В долинах Мрас-Су

1

— Тяжелые годы, жена, тяжелые годы!

— Лучше торговли ничего не вижу.

Тастак-бай и Таня разговаривали, сидя на полу, у раскаленной железной печурки.

— Вот сколько сразу забот!

Раньше у Тастак-бая их никогда не было. Если и была, так одна: как бы всю жизнь прожить без забот. И вот они пришли. Нависли над головой, как грозные тучи над таежными падями.

Таня его уговоривает:

— Чего ты беспокоишься? Советская власть тебя не тронула. Живем как будто ничего. И батраков можно держать и торговать можно.

Все это так. Но кто его знает, как она еще обернется, эта торговля. А главное — прошлое. Почти три года прошло с того дня, как расстреляли Гордея и все-таки смертельный страх, как ядовитая змея, нет-нет да и ужалит сердце Тастак-бая. Погда-паш, конечно, не выдаст. Другие сами немного знают. Ну, бывал у него Гордей, заезжал. А что мог сделать Тастак-бай? Не гнать же бандита со двора, когда он с оружием! Тастак-бай и красных хорошо принимал и ни с кем теперь не ссорится. И если б не этот мальчишка Санан, выкормыш Зимина…

Одно утешает Тастак-бая. Люди говорят, что едет в родные места Сергей — сын младшего брата отца. И еще говорят, что будет он главой волости. Большим человеком будет.

Но что делать сейчас?

Когда Тастак-бай вспоминал Санана, ему всегда становилось не по себе. Так и сейчас. Он вздрогнул и подвинулся ближе к горячей печурке.

— Неужели мерзнешь? И так жарко в комнате, — засмеялась Таня.

Но Тастак-бай ее не слушал. Перед его глазами неотступно стоял мальчишка, привязанный к столбу, теперь выросший в крепкого, самолюбивого парня. До чего дожил Тастак-бай! Можно ли было когда-нибудь подумать, что он, один из богатейших людей долины Мрас-су, будет бояться своего бывшего батрака? И что он, Тастак-бай, может с ним сделать? Убить? Опасно. Приручить, как Погда-паша? Невозможно. А так жить нельзя. Сердце подсказывает: встанет Санан поперек дороги. Интересно бы знать, что сейчас делает этот змееныш?

Вниз по березовому логу спускались три воза с сеном.

Дорога блестела, как зеркале, и сани катились легко, подталкивая лошадей.

Березы, покрытые инеем, казались серебряными. Как в старой шорской сказке. Старики говорят, что была такая долина, где все деревья — из чистого серебра…

На заднем возу лежал Ийванчы, бессмысленно уставившись в голубое небо. О чем ему думать? Нужды не видит, заботы не знает.

Зато всю дорогу думал ехавший на первом возу Санан. Любуясь волшебной серебряной долиной, он вспомнил Зими.

Как мышонок из норки, выбежал тогда Санан из дремучего леса. Маленький, беспомощный. Неприветливо встретили его люди. Один только Зими принял его как человека. Вторым отцом он стал мальчику. Много хорошего узнал Санан от Зими. А сколько мог бы узнать, если б его не убили бандиты. Тогда не пришлось бы Санану опять идти к баям. Не нанялся бы он к Карам-баю. Почему это так? Почему баи остались, а Зими погиб?

Мысли Санана перебил какой-то тревожный шум, долетавший из улуса. Юноша подобрал вожжи и заторопил коня.

Ийванчы чуть не скатился с воза, когда его лошадь вслед за первыми двумя перешла на крупную рысь. Хотел было прикрикнуть на Санана, но, услышав крик в улусе, сам взялся за вожжи.

Вот и первые юрты, и народ, столпившийся около них.

Оказывается, бушевал Карам-бай. Стоя посреди улицы, он грозил кулаками высокому парню и кричал:

— Верни мою корову!

Подъехав ближе, Санан узнал Максима, бывшего батрака Карам-бая, жениха Аксиньи. Карам-бай, видимо, кинулся на него, но утонул в пушистом снегу и теперь неистово ругался, стоя у дороги.

Ийванчы несколько секунд молча слушал и смотрел на то, что происходит, наскоро соскочил с воза и побежал на выручку к брату. Вдвоем они смелее бросились на Максима…

Санан тоже спрыгнул с воза и, догнав Ийванчы, одним ударом свалил его в сугроб. А Максим ударил Карам-бая.

Санан никогда до сих пор не дрался. Но сегодня он с каким-то наслаждением напал на Ийванчы. Он колотил его, мстя за постоянное унижение, за всю свою несчастную жизнь.

На улице сразу стало пусто. Завидев драку, люди разбежалась по юртам. На помощь Карам-баю л его брату не двинулся ни один человек. Санан и Максим взглянули друг на друга и почему-то радостно улыбнулись.

Через несколько минут избитые братья, пошатываясь и грозясь, смотрели, как Санан и Максим почти бегом поднимались в гору. Их новенькие лыжи легко скользили по насту.

На перевале Максим спросил:

— Которой дорогой пойдем?

— Левой, — ответил Санан.

Юноши легко понеслись по склону вниз, к долине Мрас-су.

2

Неслыханная весть сейчас же долетела до Тастак-бая.

Он все еще сидел у печки и думал, когда в комнату ворвалась перепуганная Таня.

— Не раздавил Гордей эту змею! — сама по-змеиному зашипела она с порога.

— Кого? — машинально спросил муж.

— Кого? Проклятого Санана!

Тастак-бай вздрогнул.

— Что случилось?

— Вместе с Максимом избил Карам-бая. Что делается на Мрас-су? Что делается в улусах? Разве можно так жить? Ведь он и до нас добраться может. Место глухое, таежное. Кто заступится?

Потемнело в глазах Тастак-бая. Хотел встать и не может. Ноги словно отнялись. Хотел что-то сказать — язык не слушается. Багровый от злости и страха, он весь дрожал, словно плотина, которая вот-вот прорвется.

И в эту минуту в дверь просунула тонкую журавлиную шею преданная старуха-батрачка Карга.

Охая, она вставила и свое слово:

— Слушай, хозяин. Таня никогда не врала. Сам Айна[24] в Санане сидит. В улусе ходит слух: давно парень на тебя зубы точит. Слишком много знает оборвыш…

И плотина прорвалась.

Тастак-бай рванулся с места, не помня себя, обрушился на старуху.

Таня так и застыла у порога. Давно она не видела мужа таким несдержанным.

На счастье старухи Тастак-бай, бешено метавшийся по комнате, подбежал к окну, мельком взглянул на ворота и сразу же оборвал неистовый крик. Таня тоже бросилась к окну. Во двор входили хорошо, по-городскому одетые мужчина и женщина. Тастак-бай сразу же узнал двоюродного брата Сергея и Софию, его жену. С трудом переводя дух, он поспешил навстречу гостям.

Кажется, никогда не кланялся Тастак-бай так низко, никогда не был так приветлив, как сейчас.

Расцвела и Таня: засуетилась, бегая из комнаты на кухню, из кухни в комнату. На столе появилась медовуха, горячие пироги, блины. Зашумел самовар.

Когда гости согрелись и почувствовали себя как дома, хозяин спросил:

— Далеко держит путь мой брат?

Сергей, полулежа на стуле, самодовольно усмехнулся:

— В волость. Назначен председателем волисполкома.

Тастак-бай от радости так навалился животом на стол, что самовар качнулся, и весело звякнули стаканы.

По этому случаю выпили еще по стакану медовухи.

Сергей заговорил о нэпе, о свободе торговли. Тастак-бай встрепенулся, заговорил о своих планах. Тем временем подоспели пельмени, с пельменями водка. Языки и вовсе развязались.

— Наш род, — торжественно говорил Тастак-бай, — с незапамятных времен знаменит в долинах Томи и Мрас-су. И по богатству и по уму. Ты, тунма[25], тоже не из рода, а в род. У тебя — светлая голова. Вое в твоих руках, все в твоей воле.

Сергей молча взял левую руку брата своей правой рукой и крепко пожал. Тастак-бай совсем осмелел.

— Как думаешь, тунма, если кто-нибудь будет обижать меня, — не пустишь за меня пулю?

— За тебя, ача[26], хоть в реку брошусь.

Хозяин крепко поцеловал гостя. Выпили еще по стопочке…

— Проклятый Санан, как колода, поперек моей дороги лежит. Правду говорю: лежит, — начал жаловаться захмелевший Тастак-бай.

— Какой Санан? — заинтересовался Сергей.

