В грозовом небе

В один из дней конца ноября нас посылают бомбить скопление мотопехоты и танков противника на юго-западной окраине населенного пункта Ново-Завидовское. Заход на цель - со стороны Волжского водохранилища. Выполняют это задание пять одиночных экипажей - больше самолетов в полку нет.

Как и в другие дни, весь полет проходит под низкими облаками; временами вынуждены идти над самыми кронами хвойных деревьев, «сдувая» с них снег и иней.

На бреющем полете пересекаем линию фронта - канал имени Москвы. Хорошо видим стоящих насмерть наших мужественных солдат - они на льду канала и в окопах перед ним. Видим, как подбадривает их наш стремительный полет, как они обрадованно машут шапками, высоко подбрасывают их. Невольно хотелось крикнуть им:

- Вперед, братцы! Отстоим Москву!

А за каналом только что закончился бой. На свежем снегу видны его трагические следы: тела убитых, черные воронки, пятна крови, подбитая техника. На такой скорости нам трудно понять, где лежат наши, где - неприятель. [60]

Но по тому, что враг остался на западном берегу канала, понимаем, что наши выстояли.

Заданная цель впереди. Там вражеские танки и мотопехота. Скоро они могут прийти сюда. Спешим. Однако в районе западнее Конакова внезапно оказываемся над замерзшим и запорошенным снегом огромным водоемом и сразу попадаем будто в молоко. В подобных бы случаях срочно набирать высоту и уходить в облака. Но нам надо искать цель. Выход один: не теряя ни метра высоты, доворачивать к берегу - там есть хотя бы небольшие темные пятна, за которые можно зацепиться взглядом и таким образом выйти из этого пагубного молочного царства. Ситуация сложилась критическая, но опять же спасло высокое летное мастерство командира.

- Степан, берег слева, - помогаю я ему.

- Вижу, вижу, - отвечает он, доворачивая самолет к берегу.

С малым креном, «блинчиком», как у нас говорили, он сумел развернуть самолет на сушу, где снежные белые тона перемежались с темными пятнами.

И когда зрительно зацепились за землю, на сердце сразу отлегло. Стараемся уже не выпускать ее из виду, так как предстоит выполнить самое главное - найти цель. С помощью визуальной ориентировки выходим прямо на [61] поселок Ново-Завидовское. Проносимся над главной улицей, чуть не по крышам домов. Все мелькает перед глазами, но это не мешает нам видеть, как в страхе шарахаются в сторону фашисты. Но сейчас не до них, надо найти танки. И вскоре я их увидел - стоят замаскированные навесом для сельскохозяйственной техники, стоят и около него. Их можно отличить от тракторов только с малой высоты. На этой высоте мы как раз и выполняем полет. Нажатие боевой кнопки - и бомбы сыплются вниз. Наши фугасные и бронебойные «гостинцы» накрывают вражеские танки и автомашины.

Срочно взмываем вверх и входим в облака. Медлить с этим нельзя, так как если на прежней высоте, да еще при плохой видимости, встретится вдруг какая-нибудь вышка, антенна или иное высотное сооружение, то не успеть от него отвернуть. И будут все вытекающие отсюда печальные последствия. Ну, а облака - это наша стихия; в трудные минуты они не раз спасали нас от многих неприятностей. Харченко отлично водит самолет по приборам; набрав приличную высоту - метров триста, берем курс на свой аэродром. Там нас ждет встреча с боевыми товарищами, выполнявшими то же задание. Хочется поскорей увидеться со всеми, поделиться свежими впечатлениями об этом трудном боевом вылете. Мы свое задание выполнили успешно: вражеская танковая рота к каналу не пройдет. [62]

Глава IV. Мы наступаем

На митинге

В начале декабря 1941 года на фронте под Москвой произошел коренной перелом. В результате героического сопротивления советских войск враг здесь был остановлен и обескровлен. Согласно сводке Совинформбюро, только за двадцать дней боев - с 16 ноября по 5 декабря - немецко-фашистские захватчики потеряли на этом направлении до 155 тысяч человек убитыми и ранеными, около 800 танков, до 300 орудий и до 1500 самолетов. Стало ясно, что наступательные возможности неприятеля исчерпаны. Советские войска, не дав гитлеровцам закрепиться, 5-6 декабря перешли в решительное наступление и в течение месяца отбросили противника на 100-200 километров от занимаемых им рубежей. Днем и ночью мы вылетаем туда, где на земле идет ожесточенная битва.

Ранним утром 7 декабря, перед очередной постановкой боевой задачи, командир полка И. К. Бровко вышел к нашему строю особенно радостным и сообщил о том, что за истекшие двое суток наши войска после тяжелых оборонительных боев перешли в решительное наступление, в результате которого многие вражеские дивизии разгромлены и отброшены от Москвы. Это была наша первая большая победа в этой трудной войне. Радостно было и оттого, что в этой битве посильную помощь наземным войскам оказывали мы, экипажи 98-го дальнебомбардировочного авиационного полка.

Тут же, перед строем, выступили комиссар полка Н. Г. Тарасенко, летчики, штурманы, радисты боевых экипажей. Командир звена 3-й эскадрильи Николай Жуган призвал экипажи умело выполнять боевые задания, полнее использовать возможности самолета и его вооружения в борьбе с коварным и пока еще сильным врагом.

- Каждую бомбу - на врага, - так закончил свою короткую речь штурман звена нашей эскадрильи Леонтий Глущенко. [63]

От имени технического состава говорил техник 1-й эскадрильи Смирнов, заверивший командование, что технический состав использует все свои знания, энергию для оперативной подготовки самолетов к боевым вылетам. Он призвал техников самолетов, оружейников, прибористов не жалеть времени для подготовки материальной части, в любое время дня и ночи быть готовыми к выпуску самолетов на боевые задания.

Митинг завершился выступлением батальонного комиссара Н. Г. Тарасенко; он убедительно доказал авантюрность политики Гитлера, предсказал неминуемую гибель фашизма.

Спустя несколько часов мы уже северо-западнее нашей столицы и через минуту-другую сбросим бомбы на отступающего, но все еще отчаянно сопротивляющего врага.

Разгром неприятеля под Москвой

В отличие от прежних, летних и осенних, зимние фашистские войска выглядят уже по-иному: нет больше тех стройных длинных колонн, которые прошедшим летом и осенью двигались на восток и северо-восток по магистральным дорогам в районах Житомира и Орла, Тулы и Гжатска. И двигались, как правило, открыто, нагло. Теперь иное дело. И пусть геббельсовская пропаганда крикливо утверждает, что немецкая армия не отступает, а организованно отводит свои войска на зимние квартиры, нам с воздуха воочию виден этот «организованный» бег. По нашим наблюдениям, отступление фашистов на запад было довольно хаотичным. Теперь они двигались по извилистым проселочным дорогам разрозненными, потрепанными колоннами.

Несмотря на в общем-то нелетную погоду в первой половине декабря 1941 года, наш 98-й полк все это время при малейшем улучшении погоды наносил бомбардировочно-штурмовые удары по отступающим войскам противника и его технике в районах Рузы, Наро-Фоминска, Малоярославца. В этих вылетах каждому экипажу, как правило, указывался лишь район действия - участок в радиусе пятьдесят - шестьдесят километров, где необходимо было искать отступающие фашистские войска и бомбить их.

Теперь делать это нам стало сподручнее: удар производим, заходя с хвоста колонны, и тем самым снижаем возможности противника к противодействию. К тому же на [64] фоне заснеженных проселочных дорог неприятель стал просматриваться значительно лучше, чем в летние или осенние дни.

Приказ на вылет нередко ждем непосредственно в кабинах или под плоскостями самолета. Тут же, на стоянке, и технический состав, готовый немедленно запустить моторы и помочь экипажу при выруливании.

Телефонной, а тем более радиосвязи со стоянками самолетов тогда еще не было. Уточняли боевую задачу командир или офицеры штаба полка непосредственно у самолетов. Техник обычно первым замечал бегущего к самолету полкового начальника и сразу же докладывал нам:

- Товарищ командир, кажись, Перемот{3} с боевой задачей к нам бежит…

- Экипаж, приготовиться к вылету! - заметив это и сам, командовал Харченко.

Все, кроме штурмана, немедленно занимали места в самолете, надевали парашюты, летчик с техником готовили к запуску моторы. Штурман с картой ждал уточнения боевой задачи возле самолета. Перемот, отчертив на карте район расположения вражеской колонны, спешил уже к другому самолету.

Быстро забравшись по стремянке в кабину, по переговорному устройству объясняю командиру экипажа и воздушным стрелкам, что мы должны делать, где линия фронта (все это мне объяснил Перемот). К этому времени моторы уже прогреты, самолет и экипаж готовы к выруливанию и взлету. На прокладку маршрута нет времени - сделаем ее уже в полете. На все это уходит буквально две-три минуты, иначе нельзя - цель подвижная.

Взлетаем при низкой облачности. Такой же ожидается она и по всему маршруту. Линию фронта пересекаем на [65] малой, а точнее, на предельно малой высоте. Перед районом нашей цели, находящейся в пятидесяти, а иногда и более километрах от линии фронта, для лучшего обзора местности и прицеливания набираем 50-100-метровую высоту и начинаем искать вражескую колонну.

- Степан, доверни вправо. Впереди на дороге - колонна автомашин, - докладываю я.

- Вижу, доворачивзю и снижаюсь. Бери их в перекрестье по дальности, а по боковому справлюсь сам, - тут же отвечает он, направляя самолет вдоль колонны.

Цель в перекрестье. Нажимаю кнопку и быстро перемешаюсь к носовому пулемету. Одновременно командую стрелкам:

- Палить из всех точек!

После атаки этой колонны находим новую цель и атакуем ее оставшимися боеприпасами.

А вот еще на проселочной дороге замечена цель - смешанная колонна гитлеровцев.

- Приготовиться к атаке, - предупреждаю Черноока и Савенко и первым нажимаю на гашетку пулемета. Мы на бреющем, и гитлеровцы не успевают разбежаться в придорожные кусты и канавы. Получили то, что заслужили.

Обратный полет, как всегда, выполняется в облаках. Летим по приборам. Это труднее, но зато спокойнее. Здесь, в этом облачном царстве, можно, что называется, отдышаться и подвести некоторые итоги боя, учесть недостатки, чтобы не допустить их в других полетах. Но все равно каждый новый полет отличается от прежнего. И должен отличаться, так как шаблон на войне к хорошему не приводит. Но во всех вылетах помним одно: каждой бомбой, каждой пулеметной очередью причинить противнику как можно больше ущерба.

Однажды произошел случай, о котором до сих пор не могу спокойно вспоминать. Дело было так. После того, как были сброшены бомбы, мы стали искать новую цель, чтобы атаковать из стрелкового оружия. Летим на малой высоте. Смотрю по сторонам. Справа движется большая колонна: в пешем строю - люди, сзади - несколько повозок. По переговорному устройству даю экипажу команду:

- Вправо - сорок, приготовиться к стрельбе…

Сам уже сижу у пулемета… Но вдруг вижу то, от чего прошибает холодный пот: в колонне не вражеские солдаты с оружием, а женщины с лопатами. Дав команду летчику на разворот, кричу:

- Стрельбу не начинать! [66]

Попутно объясняю, в чем дело. Разворачиваемся прямо над колонной. Конвоиры ведут русских женщин, очевидно расчищать дороги. Один конвоир немного отстал.

- Черноок, справа - враг. Чесани-ка его, голубчика, - даю указание стрелку.

- Готов, товарищ штурман. Это ему не женщин охранять. Мой ШКАС бьет наверняка.

- Молодец, - говорю ему. - Но больше патронов не тратить, будем искать цель поважнее.

Вскоре на дороге показалась колонна из десятка длинных автомашин, а по бокам - две танкетки для охраны.

- Степан, пониже, а то они нас из танков могут снять…

Начинаю стрелять. Наш самолет дрожит - строчат все три пулемета. Трассирующие пули насквозь пронизывают тяжелые вражеские грузовики. Но боеприпасы кончаются. Чуть не касаясь винтами самолета автомашин противника, уходим за дорожные посадки. Это наше возмездие.

Дорогобужский мост

Поздней осенью и зимой 1941/42 г. основной железной дорогой, которую гитлеровцы использовали для обеспечения всем необходимым своих войск, находящихся в то время под Москвой, была двухколейная железная дорога Смоленск - Вязьма. Несколько севернее города Дорогобуж она пересекала Днепр. Из-за особо важного значения дороги мост через реку в этом районе всегда находился под воздействием ударов нашей авиации, в том числе и дальнебомбардировочной. Нашему полку не раз поручалась эта цель. Но сколько раз мы ее ни бомбили, - мост оставался целым. Стоял как заколдованный. К тому же он был основательно прикрыт зенитной артиллерией и зенитными пулеметами, а в условиях осенней непогоды бомбить его приходилось только с малой высоты.

Живучесть железнодорожных мостов вообще и дорогобужского в частности объяснялась прежде всего их большой прочностью, а также ферменной их конструкцией и малыми размерами. Даже когда бомбы попадали прямо в мост, они пролетали сквозь мостовые фермы и рвались только на дне реки. Мгновенного же взрыва бомб нельзя было производить по той причине, что наш полет проходил на малой высоте и взрыватели устанавливались на замедленное действие, так как в противном случае самолет мог быть поражен разрывами собственных бомб. К тому [67] же мост был двойным: состоял как бы из двух мостов, отстоящих друг от друга метров на двадцать - тридцать, и если выводился из строя один, то другой оставался невредим.

