Утесы

2 Джейн

В зале пахло попкорном и хот-догами. По обе стороны прохода расставили пятнадцать рядов складных стульев. Когда объявляли выигрышный номер, победитель с торжествующим криком и улюлюканьем бежал по проходу к сцене, подняв вверх большие пальцы, будто выиграл новенький автомобиль в телевикторине. Стулья сдвигались оттого, что с них постоянно вскакивали и пробирались мимо торчащих коленей и сумочек. Призы были дурацкие, но какая разница? Всем нравилось что-то выигрывать.

Когда-то группа людей собралась и решила, что аукцион – это весело. С тех пор все считали, что это весело.

Так рассуждала Джейн, не любившая ни праздники, ни толпы. Она сидела в последнем ряду.

При иных обстоятельствах Джейн, возможно, даже получила бы удовольствие от этого вечера. Например, если бы заранее выпила или не застряла бы в Авадапквите на неопределенный срок. Если бы не жила в доме матери в одиночестве впервые после ее смерти. Или будь это обычное воскресное мероприятие. Тогда они с Дэвидом могли бы посмеяться, что самыми шикарными призами за все время существования этой лотереи были волейбольный мяч с логотипом местного риелтора, пятидолларовый подарочный сертификат в кафе «Блинный король» и мыло в форме ракушки, да и то некоторые участники решили, что организаторы что-то намутили и призы достались победителям нечестным путем.

Всю жизнь Джейн была с одиночеством на короткой ноге и совсем его не боялась. Но после десяти лет с Дэвидом утратила этот навык. Дэвид стал ее броней. С ним она чувствовала себя защищенной, и, даже когда мужа не было рядом, Джейн ощущала его незримое присутствие.

На протяжении всего их брака она не теряла независимость: с другим мужчиной этого могло не получиться, но Дэвид был особенным. Он понимал, почему Джейн не хотела объединять финансы, почему придавала такое значение работе, почему ей нравилось далеко не всякое общение и почему даже от приятного она быстро уставала и испытывала потребность побыть в одиночестве. Дэвид понимал, почему она боялась иметь детей, хотя очень хотела. Джейн сомневалась, что другой мужчина когда-либо поймет ее и примет так, как Дэвид.

В голове Джейн до сих пор звенели слова, произнесенные в последний вечер: «Похоже, нам надо некоторое время побыть порознь. Кажется, у нас ничего не получается».

Какое банальное, шаблонное окончание их необыкновенной любви.

Будто почувствовав уныние подруги, Эллисон улыбнулась ей со сцены и покрутила стеклянный барабан с лотерейными билетами. Джейн улыбнулась в ответ. Если бы не Эллисон, она ни за что бы не пришла на ежегодный аукцион местного клуба, где все добро распродавалось по два цента.

Эллисон это знала. На прошлый день рождения она прислала Джейн чашку с надписью: «Извини, что опоздала, скажи спасибо, что вообще пришла».

А накануне сегодняшнего вечера заявила: «Будет весело! Ладно, весело не будет, но тебе надо хотя бы изредка выбираться из этого дома».

Сейчас в Авадапквите проживало около тысячи человек, и летом большинство из них не приближались к пляжу и туристическому центру. Тут обитали учителя, фермеры, подрядчики, медсестры, полицейские. Пенсионеры, осуществившие мечту о домике у океана.

Центр города предназначался для туристов. Вдоль главной улицы выстроились галереи, кафе-мороженое и многочисленные лавки с пляжными туниками, сандалиями и большими сумками из парусины, продававшимися за бешеные деньги. Джейн часто недоумевала, как эти лавки до сих пор не разорились.

Чуть дальше по обе стороны Тихоокеанского шоссе для домов на колесах тянулись мотели и кемпинги с неоновыми вывесками, которые всегда показывали отсутствие свободных мест. Там же располагались батутный парк, два поля для игры в мини-гольф и сувенирный магазинчик, стилизованный под бревенчатую хижину с тотемным столбом на парковке и вывеской: «10 000 сувениров», куда Джейн никогда не заходила.