— Бандит, вор. Может быть, и убийца. Правду говорю: меня убить собирается.

— А что смотрит сельсовет?

— Ворон ворону глаз не выклюет.

— Правду говоришь, брат?

— Когда слышал от меня неправду?

На следующий день Тастак-бай и его гости водки не пили. С опухшими лицами, желтыми в тусклом свете лампы, они сидели за столом и перекидывались редкими словами. Только ночью, когда все крепко уснули, братья завесили окна темной шторой и разговорились по душам.

— Слушай, ача, — прошептал Сергей, — я сделаю все, чтобы спасти тебя.

— Я только на тебя и надеялся, — признался Тастак-бай. — Но как это сделать? Санан и Максим бегают по тайге? Хорошо! Бегают только бандиты, а бандитов подстреливают, как диких коз. Понятно?

— Понятно, — совсем уж тихо прошептал Тастак-бай пересохшими от волнения губами. Глаза его по-кошачьи заблестели.

Сергей встал и зашагал по комнате.

— Как думаешь, Сергей, — спросил вдруг старший брат, — долго эта власть продержится?

Младший не ответил.

Тастак-бай вкрадчиво продолжал:

— Вижу, тунма, ты стал настоящим большевиком…

— Нет, ача! Волка в деревне не удержишь. Но сейчас жизнь наступила такая, что надо быть умным. Надо видеть, куда легли новые тропы, и выбрать такую, на которой меньше колодника и болот. Я мало пожил той хорошей жизнью, которой жили вы, старшие. Но я помню ее и хочу жить не хуже.

Сергей опустился на стул и задумался.

— Ты, тунма, пошел в наш род. Ты умный и сильный. Коммунист, председатель волисполкома. Тебе хорошо. А мне как?

— Не пропадешь и ты, ача, если будешь держать себя в руках. Побольше было бы таких, как мы с тобой, и мы были бы хозяевами всей долины Мрас-су…

Долго разговаривали братья в эту ночь. Пока не запели петухи.

Тастак-бай под конец совсем успокоился.

Однако спал он плохо. Кто-то большой и сильный положил его, как связанного петуха, на чурку и все собирался отрубить ему голову…

3

Санан и Максим не поверили своим глазам, когда с невысокого обрыва вдруг увидели улус, в котором жил их старый знакомый Чабыс-Самюк. Они не заметили, как прошли добрый десяток километров. Впервые в жизни юноши говорили так задушевно, так искренне. И, пожалуй, впервые чувствовали себя такими свободными и независимыми. Они не вспоминали о прошлом, забыли о том, что их ждет сегодня вечером. Они говорили о радостном будущем — о школе, о возвращении в долину Мрас-су новыми людьми — сильными, грамотными и… сытыми.

Над обрывом они остановились, залюбовавшись неожиданно открывшейся картиной. Справа и слева от улуса тянулся березняк, одетый в серебряный иней. И весь он, как будто зеленым шелком, был расшит веселыми елями. А за улусом стояла одинокая скала и на ней такой же одинокий кедр.

Санан на мгновение вспомнил детство. Кедр показался ему молчаливым ребенком, склонившим над кручей свою кудрявую голову. Он, наверное, тоже засмотрелся на улус, на дымки, похожие на громадных змей, застрявших головами в тесных трубах и беспомощно крутивших длинными хвостами.

В улусе только одна изба. Она принадлежала Самюку. Рядом стояла его же юрта. К ней и направились юноши.

На лай собачонки из избы вышел сам хозяин. Увидев подходивших лыжников, он широко улыбнулся и пригласил их в избу.

— Проходите первыми, — по старому обычаю сказал он.

В избе никого больше не было, и Самюк засуетился, ухаживая за гостями. Те весело оглядывались по сторонам.

В переднем углу стоял невысокий столик, покрытый клеенкой. Над ним висел старый закопченный образ. Стены и полуразвалившаяся русская печь тоже были закопчены. Только у двери, словно отполированные, блестели голые доски деревянной кровати.

Вслед за гостями Чабыс-Самюк посмотрел на кровать и заметил:

— Мы привыкли ночевать в юрте, постель у нас там.

— В наших местах всегда так было, — заметил Санан.

— Мы о постели не говорим, — подхватил Максим, — Нам бы уголок, где можно переночевать.

Хозяин понимающе улыбнулся:

— Я тоже без родителей рос. Все испытал. До двадцати семи лет своим горбом чужим людям богатство копил. А вот когда женился — решил для себя пожить. Но как жить, если ничего нет, кроме рук да головы. Все начинай сначала. Одежду шил сам, дом строил сам. Лучшие годы убил на это, а так ничего и не нажил. Только здоровье потерял.

— В наших местах всегда так было, — повторил Санан.

— Не хотят люди друг другу помогать, — продолжал Самюк. — Лесину два человека поднимут легче, чем один, а поднимают все-таки в одиночку. Тяжело далась мне эта изба.

— Строил бы с кем-нибудь по очереди.

— Предлагал. Не соглашались.

— А вот мы с Максимом свою жизнь сообща будем строить.

— Старым друзьям хорошо.

— Мы не очень старые, — рассмеялся Санан — Нас судьба в драке соединила.

— В драке? — недоверчиво переспросил Самюк.

— С Карам-баем подрались.

— Досыта поколотили проклятого, — подтвердил Максим.

— Жадную собаку всегда полезно побить, — весело отозвался хозяин и неожиданно выбежал на улицу. Санан с Максимом удивленно переглянулись. Но через минуту Самюк уже вернулся с котелком в руках. В избе запахло лапшой.

А еще через минуту появилась женщина в холщевом шабуре. Рядом с мужем она казалась высокой и солидной. Женщина несла деревянные чашки и ложки, сделанные, видимо, тоже самим хозяином.

За ужином Чабыс-Самюк предложил юношам остаться у него до лета.

— На меня работать не заставлю. Через неделю пойдем на охоту. Оружие и припасы дам, провизию тоже дам. Если охота будет удачной, вернете то, что получили. Я не Карам-бай, чтобы скупиться, и не Тастак-бай, чтобы барыши брать.

Санану и Максиму предложение понравилось. И уже на следующее утро хозяин и гости стали готовиться к промыслу.

А когда все было готово, устроили маленький охотничий пир.

На столе появился туесок с самогонкой. Охотники сидели, как полагается на промысле, — кто где хочет: у печки, у стола, у порога.

Хозяйка подносила самогонку каждому большой деревянной чашкой и тихо пела.

Хозяин, выпив, подмигнул молодым приятелям.

— Вы жили у богатых. Наверно, привыкли хлеб есть. А у нас, — вот беда, — его не стряпают. Толканом закусываем. И на охоту толкан берем.

— Это верно, что мы богато жили, — подхватил шутку Максим. — Хлеба много видели. Только есть было некогда.

Санан от души смеялся. Он был счастлив. Никогда до сих пор не сидел он в большой компании, как равный со всеми.

4

Максим и Санан — дети, внуки и правнуки охотников, конечно, умели и стрелять и находить зверя. Но настоящей промысловой охоты они не знали, и для них было большим счастьем, что они пошли с Чабыс-Самюком — одним из лучших звероловов долины Мрас-су. «Где зверь — там он, где он — там зверь», — говорили про него. Казалось, соболи и белки сами выходили ему навстречу.

Охота была удачной, и три друга возвращались домой с хорошей добычей. Санан всю дорогу не сводил глаз с драгоценных шкурок. Он думал, как пойдет в лавку со своей собственной пушниной, как выберет себе новый шабур, рубашку, высокие сапоги. Первый раз в жизни он будет одет по-человечески и будет есть столько, сколько захочет. Первый раз в жизни!

Свой труд, свои деньги, своя одежда, свой хлеб!

А главное — он понял, что сможет жить, не работая на бая.

И всем этим юноша был обязан маленькому, невзрачному Самюку. Маленький, а какой охотник, какой товарищ!

«С человеком сам будешь человеком» — говорили старики. Правильно говорили. Но есть такие люди, как Тастак-бай и Карам-бай. С ними человеком не станешь. С ними, как родился, глядя вниз, так и умрешь, не взглянув вверх. На свете и звери разные и люди разные. Но почему так?

Сейчас над этим вопросом Санан долго не задумывался.

Перед ним на нартах лежали соболи и белки — дорогие, мягкие меха, которые, казалось ему, открывали перед ним дорогу в другую жизнь, дорогу к счастью, к знаниям, к свободе.

У Максима своя дума: продать свою долю пушнины, одеться и пойти искать Аксинью.

