них Мария Калержи, муза Готье и подруга Шопена. Свободный лиф, распущенные волосы – этакая романтическая Магдалина без видимых следов раскаяния. Знатные польки: княжна Чарторыская (урожденная Марселина Радзивилл) и графиня Дельфина Потоцкая. Но с годами живопись отнимала у Делакруа почти все силы и чуть ли не все время. Физическая любовь его утомляла, а работа – никогда. «Я принимаюсь за работу с тем чувством, с каким другие спешат к своей любовнице…» – такую запись сделал Делакруа в дневнике 30 ноября 1853 года. Ему шел 56-й год. К 60 годам он отрешился от всякой светской жизни и испытал кризис романтизма. Его раздражали суета и «всеобщее лицемерие». «Я предпочитаю иметь дело с вещами, нежели с людьми… – говорил он. – Произведения лучше своего создателя».

Если в 20-летнем возрасте Делакруа жаловался: «Здоровье у меня плохое, капризное, как мое воображение», то после 60 лет недуги постоянно омрачали его жизнь. Но, несмотря на это, старый лев романтизма упорно работал: «Едва встав с постели, я спешу в мастерскую; там остаюсь до самого вечера, ни минуты не скучая, нисколько не сожалея об удовольствиях, визитах или о том, что называют развлечениями. Мое честолюбие ограничило себя этими стенами…»

Любовь и удовольствия остались в прошлом.

В 7 часов утра 13 августа 1863 года в возрасте 65 лет Эжен Делакруа умирает. Последняя женщина в его жизни кладет на кровать медное распятие и зажигает свечу…

Страсти перестали одолевать художника. Страсти остались только на его картинах.

Певец женщин (Огюст Ренуар)

В этой книге мы говорим не только о художниках, но и о женщинах. Это они возбуждают силовое поле творческого начала. Это они заставляют мужчин проявлять свои лучшие качества. Это они являются осью, вокруг которой вращается наша жизнь. И пришел черед рассказать о человеке, который в своих полотнах воспевал главным образом прекрасный пол. Итак, Огюст Ренуар.

«У этого “певца женщин” отношение к женщине лишено трогательного сентиментализма, я бы даже сказал – всего “духовного”. Для него женщина не мечта, не целомудренная Магдалина, но это изумительное чудо, какая-то непревзойденная удача природы! Самую свою живопись он производил от женщины, от ее чар. “Если бы Господь не создал женские груди, я бы не занялся живописью”, – эта знаменитая бутада выражает всего Ренуара. И надо сознаться, что даже Рубенс или Корреджо не находили таких опаловых оттенков, такой ласковой лепки, как те, какими Ренуар воспел прелесть женского тела. Продолжал он его воспевать до самой гробовой доски» – так написал о французском художнике его коллега по кисти, тонкий знаток искусства Александр Бенуа.

«Нагая женщина может выйти из волн или сойти с постели. Назовите ее Венерой или Нинни – все равно, лучше ничего не выдумаешь» – так говорил Ренуар.

Откуда он такой взялся? Ничего примечательного в биографии Ренуара нет. Живописец родился 25 февраля 1841 года в семье портного и был четвертым ребенком. Нет, пожалуй, кое-что предвещало в нем творческий интерес к прекрасному полу. Он рос живым, впечатлительным, необычно чутким мальчиком, нервным, почти как женщина. Нечто женское Ренуар сохранил и во взрослом состоянии, что не мог не заметить наблюдательный Сезанн, который сказал о Ренуаре, что в нем есть «что-то от девчонки».

Как отмечал биограф художника Анри Перрюшо, Ренуар быстро забывал теневые впечатления жизни и жадно впитывал радостные.

Его призванием было счастье. Лишения (а в молодости художник хлебнул немало), неуверенность в завтрашнем дне никак не отражались на поведении Ренуара. Он смеялся, шутил, точно жил без всяких забот. Он принадлежал к той породе людей, на долю которых выпадает ничуть не меньше горестей, чем на долю других, но они не желают им поддаваться. Этот человек не любил жаловаться, не любил, чтобы его жалели. Характерный пример: в начале 1880 года Ренуар, будучи уже известным художником, сломал правую руку. Другой бы пришел в отчаяние, но только не Ренуар. Он не стал сокрушаться и стенать, а просто начал работать левой рукой. Короче, у него был счастливый характер.

Тягу к рисованию Ренуар обнаружил рано. Его отец мечтал, что когда-нибудь сын станет художником по фарфору. К счастью, он стал живописцем. Великолепным живописцем. «Живописцем счастья», как назвал его Луначарский. Но это «счастье» далось очень высокой ценой, кропотливой работой по изучению и совершенствованию техники живописи, материальными лишениями. Годами художник жил впроголодь в надежде на редкие и скудные заказы. Впрочем, таков удел почти всякого безвестного художника, пока он не добьется признания у публики и его имя не зазвучит звонко-притягательно: Ренуар!

Признание к художнику пришло далеко не сразу, и это объясняется еще тем, что он вместе со своими друзьями-импрессионистами шел нехоженой дорогой в искусстве. «У меня ни правил, ни метода, – говорил Ренуар. – Я рассматриваю обнаженную модель. Существуют мириады мельчайших оттенков. Я должен найти те, что превратят эту плоть на моем холсте в нечто живое и трепетное».

Ренуар колдовал над плотью по-своему, а критики воспринимали готовый результат тоже по-своему. И не раз обрушивались на художника с хулой. По поводу «Обнаженной» – картины 1876 года – было сказано: «нагромождение разлагающейся плоти». И лишь со временем ценители живописи сменили критические стрелы на сладостный фимиам.