Двухцентовый аукцион был одним из редких летних мероприятий, не предназначенных для туристов. Его проводили в последнюю субботу июня в городской ратуше – одноэтажном кирпичном здании между почтой и муниципальной парковкой. Иногда туристы все же заглядывали, желая увидеть местных в естественной среде обитания или купить что-нибудь стоящее по дешевке. Но быстро понимали, что дружелюбные горожане на самом деле не горят желанием с ними общаться, а призы никому не нужны; тогда приезжие тихонько пятились к двери и шли в бар Скипа с живой фортепианной музыкой или в арендованный на неделю коттедж отдыхать на продавленном старом диване.

Эллисон уже трижды крутила барабан и каждый раз вытаскивала по тридцать выигрышных билетов. А собравшиеся ничуть не устали.

Один из билетов Джейн выиграл приз – банку домашнего мармелада из красного перца. Она не слушала, и Эллисон пришлось дважды выкрикнуть ее номерок; когда подруга в очередной раз не отозвалась, Эллисон воскликнула: «Наверно, это Джейн! Джейн, твой приз у меня».

Люди обернулись посмотреть, что за Джейн. Кое-кто из бывших одноклассников ее узнал и кивнул в знак приветствия. Кое-кто узнал, но не кивнул, а просто отвернулся.

В Кембридже Джейн вращалась в кругу, где каждый откуда-то приехал и считал, что место рождения как-то его характеризует. Джейн рассказывала, что провела юные годы в приморском туристическом городке, и описывала его как милое и домашнее место, где жили простые люди. Большой город безжалостен, люди там себе на уме. Джейн полагала, что вернуться домой после стольких лет отсутствия будет легко. Но оказалось, в ее родном городе были свои критерии оценивания человеческой значимости.

Здесь успех измерялся домом и детьми. Достижения Джейн были никому не понятны. Всем было плевать, что полгода назад она выиграла премию Ассоциации университетских и научных библиотек в категории «Женская литература». В ее мире это считалось огромным достижением.

Всю жизнь Джейн утомляли расспросы незнакомых людей на вечеринках, интересовавшихся ее родом занятий, а теперь об этом никто даже не спрашивал. Пытаясь определить ее место в социальной иерархии, жители Авадапквита любопытствовали, есть ли у нее дети, а услышав «нет», тут же прекращали разговор, словно отсутствие детей было заразной болезнью.

Эллисон назвала очередной номерок, выигравший купон на десять долларов на починку тормозов в автомастерской. Победителем оказался старичок лет семидесяти, невысокий, коренастый, с тонкими серебристыми волосами. Джейн его помнила. Он занимался вывозом мусора и был тезкой знаменитого писателя – Джона Апдайка? Или Стейнбека? Мусорщик вечно околачивался возле их дома на своем пикапе и помогал матери возить тяжелую мебель. Та платила ему улыбкой, отвешивала комплименты его физической силе и приглашала выпить пива на веранде.

Эллисон объявила пятнадцатиминутный перерыв, и Джейн заметила в углу троих мужчин примерно ее возраста. Самый высокий налил кока-колу в три пластиковых стаканчика. Другой огляделся, достал фляжку из кармана кофты с капюшоном и плеснул немного в каждый стаканчик.

Может, тут все уже пьяные? И поэтому им так весело? Джейн их не осуждала. Она завидовала. Из фляжки лилась янтарная жидкость – виски, догадалась Джейн. Она помнила его вкус и сразу представила, как жидкость обожжет язык и мягко согреет горло. Вечер мигом станет приятнее.

Джейн не пила уже три месяца. Вернувшись в дом матери месяц назад, первым делом вылила весь алкоголь в раковину. Несколько бутылок дешевого каберне, джин, водка, бурбон, скотч. Даже пробовать не тянуло. Тогда Джейн решила, что желание выпить уже никогда не возникнет, но, видимо, ошиблась. Сейчас ей хотелось подойти к компании в углу и опрокинуть содержимое всех трех стаканчиков прежде, чем ребята успеют опомниться.

