В грозовом небе

…Аэродром в районе Андреаполя. Самолеты заправлены горючим, загружены бомбами и листовками; проверено оборудование, осмотрены подвесные топливные баки. Еще до наступления темноты подается команда на выруливание и взлет. Линию фронта проходим в сумерках, чтобы над фашистской столицей быть к полуночи.

Наш полет проходит через занятые неприятелем Советскую Белоруссию и Литву и далее, по южной части Балтийского моря. Проходим мимо Кенигсберга.

До цели еще два часа полета, и все наши думы направлены только на одно - долететь. Но вот несчастье: правый [113] мотор начал давать перебои. Об этом мне встревоженно сообщает командир. Я и сам это чувствовал, но считал, что «дерганье» возникает от переключения бензобаков.

- Сколько осталось до цели? - спрашивает Харченко. - Два часа, - посмотрев на карту, докладываю командиру.

- Придется, наверное, идти на запасную цель, - с сожалением констатирует командир. - Но попробуем пройти еще немного.

Степан резко дает газ, но это не помогает, мотор все чаще стал нарушать свой обычный ритм. Разворачиваемся на Кенигсберг. Успокаиваем себя тем, что и там враг, которого нужно бить.

На запасную цель заходим с северо-запада и сбрасываем бомбы. Туда же летят и листовки. Фашисты отчаянно стреляют, бороздят небо прожекторами. Нас спасает тонкая пелена облачности. Выходим из зоны обстрела. Мотор по-прежнему дает перебои. К тому же и погода ухудшается. Впереди сверкает молния. Хорошо, что мы на высоте 8000 метров, надеемся пройти над грозой. Добраться до базового аэродрома, наверно, не удастся. Сориентировались. Будем садиться в районе Андреаполя, а еще лучше - в районе Калинина. Но впереди - гроза. Обходить стороной ее нельзя - не дотянем и до линии фронта. Стараемся не терять высоту. Идем прямо на грозу, намереваясь пройти выше ее. И вот она под нами, а мы теперь вошли в какую-то пелену, из которой прямо в кабину просачивается снег, мелкий, как пыль. Им уже покрыта вся приборная доска, приходится разгребать его руками. Стрелок-радист Черноок держится за пулемет. При очередной вспышке молнии его сильно трясет.

- Как под током, - докладывает он.

Смотрю на консоли плоскостей. Они в ореоле огней - электрических зарядов.

- Не держитесь за металлические части, - советую товарищам и, не отрываясь, продолжаю смотреть вперед - как бы не врезаться в очередное грозовое облако.

Но тут облачность кончилась, появились звезды. А вот и земля. За время полета в облаках потеряно около тысячи метров высоты. Самолет с барахлящим мотором продолжает снижаться. Ориентироваться теперь приходится только по земным ориентирам - радиополукомпас из-за грозы не работает, да и приводных радиостанций поблизости нет. От Андреаполя проходим немного в стороне. Теперь наша высота - около трех тысяч метров. На Калинин [114] выходим на высоте тысяча метров. Садимся на ближайший аэродром. Ночь кончается. На востоке алеет заря, а далеко на западе продолжает сверкать молния. Почти целый день техники ремонтируют мотор. Уже под вечер берем старт на свою базу…

Полк в эту ночь успешно выполнил важное боевое задание. На логово фашистского зверя сброшены десятки тысяч килограммов смертоносного груза и большое количество листовок, раскрывающих немцам правду о войне.

С этого боевого задания вернулись все экипажи полка, кроме экипажа Ивана Душкина, летевшего в этот раз со штурманом дивизии Журавлевым. Не повезло. Вот и летчик умелый, опытный, пришел к нам в полк из гражданского воздушного флота. Что с экипажем, самолетом - пока ничего не знаем.

По докладу экипажей, вернувшихся с задания, налет наших дальних бомбардировщиков был для врага явно неожиданным. Поэтому он не сумел противопоставить ему сколько-нибудь организованную противовоздушную оборону. И хотя по нашим самолетам стреляли десятки батарей крупного и среднего калибра и были подняты на перехват десятки ночных истребителей, все экипажи нашего полка, достигшие Берлина, сбросили свой груз по заданным целям.