Оскар Рейтерсверд в своей книге «Импрессионисты перед публикой и критикой» восторгался: «Каждый холст Ренуара – это вестник радости, полнокровной, бьющей через край жизни… Портреты Ренуара не отличаются особенно психологической глубиной. Но они исполнены жизни, света и поэзии… Все изящно, радостно, легко… Очаровательный Ренуар…»

Портрет артистки Жанны Самари писатель и художник Луи Леруа оценил следующим образом: «Приятная неопределенность в исполнении, неподдельная примитивность рисунка и легкие зеленоватые тени на полной груди прекрасной дамы долго держали меня в плену! В богатое впечатлениями блюдо из красок одновременно входит ваниль, красный крыжовник и фисташки: этот портрет можно есть ложкой!»

Невольно возникает вопрос: ел ли ложкой Ренуар своих очаровательных натурщиц и позируемых ему дам? Оказывается, в жизни художник отнюдь не был дегустатором женской плоти, ибо отличался… робостью. Хотя натура у него была отчасти женская, он стеснялся игры, которую интуитивно ведет большинство женщин. Ренуара забавляла их «очаровательная глупость», «обворожительные смешные ухищрения их нарядов», но в женском обществе он терялся. Может быть, в глубине души он понимал, что ничто не должно отвлекать его от живописи, а тем более губительная страсть. На закате лет Ренуар скажет: «Я знавал художников, не создавших ничего достойного внимания: вместо того чтобы писать женщин, они их соблазняли».

Сам Ренуар никого не соблазнял. Соблазняли его. В самом начале его карьеры молоденькая служанка Нана в трактире в Марлотт. Затем натурщица Лиза Трео, с которой он пишет портрет Дианы-охотницы. В Лизу Ренуар был-таки немножечко влюблен, но все же предпочел живопись любви. Многое могло измениться в жизни Ренуара с появлением молоденькой артистки Жанны Самари (прелестная голубизна глаз, шаловливая улыбка, свежее, как цветок, лицо), но так ничего и не изменилось. Модель, судя по всему, была влюблена в художника. «Но, – как утверждала Жанна Самари, – Ренуар не создан для брака. Он сочетается со всеми женщинами, которых пишет, через прикосновение своей кисти». «Когда он пишет женщину, это возбуждает его больше, чем если бы он ее ласкал!» – этот упрек в адрес Ренуара прозвучал уже из уст другой женщины.

Итак, Ренуар – художник до мозга костей, «сама чувственность и сама непосредственность, посвятившая себя женщинам и плодам…» – так сказал о нем поэт Поль Валери. И вместе с тем он – закоренелый холостяк, избегающий не столь физической близости с ними, сколь душевной связи. Для женщин Ренуар оказался крепостью, но и эта крепость в конце концов пала.

Когда живописцу было около сорока лет, он повстречал молоденькую швею Алину Шариго, дочь владелицы молочной. Хорошо сложенная блондинка, Алина, по словам художника, была очень «уютная». «Ее хочется погладить по спине, как котенка», – говорил очарованный Ренуар. Со своей стороны, и Ренуар понравился ей, и она с удовольствием ему позировала.

Роман развивался тяжело. Дороживший своими холостяцкими привычками, ревниво оберегавший свою независимость, Ренуар, кажется, не представлял себе, что какая-нибудь женщина может стать подругой его жизни, постоянно быть с ним рядом, и поэтому его пугало, что Алина стала занимать такое большое место в его мыслях.

И что же он делает? Бежит. Уезжает в Италию, в Алжир. Однако путешествие не разрешило его сомнений, быть с Алиной или нет. Наконец он решается и пишет ей, что будет счастлив, если она придет встретить его на вокзал в Париже. Так пала крепость Ренуара.

Художник стал жить вместе с Алиной и неожиданно для себя обнаружил, что ему хорошо с ней. Причина была в ее любви, истинной, безыскусной и бескорыстной. Жить бок о бок с ним, жить для него – других желаний Алина не знала. Ей было 23 года, и весь мир для нее умещался в одном Ренуаре. Она окружила его любовью и заботой, и в этом художнику открылись большие преимущества. «Она дает мне возможность размышлять…» – сказал он с присущей ему сдержанностью чувств.

21 марта 1885 года рождается мальчик, которого назвали Пьером. У Ренуара в ту пору осталось так мало денег, что он спросил доктора, принимавшего роды, не согласится ли тот взять вместо платы какую-нибудь из его работ.

После рождения ребенка Алина располнела, раздалась в бедрах, мало заботилась о нарядах и, как говорится, погрязла в быте, став похожей на простую крестьянку. Ее вид очень удивил Берту Моризо, художницу, давнюю знакомую Ренуара. Это была утонченная светская дама, в зеленоватых глазах которой угадывался потаенный мир страстей. Но, как ни удивительно, Ренуар не бросал свою Алину: ее крестьянская плоть была ему ближе, чем утонченность и изысканность парижских дам.

Когда родился второй сын, Жан, ухаживать за ним призвали дальнюю родственницу – Габриэль Ренар, 16-летнюю плутовку, которая принесла в дом свежее дыхание жизни. Чем больше старел художник, тем больше любил юность, тянулся к молодым людям.

С возрастом пришли болезни. Прогрессировал ревматизм. Руки Ренуара были обезображены недугом. Однако страдания не лишили его ни привычного добродушия, ни чувства юмора.

Когда родился третий сын, Клод (Коко), живописцу было уже под 70 лет. Но он продолжал яростно трудиться. И чем больше иссыхало его собственное тело, тем щедрее становилась плоть женщин на его холстах. Своей обескровленной, костенеющей рукой Ренуар писал могучих Венер, грузных, плодовитых самок.

«Больше расстегните, больше, прошу вас! Почему, черт побери, вы не хотите показать свою грудь? – говорил старый художник одной из своих очаровательных знакомых женщин и, разочарованный очередным отказом, в ярости, чуть не плача кричал ей: – Это же преступление!»

Преступление скрывать женскую красоту – в этом весь Ренуар.

Последние годы его жизни были тяжелыми. Все навалилось сразу: болезнь Алины, операция Пьера, гангрена ноги у Жана… К умирающей Алине Ренуара отвезли в инвалидной коляске. По его изможденному лицу струились слезы. Ачина скончалась на 57-м году жизни.