Основным же препятствием к успешному бомбометанию по мосту были многочисленные пулеметные огневые точки, расставленные неприятелем по обоим берегам реки. Поэтому при каждом вылете на эту цель экипажи всегда обстреливались, возвращались на аэродром с пробоинами. А мост все оставался целым. В течение недели два наших экипажа не вернулись с этой заколдованной цели.

Не вернулся и экипаж Николая Подлозного. В полку долго ждали его возвращения, но так и не дождались. В этом экипаже был наш общий друг, ленинградец, старший лейтенант Владислав Троянов, весельчак и душа всего полка. До сих пор вспоминается всегда жизнерадостное, с умной усмешкой лицо. Тонкий юмор Славы постоянно вызывал улыбки, смех товарищей. Настоящий Василий Теркин. С той разницей, что тот, в поэме, остался на фронте жив, а наш Владислав геройски погиб, защищая Москву.

- А что, если для подавления зенитных точек использовать наш носовой скорострельный пулемет? - говорю я. - Если даже и не подавим эти точки, то хотя бы перед бомбометанием перепугаем вражеских зенитчиков, а это даст возможность сбить их с прицельной стрельбы. Наши возможности в этом случае увеличатся.

- Но как ты будешь стрелять и одновременно прицеливаться? - сомневается Степан.

- Привяжу к спусковому крючку веревку и буду тянуть ее при прицеливании, - отвечаю ему.

- Давай попробуем. Только надо использовать для этого все три пулемета.

В то время на наших самолетах для бомбометания стоял оптический прицел ОПБ-1м, который устанавливался в специальную пяту в задней части штурманской кабины. Внешне он походил на трубу длиной около метра, к окуляру которой штурман при прицеливании прикладывал один глаз, закрывая при этом другой. Зимой 1942 года к нам стали поступать самолеты нового выпуска, и на них этот громоздкий прицел был заменен более удобным, простым и дешевым - коллиматорным, который устанавливался в передней части кабины, перед носовым пулеметом. В описываемом же эпизоде боевых действий этой замены еще не было, и приходилось идти на хитрость. [68]

И вот техник Мартынов приносит трос длиной метра в два, мы привязываем его к спусковому крючку носового пулемета. Выходим на цель под низкой облачностью. Высота - метров сто. Вот и мост. Ловлю его в прицел, а сам тяну за трос. Знакомый треск пулемета, сверкают огненные трассы. Однако все мое внимание сосредоточено на бомбардировочном прицеле. Заходим поперек моста. Боковой наводкой занимается Степан. Ему это делать легко, так как наш путь - вдоль реки. Под треск всех наших пулеметов сбрасываю бомбы. Стрелок-радист Черноок докладывает, что бомбы перекрыли мост. Вместе со стрелком Савенко он продолжает вести огонь по огневым точкам противника.

Снижаемся, чтобы поскорее выйти из зоны обстрела вражеских зениток. Для этого приходится идти буквально по макушкам деревьев.

Уже в облаках обмениваемся впечатлениями. У летчика их особенно много: ему было видно больше, чем другим.

- Замолкли гады, когда мы открыли огонь. Испугались его спереди, да и сзади Черноок строчил по ним неплохо, - в азарте рассказывал он.

- Выходит, товарищ командир, вопрос «кто кого» на этот раз решен в нашу пользу, - слышим мы по переговорному устройству обычно всегда молчавшего в полете стрелка Савенко.

…В землянке, где размещен командный пункт полка, собрались все летавшие на эту цель боевые экипажи. Докладываем о результатах вылета, не забываем и про трос. Все согласны, что задумано неплохо. Многие собираются применить то же самое и на своих самолетах.

- Васек, - приказывает своему штурману Паращенко, - завтра же у нас должен быть тросик, да подлиннее, такой, чтобы, когда надо, и я мог тянуть.

- Не беспокойся, командир, - отвечает Сенатор, - сделаем не хуже, чем у Харченко. Не будет тросика - найдем шнур, хоть во всю длину самолета.

Через несколько дней в полк пришло донесение. По данным фоторазведки, половина дорогобужского моста была полностью разрушена, а на второй ведутся ремонтные работы. Возможно, это результат и нашего экипажного удара. Мы рады, что боевая задача наконец выполнена. Теперь поток неприятельской техники и войск в сторону нашей столицы значительно уменьшится, а это, несомненно, облегчит наступление наших войск на запад, завершение разгрома противника под Москвой. [69]

По аэродромам противника!

В это же время большое значение имели наши удары по вражеским аэродромам, расположенным западнее Москвы. С них неприятельские бомбардировщики совершали налеты на наши войска, города. Вылетать на такую цель нам особенно рискованно. И хотя риск сопровождал каждый боевой вылет, в этом случае мы рисковали вдвойне. Во-первых, при выходе на цель, особенно на малой высоте, экипажи обстреливались не только средствами ПВО аэродрома, но и пулеметно-пушечными установками самолетов на стоянках, что и было основными объектами нашего удара. Кроме того, оттуда могли взлететь вражеские истребители и атаковать нас еще при подходе к цели.

Но весь расчет был на внезапность нашего бомбового удара, при котором истребители врага не успели бы взлететь, а их воздушные стрелки встать за свои бортовые пулеметные установки. Успех выполнения боевого задания обеспечивали малая высота и правильно выбранный нами маршрут полета.

Декабрь 1941 года. Из штаба дивизии срочно приказывают нашему полку уничтожить самолеты, базирующиеся на военном аэродроме Шаталово, расположенном возле железнодорожной станции Починок, что в пятидесяти километрах к юго-востоку от Смоленска. Надо нанести удар по бомбардировщикам Ю-88, которые готовились произвести очередной налет на наши города.

После эвакуации авиационных заводов на восток страна еще не наладила производство самолетов в нужном количестве, и, таким образом, пополнения самолетов и экипажей к этому времени, по существу, еще не было. На выполнение этого боевого задания полк мог послать всего пять-шесть самолетов. Поэтому экипажам давалась возможность самим выбрать удобный для них маршрут полета с учетом индивидуальных особенностей подготовки экипажа, прежде всего штурмана.

В тот день маршрут нами выбирался так, чтобы сначала выйти в точку разворота на цель (ТРЦ), расположенную на железнодорожной линии Смоленск - Рославль, в пятнадцати - двадцати километрах южнее объекта удара, и, зная наверняка, что цель находится справа, произвести нужный разворот и на малой высоте атаковать цель.

Полет проходит под низкой облачностью на высоте пятьдесят - семьдесят метров. По зеленым елочным посадкам узнаем железную дорогу и разворачиваемся над [70] ней. Снижаемся до бреющего, из-за этого визуальная видимость уменьшается до предела. Следуем вдоль железнодорожного полотна, оставляя его справа. Теперь мы абсолютно уверены, что цель впереди и скоро должна появиться в поле нашего зрения. Сквозь мглистую пелену, которой, кажется, нет конца, зорко всматриваемся вперед. Но вот на белом заснеженном поле показалась стоянка с тяжелыми двухмоторными неприятельскими самолетами и ангарами. Это искомая цель. С десяток «юнкерсов» стоят с раскапоченными моторами. Вокруг них суетится технический состав - готовят самолет к вылету, чтобы бомбить наши войска, объекты. Не выйдет! Мы на боевом пути, и бомбовые люки открыты… Из-за внезапного нашего появления фашисты даже не пытаются бежать. Может, считают, что это свой, а не чужой самолет?

Когда ты на боевом пути, то кажется, что движешься слишком медленно. Но это не так. Наша скорость - триста шестьдесят километров в час, каждую секунду продвигаемся вперед на сто метров. Для малой высоты это прилично. Но все же нервы сжаты в кулак: в любой момент на нас может обрушиться шквал вражеского огня. И вот цель, наконец, в перекрестье прицела. Нажимаю боевую кнопку - и бомбы пошли. Но до разрыва их еще несколько секунд… Даю команду воздушным стрелкам открыть огонь. Они уже давно к этому готовы. А сам тотчас же начинаю стрелять из носового пулемета. Все перемешалось: сзади самолета - разрывы бомб, кругом - огненные трассы снарядов наших и вражеских пулеметов. Воздушные стрелки Черноок и Савенко все это видят лучше, но докладывать нет времени, да, наверное, и ни к чему.

Мы с летчиком хорошо понимаем критическую обстановку и, разворачиваясь вправо, стремимся уйти в облака, но они, как назло, здесь выше, чем были на всем маршруте. Стреляют по нам и неприятельские зенитные установки - они вокруг аэродрома. Это хорошо видно по ярким вспышкам на земле. Но помогает наш маневр на облегченном после сбрасывания бомб самолете (разворот с набором высоты), срывающий прицельную стрельбу вражеских зениток. На развороте наконец-то входим в спасительную облачность. Земля теперь совсем не просматривается. Продолжая набирать высоту, уточняю обратный курс. Тут. стало светлее, засияло солнце. Мы - за облаками. От яркого солнца, голубизны неба и оттого, что опасные минуты позади, на душе особенно хорошо. Задание выполнили: с той стоянки, куда упали наши бомбы, враги [71] уже не взлетят. За нами - еще пять экипажей полка. Задача у них та же, только бомбят они другие стоянки, а экипажам Ю. Петелина и Н. Жугана приказано сбросить бомбы на летное поле, а точнее, - на взлетно-посадочную полосу, которая в зимнее время почти не заметна, и нужны немалые усилия, чтобы отыскать ее. Надеемся, что и они потрудились не хуже.

Обратный наш путь - по верхней кромке облаков, как по волнам. Рассекаем их, подобно катеру. Виден только нос самолета, остальное скрыто в облаках. Пилотировать самолет в таких условиях трудно. Но это надо для того, чтобы в случае появления истребителей противника скрыться от них, уйти от нежелательных атак, тем более, что, как мы не раз наблюдали, вражеские истребители умели маскироваться облачностью и при первом возможном случае атаковать из нее наши зазевавшиеся экипажи.

При полете за облаками курс нужно выдержать с точностью до одного градуса. Иначе нельзя: теряется ориентировка. Компас на самолете самый простой: в спирте плавает магнитная картушка, по которой и выдерживается направление полета. Но километров через сто нам будет помогать в этом радиополукомпас, который при хорошей работе и умелой его настройке поможет самолету прибыть на приводную радиостанцию своего аэродрома.

За линией фронта пытаемся пробивать облачность вниз. Она здесь слишком низкая. До земли остается только сто… восемьдесят метров, а «окна» все нет. Внимательно смотрим вниз. Но вот, наконец, замелькали желанные темные тона. Земля! Леса, поля, дороги… Все как на карте. По ним и восстанавливаем детальную ориентировку, вносим поправку в маршрут - мы уклонились вправо. Через десять минут - аэродром посадки, наш фронтовой дом.

Мешает непогода

Наши войска продолжают гнать врага от Москвы. Наступление идет на широком фронте, от Ельца до Калинина.

Для ускоренного продвижения наступающих войск, особенно войск 1-го гвардейского кавалерийского корпуса, командование решает высадить в тылу врага, на Вязьминском направлении, воздушный десант. Для операции были привлечены дальние бомбардировщики, в том числе и часть экипажей из нашего 98-го полка. Это оперативное задание должны были выполнять еще экипажи Ю. Петелина и [72] Ф. Парашенко. 20 декабря мы перебазируемся на новый аэродром, откуда и должна осуществляться эта операция. Там наши самолеты ДБ-3ф дооборудуются специальными приспособлениями. В основном это касается бомболюков; в них и в кабине радиста должны поместиться десяток солдат с вооружением.

Когда через два дня все было готово, начались тренировки экипажей и десантников: учились быстро размещаться в самолете, быстро покидать его после посадки.

Согласно боевой задаче каждый экипаж должен был за день сделать два-три рейса в тыл врага и, таким образом, высадить там двадцать - тридцать бойцов-десантников.

Но погода, как назло, не благоприятствовала этой операции. Каждый день и на аэродроме, и на месте высадки десанта беспрерывно, день и ночь валил снег. Если на аэродроме взлета его все время укатывают, то в тылу врага придется высаживаться на неподготовленных площадках, под носом у неприятеля. А снегу уже по колено, не меньше. И он все продолжает падать. С утра приходим на аэродром, но вылет каждый раз откладывается.

В один из таких дней по той же причине «отбой» получаем прямо с утра. Воспользовавшись этим, решаем посмотреть Москву. Поезда в столицу ходили тогда на паровозной тяге, но, несмотря на это, мы сравнительно быстро добрались до места. Москва в то время считалась прифронтовым городом, но она произвела на нас неплохое впечатление, во всяком случае лучше, чем мы ожидали. И хотя на улицах было немноголюдно, в столице работали магазины, театры и даже рестораны. Однако надо спешить на аэродром, где стоят наши самолеты. Приказ на вылет может быть дан в любую минуту. А поезда ходят редко, и мы два часа сидим в неотапливаемом зале ожидания.

В вокзальном буфете продают лишь черный кофе и ледяное пиво. Взяли по стакану кофе. Хотелось бы и пива, но и без него холодно. Тем более, что предстоит еще час езды в не менее холодных вагонах. Но молодость берет свое, и никакая хвороба к нам не пристала. Утром как ни в чем не бывало приходим на стоянку самолетов. Ждем уточнения боевой задачи, но, к нашему удивлению, получаем окончательный «отбои»: посадка в тылу врага из-за непомерной толщины снежного покрова не состоится. Это было 31 декабря 1941 года. В тот же день мы получили приказ вернуться в свой полк, который уже сменил место своей дислокации. С нового удобнее бить по отступающему врагу, по его тыловым аэродромам; и коммуникациям. [73]

Новый год - в воздухе

Итак, в последний день самого тяжелого для нашей страны 1941 года мы перебираемся на аэродром, тоже хорошо нам знакомый. Друзья встречают нас прямо на стоянке, радуются, что мы снова в их дружном боевом коллективе. Вечером нас приглашают за накрытый, конечно по-военному, по-походному, новогодний, праздничный стол. Поднимаем тост за нашу победу, в которую мы верили с первого дня войны. Пришедшие на вечер девушки украсили его своим присутствием, да к тому же помогли нам организовать музыку, танцы, и, конечно, мы пели…

Под утро нас разбудил адъютант эскадрильи, капитан Голубев.