В этом исключительно важном боевом вылете отличились экипажи Феодосия Паращенко, Юрия Петелина, Ивана Душкина, Дмитрия Барашева, Сергея Захарова, Леонида Филина и других летчиков.

* * *

Вот что рассказал про этот полет штурман звена нашей эскадрильи, мой боевой товарищ Василий Сенатор, выполнявший это боевое задание вместе со своим командиром Феодосием Паращенко.

Уже над поворотным пунктом - Штеттином по нам стала бить зенитная артиллерия. Хорошо охранялся этот крупный морской и речной порт. На зенитную стрельбу мы вовремя отреагировали; не дойдя до города километров десять, развернулись, взяв курс на Берлин. Кстати, хорошо бы в дальнейшем маршруты прокладывать так, чтобы, идя к конечной цели полета, не проходить через крупные города противника.

Едва вырвавшись из зоны обстрела в Штеттине, замечаем вспышки снарядов зенитной артиллерии и рыскание [115] прожекторов противовоздушной обороны Берлина. Разрывы снарядов видны на нашей высоте и выше - значит, бьют батареи крупного калибра. Зенитный огонь встречает нас еще на дальних подступах к фашистской столице. Набрав высоту семь с половиной тысяч метров, маневрируя в огне зенитной артиллерии, с севера выходим на цель. Внизу, под нами, дымка, потому-то прожекторы противника лишь едва пробивают ее. Наша точка прицеливания - здания администрации и военные объекты в центре фашистского логова. До того момента, как сбросим бомбы, остается минуты три полета, а зенитный огонь все интенсивней.

Маневрируя по курсу, при~ изливаемся по освещенным с воздуха военным объектам - над Берлином висят десятки наших, осветительных, бомб. Отчетливо видны магистральные улицы и площади. Наконец наш самолет над центром Берлина и заданная цель - в перекрестье прицела. Как никогда, с остервенением нажимаю боевую кнопку. На развороте Паращенко умело маневрирует сквозь разрывы зенитных, снарядов. Стрелок Пашинкин зорко следит, нет ли поблизости ночных истребителей врага. Они где-то здесь и в любой момент могут нас атаковать.

Берлин остался позади. Облегченный самолет набирает высоту. Впереди - гроза. Постепенно поднимаемся еще на тысячу метров и буквально переваливаем через грозовые облака.

Вот и линия фронта, Паращенко сообщает, что горючего осталось на час полета. Это значит, до основного аэродрома можем не дотянуть. Решаем садиться на один из запасных. Выйти на него помогает река, блестящая поверхность которой видна в темноте. После десятичасового полета Федор Паращенко мастерски сажает самолет.

Через несколько дней после нашего полета на Берлин в полк вернулся Иван Душкин, Но вернулся один. Его самолет [116] на обратном пути попал в грозовое облако и развалился на части. Иван выпрыгнул с парашютом, благополучно приземлился в лесу. Долго искал он свой экипаж - штурмана дивизии Журавлева и двух стрелков. Не нашел. Случайно наткнулся на партизанский отряд. Партизаны и помогли ему переправиться в расположение своих войск. Позднее партизаны нашли обломки самолета. Что стало с экипажем, неизвестно.

Иван Душкин снова в строю. В его экипаж после госпиталя вернулся штурман Михаил Сухарев.

Впереди еще много боев. Война продолжается. [117]

Глава VI. Бьем врага и днем, и ночью

В районе Ржева

В августе 1942 года, на следующий день после нанесения удара по военно-промышленным объектам города Инстербурга, полку срочно ставится боевая задача другого характера - действовать по обороне противника в районе Ржева.

После успешной наступательной операции Красной Армии под Москвой зимой 1942 года немцы сильно укрепили этот участок фронта, и поэтому сейчас для прорыва обороны противника сюда была привлечена часть сил авиации дальнего действия. Бомбим резервы фашистских войск, располагающиеся в населенном пункте севернее Ржева.

Полет выполняется темной ночью, что создает большие трудности. И хотя истребителей противника здесь не ожидалось, была опасность столкновения со своими самолетами, которые в большом количестве действовали вместе с нами в этом районе. Еще при выходе на боевой курс мы едва не столкнулись с тяжелым четырехмоторным бомбардировщиком ТБ-3, этой громадиной, проследовавшей навстречу нам, чуть ниже (очевидно, возвращался с задания). Командир еще раз предупреждает всех об особой осмотрительности.