Удивительная сила была заключена в этом человеке. Его усаживали в кресло на колесиках, на ладонь клали защитный тампончик, потом протягивали ему кисть, на которую он указывал взглядом. «Эту, нет… ту, которая рядом…» Ренуар макал кисть в скипидар. Одно это движение вызывало боль. Однако взгляд на модель, а ею была юная натурщица Андре, возвращал ему мужество. Спустя мгновение он уже писал напевая, то был закатный гимн чуду природы – женскому нагому телу…

Ренуар мечтал еще написать «Купальщиц» и рыжеволосую красавицу Деде, пышущую жаркой плотью (актрису Катрин Эслинг, на которой в дальнейшем женится сын Жан), но силы были на исходе. 17 декабря 1919 года Пьер Огюст Ренуар скончался в возрасте 78 лет. Когда он угас, лицо его было спокойным. Он завершил свою миссию на земле.

В 1960 году усадьба «Колетт», в которой творил Ренуар, была превращена в музей певца женщин.

Уличные музы (Анри Тулуз-Лотрек)

В грозовой день 24 ноября 1864 года родился Анри Мари-Раймон де Тулуз-Лотрек. Никто, конечно, не предполагал, что в семье аристократов появился на свет будущий художник парижской богемы. Его родители графиня Адель и граф Альфонс – двоюродные брат и сестра. По отцовской линии Тулуз-Лотрек принадлежал к старинному роду графов Тулузских и виконтов де Лотрек – людям неукротимого порыва, своенравным, беспредельно отважным, которые прославились безумными похождениями и необузданностью страстей. Таким был и отец художника. Мать, наоборот, любила спокойную и уединенную жизнь. В браке Адель была несчастна, и ее единственным утешением стало Маленькое Сокровище, как окрестила Анри одна из бабушек. Но Маленькое Сокровище доставляло немало огорчений. Несмотря на легендарный аппетит Лотреков, мальчик рос хилым и болезненным. В детстве он дважды ломал шейку бедра, кости срастались плохо. Он вырос уродцем, с маленькими руками и ногами.

Когда юноше исполнилось 17 лет, он решил стать художником. Вот что пишет Пьер Ла Мур в своей книге «Трагическая жизнь Тулуз-Лотрека»:

«Как-то вечером они с матерью, сидя на террасе, слушали монотонный треск цикад и наслаждались прохладным бризом, доносившимся сюда с океана.

И вдруг Анри, обращаясь к графине, робко произнес:

– Знаешь, мама, я хотел бы стать художником.

– Художником?! – удивилась она.

Это слово ассоциировалось у нее с чем-то предосудительным, даже неприличным. За исключением нескольких «бессмертных» – членов Французской академии, – художники представлялись ей взъерошенной аморальной богемой, людьми, влачившими нищенскую и развратную жизнь в мансардах Монмартра. Они пили абсент и рисовали голых натурщиц, тяготели к низам общества, как актеры, писатели, оркестранты… Какой-нибудь сын бакалейщика, считала она, мог бы стать художником, но не молодой человек из аристократического круга, из богатой знатной семьи. И уж конечно, не Тулуз-Лотрек!

– Художником?! – повторила она. – Но, Анри…

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – перебил ее сын, догадываясь о возможных возражениях. – Но у меня нет иного выбора. Что еще могу я делать, мама? Что еще?..»

Внутренний зов определил судьбу Анри Тулуз-Лотрека: он стал художником. На своих холстах он стремился отразить клокочущую вокруг него жизнь, жизнь настоящую, без всяких прикрас. «Я стараюсь писать только правду, а не идеал». «Лотрек, почему вы всех женщин изображаете уродливыми?» – спросила как-то Мизия Натансон. «Потому что они на самом деле уродливы», – ответил он.

Ренуар поэтизировал женщин, Тулуз-Лотрек их анатомировал. Но лучше сравнивать картины Тулуз- Лотрека не с работами Ренуара, а с полотнами Ван- Гога. Картины Ван-Гога – откровение, картины Тулуз-Лотрека – познание. Ван-Гог – сама сердечность, Лотрек – сама трезвость. Но оба горели одинаковым огнем, и разжигался он отчаянием. Отчаянием из-за того, что ни Ван-Гог, ни Тулуз-Лотрек по своей сути не могли быть добропорядочными буржуа, не могли вписаться в общество, в их душах пылал протест против его лживости, и оба понимали всю безнадежность этого протеста, отсюда и отчаяние…

Тулуз-Лотрек писал без устали и пил без устали. Он жил в каком-то головокружительном темпе: из «Мирлитона» в бар, из «Ша-Нуар» – в «Мулен-Руж», из публичного дома в цирк или в пивную. Живопись, женщины, алкоголь – три кита его жизни. «Надо уметь терпеть самого себя», – говорил Лотрек. Он терпел и работал. Писал праздничную, разгульную жизнь Монмартра на холсте и картоне светлыми тонами – розоватыми, лиловатыми, зеленоватыми. Одержимый цветом, видел во всех оттенках зеленого нечто демоническое. Писал скорбь смеха и ад веселья.

Весь Монмартр знал этого маленького и некрасивого калеку. Сам Лотрек называл себя «кофейником с длиннющим носом». Этот «длиннющий нос» весьма ценили многие женщины. Его чувственность была безмерной. Как вспоминала его подруга Мизия Натансон, Лотрек «мурлыкал от удовольствия, уткнувшись лицом в женскую грудь». Он мог «схватить женские чулки, упавшие на пол, сжать в руках и с закрытыми глазами наслаждаться их запахом».