- Срочно - на аэродром! - тормоша нас, передал он приказание командира эскадрильи.

- Сережа, дай немного добрать…

- Выспитесь после победы, - неумолимо поднимает нас вездесущий, всеми любимый Голубев, про которого говорят, что у него всегда одна нога здесь, другая - там.

Узнаем, что утром 1 января 1942 года два звена полка должны нанести удар по вражескому аэродрому в районе Смоленска.

Наше звено поведет сам И. К. Бровко со штурманом полка Г. А. Мазитовым. Погода ясная, морозная, поэтому наши техники, поднятые еще раньше нас, часа два старательно греют специальными печками укутанные ватными чехлами моторы; после запуска прогревают их сначала на малых, потом - на средних и больших оборотах… Рев моторов был для нас своеобразной предварительной командой на боевой полет. Сейчас предстоит взлететь с зимнего аэродрома, укатанного катками, выравненного самодельными, из бревен, грейдерами. Все это делали неутомимые труженики из БАО - батальона аэродромного обслуживания. И хотя подчас эту тыловую организацию критиковали, она, мне кажется, неплохо справлялась со своим предназначением, и аэродром наш всегда был в рабочем состоянии. Кроме того, рядом с основным аэродромом батальон должен был готовить и ложный аэродром, чтобы при налете противника спутать его карты и заставить бомбить ложную цель, а не действительную. В этом случае командир БАО представлялся к правительственной награде.

Помимо повседневной подготовки аэродромов, с которых велась боевая работа, на БАО ложились очень ответственные задачи: заправлять самолеты горюче-смазочными [74] материалами, кислородом, обеспечивать боеприпасами, питанием, размещать и снабжать необходимым летный и технический состав полка. От солдат, офицеров, вольнонаемных этого батальона во многом зависел успех выполнения полком боевых заданий.

Продолжительное время нас обслуживал батальон, которым руководил майор Ручкин. За два года совместной работы он и его подчиненные как-то сроднились с нами, с летным и техническим составом. Они жили нашей боевой повседневностью, и мы ценили их за это. Ведь в конце концов и мы, и они решали одну задачу - бить врага. Кстати, Ручкин был в числе первых командиров БАО, получивших правительственную награду за то, что по сооруженному его батальоном ложному аэродрому был нанесен вражеский бомбовый удар, тем самым предотвращено разрушение нашего аэродрома.

Наш «батя», Иван Карпович Бровко, опытный летчик и не менее опытный бывший штурман, ведет звено к цели. Высота - 5000-6000 метров. Ниже лететь нельзя: там, на высоте примерно в четыре тысячи метров, видны витиеватые конденсационные следы вражеских истребителей. На нашей высоте, в условиях определенной влажности и температуры, таких следов не возникает, и неприятелю здесь труднее нас обнаружить и атаковать. Нам помогает и морозная дымка.

Для удара выбрано раннее утро. Расчет на то, что противник в Смоленске еще спит после новогодней ночи. Но следы истребителей на нашем маршруте к цели настораживают. Мы понимаем, что, поскольку цель расположена в тылу врага, далеко за линией фронта, вражеские истребители в любое время могут подняться со своих тыловых аэродромов и атаковать наши боевые порядки.

Но выбранная высота полета и время удара позволяют нам выйти на объект удара почти незамеченными. На высоте 6000 метров подходим к цели. Стоянки неприятельских самолетов на снежном фоне теперь видны как на ладони. Мазитов выбирает ту, что ближе к ангарам и военному городку. По докладам летчика и стрелков (я в это время готовлюсь сбросить бомбы) узнаю, что начала бить зенитка. А теперь, когда нажата боевая кнопка, и сам вижу, как вражеская зенитная артиллерия прикрывает город. Разрывы впереди… Не дождавшись, пока разорвутся свои бомбы, делаем правый разворот. За результатами удара наблюдают кормовые стрелки. Через минуту они уже докладывают, что аэродром в пожарах. [75]

Нам помогло и звено старшего лейтенанта А. Никифорова, следовавшее за нами с некоторым интервалом.

Теперь предстоит не менее трудный обратный полет, большей частью - по вражеской территории. Идем, набирая высоту. Облегченные самолеты легко поднимаются еще на тысячу метров. Скорость наша на этой высоте больше. Сказывается и попутный ветер с запада.

Прошло уже десять минут. Враг пока нас не видит. Но Мазитов, обрадованный, очевидно, успешным ударом по цели, отклонился от маршрута и чуть не вывел звено на дорогобужский железнодорожный мост. Зная, какая там сильная противовоздушная оборона, мы встревожились. К счастью, отклонение ведущим своевременно замечено. Звено успело отвернуть и не попало в зону обстрела. Воспользовавшись выходом на этот, уже знакомый нашему экипажу объект, зорко оглядываю его. И, хотя расстояние приличное, все же замечаю, что один из пролетов моста так и не восстановлен. А после нашего удара по нему прошел уже месяц.

…Ведущий в этом полете, Иван Карпович Бровко, доволен. И причина для этого есть - задание выполнено, все экипажи полка вернулись на аэродром.

Второе рождение

В начале нового, 1942 года помимо ударов по аэродромам противника полк продолжал бомбить отступающие после разгрома под Москвой вражеские войска. На этот раз мы снова взаимодействуем с кавалерийским корпусом генерала Белова, конница которого совершала смелые рейды в тыл врага. В конце декабря 1941 года из-за непогоды нам не удалось помочь ему десантом. Теперь компенсируем это своими бомбовыми ударами по гитлеровским войскам, которые он преследует.

Ранним утром нас вызывают на командный пункт полка. Нашему звену и звену из третьей эскадрильи под командованием летчика Николая Жугана и штурмана Ивана Чиссова ставится срочная боевая задача: поддержать наступающие части кавалерийского корпуса. Первым взлетает наше звено, за нами - звено Жугана. Его цель - скопление вражеских войск - расположена в том же районе, что и наша, только несколько севернее. Погода стоит ясная, как и в тот новогодний день. Видимость хорошая. Дымки нет, а это не в нашу пользу. [76]

Как и прежде, днем, мы без сопровождения истребителей. Опасно, но так надо: этого требует обстановка. Учитывая метеорологические условия, решаем на этот раз высоко не забираться, чтобы в случае чего можно было быстро снизиться и перейти на малую высоту. Этим маневром нам и раньше удавалось избегать встречи с вражескими истребителями и выполнять боевые задания. И теперь эта тактика оказалась правильной. Все экипажи нашего звена вернулись на аэродром. Из другого звена нет экипажа Жугана. Его ведомые доложили, что самолет командира звена подбит вражескими истребителями и члены экипажа выбросились с парашютами. Вскоре командир звена прибыл в полк, но без штурмана и стрелков.

Вот что рассказал об этом полете старший лейтенант Николай Жуган.

Мы следовали сзади звена Харченко на расстоянии примерно трехминутного интервала и после удара по цели набрали высоту 7000 метров. Мы уже подходили к линии фронта на высоте 8000 метров, когда нас перехватили два звена «мессершмиттов». Завязался неравный бой. В одной из атак противник вывел из строя правый мотор нашего самолета, и мы стали отставать от других в звене. Противник, несмотря на наш ответный огонь, атакует еще и еще. Оба воздушных стрелка получили смертельные раны. Перебита тяга руля высоты, самолет неуправляем, круто снижается.

- Прыгать с парашютами! - приказываю экипажу.

- Понял, прыгаю, - ответил Чиссов. Остальные молчали - их уже не было в живых.

Я видел, как покинул самолет штурман, прыгнув из нижнего люка. Заметил, что высота была в это время около [77] 7000 метров. Так как кругом шныряли неприятельские истребители, Иван решил, очевидно, сделать затяжной прыжок, но на большой высоте, без кислорода, сразу же потерял сознание. Сам я покинул самолет позже, когда высота была уже меньше 5000 метров.

Наблюдавшие за воздушным боем наши кавалеристы, находившиеся в том же районе, видели, как от самолета отделилась черная точка и стала быстро увеличиваться. Все ждали, что парашют вот-вот раскроется, но он не раскрылся. В бессознательном состоянии Чиссов камнем падал на землю… Он упал в километре от наших бойцов. Трое из них вместе с командиром взвода помчались к тому месту. Человек лежал на дне глубокого заснеженного оврага. К их удивлению, он был жив и, когда они подошли к нему, то, придя в сознание, прежде всего спросил у них:

- Кто вы?

Убедившись, что это свои, позволил им отправить его в медсанбат.

Оказалось, что Чиссов - по самой счастливой случайности! - упал в повисший над оврагом толстый снежный сугроб (зима 1942 года была на редкость снежная). Снег смягчил удар, и Чиссов, скользя по снежному скату оврага, «погасил» скорость своего падения до минимума и остался жив. Это невероятно, но факт: нераскрытый парашют был на Чиссове.

Жуган приземлился на опушке леса. Его тоже встретили наши, советские бойцы и привели в деревню, куда уже принесли штурмана.

- Иван! Живой?!

Первую медицинскую помощь Чиссову оказал фельдшер медико-санитарного батальона М. А. Брехов. Но повреждения костей и органов таза были серьезные, и через некоторое время Ивана отправили во фронтовой госпиталь, где врач-хирург Я. В. Гудынский сделал ему несколько сложных операций. Больше месяца шла борьба за жизнь штурмана. Когда здоровье Ивана несколько улучшилось, его переправили в другой, тыловой госпиталь. Там коллектив медицинских работников во главе с опытным врачом И. П. Изотовым помог штурману окончательно встать на ноги.

О прыжке без парашюта с 7000-метровой высоты написал в те январские дни на страницах газеты «Красная звезда» военный корреспондент Н. Денисов. Случай, происшедший со штурманом 98-го полка, действительно фантастический. [78] Но, видно, было суждено и очень хотелось жить этому волевому человеку.

После выздоровления Чиссов попросился в свою часть продолжать боевые полеты, но ему отказали в этом и направили преподавателем в штурманское училище. До конца войны он готовил для фронта штурманов, передавая им свой боевой опыт. Его воспитанники не раз доказывали, как умеют они выполнять свой долг перед Родиной.

Летчику Жугану дали нового штурмана, Федора Василенко, прибывшего в наш полк из другой части. Он оказался достойным своего предшественника.

Встретиться вновь с Чиссовым мне довелось лишь в 1970 году на 30-летнем юбилее части. Там я увидел все такого же жизнерадостного человека. Человека, родившегося, как все говорили, второй раз. За это время он успел окончить Военно-политическую академию, уйти в запас и стать пропагандистом при Центральном Доме Советской. Армии имени М. В. Фрунзе. Наша встреча была интересна и желанна для нас обоих еще и потому, что к моменту невероятного прыжка этого человека мы, служа в одном полку, совершили с ним более чем по семьдесят боевых вылетов каждый.

Пополнение

В марте 1942 года полк получил первое пополнение летного состава - летчиков и штурманов. Они прибыли к нам из Туркменской ССР, куда летом 1941 года эвакуировалась 2-я Ивановская высшая школа штурманов, закончить которую мне помешала война. Теперь школа занимается переподготовкой экипажей дальних бомбардировщиков, чтобы они могли осуществлять боевые полеты ночью. Обученные там экипажи срочно отправляются на фронт, на восполнение летного состава.

Прибыв в действующий боевой полк, они, как и все новички, чувствуют себя не совсем смело, глядя на нас, обстрелянных штурманов и летчиков. Но обстановка требует срочно вводить их в строй. Как штурман звена я полностью отвечаю за подготовку штурманов своего подразделения. Несмотря на то, что прибывающие из ВШШ подготовлены в общем-то неплохо, в полку разработали специальную программу ввода их в строй.

Каждый штурман эскадрильи или штурман звена в свободное от боевых полетов дневное время проверяет, как [79] прибывшие ориентируются в районе аэродрома и на маршруте. Молодого штурмана проверяют прежде всего на ориентировку по радиомаяку, считавшемуся у нас в то время основным радионавигационным средством. Для этого новичка сажают в переднюю кабину вместе с инструктирующим его штурманом. В полете молодому штурману надевают на голову чехол от парашюта (более совершенного средства тогда не было), чтобы он не мог видеть ни местности, ни приборов. Для него это в полном смысле слепой полет. Минут через десять ему позволяют откинуть чехол. По радиополукомпасу новичок настраивается на аэродромный радиомаяк, прослушивает его волны. Курс на аэродром посадки, который он определит, через штурмана-инструктора сообщается летчику… После двух-трех успешных выходов на радиомаяк вновь прибывший штурман допускался к выполнению боевого задания в качестве дублера. Если квалифицированно справился со своими обязанностями, то в следующий раз он самостоятельно выполнит боевой вылет. Такова была в то время методика ввода в строй штурманского пополнения.

К нам в эскадрилью прибыли Александр Петров, Николай Вавилин, Анатолий Дрюк, Николай Курбатов и другие молодые штурманы, полные желания поскорее летать самостоятельно и громить ненавистного врага. Хватает у них и умения. Александр Петров, Николай Вавилин и Анатолий Дрюк к концу войны сделали каждый более чем по двести успешных боевых вылетов. Четвертый из них, Николай Курбатов, настойчивый, с быстрой реакцией, весной 1944 года не вернулся с боевого задания.