Отыскать заданную цель в этих сложных условиях помогает Волга-матушка, великая русская река, протекающая через Ржев. Ее заметно даже в эту темную ночь. Следуем вдоль реки. Заход на цель - с северо-запада. Вот и опорный пункт неприятеля, к которому мы шли. Противник ведет интенсивный зенитный огонь - значит, цель важная. Северный ветер сносит самолет вправо - делаем поправку на него. Два-три доворота, и цель - в перекрестье прицела. Десяток фугасных бомб крупного калибра пошло на врага. Высота у нас небольшая, около тысячи метров, и ждать результата недолго: на земле вспыхивает извилистая трасса разрывов наших бомб. [118]

Но вслед за тем случилось невероятное. Внизу, там, где рвались наши бомбы, что-то ярко вспыхнуло, и какая-то неведомая сила стремительно подбросила нас вверх. Смотрю на стрелки высотомера, и глазам не верю: вместо тысячи метров прибор показывает почти три тысячи. Два месяца назад нисходящий поток воздуха бросил нас вниз, но чтобы вверх… Такого еще с нами никогда не бывало, да и слышать об этом не приходилось.

Когда выполнили боевое задание и были уже на своей территории, попытались выяснить причину того, что произошло над целью. Пришли к выводу: наверное, от наших бомб взорвался какой-то большой склад боеприпасов, а образовавшаяся мощная взрывная волна подбросила самолет на такую высоту.

- Тогда кинуло на две тысячи вниз, теперь - на две тысячи вверх. Стало быть, по нулям… - шучу я.

- Почаще бы так подбрасывало. Не надо для обратного полета набирать высоту. Да и неприятелю от этого, наверно, не сладко, - откликается командир.

Высоту, на которой мы так неожиданно очутились, не пришлось менять до самого аэродрома.

На аэродроме нас ждала еще одна неожиданность, на этот раз неприятная. После выполнения боевого задания, заходя на посадку, погиб экипаж Василия Слюнкина, погиб штурман эскадрильи Дмитрий Антипов. Это произошло на наших глазах; приземлившись, мы заруливали на стоянку. На посадочной прямой - а ночь была темная и видимость плохая - самолет Слюнкина левой плоскостью задел за трубу приангарного здания и, перевернувшись, упал на землю, загорелся… Боевых товарищей мы похоронили на местном кладбище.

В этой катастрофе уцелел стрелок-радист экипажа сержант Колесниченко. Во время удара самолета о землю в хвостовой кабине образовалась дыра, в которую он сумел выскочить из объятого пламенем самолета.

Сержант долго находился в шоковом состоянии. После выздоровления был включен в состава экипажа Ивана Душкина. Ему еще предстоит сделать с ним десятки боевых вылетов.

Сталинград

В начале сентября 1942 года нас подняли по тревоге на выполнение нового задания - бомбить скопление железнодорожных эшелонов на станциях и перегонах восточнее [119] Ростова-на-Дону. Этот вылет насторожил нас. Он был, нам кажется, связан с быстрым продвижением неприятельских войск на Нижнем Дону в направлении Сталинграда.

Экипажи, подготовленные для действий ночью, ведет командир полка И. К. Бровко. После ударов по дальним целям этот вылет для нас - «семечки». Правда, отыскивать железнодорожные эшелоны на перегонах ночью - все еще проблема.

Отправляемся на задание часов в одиннадцать ночи. Ночь осенняя - темная, звезд не видно, мешает облачность. Но Харченко уверенно поднимает с бетонной дорожки нагруженный бомбами самолет. Поскольку было еще неясно, как долго мы пробудем на новом аэродроме, в самолет кроме бомб берем и свои небогатые фронтовые вещи. Чтобы они не мешали в полете, кладем их в отсеках шасси.

Сегодня наша цель - эшелоны на станции Морозовская. Неприятель еще не успел организовать противовоздушную оборону станции и противодействия нашему удару, по существу, не оказывает.

Выполнив задание, на рассвете садимся на новый аэродром.