А Чабыс-Самюк просто был рад, что помог сиротам. «До седых волос для себя жил, — думал он, — а богатым не стал. Бедным начал, бедным и остаюсь». На пушнину он даже не смотрел. Зато всю дорогу любовался счастливыми лицами своих молодых друзей. Глядя на них, старый охотник, чувствовал себя тоже счастливым и молодым.

До дома оставался всего день пути. Погода стояла мягкая, безветренная. Ночью выпал снег и идти было легко. Лыжи и нарты скользили сами собой. Тихо и пусто в эту пору в тайге.

И вдруг между пихтами показалась чья-то фигура. Это была первая встреча с человеком за все время промысла.

Охотники присмотрелись.

— Муколай! — радостно крикнул Сакан и хотел броситься на шею старого друга. Но остановился, заметив странное выражение его лица.

Муколай ничего не говорил, не улыбался, как всегда.

Он молча сел на пень, вынул из кармана знакомый Санану нанчык[27] и протянул охотникам. Те, тоже молча, закурили и уселись на своих нартах.

— Какие новости, Муколай? — спросил Чабыс-Самюк.

— К вам навстречу пошел, — начал он, не поднимая глаз. — Плохие новости. Санана и Максима арестовать хотят, с ружьями ждут.

— Кто? — испуганно вскрикнул Самюк и уронил трубку в снег. Лицо Максима сразу почернело. И только Санан не удивился, словно ждал этого.

— Из волости приехали, — продолжал Муколай.

Максим, не слушая, заговорил ни к кому не обращаясь:

— За какие грехи нас мучают? Кажется, никого не убивали, не воровали.

— В улус не заходите.

— Почему не заходить? Мы не разбойники, не бандиты…

— Не заходите. Плохие слухи ходят.

Максим соскочил с нарты, поднял оглоблю и двинулся на невидимого врага. Муколай загородил ему дорогу.

— Не пущу, Максим. Сердись не сердись.

— Ребята, — заговорил, наконец, и Чабыс-Самюк. — В улус в самом деле заходить не стоит. Пушнину я спрячу, придет время — возьмете. А пока идите назад в тайгу, в нашу избушку. Я потом приду, провожу вас к старику Корнею. Он мне родственник. У него вам хорошо будет. Служащие из волости к нему не пойдут: далеко. А если вздумают пойти, я к вам раньше попаду: для — них дневной переход, а я за полдня добегу.

— Нет, за что арестовать? Что мы сделали? — упорствовал Максим.

— Время такое, что не поймешь, — сказал Самюк. — Ждать надо! Придет правда и в горы.

Охотник опростал нарты Санана и Максима, перегрузив пушнину и ружья на свои нарты. Передал юношам остатки толкана и мяса. Те молча повиновались.

— Служащие из волости задумали убить Санана, а Максима посадить в тюрьму, — снова заговорил Муколай. — Об этом знаем только я да Ак-Салай, больше никто: ни человек, ни собака. Вас считают бандитами. Еще скажу по секрету: остерегайтесь Погда-паша.

Наступило молчание.

— Однако, пора идти! — поднялся с нарт Чабыс-Самюк. — Не унывайте, друзья. Придет правда!

Охотники крепко пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны: Чабыс-Самюк с Муколаем — по дороге к улусу, Санан и Максим — назад в тайгу.

5

Шумно горели кедровые дрова. Огонь ярко освещал веселые лица молодежи, собравшейся в полукруг у шаала.

У них не было ни гармошки, ни даже комуса. Но молодежь умеет веселиться и без музыки. Парни и девушки обменивались шутками, рассказывали веселые истории. В перерывы перебрасывались картофельной шелухой.

Какая-то девушка хорошо прицелилась и попала Ак-Салаю прямо в лоб. Тот, выхватив из золы целую картофелину, запустил ее в меткого противника, но промахнулся.

Девушки громко захохотали. Тогда на помощь Ак-Салаю пришли друзья. За девушку заступились подруги. Началась шутливая, веселая и шумная свалка.

В темноте никто не заметил, как в юрту проскользнули две тени и стали на сторону девушек. Париям пришлось отступить.

— Стой! Кто это? — раздались голоса.

— Свету! Свету! Кто здесь?

Девушки выбежали на улицу и принесли несколько сухих поленьев. Огонь ярко вспыхнул, и все узнали Максима и Санана.

Удивленная молодежь радостно окружила беглецов. Посыпались вопросы. Санан охотно рассказывал о лыжных переходах по тайге, об удачливой охоте.

Взволнованный Ак-Салай шептал ему на ухо:

— Саман! Чем вы провинились? Чем обидели советскую власть? За что вас хотят арестовать?

— Советская власть тут не причем, — также тихо ответил юноша. — Кто сидит в волисполкоме? Брат Тастак-бая. Кто в сельсовете? Брат Карам-бая.

— Правильно! — согласился Ак-Салай. — Сергей первым делом убрал Макара и поставил на его место Ийванчы.

Понемногу шум утих, и утомленная молодежь начала расходиться. Остались только Ак-Салай с Муколаем и гости.

— Как же теперь быть, Санан? — спросил Муколай.

— Не знаю. Думаю, что Ленин пришлет к нам нового Зими, и тогда мы ему все расскажем. А пока… — Санан крепко ударил кулаком по колену. — Вы слышали, что милиционер увел Чабыс-Самюка в волисполком?

— Как? — переспросил, не веря себе, Муколай.

— Увел! — подтвердил Максим.

Санан, немного успокоившись, досказал:

— Это из-за нас его повели. За то, что ходил с нами на охоту, помог сбежать…

— Голову сверну Сергею! — крикнул горячий Ак-Салай.

Муколай молча погрозил кулаком.

— Нет, ребята! — охладил их Санан. — Нас все равно запутали, а вас зачем путать? Мы и без вас сделаем.

— Зачем обижаешь?

Санан усмехнулся: долгим, пытливым взглядом осмотрел друзей и серьезно сказал:

— Я так и думал. Мы для того и пришли, чтобы проверить вас. Будете меня слушаться?

— Будем! — дружно ответили ребята.

— Даете клятву?

— Даем!

— Тогда пойдемте все вместе.

Через несколько минут от юрты отделились четыре легких тени и одна за другой утонули в сумраке тайги.

В далеком небе ярко горели звезды. От мороза звонко потрескивали деревья.

Юноши бесшумно бежали берегом реки.

Дом волисполкома стоял возле самой Мрас-су, в стороне от улуса. Немного не доходя до него, Санан оставил своих спутников в кустах, а сам пошел, на разведку.

Ему повезло. Заглянув в окно, юноша увидел Чабыс-Самюка. Старик стоял перед столом, за которым сидел Сергей. Председатель волисполкома стучал по столу кулаком и что-то кричал.

Санан рванулся было к двери. Но скоро одумался. Нельзя терять голову. Надо выждать. И действительно, Сергей скоро встал, нервно накинул на плечи пальто, сунул в карман наган и повел старика в амбар. Санан спустился с завалинки и побежал к товарищам. Говорить он ничего не стал, а просто махнул рукой.

У амбара, стоявшего шагах в двухстах от исполкома, послышалось звяканье ключей. Сергей спустился с крыльца, завернул за угол, но ребята мигом схватили его. Санан пригрозил ему кулаком, и председатель волисполкома покорно отдал наган и ключи.

Заговорщики быстро открыли амбар, освободили Чабыс-Самюка и втолкнули на его место Сергея. Снова звякнули ключи.

— Замерзнет, отпустите человека, — попросил Самюк.

— Ничего. Ночь просидит — не замерзнет, а завтра умнее будет, — громко ответил Санан и приказал всем двинуться назад.

— А ты зачем остаешься? — спросил Муколай.

— Помните свое слово? Обещались меня слушаться? Еще не все сделано. Идите, я скоро вас догоню.

Ребята нехотя повиновались. Медленно, то и дело оглядываясь, один за другим спустились к реке. Проводив их глазами, Сатан несколько раз обошел вокруг амбара, потом подошел к двери, отомкнул и негромко сказал:

— Слушай, Сергей! Мы не бандиты, и мы тебя не тронули. Не трогай и ты наших друзей. Тронешь — хуже будет. Второй раз живым не выпустим. Слышишь?

— Слышу, — глухо ответил пленный.

Санан приоткрыл двери и с размаху бросил в темноту амбара ключ и наган.

Вслед затем Сергей услышал, как скрипнул под лыжами снег…

Ровно в десять утра председатель волисполкома вошел в свой кабинет. Там его, как всегда, уже поджидал делопроизводитель — широколицый, плечистый Ийванан.