Но бывало, редко правда, пополнение и другого рода. Назначили к нам в эскадрилью прибывшего из училища лейтенанта Павленко, штурмана. Уже при первом с ним знакомстве он показался мне несколько странным. Вывозить его в пробные полеты пришлось долго, причем не только на ориентировку по радиомаяку, но и на простую, визуальную ориентировку, где он ухитрялся специально, как потом выяснилось, путать один большой город с другим. Пролетая над Липецком, говорил, что это Воронеж, и т. п. Создавалось - а позднее и укрепилось - впечатление, что он не хочет летать, просто трусит. Но трудная обстановка требовала как можно больше людей, и его послали на боевое задание. Послали с опытным летчиком, командиром звена Иваном Гросулом, чтобы тот вынес окончательное решение о профессиональной пригодности новичка. Готовили Павленко к боевому вылету под моим наблюдением [80] и контролем. В кабине самолета еще раз объясняю порядок его действий, вплоть до пользования ракетницей.

- Ну теперь, Павленко, все понятно?

- Все ясно, товарищ капитан, - быстро отвечает он.

- Докладывай о всех своих действиях в полете командиру экипажа, - напоминаю ему.

Едва успел отойти от самолета, чтобы поговорить с техником, как мимо нас, совсем рядом, сантиметрах в двадцати, пронеслась вылетевшая из самолета красная ракета. Оказалось, стрелял из ракетницы незадачливый штурман - проверял ее… Но все же в полет его решили выпустить.

По докладу И. Гросула, он вел себя странно, давал ошибочные курсы. И только благодаря опыту Ивана задание было выполнено и экипаж вернулся на аэродром. Больше горе-штурмана - а может, и просто труса - в полет не выпускали; он был списан с летной работы. Летали лишь отважные люди, специалисты своего дела.

В феврале 1942 года к нам прибыла первая партия новых самолетов. К этому времени в полку оставалось уже не больше десятка машин, не раз обстрелянных и изрядно побитых.

Новые самолеты прибыли к нам с Дальнего Востока как подарок от дальневосточной молодежи. Они были построены на средства комсомольцев Хабаровского края и Амурской области. Их получили лучшие экипажи полка - экипажи Николая Краснова, Юрия Петелина и наш. Самолеты передают им в торжественной обстановке. Весь личный состав полка построен на аэродроме Перед летчиками, штурманами, стрелками, техниками - три новеньких, поблескивающих свежей краской дальних бомбардировщика с красивыми надписями на фюзеляжах: «Хабаровский комсомол», «Амурский комсомол», «Комсомол Колымы»… У нашего экипажа самолет «Амурский комсомол».

Вместе с самолетами трудящиеся Дальнего Востока прислали нам подарки - часы, шарфы, теплые перчатки, ножи, одеколон, даже печенье. Большую заботу проявлял тыл нашей страны о воинах-фронтовиках.

На митинге, посвященном передаче полку боевых самолетов, летчики, штурманы, стрелки-радисты поклялись в том, что эти грозные машины будут максимально использоваться для окончательного разгрома ненавистного врага. [81]

На этом самолете наш экипаж совершил около сотни успешных боевых вылетов. Не раз обстрелянный, только в конце войны он был отправлен в ремонт. Другие экипажи успели произвести на нем последние завершающие удары по врагу на его собственной территории… Но сейчас нужно сломать противнику хребет. И мы наносим мощные бомбовые удары по скоплению войск и коммуникациям врага.

Вскоре после пополнения полка самолетами и людьми произошло еще одно радостное событие - Указом Президиума Верховного Совета СССР личный состав полка, отличившийся в боях с гитлеровскими захватчиками, награжден орденами и медалями. Наград Родины в первую очередь удостаиваются летчики и штурманы боевых кораблей. Орденом Красного Знамени награждены летчики Харченко, Гросул, Паращенко, Петелин, Краснов, штурманы Глущенко, Сенатор и другие. Этим же орденом награжден и я. Это первая в моей жизни правительственная награда, и я с большим волнением воспринял ее.

По поводу награждения - общее построение полка на аэродроме. Генерал Дубошин, командир 24-й дивизии, в которую входим и мы, торжественно вручает нам боевые награды. Летчик Иван Гросул и штурман Леонтий Глущенко от имени награжденных призвали личный состав 98-го полка приложить все силы и знания, не пощадить жизни для окончательной победы над гитлеровскими захватчиками. «Смерть фашистским оккупантам!» - так закончили они свои выступления.

Но долго митинговать некогда. Командир полка подполковник И. К. Бровко ставит уже боевую задачу, и вечером мы взлетаем для очередного бомбового удара по железнодорожной станции и центральной базе снабжения неприятельских войск на этом направлении - по Карачеву. [82]

Под постоянным воздействием нашего полка в это время находились также железнодорожные узлы в Орле и Брянске.

Вынужденная посадка

Весной 1942 года была сильная распутица. Наш аэродром окончательно развезло. Из-за этого в апреле полк перебазировался на другой аэродром, где была бетонированная взлетно-посадочная полоса, которую уже при нас очищали от снега почти все мобилизованные для этого жители города, в основном женщины, подростки. Это было сделано за одни сутки, и наши боевые действия продолжались.

С этого аэродрома полк вел боевые действия весь апрель 1942 года, до конца распутицы. Основными объектами нашего удара в то время были железнодорожные узлы и мосты - противник перевозил на восток живую силу и технику, готовясь, как мы потом узнали, к летней наступательной операции на этом направлении.

В этом боевом вылете мы должны были уничтожить железнодорожный мост через Днепр возле города Кременчуга. Нам подвешиваются на этот раз специальные, мостовые бомбы (МАБы). Это обычные фугаски, к хвостовой части которых прочно прикреплены толстые тросы с крючками на конце. Крючками бомба зацепляется за фермы моста, и мост должен взорваться. Вероятность разрушения моста такими бомбами больше, чем обычными, которыми нам приходилось уничтожать подобные цели осенью 1941 года. Тогда в полку таких бомб не было, и мы подвешивали обычные, фугасные.

Полет выполняется темной ночью. Ориентироваться в условиях весенней распутицы трудно. Но выйти на цель помогает могучий Днепр и не менее могучий мост, охраняемый крупнокалиберной зенитной артиллерией.

Хотя выход на цель и бомбометание считаются наиболее трудным делом, обратный полет оказался для нас куда сложнее: работа мотора, да и навигационная обстановка оставляли желать лучшего. Правый мотор был поврежден, очевидно вражеской зениткой, и стал барахлить. Что это такое, поймет лишь тот, кто испытал подобное в полете. Перебои в моторе - это прежде всего игра на нервах, а когда полет происходит ночью, то опасность увеличивается [83] вдвойне. Надо было садиться на запасный аэродром, но на нашем маршруте такого не было.

Беда, как говорят, не приходит одна. На обратном пути нельзя было, по существу, визуально ориентироваться, пестрая местность - результат интенсивного таяния снегов - спутала нам все карты. Даже самый маленький, незаметный летом ручей выглядел теперь большой, полноводной рекой…

Навигационная обстановка усложнялась еще и тем, что приводная радиостанция и радиомаяк все еще находились на прежнем аэродроме, который из-за распутицы не был готов к приему самолетов. Запрашиваем пеленг и по нему берем курс. Но в полете обнаруживаем, что пеленг дан с отклонением от правильного на 180 градусов. Однако возвращаться обратно, да еще и с неисправным мотором, поздно: горючее на исходе. Зная, что район под нами в основном степной, принимаем решение садиться. Такую сложную посадку, да еще ночью, нам предстоит выполнить впервые.

Садиться вынужденно днем и в боевых, и в учебных полетах нам приходилось не раз. Чаще всего причиной вынужденных посадок были неисправности двигателей. Помню, еще до войны в тренировочном полете нам с летчиком Иваном Евсеевым пришлось лететь около 500 километров над морем на одном моторе и сесть на первый попавшийся аэродром. Но то был день. А тут - темная ночь и ни одной посадочной площадки поблизости.

У меня в кабине для предварительного освещения местности, как и положено, лежат две небольшие осветительные ракеты с парашютами, которые могут висеть в воздухе минуты три и, хотя и слабо, но освещать район, выбранный для посадки. Бросать их раньше нам еще ни разу не доводилось.

Наша высота - около 1000 метров. Встаем в круг. Темно, хоть выколи глаз. По команде летчика сбрасываю первую ракету. Местность, видим, ровная, а главное - без леса. Ракета потухла. Остается еще одна. Она потребуется при заходе на посадку. Приземляться же придется совсем в темноте, поэтому садиться будем не выпуская шасси, «на живот».

Заканчивая круг, сбрасываю последнюю ракету. Теперь садиться уже надо обязательно. Степан умело заходит на посадку. Место ее еле освещено ракетой. Но вот она гаснет, становится совсем темно. Включаем посадочную фару, [84] но она почти не помогает. Садимся на ощупь… Характерный сильный удар о землю… Лечу в нос кабины, перед этим ударившись обо что-то боком, но боли не ощущаю. Мы на земле, и это уже хорошо.

Самолет лежит на пашне. Непривычно тихо. Мы вылезаем из кабин, радуясь, что сели в общем-то благополучно. Обойдя самолет вокруг, метрах в пятидесяти от него обнаружили крутой спуск в балку, где журчал ручей. Судьба, видно, смилостивилась над нами, и мы не свалились в нее. А могло обернуться все иначе…

Когда наступил рассвет, примерно в километре от нас увидели небольшой хутор. Оставив стрелков возле самолета, вдвоем с летчиком идем туда. Выясняется, что мы в пяти километрах от станции Митрофановка Донбасской железной дороги.

Гитлеровцы еще не побывали в этой местности, потому все дома целы, хозяйство колхозников в порядке. Нас приняли гостеприимно, накормили, обещали ночлег. Но прежде нам надо было сообщить в полк, где мы, что с нами, и командир экипажа с ближайшей станции выехал туда. Мы же остались охранять самолет.

Харченко вернулся к нам на У-2 имеете с Сашей Бариновым, «хозяином» этого самолета. Они посадили У-2 рядом с нашим ДБ-3.

На место вынужденной посадки выезжает бригада техников: она поставит самолет на шасси. Нам же приказано возвращаться в полк и продолжать боевые вылеты.

Но получилось не совсем так, как было задумано. Садясь в У-2, я внезапно ощутил в правом боку такую боль, что без посторонней помощи не смог забраться в кабину «кукурузника». Боль не прекращалась. Когда прилетели в полк, обратился к медикам. Они обнаружили перелом ребра. Очевидно, это произошло еще при нашей вынужденной посадке, но проявилось позднее. Мне предложили лечь в госпиталь. Но время горячее, не до лечения. Все же дней пять пришлось находиться в постели под медицинским контролем, ребро за это время срослось. Осталось на нем лишь утолщение - память на всю жизнь о вынужденной посадке в апреле 1942 года.

К нашему удивлению, оказалось, что в эту же ночь аналогичную посадку произвели Иван Гросул и штурман Леонтий Глущенко. Они посадили свою машину «на живот» недалеко от небольшого завода и, имея под рукой нехитрую техническую базу, решили поднять самолет, не вызывая [85] из полка техническую бригаду. Подрыли под колесами углубления с пологим скатом вперед. С помощью сжатого воздуха им удалось выпустить шасси самолета и трактором вытащить его. Осталось только выпрямить металлические трехлопастные винты, которые при посадке самолета загнулись рогульками. В этом помогли заводские рабочие.

Запустив и опробовав моторы и удостоверившись, что они работают, Иван Гросул мастерски поднял отремонтированный собственными силами самолет и благополучно приземлился на своем аэродроме.

Наш самолет подняли на шасси, устранили неисправности в моторе и, поставив новые винты, перегнали на базовый аэродром.

Сколько еще вынужденных посадок будет у нас впереди?!

Краткосрочный отпуск

Шел одиннадцатый месяц войны. Наш экипаж уже успел совершить добрую сотню боевых вылетов - и дневных, и ночных.

После вынужденной посадки (к тому же я все еще чувствовал боль от той травмы) командир полка дал нам краткосрочный отпуск. Откровенно говоря, это было для нас полной неожиданностью. Получить во время войны даже кратковременный отпуск казалось немыслимым. Но командир, тонкий, чуткий психолог, решил поступить именно так и дать экипажу после почти года упорных боев немного отдохнуть.

Бровко предложил нам не только отпуск, но и самолет. В полковых авиаремонтных мастерских только что был отремонтирован приданный полку По-2, или, как его тогда еще называли, У-2. Иван Карпович дал нам самолет с тем условием, что мы его в то же время и облетаем.

- Куда вы можете направиться?

Мы не ожидали подобной щедрости и долго молчим. Но, раз так, решили навестить мою родину - Ярославскую область. Бровко согласился. Лететь к родителям Харченко, под Запорожье, было невозможно - эта местность все еще занята врагом.

- Навестим Запорожье после освобождения, - успокаиваю товарища. [86]

Но знаю, он все равно рад этой поездке, и не меньше, чем я.

В Ярославской области в то время жили моя мать, Анна Дмитриевна, и сестры - Лидия и Варвара. Брат Дмитрий, сестры Екатерина и Анна находились в осажденном Ленинграде.

На родине, где прошло мое детство, я не был уже несколько лет. И вот представился редкий случай и этот необычный полет. Фантастика да и только! Мы были беспредельно рады оказанному нам доверию.

До Ярославщины более пятисот километров. Поэтому надо было предусмотреть, на каком аэродроме можно заправиться бензином. Определили, предусмотрели. Наиболее подходил нам полевой аэродром юго-восточнее Москвы. Накануне Степан сделал полет по кругу и убедился, что на У-2 летать можно. В продотделе получили сухой паек. Все в порядке, отправляемся в дорогу.