С этого дня полк открыл счет боевым вылетам в Сталинградской битве. Они продолжались до февраля 1943-го, до полного разгрома окруженной трехсоттысячной армии Паулюса. Вот итог: меньше чем за шесть месяцев наших действий в Сталинградской операции полк совершил несколько тысяч боевых вылетов. Наши самолеты в воздухе днем и ночью. Об интенсивности усилий полка в этой исторической битве на Волге можно судить хотя бы по количеству боевых вылетов каждым отдельным экипажем. Многие из них делали в район Сталинграда до двух-трех вылетов в день. Наш экипаж - экипаж командира эскадрильи - успевал выполнить за месяц тридцать и даже больше боевых вылетов. Если учесть нашу занятость по подготовке молодых экипажей, прибывающих в эскадрилью, то это выше всяких норм.

Особенно отличался в полку экипаж старшего лейтенанта Дмитрия Барашева, который за зимнюю ночь 1942/43 г. делал порой по три вылета, каждый продолжительностью не меньше трех-четырех часов. Технический состав едва успевал готовить самолет. Это, казалось, было вне человеческих возможностей, но в борьбе с врагом Барашев и его экипаж не знали усталости.

Боевые вылеты в район Сталинграда производились, по существу, в любую погоду, В одну из ноябрьских ночей [120] 1942 года бомбить неприятеля в районе западнее Сталинграда пришлось почта на бреющем полете. Но иначе нельзя: сверху прижимала сплошная облачность. Внизу была цель - боевые порядки фанатично сопротивляющейся окруженной армии Паулюса. Ее в этих условиях можно обнаружить лишь визуально. А как это сделать ночью?

Но к этому времени были уже созданы специальные подразделения - службы земного обеспечения самолетовождения (ЗОС). Они, где только было возможно, делали все, чтобы помочь экипажам выйти на цель, особенно ночью, в сложных метеоусловиях.

На этот раз мы ищем стрелу, выложенную из костров в направлении на нашу цель. Но найти ее нелегко. Здесь кругом пожары, идут ожесточенные бои. И только очень точно выдержанный маршрут позволяет вывести самолет на нужный, направляющий знак.

Слева и справа от нас по окруженной фашистской армии бьет артиллерия, в том числе и гвардейские минометы «катюши». От их «работы» создается целая световая полоса. В этом море огней наши фугасно-осколочные бомбы накрывают войска и технику гитлеровцев, стремящихся вырваться из огненного кольца. Но кольцо окружения с каждым днем сжимается вокруг города, вытянувшегося на несколько десятков километров по правому берегу Волги и расчлененного фашистскими войсками, рвавшимися к русской реке.

Когда мы бомбили войска противника непосредственно в городе, где на одной стороне улицы или площади - наши войска, а на другой - неприятель, без наземной помощи ориентироваться было почти невозможно. И, хотя в каждый полет мы брали план города или карту крупного масштаба, в этой сложной обстановке возникала опасность удара по своим, а это было бы преступлением. Чтобы избежать такой случайности, заходим на цель всегда со стороны Волги, где на левом, восточном ее берегу, против позиций противника, подразделение службы ЗОС выставляло прожекторный пост, выйдя на который, мы, как правило, без труда находили заданную цель.

Издалека видим луч прожектора. Он направлен обычно вертикально вверх, в зенит. Выходим на него, берем расчетный курс. Прожекторный луч ложится в направлении на объект удара, указывая, куда самолету следовать.

Летящий впереди нас самолет отклонился от курса. Мы понимаем это потому, что луч, слегка касаясь его, заставляет экипаж довернуть до нужного направления. Прожекторист, [121] выполнив свою задачу, снова поднимает луч вверх, что значит: он готов к наведению следующего самолета.

Вражеские самолеты не раз бомбили прожекторный пост, пытаясь вывести его из строя. Но тщетно. Каждый раз он встречал нас бодрым покачиванием своего тонкого луча. Как потом стало известно, «расчет» поста состоял всего из одного человека - старшины, который и прожектор врыл в землю, и сам сидел в укрытии, управляя им дистанционно. Даже во время вражеской бомбежки он, находясь в сравнительно безопасном месте, наводил нас на цель.

Возвращаясь с задания, когда самое опасное было уже позади и ожило наше переговорное устройство, Степан сказал:

- Надо будет доложить командиру полка, чтобы он походатайствовал о награждении прожектористов. Как они помогают нам! Как четко работают!