— Товарищ председатель, когда прикажете собрать отряд для преследования бандитов?

— Не надо! — вяло отмахнулся Сергей. — Слишком много шуму. А у бандитов везде свои люди. Надо отобрать особенно надежных людей. Дайте мне список, я его просмотрю сам. И прошу вас держать это в самом строгом секрете.

6

У шаала сидела девушка и грустно смотрела на пламенеющие угольки: это все, что осталось от огромного кедра, который еще недавно стоял у юрты — один среди молодых, веселых пихт. Девочкой она любила играть под ним. Строила шалаш, в котором все было, как в настоящем охотничьем жилище, вплоть до кочерги, лежавшей у кострища. Девочка играла, а могучий кедр над игрушечным шалашом лениво покачивался от ветра.

А сколько прекрасных, тяжелых шишек пряталось в его длинной, густой хвое!

И вот старый друг высох. Весной отец срубил мощное дерево, разрезал его на двухаршинные чурки и перенес к юрте. Потом расколол на тонкие поленья, и Анюта подтаскивала их к шаалу, разжигала берестой. Поленья горели весело и шумно…

Но вот от огромного кедра остались одни угольки…

Девушка смотрит на остывающий пепел, и ей начинает казаться, что скоро она сама догорит так же, как догорело любимое дерево.

«Высохну и замолчу, как эти угольки», — думает она.

Детство Анюты было невеселым и грустить ей приходилось часто. А теперь, когда умерла мать и они остались со стариком Корнеем только вдвоем, девушке стало совсем тяжело. Отец после смерти матери сгорбился, еще больше поседел и, когда остается дома, целыми днями поет унылые песни. Эти песни, как игла, прокалывают сердце. Особенно одна:

Слушая ее, девушка отворачивалась в сторону и плакала. Почему она не родилась мальчиком? Род отца не умер бы, люди звали бы ее отцовским именем.

И в памяти девушки снова оживают недавние черные дни…

Все выше поднималось солнце над горными хребтами, все отвеснее падали на землю его лучи. Начал таять снег. Зашумели речки. Прилетели скворцы. Все кругом пело, смеялось и радовалось.

Одна Анюта не радовалась. Она видела, как вместе со снегом таяла мать. Видел и отец. Но молчал. Он почему-то боялся заговорить об этом с дочерью.

А мать все чаще гладила Анютину голову, целовала ее задумчивые темные глаза.

— Почему не играешь, Анюта? Сходи на гору, там бурундуков много. У отца хороший лук и легкие стрелы. Вот растает снег — колба вырастет, кандык поспеет…

А когда ложбина и луга начали покрываться фиолетовым ковром молодой зелени, мать вовсе слегла. Корней собрался было за шаманом, но больная покачала головой.

— Не надо. Теперь не поможет.

К вечеру ей стало совсем плохо. Она позвала дочь и с трудом сказала:

— Отца не бросай, Анюта. Он твой родитель, он тебя выкормил.

Это были ее последние слова.

Дверь открылась, и в юрту вошел Чабыс-Самюк. Анюта быстро встала, приветствуя гостя. Тот внимательно посмотрел на отца и дочь, поздоровался, сел на скамейку у шала и молча закурил.

— Брат, почему молчишь? — спросил хозяин.

— Пришел с хорошей новостью, но увидел только тебя и Анюту. От вашего горя язык отнялся.

— Говори, говори. Может быть, от хороших известий и нам легче будет.

— Хорошая новость: сын Зими приехал, казенную лавку открыл. Пушнину будем ему продавать, там же будем одежду и хлеб покупать. Очень выгодно, говорят. Сам Зими рассказывал. Даже в долг будут давать.

— Этот долг моей жене голову съел, дочь… — Старик спохватился и прервал речь.

— Куда денешься, без долга не обойдешься.

— Платить тяжело. Последнюю силу отдаю Тастак-баю. Прибавка с каждым годом увеличивается.

— В казенной лавке прибавки не будет, я хорошо знаю. Сколько взял, столько и верни.

— О-о! Это, действительно, хорошая новость. Если будет так — шорец отдохнет.

— Сын Зими неправду не скажет.

— Ему почему не верить, его отец правдивый человек был… Какие еще новости принес? Погда-паш мне говорил, будто бандиты Карам-бая избили.

— Какие бандиты? Такие же, как мы с тобой, — Максим да Санан. Карам-бай сам на Максима напал, а Санан заступился.

— Ай-ай! — покачал головой Корней. — Вы живете среди людей, привыкли не бояться. А мы как дикие звери: слово вымолвить боимся перед баем.

— Раньше все боялись. Это молодежь храбрая стала. Никого не боится.

— Это хорошо. Но почему они против власти пошли? Ты мне сам говорил, что новая власть пришла, хорошая власть…

— Они против власти не пошли. Нет, этого не скажешь. Они против баев пошли. Советская власть тоже против баев. Это Сергей, брат Тастак-бая, выдумал, что Санан с Максимом бандиты. Наверное, его брат подучил.

— Так, так, это может быть.

— Сергей и меня арестовал, в холодный амбар закрыл. Спасибо Санан с Максимом освободили.

— Смотри, что делается.

— Об этом я и пришел с тобой потолковать… — Самюк взглянул на Анюту.

Та поняла и вышла из юрты. Неприлично девушке слушать, когда старшие решают большое дело.

За пашней на опушке леса горевала кукушка: ку-ку! ку-ку! Словно она потеряла кого-то очень дорогого. Анюта бросила абыл[28], села на пень и заплакала. Ее черные косы двумя огромными змеями упали на грудь.

Корней тоже оставил абыл и подсел к дочери.

— Перестань, Анюта. Мать слезами не вернешь. Я, ты знаешь, совсем маленьким остался без матери, без отца. Однако осилил горе: земля стала моей матерью, небо — отцом. Все люди умирают. А пока мы живы — надо жить. Для тебя только еще утро настает. Впереди длинный солнечный день. Я доживаю свой век и ни разу не плакал.

— А твои песни, отец? Их слова — те же слезы.

— Я пою обо всем, Анюта. О Мрас-су пою, о Кара-таге пою. Пою о горе народном. Не я виноват, если у нас много горя. А тебе чего плакать? У тебя есть отец, который не даст тебя в обиду. Есть очаг, у которого согреешь душу. Да и жизнь у тебя будет не та, что у нас.

Анюта в первый раз слышала такие горячие слова. Ничего не ответив, она только крепче прижалась к старику.

Им обоим захотелось немного помолчать.

Снова закуковала кукушка, и снова стало тихо в тайге.

— Ой, дочь, кто-то идет.

— Кто? — испуганно спросила Анюта и подняла голову:

— Кажется, те, о ком говорил Самюк, — Санан и Максим! Вымой-ка лицо и руки.

Девушка послушно побежала к реке.

Как приятна холодная вода! Умывшись, девушка словно впервые увидела перед собой пестрый цветочный ковер, серебристые кусты цветущей черемухи. И как весело кукует кукушка!

Сердце Анюты билось так сильно, что она сама слышала его стук.

— Санан и Максим! О них так много говорили сейчас в улусах!..

Неловко поздоровавшись с гостями, девушка смутилась и убежала к большому кусту черемухи. Знакомый с детства аромат цветов понемногу вернул ей спокойствие. Она раздвинула ветки и взглянула на отца и юношей. Те разговаривали, как старые друзья. И это почему-то было приятно Анюте.

Вернувшись на пашню, она спокойно взялась было за работу, но Санан взял у нее абыл и сильными, привычными руками глубоко вогнал его в землю. Он, будто играя, поднимал и разбивал твердые глыбы целины.

Максим последовал примеру друга и взял абыл старика.

Отец с дочерью несколько минут молча наблюдали за их работой. Затем Корней подошел к юношам и протянул руку за абылом: неловко заставлять гостей работать. Но Санан и Максим не отдали мотыг.

Тогда Анюта сходила домой и принесла еще две. Так начался напряженный, но веселый труд четверых. Никто не говорил, не смеялся. Только Максим временами весело покрикивал:

— Давай! Давай!

7

Уставший за день Корней дремал, сидя на бревне.

Анюта варила перед юртой лапшу. Ее матовое лицо раскраснелось, глаза сияли. За эти два-три дня ока привыкла к юношам, словно знала их несколько лет.

А они сидели на пороге и молча следили за ней.

— Таких глаз я еще не видал! — шепнул Санан Максиму.

— А лицо?

— Хороша.