После боевых вылетов на дальнем бомбардировщике провести У-2 днем по выбранному нами маршруту ничего не стоило. Хотя и здесь не обошлось без некоторых трудностей. Совсем не работал компас, и курс приходилось держать буквально по солнцу. Использовали для ориентировки железные и шоссейные дороги. Сразу после взлета Степан передал управление самолетом мне.

- Тренируйся, Коля, пригодится! - кричит из своей кабины, убрав немного газ: переговорного устройства нет.

Конечно, трудно отказаться от такого соблазна, и я на всем пути пилотирую «кукурузник», строго следя за ориентировкой.

Научился я управлять самолетом еще в штурманском училище, где частенько разрешали пилотировать и У-2, и более тяжелый Р-5. Во время войны приходилось водить и наш дальний бомбардировщик.

Чтобы самолет не подвергался болтанке, летим на малой высоте - метров пять-десять. На такой высоте, говорят, можно увидеть, какие глаза у человека на земле. После ночных полетов на бомбардировщике все это кажется удивительным сном.

Через три часа выходим на аэродром, который выбрали для заправки. Правда, он почему-то пуст - ни одного самолета. Подруливаем к служебному зданию. К нам выходит старшина - комендант аэродрома. [87]

- Найдется ли бензин для нашего корабля? - спрашиваем его, представившись и показав документы.

- Как будто в одной из емкостей немного осталось… - отвечает и неторопливо идет к бензохранилищу. Мы - следом.

Горючее нашлось. Поскольку на аэродроме не оказалось заправочных средств, бензин черпаем из цистерн ведром. Бак у нас небольшой, как на автомашине, и вскоре заправка закончена. Благодарим старшину и, взлетев, берем курс на Ярославщину.

Я не могу скрыть радостного волнения, и это передается моему командиру. Вспоминается детство - самые незабываемые годы; наверно, поэтому кажутся они самыми продолжительными в жизни. Воображение рисует деревенскую улицу, знакомых…

Где- то посередине между двумя древнерусскими городами -Ростовом и Угличем - затерялась небольшая, домов в сорок, деревушка под названием Чухолза. Здесь я родился, здесь началось мое детство. С одной стороны деревни тогда простирались дремучие леса, с другой, безлесной, - пролегал старинный путь из Ростова Великого а Углич. Эта дорога в дни моего детства была большей частью вымощена камнем, а по обочинам в два ряда обсажена березами.

Детство мое пришлось на первые годы Советской власти. И у меня остались в памяти (конечно, по-детски воспринимаемые) события, связанные с окончанием гражданской войны, послевоенной разрухой.

Жили тогда бедно, одевались плохо. Помнится, многие из нас, деревенских мальчишек, зимой носили солдатские папахи и башлыки, что достались от отцов, солдат первой мировой войны. Деревенские жители ходили в лаптях, пахали сохой. Женщины пряли из льняного волокна суровые нитки, из которых на самодельных станках ткали холст.

Лен был одной из трудоемких технических культур, возделываемых на Ярославщине. Эта трудоемкость удваивалась в условиях единоличного, полунатурального хозяйства, когда все поля были разделены на узкие полосы, между которыми пролегали межи, заросшие сорняками. Когда лен поспевал, его выдирали руками и укладывали в бабки, оставляя на просушку в поле. Затем свозили на гумно, семена околачивали вальками. После этого лен расстилали на лугу, сушили, а привезя обратно, мяли ручными мялками. [88]

Трепанием и чесанием льняного волокна заканчивалась обработка его для пряжи. Четыре моих сестры - Лида, Катя, Варя и еще несовершеннолетняя Нюра - всю зиму, не переставая, пряли. К концу зимы, когда пряжа была готова, начинали ткать.

Сколько уж лет прошло, а все вспоминается, как мой старший брат, Дмитрий, устанавливал в избе деревянный, довольно примитивный, громоздкий ткацкий станок. Мы, малолетние, с удивлением смотрели на эту технику, постепенно привыкая к ней, и уже с интересом наблюдали, как мать ткет, время от времени наматывая на вал узкую ленту готового полотна. Иногда ее заменяла старшая моя сестра.

На то, чтобы выткать полотно, уходило, помнится, около месяца, а то и два. Наконец, мать и сестры, измученные этой утомительной работой, расстилали готовый холст на снегу для отбеливания. Вот как трудно доставалась крестьянину домотканая льняная одежда!

Только создание колхозов и совхозов, индустриализация страны позволили в достаточном количестве вырабатывать ткани, освободили сельского жителя от этого тяжелого труда. Благодаря мудрой ленинской политике возрос жизненный и культурный уровень крестьянина. А ведь еще в конце двадцатых годов в ярославских деревнях можно было встретить оборванных нищих с сумами за плечами, которые ходили от избы к избе и просили кусок хлеба. Но подавали не везде. Там, где самим есть было нечего, тихо и как бы виновато отвечали: «Бог подаст». А что было делать, коли самим не доставало?…

«Наследие» старой, царской России ощущалось в деревне на каждом шагу. У нас не было даже избы-читальни, не говоря уж о библиотеке.

Но постепенно жизнь налаживалась. Стали набираться опыта и плодотворнее работать сельские Советы. В соседней деревне вскоре открыли избу-читальню, а в середине двадцатых годов у нас появилась кинопередвижка. Специального помещения для нее не было, и фильмы (тогда немые) показывали в сарае. Не было и электричества, и ребята вручную крутили генератор. Но и это уже серьезное достижение в культурной жизни села.

Однако работы был непочатый край. Взять хотя бы религию. Наши родители почти все ходили в церковь. Несмотря на то, что находилась она в трех километрах, заставляли туда ходить и нас, хотя в церковной службе мы [89] ровным счетом ничего не понимали. В церкви нас ставили отдельно, впереди, чтобы можно было за нами смотреть. Но стоять смирно не хватало терпения; потихоньку мы начинали шалить, за что частенько нас выводили вон, и мы этому, конечно, были рады…

* * *

А самолет наш все приближался к моему родному дому. Воспоминания все теснее обступали меня, и к горлу подкатывал комок от волнения…

На эту вот дорогу выходила фасадом моя первая, начальная школа. Школьные годы нельзя забыть. Помнишь все до мелочей…

Школа была небольшая. Преподавала в ней одна-единственная учительница - Фаина Николаевна Розова, она же заведующая. Преподавала сразу в двух классах, расположенных в смежных комнатах: один год - в первом и третьем, на другой - во втором и четвертом. По этой причине прием детей в школу производился через год. Помню, букварей и других учебных пособий не хватало, выдавалась одна книга на три-четыре ученика. Но, несмотря на это, мы не только своевременно научились читать и писать, но и получили первое представление о вселенной, о своей стране, помогали учительнице в ее просветительской работе на селе. Подготовка к выборам в сельский Совет, к революционным праздникам… - все это проходило при нашем активном участии.

Любопытство заставляло нас в те беззаботные годы обследовать буквально все уголки, что были в деревне и за ее пределами. Мы знали, какая глубина в двух больших прудах и нескольких малых. Знали, какая рыба водится в каждом из них.

Зимой на замерзших прудах катались на самодельных коньках, устраивали ледяные карусели. А в одном пруду мне пришлось в ту пору искупаться. Не успела вода еще как следует застыть, как захотелось нам побегать по тонкому льду. Он так заманчиво похрустывал под нашими ногами! Взявшись за руки, мы мчались от одного берега к другому. Но, не добежав шагов десять до противоположного берега - плотины (а глубина здесь была метра два), мы внезапно провалились и оказались в ледяной воде. Но от страха не почувствовали холода. Один из моих приятелей зацепился за кромку ледяной полыньи. А мы двое, перебираясь от льдины к льдине, карабкались к желанному берегу. Там уже собралась половина деревни» каждый [90] хотел нам как-нибудь помочь… Протягивают руки, и мы, босые, оказываемся на земле, запорошенной снегом. Большие, не по нашему возрасту, валенки, не успев утонуть, плавали в дальнем углу полыньи.

По приказанию наших спасителей бежим в ближайший дом и, раздевшись догола, забираемся на жарко натопленную русскую печь. Ждем, когда домашние принесут сухое белье и верхнюю одежду. Согрелись, и стало веселее. Правда, побаивались, что достанется от отцов. Но все обошлось. И простуда к нам не пристала: помогла хорошо натопленная печка. Правда, нашему товарищу, зацепившемуся за кромку льда, пришлось сидеть в ледяной воде дольше, пока не нашли длинный шест и не вытащили его, как на буксире, на берег.

Когда землю покрывало снегом, в ход шли самодельные лыжи, и мы катались с берегов большого ручья, который назывался Разлив. Горки там были большие и маленькие - на выбор. По укатанным местам неслись на санках, а больше - на козлах, досках, покрытых толстым слоем льда.

Летом были другие забавы: купались в прудах и бочагах, ходили по грибы и ягоды и, конечно, катались верхом.

Ближайшим к нам крупным населенным пунктом был районный центр Борисоглебские Слободы, или поселок Борисоглебский, на реке Устье. Эта река возле озера Неро впадала в Которосль, приток Волги. Борисоглебский славился своим кремлем с высокими крепостными стенами, с которых его жители не раз давали отпор недругам Руси. Такие крепости были почти во всех городах Ярославской области, в том числе и в ближайших от нас - Ростове и Угличе.

Ездили в те времена все больше на лошадях, а в Борисоглебские Слободы, что в 17 километрах от нас, часто добирались и пешком. Вспоминается лето 1932 года, когда я приехал в родную деревню на школьные каникулы из города. Тогда мне довелось идти в Борисоглебский райком комсомола по необычному делу - по случаю организации на селе комсомольской ячейки. Я и сам в том же году четырнадцатилетним подростком только что вступил в ряды ВЛКСМ. И вот, приехав домой на каникулы, сумел сагитировать вступить в комсомол пятерых моих деревенских товарищей. В райкоме, проинструктировав меня и рассказав о комсомольских мероприятиях, обещали дня через [91] три прислать в деревню инструктора для оформления вновь созданной организации. И действительно, через три дня у нас состоялось организационное собрание первых комсомольцев.

Год назад в Чухолзе был создан колхоз, и комсомольцы могли оказать помощь в его становлении. Первым делом нашей организации было создание рейдовой молодежной бригады по наблюдению за качеством уборки урожая. Руководил этой бригадой мой двоюродный брат Павел Гунбин, впоследствии первый в районе стахановец и орденоносец, а во время Великой Отечественной войны председатель местного сельсовета.

О работе рейдовой бригады рассказывалось в одновременно созданной колхозной стенной газете. Ее вывешивали на одном из центральных домов колхоза. Это была первая стенгазета в деревне, и жители с интересом читали или слушали, как читают другие, заметки о колхозных делах, с доброй усмешкой разглядывали карикатуры.

Еще два года я ездил домой на летние каникулы. Потом сдал экзамены в высшее учебное заведение… армия, война… И вот теперь, уже взрослым, я снова скоро увижу родные места.

У- 2 уже над дорогой Ростов -Углич. Знакомые с детства места кажутся с воздуха не такими, какими представлял их раньше. Многое изменилось, да и выглядит теперь в других, не в детских, масштабах.

Для посадки выбираем невспаханное поле на окраине деревни. К самолету бегут со всех сторон и стар, и млад. Рады, что можно поглядеть на него так близко и даже потрогать руками.

Катится наш «кукурузник» по полевой дороге… Заруливаем к дому и ставим самолет возле сарая. Навстречу мне - мать. На лице ее такая радость! И, конечно, слезы…

Мы со Степаном входим в дом, где я родился. Он также неузнаваем, как и все вокруг. Здесь еще неделю назад размещался детский дом, эвакуированный из осажденного Ленинграда. Мать помогала как могла. Но чем можно помочь малышам, оставшимся без отцов и матерей?!

В деревне лишь старики, женщины и дети. Остальные воюют, и все трудные дела взяли на себя они, наши славные женщины, старые люди да ребятишки. Стараются, работают. Знают, что это для фронта. И мы в эти три отпускных дня стараемся помочь им. Прощаясь, обещаем, что [92] враг обязательно будет разбит и в следующий раз мы прилетим с победой.

Покружив прощально над деревней, следуем сначала в Ярославль, где надо заправиться горючим. Вот и областной центр, величественный древний город на великой русской реке… Заправившись, берем курс на юг, на свой аэродром…

И вот мы снова в своей боевой части. Лето 1942 года. Враг в ста километрах от Москвы и готовится к новой наступательной операции. Нам, экипажам бомбардировщиков, предстоит выполнить еще немало боевых заданий, чтобы разрушить его коварные замыслы. [93]

Глава V. Бомбим вражеские логова

Авиация дальнего действия

Дальние бомбардировщики, как видно уже из названия, предназначены для нанесения бомбовых ударов по дальним целям, по тем, что находятся в глубоком тылу противника. Успех выполнения этой важной задачи определяется не только техническими возможностями самолета, с которыми читатели познакомились в начале книги, но и, безусловно, готовностью к таким полетам самого экипажа.

Большая ответственность лежит не только на летчике, но и на штурмане дальнего бомбардировщика. Он должен обеспечить полет самолета в условиях, когда нет визуальной видимости земли, по заданному, длиной в несколько тысяч километров, маршруту и выйти на цель, кстати, хорошо защищенную средствами противовоздушной обороны.