Тем не менее Джейн направилась к столу в поисках сладкого. Теперь вместо выпивки она ела сладкое.

Городская пекарня находилась по соседству с винным магазином. У Джейн появился новый ритуал, который, вероятно, был не лучшим решением ее проблемы, но все же. Она ходила мимо полок с совиньон-блан и каберне, раздумывая, какое вино бы купила, если бы пила, до тех пор, пока ее не начинало тошнить от этого процесса. Тогда Джейн шла в соседнюю дверь и брала полдюжины эклеров; три съедала в машине сразу, еще до приезда домой. Любой психотерапевт счел бы подобное поведение неразумным, поэтому Джейн не ходила к психотерапевтам.

Она купила банку колы и брауни и съела последний в два укуса, затем подошла к столику возле сцены, где делали анонимные ставки. Эллисон сказала, что за более ценные лоты выручали по несколько сотен долларов. Лоты предлагались следующие: ночь в гостинице «Святой Аспинкид»[7] от Эллисон и Криса; сорокапятиминутный массаж от некоего Целителя Ганса и двухгодичный запас мульчи.

Джейн взяла лежавшую на столе ручку и стала рисовать в воздухе круги, пытаясь найти что-то стоящее, на что поставить. Ей не были нужны эти призы, но подруга вложила в организацию столько труда. Джейн хотелось ее поддержать.

За несколько часов до начала аукциона Джейн помогла перевезти подарочные корзины, пожертвованные разными людьми и стоявшие на кухне у Эллисон.

– Ни одного нормального приза, – в панике сказала Эллисон. – Дебби Махоуни сняла с полки четыре книжки в бумажной обложке, завернула в целлофан и теперь ходит и называет себя «спонсором клуба книголюбов». А этот чудик Хэнк набил корзину просроченными конфетами, оставшимися с Хеллоуина. Вот что у них в голове? Ведь деньги пойдут на благое дело!

Эллисон направляла вырученные деньги в городской стипендиальный фонд. В свое время фонд выплатил стипендию Джейн. Мать Эллисон, Бетти, тогда возглавляла торговую палату и проследила, чтобы деньги достались именно Джейн. Их было немного – хватило на покупку учебников на один семестр, – но Джейн нравилось думать, что город ее поддерживает. А если не город, то хотя бы Бетти.

Отсутствие Бетти сегодня очень чувствовалось. Все спрашивали Эллисон, как дела у матери, и было ясно, что они в курсе ее болезни.

– Держится, – повторяла Эллисон.

Самым популярным лотом оказалась мульча: на нее поставили уже пять человек. Джейн повысила ставку на десять долларов и написала свое имя напротив лота. Если выиграет – подарит сестре, а может, мульча пригодится во дворе: Джейн жила в доме матери уже месяц, но до сада так руки и не дошли. Ей ни разу в жизни не приходилось иметь дело с мульчей.

Когда она закончила, оказалось, что прошло всего пять минут пятнадцатиминутного перерыва.

Джейн достала из сумки телефон. Интересно, что делали интроверты на многолюдных мероприятиях до изобретения смартфонов? Смотрели в стену?

Она взглянула на экран и притворилась, будто там что-то срочное и ей обязательно надо ответить.

На самом деле на экране не было ничего нового. Ни одного пропущенного звонка и сообщения с тех пор, как Джейн в последний раз проверяла. Может, в ратуше нет сигнала? В Авадапквите часто пропадала связь. Бывало, телефон слишком долго молчал; ей становилось тревожно, и она выезжала на Тихоокеанское шоссе посмотреть, не звонил ли Дэвид или ее начальница Мелисса.

Та молчала с тех пор, как Джейн покинула Кембридж. При мысли о ней Джейн сразу вспоминала о случившемся, и ее пронизывала боль, словно она случайно обожглась о горячую конфорку. Джейн даже вздрагивала всякий раз.

Иногда Дэвид присылал голосовые. Они договорились летом почти не общаться, но иногда возникали практические моменты, без обсуждения которых никак нельзя было обойтись.