— Она все время смотрит на тебя. Ты ей нравишься. Хорошая пара!

В эту минуту Анюта прикрыла глаза ладонью, вглядываясь вдаль.

— Уходите за юрту! — испуганно шепнула она. — Погда-паш идет.

Санан и Максим нехотя повиновались.

И как раз вовремя. Коренастая фигура Погда-паша уже мелькала среди ближних пихт.

Девушка, подавив волнение, поставила у шаала скамейку и предложила гостю сесть. Погда-паш подозрительно оглядел юрту, потянул носом, как собака, воздух. Вынул кисет и протянул хозяину.

— Новый табак, старик.

— Наверное, с большого места, с Томазака?

— С Томазака, — ответил Погда-паш.

Он разговаривал неохотно. Его маленькие глаза, пытливые и злые, все еще бегали по углам юрты. Немного оживились они лишь тогда, когда посланец Тастак-бая заметил беличьи шкурки.

— Нынче, наверно, много добыл. Вся юрта белкой пахнет.

— Куда мне старому. Прошло время. Раньше бы.

— Таких, как я, ты и сейчас в карман посадишь.

— Не то, не то. Силы не стало.

Корней вздохнул и, чтобы прервать неприятный разговор, обратился к дочери:

— Лапша готова?

— Сейчас будет, — ответила девушка.

— С дороги Погда-паш, наверное, есть хочет. Подай!

Анюта достала с полки деревянную чашку, ложку и пошла к костру, на котором давно уже кипела лапша. Погда-паш принялся за еду, сидя на том же месте у шаала. С лапшой он расправился в две-три минуты. Облизал чашку и возвратил девушке, плутовато взглянув на нее.

— Какие новости в больших местах? — поинтересовался хозяин.

— У вас нынче должно быть больше новостей.

— Какие у нас новости…

— Говорят, в ваших местах бандиты появились.

Анюта вздрогнула и села ближе к собеседникам.

— Ты, старый охотник, должен знать, — продолжал Погда-паш.

— Если были бы, — знал бы, — спокойно отозвался Корней.

Девушка перевела дыхание и опустила просиявшие глаза.

Но Погда-паш не отставал.

— В улусе говорят: и Санан и Максим — оба в ваших местах живут.

— Может быть, и живут. К нам не заходят.

Тогда Погда-паш обратился к девушке.

— Наверное, Анюта видела?

— Девушка никуда не ходит, — ответил за нее отец. — Мать умерла, в юрте дела много.

Гость замолчал, но продолжал в упор смотреть на девушку. Он, видимо, любовался ею. Анюта поднялась и прошла в дальний, темный угол. Тогда Погда-паш резко повернулся к старику.

— Ну, Корней, надо долг платить. Торговец больше не ждет.

— О каком долге говорит Погда-паш? — тихо сказал старик, следя глазами за дочерью.

— Забыл? А в прошлом году не брал? — почти крикнул гость.

— Уплатил. К сроку уплатил.

— А прибавку забыл?

Корней опустил голову. Погда-паш вскочил с места и стал подсчитывать белок, повторяя одно и то же: «С вами добром разве можно говорить?»

Старик молчал, Анюта впилась в гостя гневными глазами. Лицо ее пылало.

Закончив подсчет, Погда-паш спрятал пушнину в мешок и снова сел на свое место, ворча:

— Еще девять белок не хватает.

Разговор больше ее клеился. Анюта подошла к широкой скамейке у шаала и легла вниз лицом на кошму. В юрте стало еще тише. Посидев еще немного, легли и Корней с Погда-пашем.

Утром Погда-паш даже отказался от еды. Поднявшись со скамейки, на которой спали, он схватил мешок с пушниной и вышел, не сказав ни слова на прощанье.

Корней, низко опустив голову, стал набивать трубку табаком. Он, казалось, ничего не видел и не слышал.

— Как теперь жить будем? — шептал старик.

И вдруг Анюта звонко рассмеялась.

Отец удивленно взглянул на дочь. А она выбежала на улицу и скоро вернулась с беличьими шкурками. Весело бросила их к столу.

— Как? Погда-паш разве не взял?

— Не такой он человек, чтобы не взять, — снова рассмеялась Анюта. — Я просто вчера вечером вместо белок положила мох.

— О-о, дурочка! — застонал старик. — Погубила мою голову. Тастак-бай теперь нас обоих съест.

— Не бойся, отец. Санан говорит: теперь другие порядки. Прибавку нельзя брать.

— Ты еще мала, — рассердился отец. — Куда при нужде пойдем? После этого Тастак-бай и соли не даст.

— Сельсовет лавку строит. Там все будут продавать.

— А кто в этой лавке торговать будет? Он же будет — Тастак-бай.

Девушка не нашлась, что ответить.

— Яйца курицу не учат, — не то строго, не то ласково сказал отец, собрал брошенные шкурки, сложил в мешок и пошел вслед за Погда-пашем.

— Идут! Поднимайся, толстяк! — тормошила Таня Тастак-бая. Сама она то бралась за пушистые волосы, то кидалась приводить в порядок комнату.

Толстяк поднялся с полу, бросил подушку на койку и тоже взялся за расческу. Торопливо пригладив растрепанную голову, подтянул ремень, одернул полы рубашки.

— Ты говорила не приедут. А вот они! — торжествовал Тастак-бай, выходя навстречу Сергею. А тот шел медленно, степенно, как полагается большому человеку в сопровождении жены и доброго десятка приближенных.

— Софья похорошела, — на ходу подхватила Таня.

— Жена головы мрасских долин.

— А Леонид совсем мальчик.

Взволнованные супруги не слушали друг друга. Каждый говорил свое.

Тем временем ребята Тастак-бая уже открыли ворота. Посыпались приветственные возгласы. Тастак-бай заметил, что к щелям тесовой ограды прильнули десятки черных глаз, наблюдавших за торжественной встречей братьев, и еще больше надулся.

8

Наговорив друг другу кучу любезностей, хозяева и гости пошли в комнаты. Тастак-бай шагал сзади, громко, нараспев повторяя: «Госта пришли, дорогие гости!».

Перед тем, как закрыть за собой двери сеней, он еще раз взглянул на щели ограды.

Никто не заметил, как хозяйка успела достать и подать медовуху.

— Наверное, пить захотели, выпейте кваску, — предлагал Тастак-бай.

Мужчины выпили и сразу же заговорили, Софья морщилась, делая вид, что не умеет пить, и Таня вертелась около нее с кружкой, пока, наконец, не уговорила гостью. Кружки оказались достаточно, чтобы и Софья присоединилась к общему разговору.

Душой шумной компании, как всегда, был Тастак-бай. Он, не уставая, сыпал тосты и за Сергея, сына Карола, представителя знатнейшего рода Северной Шории, а ныне главу волости, и за его достойную жену Софию, представительницу не менее знатного рода с Нижней Кондомы, и за Леонида, ближайшего помощника и секретаря Сергея, внука и правнука лучших охотников Нижней Мрас-су, и за Ийванана, молодого работника волисполкома, представителя трудящихся масс Северной Шории.

Сергей развалился в кресле и громко хохотал. Ийванан плясал. Только Леонид, узкогрудый, всегда чем-то недовольный, молодой человек, сидел молча. Он выпил всего одну кружку и неторопливо, с брезгливым выражением лица, ел коврижку.

Сергей не любил Леонида, но сейчас не обращал на него внимания, весело наблюдая, как старший брат то приставал к женщинам с поцелуями, то уговаривал мужчин:

— Ешьте, моя жена стряпать мастерица.

Чем дальше, тем веселее и смелее становились гости: кто-то вслед за Ийвананом пустился в пляс, кто-то запел, кто-то расхвастался, не замечая, что его никто не слушает.

— Ты, словно красная девица, — кричал Сергей Леониду и подмигнул хозяйке.

Таня поняла и подошла к чопорному гостю со стаканом водки. Она почти насильно влила ее Леониду в рот.

— Молодец Таня. Так и надо поступать с церемонными.

Когда захмелел и Леонид, Тастак-бай выбрал момент, чтобы незаметно поговорить с братом.

— Как дела, Сергей? Все еще не удалось поймать бандитов?

— Нет, ача. Сейчас этого нельзя. Народ кое-что понимать стал. По-другому действовать надо. Что слышно от Погда-паша?

— Пока ничего не выходит. Эти дьяволы прячется в лесу как белки.

— Плохо дело. Поговори с Погда-пашем еще раз. Обещай побольше всякого добра. Он человек, кажется, верный.

— За него я не боюсь. Косой только, стреляет плохо.