Больше всего на свете Тулуз-Лотрек боялся одиночества. От одиночества спасали его живопись, женщины, алкоголь. Его постоянные темы: проститутки, портреты друзей, сцены танцев. Он приглашал уличных женщин к себе в мастерскую, угощал в ресторанах, водил в цирк. Только не быть одному! Только постоянно что-то созерцать, наслаждаться, любить, пить…

Еще раз процитируем Пьера Ла Мура:

«Бары, бары, бары… Девушки – блондинки, брюнетки, рыжие. С полными крепкими бедрами, в вечерних платьях, с улыбками, застывшими на ярко накрашенных губах. Молодые женщины с рано постаревшими сердцами – фосфоресцирующие летучие мыши парижских ночей. Актрисы, сотни актрис. Полетт Режан в своем экипаже, запряженном белыми мулатами, Сара Бернар и ее обтянутый шелком гроб возле кровати, где она спит, Иветт Гильбер, Жанна Гринье, Ева Левальер… Лу Фуллер после своего “Танца огня”, гримасничающая, рассказывающая ему о своем родном городке в штате Иллинойс… Мей Бельфорт в ночной рубашке с котенком в руках, поющая “У меня есть черная кошечка”… Жанна Дерваль, входящая в два часа ночи в “Максим” со своей сучкой в “поясе целомудрия”, украшенном драгоценностями… Джейн Авриль, с жадностью поглощающая в кафе “Риш” кролика после танцев на сцене “Фоли Бержер” и убеждающая Анри:

– На этот раз все по-другому. Он такой милый, такой нежный, такой умный и такой сильный…» (77. JIa Мур. «Мулен-Руж»).

Алкоголь, «подарок Рыжей Розы» (сифилис) и одиночество среди толпы сделали свое дело. В 1899 году Лотрек попадает в психиатрическую лечебницу, на Мадридской улице. В эти тяжелые для художника дни бесстыдный хроникер газеты «Эко де Пари» чернил Лотрека: «Он пишет фреску за фреской, с головокружительным мастерством создает какие-то загадочные картины, он еще неотразим, он держит в объятиях прекрасных женщин, его окружают изящные и стройные грации и его ждут все новые, неведомые ему дотоле наслаждения. Он счастлив, он покинул этот безобразный и мрачный мир и плывет к зачарованным островам, где он – владыка. Он больше не продает искусство, не покупает любовь: он блаженный».

После выхода из больницы, по свидетельству друзей, «в этом маленьком механизме что-то сломалось…». Погасло любопытство Лотрека. Тем не менее он продолжал работать и пить. Силы оставляли его. Постепенно паралич сковал все тело, он почти оглох. Его перевезли в родовой замок Мальроме. Он казался таким крошечным в огромной постели… Последние слова его были «старый дурак!», обращенные к отцу, который бил мух на простыне умирающего. В грозу Анри Тулуз-Лотрек родился, в грозу и умер – 8 сентября 1901 года, в возрасте 36 лет.

Искусство Тулуз-Лотрека предвосхитило XX век, горестный мир отверженных, мир, в котором больше шипов, чем самих роз.

Краски радости (Анри Матисс)

Можно по-разному смотреть на мир. Глазами Хиеронимуса Босха и видеть кругом одни чудовища. Глазами Анри Матисса – и тогда перед вами откроется светлый, ликующий, радостный мир. Недаром одна из книг (француза Пьера Реверди) называется «Матисс в свете света и счастья».

Конечно, надо все воспринимать диалектически и видеть свет и тьму, ангелов и монстров одновременно. Но, к сожалению, мы утеряли сегодня эту способность, и вся Россия кажется погруженной во зло и темноту. Откроешь некоторые газеты (их называть даже не хочется), а там сплошной надрыв, жалобы и вопли. А то и брань, хула и угрозы. Может быть, хватит, господа! Уже изрядно надоел этот вечный стон Ярославны. Сходите-ка лучше в Музей изобразительных искусств имени Пушкина и посмотрите на полотна и рисунки Анри Матисса. Глотните чистого воздуха искусства. Прикоснитесь к красоте. Зарядитесь радостью. В конце концов не так уж все плохо и черно в многострадальной России. Есть просветы, и есть надежда на лучшее!..

Итак, Матисс! В самом этом имени почти фонетически заключена праздничная многоцветность окружающего нас мира. Полотна художника – это пир для глаз. Бальзам для души. И это позиция, кстати, самого Матисса, ведь мировой дисгармонии он противопоставлял гармонию искусства, бедам и смертям – радости многоцветного мира, суровости и злодействам века – тепло своих картин.

Матисс был настоящим эпикурейцем, философом светлого мироощущения. В середине 30-х годов он писал: «Я стремлюсь к искусству, исполненному равновесия, чистоты, оно не должно беспокоить и смущать. Я хочу, чтобы усталый, надорванный, изнуренный человек перед моей живописью вкусил покой и. отдых».

Своей солнечной живописью Матисс хотел возместить современникам слишком большой расход нервной энергии, хотел смягчить испытываемый ими стресс. Это – распахнутые окна, пронизанные лучами солнца, уютные интерьеры, арабески цветовых пятен, наполненные соком фрукты, восточные яркие ковры, гибкие силуэты женских фигур… «Нужно находить, уметь находить радость во всем: в небе, в деревьях, в цветах. Цветы цветут всюду для всех, кто только хочет их видеть» – эти слова сказаны всего лишь через два года после окончания второй мировой войны 78-летним Матиссом.

Летом 1993 года в Пушкинском музее состоялась грандиозная выставка работ Анри Матисса. Естественно, я был на ней и хочу вспомнить ощущение от увиденного. При входе в Белый зал музея вас встречала первая выставленная картина, «Дама на террасе» (1906 год, собрание Эрмитажа). Далее манили букеты Матисса. Это не традиционные цветы, какие мы видим на полотнах художников-реалистов, а какие-то одухотворенные существа, излучающие необыкновенный матиссовский свет – мягкий и изысканный. К примеру, «Натюрморт с асфоделями» (1907, музей Эссена) – почти физическое ощущение таинственной жизни и нежной бархатистости. Или «Испанский натюрморт» (1910, Эрмитаж) – нежнейшие переливы бледно-розово-сиреневого цвета. А вот и знаменитый «Танец», от которого трудно оторваться: завораживает не только динамика движения, но и ощущение шелковистости муара.