Раньше они посылали друг другу не меньше пары десятков сообщений в день: ссылки на статьи, напоминавшие о совместном путешествии, событии или разговоре, даже без подписи – контекст и так был ясен. Рецепты, книжные обзоры, трейлеры. Тысячи сообщений «что бы приготовить на ужин?». Все, без чего немыслима совместная жизнь.

Теперь остались лишь напоминания о нем и больше ничего. Импульс поделиться, прилив дофамина оттого, что она нашла что-то, что ему понравится, натыкался на кирпичную стену реальности: они больше не разговаривали.

В противоположном углу Джейн заметила Эйба Эдамса: он помахал ей рукой. В последний раз они виделись на похоронах ее матери; с тех пор Эйб еще сильнее раздался в талии.

Эйб говорил с худым лысеющим мужчиной, который стоял к ней спиной. Джейн подошла поздороваться и слишком поздно поняла, что собеседник Эйба – Дэниел Кэнаван. Этот козел целый год водил мать за нос, утверждал, что «боится ответственности», а потом бросил ее в Рождество и смотался во Флориду с другой женщиной, на которой немедля женился.

Джейн с Дэвидом с самого начала ему не доверяли, но мать ничего не желала слышать.

Когда же это было? Пять лет назад? Шесть?

– Дэн. Ты же знаешь Джейн Флэнаган? – спросил Эйб.

– Конечно, – ответил Кэнаван. – Как Ширли? Вот бы с ней повидаться, пока я здесь. Вспомнить старые добрые деньки.

При этом его брови похотливо зашевелились. Джейн его ненавидела. Самодовольный слизняк, от которого разило одеколоном. Мать на таких всегда западала.

– Она умерла, – сказала Джейн.

– Господи. – Кэнаван схватился за грудь. – Серьезно?

– Я бы так шутить не стала, – ответила она.

Кэнаван откланялся, а Эйб посмотрел на нее и усмехнулся.

– Беднягу только что бросила третья жена, – сказал он, глядя ему вслед.

– Прекрасно ее понимаю, – ответила Джейн.

Эйб рассмеялся.

– Ты как, малышка?

Встречая Эйба, она всегда радовалась.

Прошло без малого двадцать лет с тех пор, как они работали вместе на катере. Она до сих пор помнила сценарий экскурсии. Целые фразы с точностью до слова всплывали в памяти, когда Джейн лежала в кровати и не могла уснуть или чистила зубы. Недавно вспомнилось: «Лишь пятьдесят процентов женских особей лобстера могут производить икру». Она слышала свой звонкий жизнерадостный голосок: «Мы помечаем их и выпускаем в море. Они слишком ценны, их нельзя употреблять в пищу. Те лобстеры, которых вы видите у себя на тарелке, – женские особи, неспособные к размножению. В природе они бесполезны».

Как туристы на это реагировали? Она уже не помнила. Теперешней Джейн – бездетной и тридцатидевятилетней – это казалось бестактным. Грубым. Странно, что никто из туристов ее не послал.

– Приехала на выходные? – спросил Эйб.

– Вообще-то, я здесь уже месяц, – ответила она.

– Месяц! А почему я тебя не видел?

«Потому что я почти не выхожу из дома и нарочно избегаю общения», – подумала Джейн.

– Я была занята, – ответила она.

– Я и сам давно не показывался в городе, – признался Эйб. – Гостил у внуков. Но в понедельник открывается сезон. А зачем приехала так надолго?

– Мы хотели подготовить мамин дом к продаже. Он давно пустует. Я временно не работаю, решила взять перерыв, приехала и разгребаю хлам. Не понимаю, почему мы раньше этого не сделали.

Эйб мрачно кивнул.

– После смерти Хелен я только через четыре года разрешил ее сестре вывезти вещи, – проговорил он. – Та все повторяла, что знает одну женщину, которая сошьет из одежды Хелен лоскутное одеяло. Всегда мечтал получить одеяло вместо жены.