— Раза два промахнется, в третий попадет…

Братья разом оборвали разговор. В комнату вошел незваный и нежданный гость.

Сергей толкнул Тастак-бая в бок и, пошатываясь на нетвердых ногах, шагнул к вошедшему.

— Товарищ Зимин! Какими судьбами! Очень рады вас видеть.

— Лучшего гостя желать не могу, — засуетился Тастак-бай. — Таня, встречай товарища Зимина.

Все, кто был в комнате, окружили молодого человека, наперебой уступая свое место.

Зимин, без труда заметил, что хозяева встретили его чересчур уж любезно. Не укрылось от его взгляда и некоторое замешательство при его появлении. Но сразу же уйти было неудобно и пришлось выпить один за другим два стакана медовухи. Таня поставила третью.

Молодой человек почувствовал легкий шум в голове и ему вдруг вспомнилась сказка о богатыре, околдованном в подземном царстве злыми шибелдеями. Богатырь совсем было поддался чарам и наверное погиб бы, если бы не соловьиная песня. Стоило запеть крылатому кайчи, и чары потеряли силу.

Зимин невольно прислушался. Соловья, конечно, не было, но за окном по-весеннему задорно перекликались скворцы, где-то за рекой тревожно куковала кукушка.

Отставив стакан, он начал наблюдать за гостями и хозяевами.

Леонид стоял у зеркала и расчесывал волосы. Его белые, гибкие пальцы напомнили Зимину чопорных уездных барышень, которых он встречал, бывая в Кузнецке, и от этого ему стало еще больше не по себе.

Улучив удобную минутку, молодой человек поднялся из-за стола и незаметно вышел.

На улице птичий гомон был слышнее; пахло горьковатым дымом очагов, сосновой смолой, цветами. Михаил облегченно вздохнул. Вышел за улус, постоял на обрыве у реки и пошел в сторону Крутого лога, где был похоронен отец.

Торжественно-спокойно шумели березы и сосны. Молодая, еще клейкая зелень ослепительно блестела под солнцем. Вверх по логу поднималась мягкая тень проплывавшего в небе облака.

С каждым шагом лог становился круче и красивее. Но чем дальше уходил Михаил от улуса, тем тревожнее билось его сердце. Здесь, в тайге, он особенно отчетливо рисовал себе образ отца и особенно остро переживал тяжесть утраты.

…До могилы оставалось совсем недалеко, когда внезапный треск в кустах остановил Зимина. Он насторожился, но сейчас же ускорил шаг и успел заметить, как два оборванных шорца выпрямились над могилой, затем, услышав его шаги, бросились в кусты и пропали из виду.

Что они здесь делали? Может быть, вскрывали могилу? — мелькнуло в голове.

Охваченный гневной дрожью, Михаил в бешенстве кинулся вперед, но найти никого не мог.

Придя в себя, он вернулся к могиле и застыл от изумления. Она была засыпана свежими, только что сорванными цветами.

— Товарищи! — взволнованно крикнул Михаил вглубь тайги. — Друзья!

Но ему откликнулось только эхо.

9

Горная речка ревела, неистово прорываясь к Мрас-су. В узкой долине стоял несмолкающий грохот, волны со страшной силой бились в берега. Но это не мешало старому охотнику работать. В руках Чабыс-Самюка бились два огромных ускуча, только что пойманных на удочку.

«Мустаг начал таять» — подумал он, свертывая удочку и отправляясь дальше. Через пятнадцать-двадцать минут Самюк увидел пятистенный дом Тастак-бая, стоявший особняком от ветхих юрт. Окна его были ярко освещены. На улице около них вертелись какие-то фигуры. Издали они показались охотнику сказочными, чудовищными… Но вот одно из них отделилось от других, заплясало, заиграло на гармошке и запело человеческим голосом. И в ту же минуту кто-то широкой ладонью закрыл глаза Самюка.

— Кто? — вздрогнув, спросил охотник.

Шутник рассмеялся, и Самюк узнал старого друга Муколая.

Первым делом Самюк угостил приятеля хорошим пинком, но тот нисколько не обиделся и весело спросил:

— Слышал, Самюк?

— Что?

— У Тастак-бая гости. Нарядные.

Охотник не ответил. Он только махнул рукой и предложил зайти вместе с ним к Ак-Сагалу. Муколай согласился и зашагал вслед за охотником по грязной улице.

— Какая тонкая! — вслух удивился Муколай, — даже тоньше Тани.

Чабыс-Самюк поднял глаза. Навстречу шла молоденькая женщина. Ее талия действительно была тонка, как у пчелы.

За женщиной шел уже знакомый охотнику Сергей, а за Сергеем важно вышагивал бледный Леонид. Их догонял длинный, широколицый парень с винтовкой в руках.

Все, кроме парня с винтовкой, были в самом деле одеты очень нарядно. Чабыс-Самюк и Муколай впервые видели такие костюмы, такие сапоги и ботинки. Даже Тастак-бай и его Таня одевались беднее. Правда, знающие люди говорят, что у них в сундуках тоже много дорогих вещей, и когда они бывают в Томазаке, то наряжаются по-купечески. Но здесь они ходили проще.

— Знаю только председателя волости Сергея, остальных не знаю, — шепнул Самюк на ухо Муколаю, отходя в темноту.

— Я всех узнал, — ответил тот. — Рядом с Сергеем жена Софья, белый парень — секретарь волости Леонид, парень с ружьем — делопроизводитель Ийванан…

Ак-Сагал сидел дома один. Увидев друзей, он легко поднялся им навстречу, предложил табаку. Гости в свою очередь угостили его своим. Скоро вошла и хозяйка. Она подала толкан с абырткой, и Самюк с Муколаем, отложив трубки, с удовольствием принялись за еду.

— У Тастак-бая гости, видать, — заметил Чабыс-Самюк, поднося ко рту ложку с толканом.

— Слышал, но смотреть не выходил, — отозвался Ак-Сагал.

— Сильно нарядные: мне стало стыдно в своем шабуре.

— Все купеческие сыновья да дочери.

— Тот, кто ходит с ружьем, говорят, сын небогатого человека.

— Это широколицый? У него, верно, отец не торговал и людей не нанимал. Но не бедно жил, имел свое хозяйство.

— Не могу больше терпеть, — загорячился Муколай. — Пойду с Сергеем ругаться. Зимин говорил: «время богатых прошло». А почему Сергей руку Тастак-бая держит? Сам такой же…

— Надо быть осторожным, — перебил Ак-Сагал. — Сгоряча нельзя поступать. Надо подождать человека из города.

Муколай вскочил с места.

— Пока человек из города придет, от Санана с Максимом одни кости останутся. Надо всем собраться вместе, пойти к Сергею и выгнать его, чтобы духу его здесь не было.

— Так не выйдет, Муколай, — возразил Ак-Сагал. — Ты еще молод, нигде не бывал, ни с кем дела не имел. Хорошими словами нужно разговаривать.

— Здесь сын Зимина есть. С ним надо поговорить, — предложил Самюк.

— Вот это дело говоришь! — радостно воскликнул Ак-Сагал. — Идите, поговорите с ним.

Муколай и Самюк тут же договорились отправиться к Зимину завтра рано утром.

— А теперь слушайте: я расскажу вам сказку, — предложил Ак-Сагал и снял со стены кай-комус.

Гости обрадовались, расселись поудобнее у шаала и закурили.

Ак-Сагал ударил по струнам.

10

После долгих скитаний Санан решил вместе с Максимом отправиться в родные места к вершине глухого ручейка. Устал ли он от бродячей жизни, соскучился ли по родине, но какая-то настойчивая сила тянула его туда, к тихим омутам, к ветхой юрте у исполинских кедров. Он думал остаться там на лето и дождаться человека из города. А может быть, они с Максимом наловят побольше рыбы, высушат ее и сами отправятся в город на поиски того человека…

И юноши пошли. Идти знакомыми тропами было легко. Вера в будущее прибавляла силы.

— Максим, откуда берется этот свет? Солнца нет, а светло…

— Это не простой свет, наверно. Где-нибудь камень-самоцвет есть.

— Вот он и освещает нам дорогу.

Санан и Максим спускались в долину Мрас-су. Солнце еще не взошло, а в долине действительно было светло, как днем.

Над Мрас-су стоял густой туман.