Останавливает «Разговор» мужчины и женщины – Матисса и его жены Амели. Сергей Иванович Щукин, страстный поклонник художника и собиратель его картин, приобрел «Разговор» в августе 1912 года. «Я много думаю о Вашей синей картине, – писал Щукин Матиссу, – и я воспринимаю ее как византийскую эмаль, столь богатую и глубиною по цвету».

Какой-то магнетизм исходит от портретов Матисса. Огюст Пеллерен, промышленник, – весь в черном (1917, Париж). Актриса Грета Прозор (1916, Париж) – строгая гамма: синие, серые, черные и словно светящиеся золотистые тона.

Выделяется «Одалиска в красных шароварах» (1921, Париж). Обнаженные женщины на многих холстах… Стоит ли все перечислять? Конечно, нет. И вообще, картины нельзя описать, особенно же невозможно передать словами негу и роскошь картин Матисса. Их надо непременно видеть. Чувствовать. Ощущать.

«Все ново, – говорил Матисс, возвратившись в начале 1943 года в Ниццу после тяжелой болезни, – все свежо, как если бы мир только что родился. Цветок, листок, камень – все сверкает, переливается… как это красиво! Я не раз говорил себе, что мы профанируем жизнь: поскольку видим вещи, то не смотрим на них. Приносим им лишь притупленные чувства. Мы больше не чувствуем. Мы пресыщены. Я считаю, что для того чтобы полнее наслаждаться, было бы разумно во многом отказывать себе. Хорошо начать с аскезы, время от времени предписывать себе курс воздержания. Тёрнер жил в погребе. Раз в неделю он распоряжался одновременно открывать все ставни, и тогда какой накал! какой ослепительный свет! какая россыпь драгоценностей!..»

Так говорил Матисс об английском живописце Джозефе Мэллорде Уильяме Тёрнере. Ну а теперь пора рассказать и о самом французском художнике.

Анри Эмиль Бенуа Матисс родился 31 декабря 1869 года в небогатой семье. Мать – модистка. В творчестве Матисса дамские шляпки будут играть немалую роль, как, впрочем, и цветы, и ленты, безделушки, шелковые ткани – словом, обязательные аксессуары женской моды. Но это потом. А вначале Матисс изучал юриспруденцию, работал помощником адвоката. Однако судебные дела не увлекли молодого человека, и он в 1890 году переключился на искусство. Учился в Париже – в академии Жюлиана и в Школе изящных искусств.

Как художник Матисс на первых порах находился под влиянием импрессионизма и неоимпрессионизма, ему нравился Гоген, искусство арабского Востока. «Я никогда не избегал влияний… – признавался Матисс. – Я посчитал бы это за малодушие и неискренность перед самим собой. Думаю, что личность художника развивается и утверждается в сражениях… Если же он погибает в борьбе, то такова уж его судьба».

Матисс не только не погиб, но стал победителем. Переболел пуантилизмом, затем фовизмом (был даже лидером этого направления) и упорно стремился достичь внутренней гармонии, «упрощая идеи и пластические формы». В конце концов нашел свой стиль – стиль Матисса. Ему удалось добиться того, что искал Гоген, – решить проблему света, овладеть неуловимой, как выразился Морис Дени, «химерой всего современного искусства».

Особую роль в судьбе художника сыграли русские коллекционеры и меценаты живописи Иван Морозов и особенно Сергей Щукин. «Однажды он, – вспоминал Матисс о Щукине, – пришел на набережную Сен-Мишель посмотреть мои картины. Он заметил натюрморт, прикрепленный к стене, и сказал: “Я его покупаю, но мне нужно вначале подержать его у себя несколько дней, и если я смогу его вынести, то он всегда будет меня интересовать и я его • оставлю”. Мне повезло, поскольку это первое испытание прошло легко, и мой натюрморт не слишком его утомил» (беседа Матисса с Териадом, 1952).

Историческая встреча произошла весной 1906 года. Натюрморт «Посуда на столе» стал первой вещью в русских собраниях из того, что написал Матисс. Щукин покупал его картины много и охотно, последним приобретением стал «Портрет мадам Матисс».

Щукин собирал коллекцию Матисса, а вот русская публика с трудом воспринимала его живопись. Это было особенно заметно весной 1908 года в «Салоне “Золотого руна”» в Москве. И коллекционеру пришлось пробивать интерес к Матиссу и рекламировать его.

Сергей Щукин увлекся Матиссом самозабвенно, он говорил: «Матисс для меня выше, лучше и ближе всех… Ведь у него праздник, ликование красок». Коллекционер заказал художнику панно для парадной лестницы своего особняка в Знаменском переулке. 4 декабря 1910 года два огромных панно – «Танец» и «Музыка», ставшие впоследствии знаменитыми, прибыли в Москву.

Если верить воспоминаниям князя Сергея Щербатова (принадлежавшего к числу противников панно), первое время Щукин жаловался, что, оставаясь наедине с панно, ненавидит их, борется с собой, чуть не плачет, ругая себя, что купил их, но с каждым днем чувствует, как они все больше и больше «одолевают его»…

Зрелище матиссовских «Танца» и «Музыки» потрясало многих. «По тем временам это было столь необычно, что даже мы, люди искушенные, приходили в волнение. Так были смелы и необычны панно Матисса… Ну, конечно, и формы этих голых тел далеки были от форм “академических”, – вспоминал художник Сергей Виноградов. – Теперь это все стало как-то обычно и даже иногда скучновато, ну а тогда в богатой, морозной красивой Москве с чудесными пятничными щукинскими обедами, с ливрейным швейцаром – Матисс такой контраст, как сильный перец действовал».