Штурман обязан также найти заданный объект удара, прицелиться и в нужный момент сбросить бомбы так, чтобы с максимальной эффективностью поразить цель. Здесь, на этом этапе, особенно проявляется ответственность штурмана перед командованием, поставившим боевую задачу. Проведя самолет с боевым грузом за тысячу, а то и больше километров от линии фронта, промахнуться, сбрасывая бомбы, равносильно преступлению. И вся вина за этот промах ложится на штурмана самолета.

Основы знаний по вождению самолетов к целям в тылу противника я получил в Челябинском военном авиационном училище штурманов, в которое был направлен по путевке Ленинградской комсомольской организации в августе 1936 года. Еще в январе 1931 года IX съезд ВЛКСМ принял специальное решение о шефстве над Военно-Воздушным Флотом. Десятки тысяч молодых людей по призыву комсомола пошли в авиационные училища, чтобы стать летчиками, штурманами, техниками, специалистами, нужными молодой, растущей Стране Советов. [94]

С Ленинградом судьба связала меня в конце двадцатых годов. Семья у нас была немаленькая: со мной девять человек. Частые недороды, пожары заставили отца, участника первой мировой войны, уехать в 1924 году из Ярославской области на строительство Волховстроя, а когда стройка завершилась, обосноваться в Сестрорецке Ленинградской области, куда после окончания трехклассной сельской школы поехал и я в сопровождении дяди.

В Ленинграде, на Московском вокзале, куда прибыл поезд ранним сентябрьским утром 1929 года, нас встретил отец. Он спешил на работу, и мы сразу же отправились трамваем на Финляндский вокзал, чтобы на пригородном поезде добраться до Сестрорецка. Огромный город, часть которого мы проехали от вокзала до вокзала, произвел на меня неизгладимое впечатление. Все здесь для меня было новым, величественным, неожиданным.

Понравился мне и Сестрорецк, сыгравший в дальнейшем большую роль в моей жизни. Он расположен в 30 километрах от Ленинграда, на северо-восточном берегу Финского залива. С другой стороны - озеро Разлив, образовавшееся после того, как по Указу Петра I река Сестра для использования ее энергии оружейным заводом была перегорожена плотиной. Позднее, во время Октябрьской социалистической революции, пролетариат этого завода сыграл немаловажную роль.

После гражданской войны завод был преобразован в инструментальный и вскоре стал именоваться инструментальным заводом имени Воскова, названного так в честь сестрорецкого рабочего-большевика, погибшего во время гражданской войны.

Рабочие завода, как составная часть петроградского пролетариата, всегда славились своими боевыми, революционными традициями, и, скорее всего, не случаен тот факт, что для укрытия В. И. Ленина от врагов в июле - августе 1917 года было выбрано именно это место, и Сестрорецкой партийной организации большевиков было оказано высокое доверие - обеспечить охрану подполья вождя революции.

Здесь были памятные места, связанные с именем В. И. Ленина: дом Н. А. Емельянова, где на чердаке сарая находился рабочий кабинет Ильича, мемориал «Шалаш В. И. Ленина» за озером Разлив. Мы, сестрорецкие пионеры и школьники, глубоко чтили и часто посещали эти места.

Пионеры, комсомольцы - учащиеся фабрично-заводской [95] семилетки - были тесно связаны с заводом, с его коллективом, его комсомольской организацией. Нас привлекали к работе и непосредственно в заводских цехах. Там мы проходили производственную практику и, чем могли, помогали заводу выполнять и перевыполнять план. «Пятилетку - в четыре года!» - было тогда у всех на устах.

Мой отец тоже стал рабочим. И я, как и мои товарищи, гордился, что сын рабочего. Рабочего прославленного завода.

Помимо прохождения учебы и производственной практики мы активно участвовали в военно-патриотической работе. Наша фабрично-заводская школа имени Максима Горького становится шефом пограничной заставы. Мы бывали в воинских подразделениях, а воины-пограничники посещали иногда наши школьные вечера.

Большую работу среди молодежи в это время проводит добровольное общество Осоавиахим. В составе этой организации вместе с многочисленным отрядом комсомольцев инструментального завода мы, старшеклассники, участвовали в походах со всей, как говорится, выкладкой - винтовками и противогазами. Мы понимали, что нам, комсомольцам 30-х годов, придется, наверное, вместе со старшими отстаивать честь и независимость своей Родины.

Но я и мои товарищи хотим стать не наземными, а воздушными бойцами. Мы под впечатлением челюскинской эпопеи. Экипаж ледокола «Челюскин», затонувшего подо льдами Северного Ледовитого океана весной 1934 года, спасен семью отважными летчиками: М. Водопьяновым, И. Дорониным, Н. Каманиным, А. Ляпидевским, С. Леваневским, В. Молоковым и М. Слепневым! Вся страна восхищена подвигом и мастерством наших летчиков. За проявленное мужество им первым в стране было присвоено звание Героя Советского Союза.

Нам, комсомольцам, дирекция школы поручила по газетным снимкам нарисовать портреты героев, которые были потом вывешены в школьном вестибюле.

Именно с челюскинской эпопеи авиация, как магнит, стала тянуть нас к своим неизведанным далям - меня и моих товарищей по школе: Аркадия Степанова, Константина Малыгина, Павла Киселева. Авиационная романтика как бы прописалась в наших сердцах, и мы искали пути для сближения с нею.

В то время в Ленинграде открылся аэроклуб, строились парашютные вышки. Но попасть в него - это была проблема» так как желающих ходить туда оказалось намного [96] больше, чем мог вместить аэроклуб. Прыжки с вышки разрешались только по специальным билетам, выдаваемым на предприятиях Ленинграда и его пригородов. Однажды мы оказались счастливчиками - получили на заводе такие билеты. В числе первых «парашютистов» были и девушки. После прыжков стремление летать еще больше укрепилось в нас.

Мы очень спешили в небо, и, не закончив среднюю школу, после девятого класса вчетвером подали заявления в институт гражданского воздушного флота. Вступительные экзамены сдали, однако оценки наши были не весьма высокими, и по конкурсу мы не прошли. Но сразу же подали заявления в другой институт (к авиации отношения, конечно, не имеющий), где прием еще продолжался. Надеялись, что через год-другой переведемся в авиационное учебное заведение. Вступительные экзамены я сдал успешно и был зачислен на первый курс.

Но об авиации не забывал. И когда летом 1936 года в институт пришло распоряжение о комсомольском наборе в Военно-Воздушные Силы, мы, комсомольцы-первокурсники, откликнулись на это первыми. И вот мечта сбылась. В конце июля после прохождения строгой медицинской и мандатной комиссий я вместе с институтским товарищем П. Шибановым по путевке Смольнинского районного комитета ВЛКСМ Ленинграда был направлен в Челябинское военное авиационное училище штурманов.

Вечером 6 августа 1936 года ленинградская группа отправлялась на место учебы. Я прощался с отцом. Было заметно, как он волнуется. Но он и гордился мной - сын уже вырос и будет летчиком. Увидеть отца мне. к сожалению, больше не пришлось - он умер в следующем году.

И вот я простился с Ленинградом, который считаю второй своей родиной, городом, давшим мне путевку в армию, путевку в жизнь.

Челябинское училище

Училище только что создавалось, и мы были первыми питомцами этого учебного заведения. Оказалось, что курсанты приехали сюда из институтов трех крупных городов страны - Москвы, Ленинграда и Киева.

К этому времени наша авиационная промышленность, созданная за годы первой и второй пятилеток, давала стране все новые и новые типы самолетов. Уже были пущены [97] в серийное производство разведывательные и бомбардировочные самолеты Р-5, ТБ-1, ТБ-3, Р-зет, на которых в училище нам предстояло летать. Но мы были несколько разочарованы тем, что в училище не только не оказалось самолетов, но и не были готовы ни аэродром, ни сколько-нибудь приличные учебные классы для наземной подготовки. И с первого же года пребывания в училище мы не только учились, готовились к полетам, но и строили главный учебный корпус, общежитие, служебные помещения.

Наконец весной 1938 года настал момент, когда мы впервые поднялись в воздух. С тех пор все наши дела в течение десятков лет связываются с полетами, небо становится нашей стихией.

Первый, ознакомительный полет был на У-2. На нем, я считаю, в большей степени, чем на других тогдашних, а тем более на современных самолетах, можно было прочувствовать полет в самом прямом смысле этого слова. Необыкновенно радостно то ощущение, что ты оказываешься вдруг в воздушном океане, проносишься над зданиями, деревьями, озерами, дорогами, над всей землей, которая с воздуха выглядит совсем по-иному. Теперь нам, будущим штурманам, надо зорко смотреть вниз и запоминать, как выглядят на земле объекты, предметы, чтобы использовать их для ориентировки при вождении воздушных кораблей.

За первым учебным полетом последовали десятки других с ориентировкой по заданному маршруту, бомбометанием, стрельбой по наземным и воздушным целям, разведкой, фотографированием заданных объектов, участков местности, радиосвязью и другими штурманскими обязанностями. Причем полетные упражнения с каждым разом все больше усложняются.

После полетов на У-2 пересаживаемся на более сложные самолеты - Р-5, Р-зет, ТБ-1, ТБ-3, которые постепенно прибывают в училище.

Выпуск нашего курса намечался на декабрь 1939 года. Но вследствие обострения международной обстановки - нападения фашистской Германии на Польшу и продолжавшихся военный действий со стороны милитаристской Японии на Халхин-Голе - нас решили выпустить на два месяца раньше, в октябре.

Позади выпускные государственные экзамены. Нам сшили новое, офицерское обмундирование, в том числе темно-синюю шинель и такого же цвета парадный костюм, выдали темно-синий шлем-буденовку… Но еще недели две живем в ожидании, когда присвоят офицерское звание. [98]

Наконец из Москвы приходят сразу два приказа: о присвоении всем выпускникам звания «лейтенант» и о дальнейшем прохождении службы. Оба приказа нам, выстроившимся в шеренгу, объявляет начальник штаба полковник А. И. Марков в присутствии начальника училища генерал-майора авиации Ф. Е. Емельянова.

Строевая часть

В то время в мире было два очага войны - фашистская Германия на западе и милитаристская Япония на востоке. Нас, часть выпускников, направили на запад, часть - на восток. Мы, семеро, поедем на Дальний Восток, в дальнебомбардировочный авиационный полк.

Конец октября 1939 года. На вокзальной площади гремит музыка - играет духовой оркестр училища. Площадь заполнена отъезжающими и провожающими. Провожать нас пришли и челябинские девушки. Некоторые выпускники за несколько дней до отъезда срочно женились и везут жен с собой. Срочность в этом деле появилась потому, что прошла молва, будто бы там, на Востоке, слишком мало девушек - и не женишься. Но потом оказалось, что это не так, конечно.

В общем, отъезд наш училище организовало торжественно. И мы, в свою очередь, благодарили командование училища за то, что многому нас научило. Впереди у нас была работа, боевая, ответственная. Нас ждали новые боевые самолеты, которые доверяли нам для того, чтобы мы охраняли дальневосточные границы, охраняли мирный труд нашего народа.

Промелькнули полсотни туннелей, сверкнули серебристые волны озера Байкал. Золотая тайга, горные цепи Забайкалья…

В полку, базирующемся на Большом аэродроме, меня и моего друга Ф. Иванова определили в третью эскадрилью. Командует ею опытный летчик капитан Н. Колягин. Комиссар - Н. Зюзин, тоже летчик со стажем; впоследствии, на фронте, он стал командиром авиационного полка авиации дальнего действия; Ф. Голев, офицер «старой гвардии», - штурман эскадрильи.

В эскадрилье, как нам объяснили при встрече, не хватает штурманов, и нас сразу же включили в экипажи. Меня - в экипаж Ивана Евсеева.

После непродолжительной беседы-ознакомления комэск [99] ведет нас на стоянку, где идет предполетная подготовка материальной части. Там в линейку стоят поблескивающие серебристой краской красавцы ДБ-3А - дальние бомбардировщики новейшей по тому времени марки. Командир эскадрильи, представив меня командиру звена Н. Портову, подводит к одному из самолетов. Из-под плоскости выскакивает вдруг юркий младший лейтенант. Его большие глаза весело смеются.

- Товарищ командир эскадрильи, на самолете идет подготовка материальной части. Командир экипажа - младший лейтенант Евсеев, - четко докладывает он.

- Знакомься со своим штурманом, Евсеев. Лейтенант Гунбин. Окончил Челябинское училище, готов совершать дальние полеты, - отрекомендовал меня Колягин.

Мы крепко пожимаем друг другу руки, и в этом рукопожатии чувствуется не только приветствие, но и своеобразный обет на будущую сплоченность в предстоящих полетах.

Ознакомившись с самолетом, оборудованием, включаюсь в работу - чищу плоскости самолета.

- Не бойся, Николай, этой работы, - назидательно говорит Евсеев. - Чем меньше грязи, тем больше скорость. [100]

А скорость нам вот как нужна! Особенно при встрече с истребителями противника…

- Надо так тереть, чтобы не было зазора между рукой и плоскостью, - шутя подбадривал нас в этой нелегкой работе техник самолета Матвеев.

И действительно, самолеты нашей эскадрильи, да и всего дальнебомбардировочного полка, всегда отличались чистотой. Да и как иначе, если контролирующие нас руководители часто проверяли готовность самолета к полету в белых перчатках.

Так я познакомился с экипажем и самолетом. А сдав соответствующие зачеты, был допущен к полетам - сначала в районе аэродрома, позже и по маршруту, с бомбометанием и стрельбой на полигонах, имитирующих вражеские объекты.