— А не пойти ли нам, — неожиданно перебил разговор Максим, — к молодому Зими и спросить его, зачем нас гоняют по тайге? Он, наверное, тоже Ленина знает. Может быть, от Ленина пришел…

— Нам Сергею на глаза попадаться нельзя. Забыл, что рассказывал Муколай? Ты думаешь, Тастак-бай раздумал убить нас? Никогда не забудет. Это волк, который сначала отобьет овец от стада, а потом зарежет.

Говоря это, Санан не думал, что он так близок от истины.

Из-за кустов грянул выстрел. Юноша схватился за плечо, остановился, затем медленно опустился на мох. Тогда раздался второй выстрел! Максим, не добежав до друга, упал лицом вниз. Опомнившись, он поднял голову и спросил:

— Санан, ты жив?

— Жив, друг.

— Если есть силы, повернись ко мне.

Санан поднялся.

— Я нашел свой угол, Санан. А ты силу имеешь?

— Я только сейчас ее набираю. Вставай, идем! Ведь ты мужчина, Максим. Вставай! Мы еще не дошли до места!

Но юноша не договорил. Вскрикнув от острой боли, он потерял сознание.

Когда Санан пришел в себя, боли он уже не чувствовал. Рана была, очевидно, легкой, но от потери крови кружилась голова и туманились мысли. Только увидев кровь на шабуре друга, Санан понял, что произошло. Он тихо подошел к Максиму, поднял похолодевшее тело, крепко обнял. Затем также тихо опустил на окровавленный мох и, покачиваясь, в полузабытьи запел:

Казалось, песня с каждым словом восстанавливала силы юноши. Голос его становился тверже, увереннее. А кончив петь, он в последний раз склонился к погибшему другу и осторожно вынул из-за его окровавленного голенища острый охотничий нож — их единственное оружие.

С ножом в руках юноша выпрямился во весь рост, повернулся лицом к темневшему вдали Кара-тагу.

— Слушай, Кара-таг! Слушай, Мрас-су! Максим был зоркий сокол, а я слепая сова, когда останавливал его горячую руку. Но теперь мои глаза открылись. Мою руку остановить будет некому. Клянусь тебе, Кара-таг!..

11

Изумленный Санан остановился на пороге, не в силах сделать дальше ни шагу: перед ним стоял прежний Зими. Тот же рост, то же лицо, те же волосы, те же глаза — ласковые, веселые, с искорками. И себя Санан почувствовал прежним мальчиком. Будь хозяин дома постарше, он бросился бы к нему на шею, расплакался и рассказал все-все, но перед ним стоял такой же юноша, как он сам; никакого шрама на его лице не было… А главное, как он поймет Санана, который по-русски знал не больше сотни слов?

Молодой Зимин сам пришел на помощь.

— Кажется, Санан? — спросил он по-шорски и улыбнулся.

Санан обрадовался.

— Ты, однако, сын Зими? Угадал?

— Угадал, — опять улыбнулся юноша.

— Тогда я от тебя не уйду. Пусть убьют, но не уйду.

Твой отец меня сыном называл. Он мне был отцом, а ты братом будешь. Я не зверь, чтобы в лесу жить, я человек. Если не считаешь братом, — расстреляй или выдай Сергею и Тастак-баю.

Голубые глаза Михаила вспыхнули и гневно и ласково. Он обнял Санана, усадил на диван, и тот, заикаясь и путая слова, глотая слезы, начал свою невеселую повесть. И рассказал действительно все, как рассказал бы Зимину-отцу, кончая той минутой, когда он вот этим самым ножом Максима выкопал неглубокую временную могилу для друга.

Молодой Зимин был поражен. Многое из того, что поведал ему гость, он знал уже от Самюка и Муколая. Но сообщение о гибели Максима было для него полной неожиданностью.

А Санан, не замечая волнения Зимина, продолжал свой рассказ о том, как, забросав могилу друга песком и галькой, он бросился в улус Тастак-бая с твердым намерением во что бы то ни стало покончить с ненавистным врагом. Он мысленно уже видел, как войдет в знакомый дом, как побелеет и затрясется проклятый толстяк и как Санан по самую рукоятку всадят в него острый охотничий нож.

Зимин покачал головой.

Гость робко взял его руку.

— Я так и подумал. Я подумал: что сказал бы Зими? И увидел, как он покачал головой. Совсем, как ты сейчас…

— Судить Тастак-бая будем не ты и не я, а советская власть!

Разговор прервала девушка с такими же, как у Михаила, голубыми глазами и длинной русой косой.

— Здравствуйте, — просто сказала она и остановилась.

Санан не знал, что ответить, что сделать, виновато опустил глаза.

— Познакомьтесь, — сказал Зимин. — Тоня, это друг и приемный сын нашего отца. Зовут его Санан.

Девушка, подавая юноше руку, с улыбкой добавила:

— О, мы с ним давно знакомы. Помнишь, Санан, как я развязала веревки, которыми прикрутил тебя Тастак-бай?

Для Санана это было уже слишком, и он окончательно потерял, способность говорить. И стоило больших трудов успокоить его и заставить повторить весь рассказ с начала.

— Бедная Аксинья! — вздохнула Тоня.

— А разве она жива? — удивился Санан. — В улусах все думают, что она пропала в тайге.

— Такая девушка не может пропасть, — ответил за сестру Михаил. — Она пришла в Мыски, поступила в школу и скоро поедет далеко-далеко, в большой город, откуда вернется фельдшерицей. Она будет первой фельдшерицей из девушек твоего народа.

— Она все время вспоминала Максима, — добавила Тоня.

— Бедный Максим! — вздохнул в свою очередь Санан.

Санан открыл глаза. Прежде всего он увидел белую скатерть на столе, услышал воробьиный писк под крышей. В открытое окно врывался запах черемухи.

Никогда он не спал так сладко и на такой мягкой постели. Тело казалось необычайно легким. Заботливо перевязанная рана совсем не давала себя знать.

Сердце юноши было до краев переполнено счастьем и чувством глубокой, горячей благодарности. Он быстро поднялся, оделся и осторожно вышел из спальни.

Тоня была на кухне, что-то жарила. Увидев гостя, девушка улыбнулась своей чудесной, уже знакомой Санану улыбкой. За такую улыбку он с одним ножом бросился бы на медведя, на любого врага.

На секунду Санан остановился у двери, не зная, где умыться. На его счастье, в углу он заметил умывальник, почти такой же, какой видел когда-то у Тастак-бая. Правда, пользоваться такой штукой ему не приходилось, но сейчас он расхрабрился и прошел в угол. Умывшись, юноша по привычке собрался было вытереться подолом рубашки, но подоспела девушка и подала полотенце.

За столом Санан спросил:

— Где Миша?

— В волисполком уехал и велел тебе никуда не выходить, никому не показываться, — ответила Тоня и добавила, — ешь досыта, поправляйся скорее.

Санан сидел как во сне. За ним ухаживают, кормят румяными пирогами, вкуса которых он до сих пор не знал.

Мудрено устроена жизнь. Одним ты враг, другим ближе брата.

И вдруг Санана поразила страшная мысль: ведь Михаил и Тоня рискуют жизнью, приютив у себя человека, который объявлен бандитом, за которым охотятся. Нет, ни за что на свете он не будет подвергать их опасности. Он лучше пойдет к Сергею, потребует свободы или закончит свою беглую жизнь. А если понадобится… вот оно, наследство Максима — нож.

Дождавшись, когда Тоня зачем-то вышла из дома, юноша незаметно проскользнул на улицу и направился в волисполком.

Брат и сестра Зимины сели за обед. Но есть они не могли. Мысли обоих были заняты Сананом.

Михаил должен был во всех подробностях повторить рассказ о том, как их гость явился в волисполком и потребовал у Сергея объяснений. Разговор сразу же повернулся круто.

Председатель волисполкома назвал юношу бандитом и приказал его арестовать, а тот выхватил из-за голенища нож…

— К счастью, на Санана тбросилось сразу несколько человек, и Сергей отделался двумя легкими ранами — в руку и в бок.

— Жаль, что легкими, — сердито отозвалась Тоня.

Михаил усмехнулся.

— Тогда бы Санану расправы не избежать. Положение и сейчас серьезное.

— Ничего с ним не будет. В Мысках разберутся.

— В этом и я уверен. Но пока дело пойдет до Мысков…

Я боюсь, что Сергей с Леонидом затеяли какое-то грязное дело. Байскому выродку невыгодно выпускать Санана из своих рук.

— И как я не заметила, когда он выскользнул из дому!

— Ну, теперь об этом говорить поздно. Надо принимать какие-то меры.

— Ехать в Мыски? — спросила девушка.