Как создавались эти настенные фрески? «Я очень люблю танец, – рассказывал Матисс. – Удивительная вещь – танец: жизнь и ритм. Когда мне нужно было сделать танец для Москвы, я просто отправился в воскресенье в Мулен де ла Галетт. Наблюдал, как танцуют. В особенности смотрел на фарандолу… Вернувшись к себе, я сочинил мой танец на плоскости четырехметровой длины, напевая услышанный в Мулен де ла Галетт мотив…»

Художник рисовал напевая, легко и свободно, а мы смотрим на «Танец» с затаенным дыханием, настолько он завораживает и притягивает к себе. Еще миг – и сами закружимся в вихре танца…

Сергей Щукин пригласил Анри Матисса в Россию, и 22 октября 1911 года художник приехал в Петербург. Увы, Эрмитаж был закрыт, и гостя повезли в Москву.

Интересно просматривать газеты того времени, освещавшие визит художника. В основном реакция была негативная, мол, еще один «французик из Бордо». «Московская газета» в номере от 28 октября озаглавила свой материал так: «В Россию к варварам». Вот его начало:

«Право, как посмотришь на то нашествие “иноплеменников”, которое в последнее время испытывает Москва, невольно вспоминаешь Чацкого с его живучим афоризмом: “Хоть у китайцев бы нам несколько занять премудрого незнанья иностранцев”.

Пуаре со своими манекенщицами. Казадезюс со старинными инструментами. Пакен с моделями. И, наконец, герой последних дней Анри Матисс, приехавший расписывать стены в доме С. И. Щукина… Матисс за тридевять земель выписан в Москву, конечно, за огромный гонорар, исполнить живописные работы в купеческом особняке…»

И концовка как приговор:

«Творчество Матисса – это сухая алгебраическая схема, жесткая, безжизненная анатомия, а не играющая всеми красками природы красота».

И другие столичные газеты безапелляционно утверждали, что «картины матиссов не могут быть ни в каких смыслах названы художественными произведениями», это всего лишь «раскрашенные полотна» – да и только! Более того, Сергея Щукина, пропагандиста творчества Матисса, обвинили в… развращении молодежи и подрыве устоев.

Вот так, ни больше ни меньше.

Пресса кусала заметного гостя, а тем временем принимали его хорошо и хлебосольно (точнее, с шампанским и с севрюгой). После чествования художника в театре-кабаре Никиты Балиева Анри Матисс писал своему другу Мангену во Францию: «Как шикарно жить в Москве, здесь кутят с вечера до утра, это жизнь – настоящая жизнь, благодаря этому у города есть свое лицо и образ, примитивный, совершенно прекрасный и даже немного дикий».

Матиссу показывали московские достопримечательности, пригласили на вечер в общество «Свободная эстетика», где выступил молодой философ Федор Степун и поэт Андрей Белый, который, как всегда, говорил «туманно, афористично, что и русский с трудом понимал».

Небезынтересно прочитать об этом событии у самого Андрея Белого: «Приводили сюда и Матисса; его считали “московским” художником; жил он в доме Щукина, развешивая здесь полотна свои. Золотобородый, поджарый, румяный, высокий, в пенсне, с прилизанным, четким пробором, – прикидывался “камарадом”, а выглядел “мэтром”; вваливалась толпа расфранченных купчих и балдела, тараща глаза на Матисса; Матисс удивлялся пестрятине тряпок… голизне… Не хватало колец, продернутых в носики…»

Но нашлись, конечно, и эстеты, которых интересовало соотношение рисунка и цвета в живописи, задавали вопросы, как достичь красоты красок, должно ли восприятие колорита быть имманентным рисунку и т. д. Матисс ответил на все вопросы.

И все же многим любителям живописи, воспитанным на полотнах Саврасова и Федотова, Матисс не нравился. Не понравился он и молодому Осипу Мандельштаму: «Я невзлюбил Матисса, художника богачей. Красная краска его холстов шипит содой. Ему незнакома радость наливающихся плодов. Его могущественная кисть не испепеляет зрение, но бычью силу ему придает, так что глаза наливаются кровью. Уж мне эти ковровые шахматы и одалиски! Шахские прихоти парижского мэтра!»

А тем не менее «шахские прихоти парижского мэтра» завоевали уже в 20-е годы международное признание. Если говорить современным языком, Матисс выставляем и покупаем. Будучи волшебником цвета, он работает не только в живописи, но и в керамике, скульптуре. После 1916 года Матисс живет главным образом в Ницце. В 1930 году художник совершил поездки в США и на Таити.

В январе 1941 года Матисс лег на операцию по поводу кишечной непроходимости. Три месяца он находился на грани смерти. Но не только вернулся со зловещей переправы через Стикс, а и нашел в себе силы для нового взлета в творчестве. Сестра-сиделка Мари-Анж говорила: «Я никогда не знала более мягкосердечного человека, у него было сердце ребенка или женщины».

Будучи прикованным к постели, Матисс не оставлял работу и создавал аппликации из бумаги. А встав, снова взялся за кисти.

Как он работал? До болезни, по воспоминаниям Лилии Делекторской, он работал так:

«За редким исключением вся первая половина дня, до половины первого, либо до часу, была посвящена живописи. Затем, после часовой сиесты, которая была Матиссу необходима, поскольку он страдал бессонницей и ночью спал три, в лучшем случае пять часов, он рисовал. В основном это были угольные этюды основных элементов живописного полотна, над которым в то время работал художник, особенно если работа продвигалась с трудом.

Большинство полотен Матисс завершал в несколько сеансов, но у него почти в правило превратилось за рабочий сезон (с сентября по июнь-июль) по меньшей мере над одной картиной работать очень долго. Не то чтобы она ему не удавалась. Напротив: работая над таким полотном, он чувствовал возможность продвинуться вперед по пути собственных живописных поисков. Полотно бесконечно дорабатывалось в течение многих недель. Замысел художника обретал все большую широту и увлекал его идти еще дальше.