Джейн сочувственно улыбнулась. Эллисон говорила, что Хелен умерла. Джейн даже хотела приехать на похороны, но новость застигла ее на конференции в Финиксе. Она отправила цветы, красивые. А через месяц получила от Эйба записку, написанную его крупным мужским почерком: в ней он благодарил ее за «роскошный букет» и добавлял, что не надо было тратиться. Джейн стало стыдно.

– А как твой муж? – спросил Эйб. – Запамятовал, как его зовут.

– Дэвид.

– Точно. Как Дэвид?

– У него все хорошо, – ответила Джейн, отвернулась и посмотрела в сторону.

Ей казалось, она расплачется и все расскажет Эйбу, стоит только посмотреть ему в глаза: «У него все хорошо, особенно теперь, когда он наконец избавился от своей ужасной жены, которая напилась в стельку на рабочем мероприятии и обнималась со своим помощником на глазах у начальницы, лучшей подруги Дэвида. Да-да, ты не ослышался, Эйб: я одним выстрелом разрушила брак и карьеру».

Джейн задумалась: а поверит ли ей Эйб, если она все ему расскажет? Как большинство ее знакомых, он наверняка считал, что она неспособна на такую подлость.

– Он приехал с тобой? – спросил Эйб.

– Нет, к сожалению. Ему надо работать.

Джейн глубоко вздохнула и попыталась собраться и не заплакать.

Боль от потери матери была связана с несбывшимися надеждами. Они так толком и не поговорили на важные для нее темы. И теперь уже не поговорят никогда. Но боль от потери Дэвида ощущалась как что-то материальное. Джейн считала их отношения близкими к идеалу.

– Отпуск длиной в целое лето – плюс профессорской работы, – с гордостью заметил Эйб, будто Джейн была его дочерью.

Джейн не была профессором, и ей не полагался отпуск длиной в лето. В отличие от Дэвида. Но она не стала поправлять Эйба.

Она много раз пыталась объяснить матери, в чем заключалась ее работа, и всякий раз безуспешно. Кажется, мать думала, что Джейн – библиотекарь. Знакомым она говорила, что ее дочь работает в Гарварде, потому что «даже конченый кретин знает, где Гарвард».

Через некоторое время Эйб отошел, и Джейн опять осталась одна. Вернулась Эллисон и обняла ее за плечи. Джейн тут же стало спокойно на душе.

– Ты кое-что выиграла, – сказала Эллисон.

– Надеюсь, корзинку с просроченными конфетами?

– Нет. В анонимном аукционе. Мы только что закрыли прием ставок.

– О, значит, мульчу!

– Нет. Подарочный сертификат на сеанс у медиума.

Эллисон протянула Джейн листок бумаги.

– Я даже не видела этот лот. И точно на него не ставила, – Джейн отчего-то расстроилась, что ей не досталась мульча. Может, она по ошибке все же поставила на медиума?

– Вообще-то, это мой подарок тебе, – призналась Эллисон. – Возьми его, пожалуйста, ради меня. Никто не делал ставки, а я не хочу обижать медиума. Я бы сама его купила, но тогда она бы догадалась… ведь я попросила ее участвовать. Понимаю, ты не веришь в медиумов, и наверняка это обман. Но я вижу, как тебе больно. Может, тебе и полезно будет попробовать поговорить с мамой.

Джейн огляделась, словно искала кого-то, кто мог бы засвидетельствовать эту абсурдную сцену. Попыталась придумать остроумный ответ, но смогла лишь выпалить:

– Что?

– Прошу, возьми, – повторила Эллисон. – Ради меня.

Джейн кивнула, зная, что никогда не пойдет к медиуму. Сертификат будет лежать в ее бумажнике годами, пока его края не загрязнятся и не истреплются, как старая плюшевая игрушка.

Но Эллисон будто прочла ее мысли и произнесла:

– У нее есть только одно окошко для записи – второй вторник июля, девять утра. Я дам ей твой адрес. Обещай, что откроешь дверь.