— Да. И немедленно. Но кого послать? Я сейчас отсюда уехать не могу. Пока я здесь, Санан, сравнительно, в безопасности. А без меня…

Брат и сестра обменялись понимающими взглядами, и Тоня поднялась из-за стола. Через несколько минут Михаил помогал ей седлать коня.

12

Напевая песню, старый кайчи сказал бы: «Когда у Тастак-бая спина у окна — живот у двери; когда живот у двери — спина у окна». И он был бы почти прав. Тастак-баю самому казалось тесно в его просторных комнатах. Но он все-таки ходил взад и вперед — от окна к двери, от двери к окну.

Щеки его, похожие на щеки бурундука, набитые орехом или ягодой, лоснились от жира. Живот свисал к коленям. Однако ходил он быстро и легко. Он только что вернулся от брата, и радость выпирала из него, как тесто из квашни.

Сергей, правда, немножко пострадал, но что значат его раны по сравнению с радостью, которую испытывает Тастак-бай. Не сегодня — завтра Санана повезут в тюрьму, а по дороге… Сергей знает, что делает.

— Убит при попытке к бегству, — злорадно хихикая, повторяет Тастак-бай слова брата.

Однако, надо поделиться свежей новостью с Погда-пашем. Этот дурак, — недаром ему дали такое имечко[29] — наверное, не находит себе места. И поделом: стрелять в людей и не посмотреть потом — убиты они или ранены!.. Так может сделать только Погда-паш.

У Тастак-бая и сейчас пробегают мурашки по спине, когда он вспоминает, как под утро пришел к нему верный слуга и сообщил, что Санан ушел. Похоронил Максима и ушел…

Две ночи не спал после этого Тастак-бай. Две ночи обливался холодным потом… Как хорошо, что он догадался съездить к Сергею.

Толстяк облегченно вздыхает и приказывает заложить лошадь.

Пот градом катится и по лицу Погда-паша. Его холщевую рубашку хоть выжми. Усталый, он бросает топор к вороху наколотых поленьев и отходит в сторону. Отходит, спотыкаясь на каждом шагу. Перед глазами вертятся желтые, зеленые, красные круги, за ними скачут ульи, пни. Погда-паш заходит в омшанник, выпивает кружку медовухи, но не веселеет.

В последние дни его ничто не радует. Правда, живется ему хорошо. Тастак-бай, который раньше кормил его как худую собаку и даже бил, теперь кормит его мясом, медом, молоком, угощает медовухой. И разговаривает, как с близким, зовет любимым братом. Но что от этого пользы, если вон там, у Кара-тага в сыром песке лежит чуть закопанный труп Максима, да Санан снова бродит по тайге.

Куда уйти Погда-пашу от самого себя? Нет у него друзей. Все его презирают. Даже тихий старик Ак-Сагал обходит его стороной и смотрит исподлобья. Ак-Салай и Муколай не хотят смотреть в его сторону. А если б они знали, что он убил Максима!

Куда идти Погда-пашу? Как дальше жить?

Убийца готов был закричать от тоски, завыть страшно, по-волчьи. И он, пожалуй, завыл бы, если бы не заметил гнедого коня Тастак-бая. Хозяин был почему-то весел. Он улыбался во все лицо, слезая с дрожек.

— Развяжи мешок! — ласково приказал он батраку и стал раскладывать перед ним прямо на траве жареное мясо, пироги, булки, яйца. Из кармана достал бутылку спирта.

Погда-паш залпом осушил целую кружку и начал пьянеть. То ли от спирта, то ли от новости, которую привез хозяин:

— Санан будет лежать в могиле так же, как лежит Максим.

Тастак-бай не говорил, а пел медовым, сладким голосом:

— Теперь мы с тобой будем жить спокойно. Будем жить как братья. Я тебя все-таки женю…

Погда-паш уныло махнул рукой. Но хозяин как ни в чем не бывало продолжал:

— Одна ушла, другая не уйдет. Чем плоха Анютка, Корнеева дочка?

Он знал, на кого указать. Погда-паш на мгновение оживился. Но скоро опустил голову.

— Воровать больше не буду.

Тастак-бай всплеснул руками.

— Кто тебе говорит, что воровать? Теперь воровать нельзя. Новая власть не позволяет. Ты возьми вина, возьми беличьи шкурки, которые он принес. Скажи, что я его больше должником не считаю. И пригласи на завтра с Анютой на той. Понял? А там видно будет. Я сам твоим сватом буду.

Погда-паш впервые за эти дни улыбнулся.

Но той начался не так, как хотелось бы Тастак-баю.

Правда, Корней пришел. Пришла и Анюта. Но старик, даже выпив, твердил одно и то же:

— Не мне жить — Анюте. За кого хочет, за того пусть идет.

А девушка, мрачная, настороженная, сидела в кругу девушек и не поднимала глаз ни на хозяина, ни на Погда-паша.

Тастак-бай хмурился. Почему нет старого кайчи Ак-Сагала? Кто споет охмелевшим гостям веселую песню? Куда делись неразлучные друзья — шутники Ак-Салай и Чабыс Муколай?

Впрочем, народу собралось много, к обеду обещал быть Сергей, и это скоро утешило тщеславного хозяина. А что касается Погда-паша, то уломать девушку — его дело. Тастак-бай со своей стороны сделал все, что мог, истратил уйму денег, той устроил на славу…

Он ходил от гостя к гостю, чокался, шутил, — пусть все видят, какой радушный и добрый хозяин Тастак-бай и как он дружно живет с народом.

В разгар тоя Погда-паш улучил удобную минуту и подошел к Анюте. Против обыкновения он был трезв и поэтому выдавливал из себя слова еще медленнее, чем обычно. Смущали его и горящие ненавистью глаза девушки.

— Зачем ты ко мне пристаешь? — резко сказала она. — Ты же знаешь, что я за тебя не пойду. Кому ты продал за стакан медовухи свою душу? Кому ты служишь вернее собаки? В самых дальних улусах знают, кем стал Погда-паш.

Слуга Тастак-бая в эту минуту действительно походил на собаку, побитую и жалкую. Он низко опустил голову и закрыл лицо руками, словно защищал его от удара.

— Уйди от меня, Погда-паш, — продолжала Анюта уже мягче. — И знай, что ни одна девушка из улусов не пойдет за тебя, пока ты не станешь человеком…

Анюта оборвала разговор.

Погда-паш поднял голову и перевел глаза к воротам, куда, вся зардевшись, смотрела взволнованная девушка. В ворота входили незваные и совсем нежданные гости — Зимин, его сестра, бывший председатель сельсовета Макар и несколько милиционеров. Вместе с ними были и Чабыс Самюк и Чабыс Муколай, и Ак-Салай. Позади всех ковылял старик Ак-Сагал, которого поддерживал под руку Санан…

У Погда-паша перехватило дыхание. Мелкой дрожью затряслись руки и ноги. До ушей как во сне долетел высокий, срывающийся голос Тастак-бая:

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие гости. Вот уж кого не ждал. Проходите прямо в горницу! Таня!

Но гости сурово надвигались прямо на него. И Тастак-бай понял все. Побелев, грузно опустился на скамью.

— Это не я… Это Погда-паш, — взвизгнул он, не дожидаясь вопроса.

Словно ветер по лесу пробежал по толпе приглушенный шепот. Десятки глаз уставились на Погда-паша. И в каждом взгляде он почувствовал ненависть. Но страшнее всех были для него глаза Анюты. Они жгли его, как раскаленные угли.

Погда-паш не выдержал. Он бросился на колени и, ударяя себя кулаками в грудь, закричал диким, не своим голосом.

— Бейте! Я Санана стрелять ходил. Я Максима убил. Бейте! Топчите ногами, как змею!

Толпа в ужасе отшатнулась.

— Ты лучше скажи, кто тебя посылал на убийство. Кто ружье тебе дал? — раздельно и громко спросил Зимин.

Над улусом, словно перед грозой, повисла мертвая тишина. И в этой тишине даже самые дальние услышали хриплый шепот Погда-паша:

— Хозяин.

Все разом посмотрели на Тастак-бая. Тот, не помня себя, кинулся на батрака, пытаясь схватить его дрожащими пальцами за горло. Но его схватили самого.

В руках Чабыс Муколая оказалась веревка.

— Вяжи собаку.

Санан бросился к Погда-пашу. Раб Тастак-бая все еще стоял на коленях. Юноша хотел было его ударить, но, почувствовав на себе взгляд Зимина и Тони, остановился. А Погда-паш кинулся ничком на землю, вцепился обеими руками в волосы и завыл…