Параллельно с этим, как бы освобождаясь от творческого напряжения и желая сбросить тяжесть навязчивых впечатлений, Матисс создавал два или три спонтанных и скорых на руку полотна, крокй эскиза, тем не менее вполне законченных и часто великолепных…»

Свеженаписанные полотна и картины, над которыми работа продолжалась, Матисс вешал у себя в спальне, напротив своей кровати, «чтобы при пробуждении непосредственно и непредубежденно рассудить об их достоинствах и недостатках» (как он говорил) или же размышлять над ними во время бессонницы.

Так же, как Тициан, Вольтер, Энгр и Гюго, победоносно преодолев 80-летний рубеж, Анри Матисс дожил до своей всемирной славы. Удар поразил его внезапно. Он тихо скончался 3 ноября 1954 года на руках своей дочери Маргариты, не дожив чуть менее двух месяцев до 85 лет.

Как-то при жизни Матисса Пабло Пикассо буркнул: «У него солнце в крови». Но при всей своей солнечной активности Анри Матисс мечтал об искусстве равновесия и покоя. И он воплотил эту мечту в своих картинах. Ну а нам, русским, покой только снится «сквозь кровь и пыль». И хорошо лишь то, что в промежутках бега «степной кобылицы» мы можем задержаться и хотя бы мельком посмотреть на картины Матисса. Опять же для некоторого временного успокоения. «И вечный бой!..»

На этом, пожалуй, можно было и закончить, но только в прежние времена, а в нынешние надо всенепременно коснуться вопроса о личной жизни, кого любил, с кем спал? Кто у художника была муза?..

Не будем нырять в глубины сей острой и пикантной темы, отметим лишь, что Анри Матисс был женат. В 1911 году по просьбе Сергея Щукина художник написал «Семейный портрет». На переднем плане два сына Матисса, Пьер и Жан, играют в шашки. Рядом стоит, наблюдая за ними, дочь Маргарита. А слева от играющих сидит и мирно вяжет жена художника Амели. Такая вот семейная идиллия. Амели много раз позировала Матиссу («Японская дама», «Гитаристка», «Женщина в шляпе» и т. д.).

Но была у Матисса и другая муза, русского происхождения. Русская муза – Ольга Хохлова – вдохновляла Пабло Пикассо. Спутницей творчества Аристида Майоля являлась Дина Верни (родом из Одессы). Елена Дьяконова (она же Гала) вдохновляла Сальвадора Дали. А вот постоянной моделью и музой Анри Матисса стала еще одна русская женщина – Лидия Делекторская. «Фея в прозрачной шляпе» – так назвал Матисс один из своих офортов, посвященных Лидии, которая в течение 22 лет была и натурщицей и ближайшим соратником художника.

Ее жизнь, как и у Галы, – роман с лихо закрученной интригой. Детство в Сибири, гражданская война, эмиграция в Маньчжурию, бегство от нужды во Францию и наконец встреча со знаменитым художником Анри Матиссом. Самое время привести цитату из книги Владимира Федоровского и Гонзага Сен-Бри «Русские избранницы» (1998):

«Вдохновительница Майоля Дина Верни полагала, что Матисс столь крепкими узами привязался к Лидии потому, что в ее лице он встретил женщину, полностью соответствующую идеальному образу, давно сформировавшемуся в воображении художника. Она давно присутствовала в его подсознании. Матисс ее знал всегда и беспрерывно разыскивал. Он полюбил в ней дикую сторону естества, ее экзотический характер. Когда художник сердился, он называл ее “киргизкой”, хотя внешность этой прекрасной русской блондинки с сине-зелеными глазами не имела ничего общего с желтыми лицами и отмеченными печатью азиатского Востока черными волосами жителей Киргизии. Всю свою жизнь эта женщина была бескорыстно предана семье Матисса и по праву завоевала себе титул одной из самых восхитительных русских эгерий».

Лидия Делекторская появилась в доме Матисса в октябре 1933 года сначала как сиделка, а потом… «Первый год Анри Матисс не проявлял ко мне никакого интереса. Его целиком поглощала работа. Я же была в доме “полезным человеком”», – рассказывает Делекторская. Ну а затем пошли «пристальные, испытующие взгляды». «Не переходя границ дозволенного, мои отношения с Анри Матиссом постепенно становились очень сердечными. Я целиком и полностью, от всего сердца посвящала себя и дому и работе. Со своей стороны, мадам Матисс и Анри меня по-настоящему полюбили…»

Итак, Лидия Делекторская пребывала в доме Матисса в качестве служанки, экономки, натурщицы и… А что «и»?

Дина Верни, говоря о Майоле и Матиссе, лукаво однажды добавила: «Только не думайте, что эти весьма пожилые господа считали себя стариками. Напротив! Они считали себя мужчинами в самом соку!»

Анри Матисс рисовал Лидию Делекторскую часто. «Каждый раз, когда я скучаю, – признавался он, – я сажусь за портрет г-жи Лидии – и тоски как не бывало». Действительно, глядящая на нас с портрета бездонная синева глаз Лидии Делекторской завораживает и успокаивает одновременно.

Как отмечено в книге «Русские избранницы», «этот взгляд устремляется на вас и в нью-йоркском музее Метрополитен, и в московском Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, и в петербургском Эрмитаже – повсюду, где на этой планете почитают красоту, от Токио до Балтимора».

Сказано, конечно, несколько выспренне, но по сути верно. Заканчивая рассказ о Лидии Делекторской, следует упомянуть, что она оказалась щедрой и подарила несколько работ Матисса российским музеям, пополнив и без того немалую коллекцию картин французского мастера.

И закончу этот небольшой этюд о художнике призывом. Забудьте тревоги, заботы и быт. Отключитесь от политики. И сходите на вернисаж – посмотреть еще раз Матисса, этого живописца счастья. Посмотрите на его причудливые линии, на захватывающие изгибы, на полыхающий огонь красок – и вы непременно вновь почувствуете радость бытия. Несмотря ни на что и вопреки всему. Сходите.