Высока была боеготовность экипажей полка. Даже в нерабочее время все мы должны были находиться в расположении гарнизона; увольнение в город разрешалось лишь в исключительных случаях. Самолеты всегда были готовы к вылету, а если обнаруживалась неисправность или какая-то текущая работа, то ее немедленно выполнял весь экипаж, даже в ночное время. Все работают на аэродроме до тех пор, пока самолет не будет готов к выполнению боевой задачи. Дальневосточная практика помогла нам в грядущих боях, когда своевременный вылет играл решающую роль.

Результатом наших напряженных полетов с учениями, с вылетами по тревоге стало то, что осенью 1940 года наш экипаж вышел в полку в передовые. В качестве поощрения нам предоставили санаторные путевки: Ивану Евсееву под Владивосток, мне - под Благовещенск, в санаторий на реке Зее. До этого нам еще ни разу не доводилось отдыхать по таким путевкам. Санатории были достаточно благоустроены, с неплохой спортивной базой, культурным обслуживанием. Если прибавить к этому отличное питание да наш тройной аппетит, то все это оставило хорошее впечатление, а главное - укрепило здоровье.

И вот мы снова в полку. С новыми силами принимаемся за выполнение очередной учебной программы.

Но не так все идет у нас гладко, как кажется и как хотелось бы. Однажды, выполнив очередное полетное задание - а дело было зимой, - мы возвращались на аэродром и летели уже на 400-метровой высоте, как вдруг загорелся левый мотор. Все произошло молниеносно. Летчик Евсеев принял единственно правильное решение - снизиться [101] и посадить горящий самолет с выпущенными шасси прямо в мелкий кустарник.

Быстро выскакиваем из самолета. Мотор продолжает гореть, и надо срочно его тушить. Но подобраться к очагу пламени мешают шторки капота. Открыть их нечем. К счастью, возле самолета оказался подросток с топором, который заготовлял дрова в кустарнике. Мы воспользовались его орудием. В моторе горит масло, на которое, кроме того, из суперфлекса капает бензин. Пожар тушим всем, что попадается под руку; перчатки, краги, чехлы с пулеметов - все идет в ход. Но этого мало. Тут увидели, что к нам мчится пожарная машина. Но метрах в ста от самолета она остановилась: очевидно, мешала какая-то канава. Пожарникам-солдатам пришлось бежать к самолету по глубокому снегу. Я, тоже «по-пожарному», устремляюсь к ним навстречу и, схватив огнетушитель у первого же солдата, бегом - назад, ударяю штырем баллона о колесо самолета. Но, увы, огнетушитель не сработал. То же - со вторым, и только третий дает пенную струю. Наконец удалось сбить пламя.

Все облегченно вздохнули - могло быть гораздо хуже. Если бы огонь добрался до бензобака, дорогостоящий самолет взорвался бы.

К вечеру на пожарной машине добрались до дома. Есть что рассказать товарищам! Пожар в воздухе считался, да и считается в авиации самым опасным явлением. У экипажа был первый опыт борьбы с пожаром в воздухе и на земле, а также опыт посадки самолета вне аэродрома с одним работающим мотором. Мы чувствовали, что все это может пригодиться в предстоящих боях. На западе в это время назревала зловещая опасность войны. Гитлер всюду громыхал оружием.

Наш 8- й дальнебомбардировочный полк всегда в боеготовности. Знания по выполнению полетов в глубокий тыл противника, полученные в штурманском училище, достаточно прочно закреплены в строевой части, в которой прослужил до нового, 1941 года.

В конце декабря - перевод. Прощаюсь с моим командиром Иваном Евсеевым. Многому мы научились с Иваном в совместных полетах, многое довелось пережить. К сожалению, встретиться с ним мне так больше и не пришлось. Очень хотелось бы узнать, как сложилась его дальнейшая судьба.

С июня 1941 года я летал с другим летчиком, человеком иного характера, но по смелости и умению водить самолет [102] ничуть не уступающим моему первому командиру.

Судьба экипажей дальних бомбардировщиков, наша судьба, во многом была предопределена тем, что в марте 1942 года создалось новое авиационное объединение - авиация дальнего действия (АДД) как средство Верховного Главнокомандования. Командующим АДД был назначен командир дивизии, генерал Александр Евгеньевич Голованов{4}.

До образования АДД, особенно в первые месяцы войны, полки дальнебомбардировочной авиации, объединенные в авиационные дивизии и корпусы, в оперативном отношении подчинялись командующим ВВС фронтов. Такое подчинение нужно было, очевидно, потому, что большинство заданий мы выполняли в интересах наземных войск. Созданному перед самой войной, в мае 1941 года, при Главном штабе ВВС управлению ДБА в этих условиях было трудно руководить авиационными частями. Поэтому Ставка Верховного Главнокомандования разрешила использовать соединения дальних бомбардировщиков непосредственно командующим ВВС фронтов. Так, наш первый военный 220-й полк в первые месяцы войны находился в оперативном подчинении ВВС Юго-Западного фронта, и дальние бомбардировщики в то тяжелое время использовались, главным образом, как фронтовые, ближние бомбардировщики.

С образованием же авиации дальнего действия помимо ударов в интересах наземных войск мы вновь начали выполнять основную свою задачу - бомбить военные объекты в тылу противника. На основе боевого опыта предшествующих, хотя и немногочисленных, таких полетов разработали тактику массированных ударов по вражеским объектам преимущественно с их предварительным освещением и обозначением. Для этого основные самолеты АДД - ДБ-3ф были дооборудованы для действия ночью, увеличена дальность их полета.

В авиацию дальнего действия вошел и наш теперешний, 98-й авиационный полк, в котором к этому времени было около двух десятков экипажей, подготовленных к полетам в глубокий тыл противника.

Цель - в перекрестье прицела

В июне 1942 года в полку появились первые герои. Указом Президиума Верховного Совета СССР звания Героя [103] Советского Союза были удостоены командир звена, командир моего самолета Степан Харченко и командир звена 2-й эскадрильи Юрий Петелин. Высокие награды глубоко взволновали весь личный состав полка. Особенно радовался я за своего командира. В оценке его боевой деятельности была оценка и моей работы. Но никаких митингов, торжеств по этому поводу не проводится. Время горячее. Полк, не прекращая боевых вылетов - помощи наземным войскам, - готовится к перебазированию на оперативный аэродром для выполнения особо важного задания.

Нас довольно часто стала беспокоить неприятельская бомбардировочная авиация. Было уже два вражеских налета на аэродром: один - днем, другой - ночью. В одной из таких бомбежек меня чудом спас от смерти стрелок-радист. Когда метрах в пятидесяти от нас разорвалась бомба, сброшенная с МЕ-110, Черноок, увидев это первым, сбил меня с ног. Падая, я слышал свист и горячее дыхание осколка вражеской бомбы и мысленно благодарил своего спасителя.

В тот день пришлось понюхать пороху не только в воздухе, но и на земле. Враг мешал нам работать, и полк в конце июня перебазировался восточнее, откуда отправляемся на оперативный аэродром. К сожалению, тот перелет закончился для нас вынужденной посадкой в поле.

Полет по маршруту совершаем девяткой в строю «клин звеньев». Наше место, как обычно, крайнее левое. Июль - самая грозовая пора, и в день перелета мощное грозовое облако стояло как раз на нашем маршруте. Ведущий группы - командир полка Бровко - вел девятку так, чтобы обойти грозу с правой стороны. Высота - около двух тысяч метров. Облако оказывается совсем рядом с нашим самолетом; отчетливо видны клочья его лохматых краев. Заходить в такое облако нельзя - самолет может разлететься в щепки. Не успел я об этом подумать, как какая-то неведомая [104] сила бросила нас вниз, и в одно мгновение, «потеряв» полторы тысячи метров, мы оказались у самой земли. Наверно, вблизи грозового облака возник мощный нисходящий поток, создавший воздушную яму, и в результате самолет камнем полетел вниз. Будь высота нашего полета меньше, кто знает, что могло случиться. Другие наши самолеты, летевшие подальше от облака, меньше подверглись этому потоку, и им почти удалось сохранить свой строй.

Но на этом история с нашим самолетом не закончилась. От резкого падения отказал левый мотор. Земля - рядом, и раздумывать некогда: идем на вынужденную посадку. Под нами оказалось клеверное поле, и, едва перетянув через дорогу, мы садимся на него, выпустив шасси. Садимся в двух километрах от какой-то деревушки.

К самолету бегут дети. Посовещались, убежали. Минут через двадцать подошла подвода, на ней - два милиционера. Не доехав нескольких метров до самолета, останавливаются. Идем к повозке сами. Выяснилось, что ребята, которые только что были здесь, уверяли: «самолет немецкий, и летчики разговаривают не по-нашему».

Наш самолет, действительно, был немного похож на немецкие бомбардировщики Ю-88 или Х-111, а за разговор «не по-нашему» ребята приняли, видно, наш обычный, без местного диалекта, язык.

О месте нашего приземления экипажи из девятки сообщили на землю. В тот же день на место вынужденной посадки прибыл самолет с техниками, чтобы исправить неполадки в моторе. На этом же самолете нас доставили на оперативный аэродром, и мы успели получить новое боевое задание.

Нам предстояло бомбить военные объекты в административно-политическом центре Восточной Пруссии - Кенигсберге. До него от линии фронта 1200 километров - глубокий тыл. На подготовку к этому ответственному боевому вылету дают одни сутки. На следующие, под вечер, назначен взлет. По сигналу командира полка наши тяжело нагруженные машины выруливают на самую дальнюю точку взлетно-посадочной полосы - на старт. В самолет погрузили еще несколько больших пачек листовок на немецком языке. В них - правда о провале затеянной Гитлером войны, о скором разгроме фашистской армии. В некоторых пачках - большой список немецких солдат и офицеров, взятых в плен нашими войсками.

Каждый самолет до самого взлета сопровождают техники. [105] С нами техник Шубенко. Он уже несколько месяцев состоит в нашем наземном экипаже. На подготовленном им самолете можно смело выполнять самое трудное боевое задание. Сейчас он шагает с левой стороны машины и внимательно прислушивается к выхлопам мотора, следит за движениями командира, Я замечаю улыбку Степана.

- Чему улыбаешься? - спрашиваю.

- Шубенко худой, как спичка, а шагает бойко, не отстает, - отвечает он.

- Тяжелые это были для него дни, да и не только для него, для всех технарей…

Впереди нас рулит на своем самолете Иван Гросул. В астролюке видна высокая фигура штурмана Леонтия Глушенко. Едва оторвался их самолет от земли - даем полный газ. Медленно набираем скорость. Моя основная обязанность на взлете - держать газ и следить за указателем скорости. Слежу и за направлением - это очень важно, так как ДБ-3ф при взлете имеет тенденцию к развороту вправо. Но вот самолет набрал нужную скорость, и командир начинает отрывать его от земли. Медлить с этим нельзя: кончается взлетная полоса, а впереди - лес. Самолет отрывается. Немного погодя убираем шасси. Скорость заметно растет. И только на краю аэродрома перегруженный самолет, перевалив через деревья, начинает набирать высоту.

Берем курс на первый контрольный ориентир - город Даугавпилс на Западной Двине. Ночь темная, безлунная. Ориентировка сложная. На земле просматриваются только крупные, в основном водные, ориентиры. После Даугавпилса, набрав 5000 метров, через 3 часа полета выходим к цели. Уже издали видны повисшие над Кенигсбергом САБы, разрывы зенитной артиллерии, бьющей по впереди идущим экипажам.

Цель нашего экипажа - портовые сооружения, склады. Находим их по едва просматривающимся водным поверхностям. Чтобы лучше прицелиться, открываю нижний лючок. Врывается ледяная струя воздуха, но зато цель стало видно лучше. Делаем противозенитный маневр, сочетая его с боковой наводкой. Разрывы зениток в основном выше нас - значит, высота полета выбрана верно. Цель - в перекрестье прицела. Открываем бомболюки, сбрасываем десять фугасных и две осветительные бомбы. На развороте хороши видим, как от разрывов наших бомб возникают пожары.

Но выполнена только часть задачи. Теперь нужно снизиться и из бортового стрелкового оружия обстрелять железнодорожный [106] узел. Снижаемся до полутора тысяч метров, и по моей команде «огонь» из всех стрелковых точек самолета начинается стрельба. Пусть фашисты и в тылу узнают, что такое война. Это наше возмездие за разрушенные города и села, за миллионы убитых и раненых советских граждан, за смерть женщин и детей. По нам бьют теперь зенитки малого калибра. Задание выполнено, и мы, маневрируя, берем курс на аэродром посадки. Идем, по существу, по прямой, так как горючего остается в обрез, а до аэродрома еще целая тысяча километров.

Возвращаемся с почти пустыми баками. На КП собралось больше десятка экипажей, приземлившихся раньше нас. Доклады принимает начальник штаба полка М. Г. Мягкий, бывший кавалерист и отлетавшийся летчик-наблюдатель. Написав краткое донесение, на рассвете спешим в столовую, чтобы, поскорее позавтракав, успеть до обеда выспаться. Ночной сон уже давно заменяем дневным. Во второй половине дня перед нами ставят новую боевую задачу.

Это было лето 1942 года. Фашисты стояли еще под Москвой, а на юге, на Дону, они уже предприняли часть своего летнего, «генерального» наступления. Наша авиация дальнего действия своими массированными ударами по военным объектам фашистской Германии и ее пособников активно мешала планам неприятеля. Не только в Кенигсберге бомбит наш полк вражеские военные объекты, но и в Тильзите, Инстербурге, в районах Данцига, Будапешта, Бухареста, Констанцы, Варшавы и, наконец, Берлина.