Пароль: Матисс!..

Мастер модерна (Альфонс Муха)

24 июля 1860 года в небольшом моравском городке Иванчице родился чешский художник Альфонс Мария Муха. Его считают гением романтических постеров и конфетных фантиков в стиле Art Nouveau. А он представлял себя совсем иначе – серьезным художником, создателем «Славянской Эпопеи». Так бывает: слава приходит там, где ее совсем не ищешь.

Однако вернемся к рождению Мухи. Он родился от второго брака отца. Мать Амалия умерла рано. Дважды овдовевший отец не стал искушать судьбу в третий раз и посвятил себя воспитанию детей. Их было трое: Альфонс и две его сестры, Анна и Андела. Учитывая пристрастие сына к рисованию, отец отослал творения юного художника в Пражское художественное училище, которые вернулись обратно с уничтожающей припиской об «абсолютном отсутствии таланта у их автора». Нда… Так тоже бывает. Пражские профессора не заметили Муху, вот если бы перед ними был слон!.. Но самому Альфонсу Мухе было не до смеха, ибо ему пришлось трудиться в качестве писаря в Иванчицком суде и вместо красивых обнаженных моделей видеть угрюмые физиономии преступников. В дальнейшем Муха отправляется в Вену, где начинает работать в фирме по изготовлению театральных декораций. Трудился он там сравнительно недолго, но зато на всю жизнь овладел эффектными приемами художественной театрализации.

Вена не оценила начинающего художника-самоучку, и он перебрался в южноморавский город Микулов, где занимался всем понемногу: рисовал опять же театральные декорации, писал заказные портреты, делал эскизы инкрустаций и время от времени даже работал маляром. В конце прошлого века зажиточные хозяева очень любили, чтобы по потолкам их квартир порхали ангелочки, а по углам и стенам комнат пышно расцветали цветы. Муха быстро набил руку и на цветах и на ангелочках. Все выходило у него красочно и затейливо.

Вскоре Муха обзавелся собственным меценатом – графом Куэном, который решил дать своему «придворному художнику» (Муха много сделал для украшения графских хором) профессиональное образование. В 1885 году 25-летний Муха поступает в мюнхенскую Академию художеств, а завершает образование в Париже. Однако материальная идиллия продолжалась недолго: граф прекратил выплачивать Мухе стипендию, и тому пришлось полагаться исключительно на свои силы. Силы нашлись. Муха даже сумел на паях с Полем Гогеном арендовать небольшую мастерскую (существует даже фотопортрет Гогена, играющего в этой мастерской на пианино, спустив штаны, – шутка молодости, очевидно). И, главное, пошли заказы: сначала от бульварных газет, затем более серьезные – Муха начал иллюстрировать популярную тогда «Историю Германии».

В 1894 году Муха получил заказ на афишу для всемирно известной актрисы Сары Бернар. В течение нескольких лет Муха рисовал не только афиши, но и делал эскизы театральных костюмов, сценических декораций, оформлял театральные программки. По существу, Сара Бернар оказалась пропуском в парижский бомонд. Муха стал модным художником. Свет признал и полюбил его стиль, который романтизирует женщину, придает ее облику дополнительное очарование за счет живописности и особых утонченных линий. От коммерческих заказов не было отбоя, и Муха в какой-то момент понял, что попал в западню, в ловушку своей популярности. В отчаянии он даже написал письмо отцу: «Я не художник-декоратор. Называйте меня как хотите, современная живопись не признает границ… Своим жанром я считаю темы, запечатленные на прилагаемом эскизе. Именуйте это, скажем, поэтизацией истории, или как вам угодно, однако это никоим образом не декоративная живопись».

Альфонс Муха создал 20 больших полотен (масло в комбинации с яичной темперой) своей «Славянской Эпопеи»: «Славянская деревня переживает набег кочевников», «Гуситский король Иржи с Подебрад выгоняет папского нунция», «Россия отменяет крепостное право» и т. д. Выполнены эти монументальные полотна в духе классицистских композиций, но в излюбленных Мухой приглушенных красочных тонах (из-за них сегодня спорят два города: Прага и моравский Крумлов).

Публика восприняла работы своего любимца весьма прохладно. Ей по душе был ранний Муха, красивый, эстетный, бонбоньерочный. «Величайший художник-декоратор всех времен!» – так величали его в Америке. Но художник не хотел возвращаться назад, к афишам и обложкам журналов, он хотел и дальше создавать грандиозные исторические полотна. В своем «славянском воодушевлении» он пребывал до конца жизни. Когда в 1918 году Томаш Масарик провозгласил- чехословацкую Первую республику, именно Альфонс Муха делал эскизы ее первых марок, банкнот и плакатов. Он много работал – и по заказу, и ради собственного удовольствия, но все кончилось в 1939 году, когда Чехословакию оккупировали фашисты. После допроса в гестапо 14 июля Муха скончался. Он не дожил всего 10 дней до своего 79-летия.

Вот и вся основная биографическая канва Альфонса Мухи. Каким он был в жизни? Его биограф Марта Кадлечникова отмечает: «Читая сотни писем, сортируя груды фотографий, визитных карточек и вырезок из старых газет, я, помимо важных фактов, обнаружила массу интересных подробностей: он боялся осени и часто болел гриппом; был галантен с дамами; был оптимистичен до легкомыслия и ревнив…» Биограф умалчивает о «позорном парижском прошлом», как его называл сам Муха. Очевидно, там были женщины. И не одна. Париж без женщин? Так не бывает. Однако вся любовная эпопея закончилась, когда в 1906 году художник женился на своей ученице Марии Хитиновой. Ему – 46 лет, ей – 24 года (разница в 22 года вполне нормальна для учителя и ученицы). Свою молодую Марию Муха любил страстно. Вот, собственно, и вся новелла. Остальные детали и нюансы улавливайте сами, рассматривая изысканные рисунки Альфонса Мухи.