Полеты на предельную дальность для штурмана по сложности выполнения наиболее трудные. Их производили тогда только в темное время суток, самолеты вели с помощью визуальной ориентировки, которую в безлунную ночь делать весьма затруднительно. Использование радиополукомпаса над территорией противника почти исключалось, потому что, как правило, мы не знали ни места расположения, ни частоты и позывных приводных вражеских радиостанций. Вся надежда - на правильные расчеты, на точное выдерживание курса и, конечно, на свои глаза, такие глаза, которые и в темноте (да еще при большой высоте) могли бы обнаружить на земле ориентиры - в первую очередь железные дороги, шоссе.

В лунную ночь и на вечерней или утренней заре как ориентиры используем большие и средние реки, озера. При этом согласно известному закону оптики, по которому [107] угол падения равен углу отражения, водная поверхность просматривается только в направлении источника света. Бот этот момент, когда в поле зрения появляется водный ориентир, мы и стараемся не пропустить.

Трудность полета на предельную дальность связана и с тем, что в этом случае запас горючего в баках ограничен и даже незначительные отклонения от заданного маршрута могут привести к нехватке горючего и - как следствие - к вынужденной посадке; иногда приходится покидать самолет с парашютом, и даже над чужой территорией.

В середине августа мы готовимся совершить боевой полет на предельную дальность. Для этого используем подвесные топливные баки. Будем бомбить военные объекты врага. На задание идут все подготовленные к таким полетам экипажи полка: экипажи Гросула, Паращенко, Петелина, Краснова, Душкина, Барашева, Борисова и другие, более молодые, но уже опытные.

Базовым остается пока все тот же аэродром. Но назначается и так называемый аэродром подскока - он расположен всего километрах в пятидесяти от линии фронта. Перелет на этот аэродром производим в первой половине дня. Берем бомбы и пустые подвесные топливные баки, которые заправят на новом месте. Для маскировки летим на малой высоте. Проходя над озерами, внимательно следим за стаями уток и чаек - при столкновении с ними разбивается стекло кабин, появляются вмятины на плоскостях. В моей кабине сидит комиссар полка Н. Г. Тарасенко, а в кабине стрелка-радиста - техник самолета. Комиссар, штурман по специальности, помогает мне советами.

Сюда, на аэродром подскока, прибыли экипажи и из других полков. Всего здесь около сотни самолетов. Неприятель мог знать это, поэтому ввиду возможного нападения с воздуха аэродром прикрывается истребителями, беспрерывно барражирующими над нами.

Вот поступает команда запускать моторы, выруливать на старт. Но в этот момент на летном поле раздаются взрывы: несмотря на усиленное прикрытие с воздуха, один вражеский самолет прорвался все же сквозь заслон. Это был, очевидно, разведчик, в задачу которого входило еще и блокировать аэродром, то есть не дать нашим самолетам взлететь. Но вражеский летчик промахнулся, и бомбы упали в стороне от взлетной полосы. Взлететь мы можем. Но самое опасное ожидает впереди: если разведчик вызовет по радио основную группу своей авиации, то нас накроют еще до взлета. В воздухе в этом случае чувствуешь [108] себя гораздо спокойнее, чем на земле. Экипажи спешат поскорее взлететь. На старте - уже очередь. Выруливаем на самый край аэродрома, чтобы хоть немного была длиннее взлетная грунтовая полоса. Иногда самолет застревал, и техникам, сопровождавшим нас до старта, приходилось усиленно раскачивать его за хвост.

Перед нами взлетает самолет другого полка. Как раз ему не хватило взлетной дистанции, и он, упав в болото, загорелся. Экипажу как будто удалось выскочить из самолета.

Может такое произойти и с нами. Мы на старте. Держим самолет на тормозах. Невзирая на опасность, взлетаем прямо через горящий самолет, едва набрав над ним метров десять.

Наш маршрут проходит над районами Львова, Ужгорода, через Дунай. Погода благоприятствует полету, лишь кое-где в низинах земля под нами затянута вечерним туманом. Время взлета выбрано из такого расчета, чтобы линию фронта проходить в темноте. Так и вышло. По трассам огня и осветительным ракетам определяем, что мы уже на территории, занятой противником. Впереди - еще больше восьми часов полета. Сразу от Львова - он остается слева - начинается облачность. Впереди - Карпаты, а за ними, через 400 километров, - цель. Земли не видно, но на цель во что бы то ни стало надо выйти. Пробую настроить свой РПК-2 на широковещательную радиостанцию противника, хотя вряд ли она работает в такой поздний час. Но, к моему удивлению и, конечно, к радости, я ее поймал.

Точной координаты широковещательной радиостанции мы не знаем, но радиополукомпас ведет нас к югу. Видим - справа зажглись прожекторы, замелькали огненные вспышки…

Цели пока не видно - под нами облака. Но вскоре облачность кончилась. Теперь перед нами Дунай. Удостоверяемся, что уклонились влево. Это нас «увела» неприятельская радиостанция, оказавшаяся километров на тридцать южнее объекта. К тому же был сильный северный ветер, «струйное течение», направление и скорость которого за облаками определить трудно.

Река из- за дымки просматривалась слабо, но общее ее направление определить было можно. К тому же впереди рыскали многочисленные прожекторы, небо расцвечивалось гирляндами огней: стреляла малокалиберная зенитная артиллерия, Но мы на высоте около семи тысяч метров, [109] и эти снаряды нам не страшны. Однако мимо самолета то и дело проносятся снаряды среднего и крупного калибров. Это хорошо видно по их разрывам вверху и внизу, а иногда и на нашей высоте. Но прицельный огонь по нам вести трудно, поскольку перед вражескими прожекторами, с которыми зенитная артиллерия взаимодействует, возникает как бы заслон из облачности и дыма от пожаров. Это стараются впереди летящие наши экипажи. Нам сверху, особенно со стороны, хорошо видно преломление лучей неприятельских прожекторов, и в их свет мы почти не попадаем.

Земля в таких условиях просматривается только под небольшим углом, но для прицеливания при сбрасывании бомб на большой высоте этого достаточно. К тому же идем при сильном встречном ветре, что намного уменьшает нашу путевую скорость. А вот обнаружена и цель, освещенная САБами. Нажимаем боевую кнопку, и бомбы пошли на врага. Самолет сразу же с облегчением вздрогнул, увеличились высота и скорость. Усиливается огонь зенитной артиллерии, но мы уходим от него.

Обратный наш полет - преимущественно за облаками, и только уже у самой линии фронта, где нас встречает рассвет, земля стала едва просматриваться. Но, к нашему сожалению, ориентироваться визуально почти невозможно: каждая низина, на которую лег утренний туман, кажется большой рекой. Вся надежда теперь на РПК-2. Однако при первой же попытке настроиться на волну приводной радиостанции аэродрома подскока у нас сразу же возникает сомнение в правильности показаний радиополукомпаса. РПК почему-то «тянул» самолет на территорию противника. Кроме того, при прослушивании позывных обнаружили, что помимо названных нам перед полетом букв дается азбукой Морзе дополнительная цифра. Выходит, на этой же волне работает приводная радиостанция противника и, видимо, с провокационной целью, чтобы сбить нас с правильного курса. Начинаю «отстраиваться» и сразу же обнаруживаю едва различимый тон более высокой частоты - наши позывные! РПК стал вести себя более «прилично». Появилась надежда, что после десятичасового полета мы сможем на рассвете с минимальным остатком топлива выйти к намеченному пункту…

И вот знакомые очертания аэродрома, с которого вчера взлетели. Он весь в черных точках - воронках от разрывов бомб. Садиться опасно, но выбора нет - горючее вот-вот кончится. Горючее кончилось, когда самолет заканчивал [110] пробег. Случись это двумя минутами раньше, пришлось бы садиться на лес или в болото. Но нам опять повезло.

Подбежали пятеро техников, и наш Шубенко тоже. Трактор отбуксировал нас на стоянку. Самолет спешно заправили бензином - надо скорее на базовый аэродром, тем более, что с болотных низин на летное поле наплывал уже туман. Техники, пережившие интенсивную ночную бомбежку, работали быстро, и вот мы, взяв их на борт нашего самолета, уже выруливаем на старт. Туман еще не успел полностью закрыть взлетную полосу, и мы успеваем взлететь. Торопились не зря: вскоре туман покрыл весь аэродром.

Через полтора часа мы на месте. Но вернулись не все. Пока нет никаких вестей об экипажах Барашева, Душкина, Лукиенко. Часть экипажей - на запасных аэродромах. Наши боевые друзья - экипажи Ю. Петелина, Ф. Паращенко, И, Гросула - приземлились благополучно на запасном аэродроме. Ждем их возвращения. После выполнения такого ответственного боевого задания нам есть о чем поговорить, порадоваться, что все мы живы и здоровы.

Через несколько дней радости прибавилось. В полк пришла весть, что возвращается пропавший экипаж летчика Дмитрия Барашева и штурмана Травина. Оказалось, что на обратный путь не хватило горючего. На рассвете Барашев посадил самолет в поле на захваченной немцами территории. Сели благополучно, но навстречу уже бежали вражеские автоматчики. Экипаж поджег самолет и успел скрыться в лесу. Оттуда Барашев и его товарищи в последний раз увидели то, что было когда-то их машиной. Потом экипаж с помощью партизан переправился через линию фронта. И вот он снова в строю.

Дмитрий Барашев, несмотря на то, что прибыл к нам только в начале 1942 года, показал себя при выполнении заданий командования волевым, инициативным летчиком. Он сделал сотни успешных боевых вылетов.

Вскоре вернулся в полк и еще один экипаж - летчика Душкина и штурмана Сухарева. Ему также пришлось сесть на территории противника: самолет был подбит и на одном моторе долго тянуть не мог.

О судьбе экипажа командира 2-й эскадрильи майора П. А. Лукиенко мы ничего не знали до самого конца войны. Когда она кончилась, Лукиенко вернулся из плена, приезжал к нам в часть.

Это была волнующая встреча. Он рассказал, что самолет был подбит над целью, загорелся. Он спрыгнул с парашютом. [111] Штурман эскадрильи Василий Чичерин и воздушные стрелки погибли, очевидно, в самолете.

Жаль нам было погибших товарищей. Жаль Петра Лукиенко. Так много мог бы он сделать на фронте! А вместо этого три года испытывал ужасы гитлеровских лагерей.

На Берлин!

Уничтожая военные объекты врага в его глубоком тылу, мы думали: «Неужели не дотянем до Берлина? Неужели не долетим?» Но все шло к тому, что будем и там. По нашим расчетам выходило так: с учетом возможных изгибов маршрута на Берлин лететь примерно на час больше, чем длился наш предыдущий дальний полет, то есть около 11 часов. Это, конечно, много, но так надо. Именно сейчас, когда враг еще под Москвой, следует показать, что его ждет.

Как позже выяснилось, предыдущий полет был лишь репетицией удара авиации дальнего действия по Берлину. Но мы пока об этом не знаем. И когда 28 августа нам приказали получить и склеить карты, а направление - на Берлин, стало ясно, что наконец мы ударим по самому логову фашистов.

Самый первый удар по Берлину нашей авиацией был нанесен в ночь на 8 августа 1941 года. Правда, только шестью экипажами ВВС Краснознаменного Балтийского флота во главе с командиром полка Е. Н. Преображенским. Боевой вылет производился тогда с ближайшего к Берлину аэродрома, расположенного на острове Сааремаа в Балтийском море. Это был ответ на воздушный налет фашистов на Москву. Через три дня полет повторили экипажи дальних бомбардировщиков. На этот раз удар по столице фашистской Германии был нанесен уже десятью экипажами на самолетах ДБ-3ф и ТБ-7. Налет на Берлин в ту ночь продолжался больше двух часов. Несмотря на интенсивный огонь вражеских зениток и истребителей, большинство наших бомбардировщиков вернулось на свои аэродромы.

Подобные полеты продолжались до начала сентября 1941 года, до тех пор, когда подниматься с острова Сааремаа нашей авиации стало невозможно, а новый аэродром базирования был далеко от цели, что не позволяло дальним бомбардировщикам совершать боевые вылеты на Берлин и другие города глубокого тыла фашистской Германии. [112]

Сейчас соединения авиации дальнего действия готовились наносить уже массированные бомбовые удары по логову фашизма. Это доверено экипажам дальних бомбардировщиков. В отличие от удара «сорок один» удар «сорок два» будет сделан после того, как фашистская армия потерпела поражение под Москвой, но еще не отказалась от ее захвата.

Для того чтобы Москва осталась нашей, советской, теперь мы и складываем в длинные полосы наши полетные карты. Они такие длинные, что не помещаются ни на одном столе. На них мы прокладываем маршрут боевого полета, производим необходимые расчеты. Результаты записываем в бортовой журнал, который потом, чтобы удобнее было писать на нем в воздухе, кладем в специальный планшет.

Готовимся к полету под руководством штурмана эскадрильи, офицера старой штурманской гвардии Дмитрия Антипова. Он на десяток лет старше нас и относится к нам как к молодежи, но молодежи, умеющей летать не хуже его. В нужный момент он может подбодрить шуткой и воодушевить весомыми патриотическими словами.

Рядом со мной готовятся к полету штурманы Сенатор, Глущенко, Сухарев… Помогаем друг другу, уточняем детали полета. По плану Берлина изучаем расположение объектов предстоящего удара. Штурман звена В. Сенатор, который отличается особой аккуратностью при подготовке к любому полету, а к этому - тем более, помогает мне укладывать в планшет длинные ленты карт. Сам подтянутый, быстрый, он и здесь все делает оперативно и даже красиво.

- Как гармошка, - улыбается он, - хоть играй. Пусть-ка завтра фашисты попляшут.

Подготовка к этому ответственному полету идет до позднего вечера. Нам нужно еще выспаться, а рано утром перелететь на аэродром подскока, откуда будет дан старт на Берлин.