Да, это верно, помогают здорово. Вот и сегодня с помощью волшебника-луча мы отыскали цель в одном из занятых фашистами кварталов Сталинграда.

В середине января окруженная в Сталинграде группировка Паулюса была основательно сжата. Теперь нас посылали на боевые задания туда уже днем и без прикрытия, считая, что в этом огненном кольце не может быть достойного противодействия со стороны вражеской истребительной авиации. Но оказалось совсем не так. Обреченные на полное поражение, гитлеровцы отчаянно сопротивлялись, надеясь на помощь фюрера. С оставшихся в кольце 2-3-х аэродромов, таких, как Большая Рассошка, Питомник, Гумрак, они все же поднимали против нас свои истребители, и в некоторых случаях им удавалось сбивать наши самолеты. Наши воздушные стрелки не всегда могли противодействовать атакам «мессеров» последней модификации. В этом сказывался, очевидно, и наш годичный перерыв в дневных полетах. К тому же многих опытных воздушных стрелков уже не было среди нас. Теперь у пулеметов стояла в большинстве своем еще не обстрелянная в воздушных боях молодежь.

В начале января 1943 года с дневного боевого задания, которое выполняли в районе Сталинграда, не вернулись экипажи Феодосия Паращенко и Ефима Парахина. Все переживали за судьбу товарищей. Однако через несколько дней в полк пришло радостное известие - Паращенко и его штурман находятся на одном из аэродромов 16-й воздушной армии, что в 15-20 километрах северо-западнее [122] кольца окружения вражеской группировки. Нас с Харченко на боевом самолете немедленно послали за ними.

Через полтора часа полета находим полевой заснеженный аэродром. Приземляемся. Еще заруливая на стоянку, увидели стоящих там Паращенко и Сенатора, радостно машущих нам руками.

Не выключая моторов, сажаем их к себе: Сенатора - в мою штурманскую кабину, Паращенко - к воздушным стрелкам. На ходу расспрашиваем, что с ними произошло. Когда возвратились на базовый аэродром, Паращенко рассказал о случившемся с экипажем подробнее.

На цель - скопление окруженных гитлеровцев - вышли на высоте 2500 метров. Сенатору после ночных полетов особенно легко было найти ее и сбросить осколочно-фугасные бомбы. Однако привычное спокойствие экипажа было нарушено. Сразу после разворота стрелок-радист Пашинкин доложил, что сверху приближается звено «мессершмиттов». Началась пальба… Пашинкин сбил истребителя, но и сам вдруг перестал стрелять. Вызываю по СПУ второго стрелка, Гершера, - он стрелял по «мессерам», атакующим снизу. Но вскоре и его не стало слышно. Убиты?! Теперь гитлеровцам легко было расправиться с нами. Оставалось единственное - маневр по курсу и высоте. Иду со снижением - хочется поскорее выйти на свою территорию.

Но фашистские пули еще раз прошивают самолет. На правой плоскости появляется пламя: немецкий истребитель с малой дистанции угодил в бензобак. Пробую сбить пламя скольжением. Но из-за малой высоты сделать это трудно, почти невозможно. Даю Сенатору команду покинуть самолет, а потом сам - уже метров с пятисот - переваливаюсь через борт и, едва успев раскрыть парашют, приземляюсь недалеко от штурмана на заснеженное, изрытое воронками поле. Прячемся в них, свертывая свои парашюты. Сенатор - метрах в пятидесяти, ползет ко мне. Видим столб черного дыма - горит наш самолет. Горит на территории, занятой врагом. Что же делать дальше? Ждем затишья, но оно не наступает. Наконец метрах в ста замечаем наших солдат. Они тоже видят нас и подают сигналы, чтобы мы оставались на месте.

Когда стемнело, к нам подползли два бойца. Они переправили нас к своим. С болью в сердце еще раз посмотрели мы на то место, где сгорел наш самолет с погибшими в нем отважными бойцами - воздушными стрелками Сергеем Пашинкиным и Кубой Гершером, не раз спасавшими нас [123] от атак вражеских истребителей. В неравном бою они пали смертью храбрых.

О судьбе экипажа Парахина в полку стало известно лишь после победы советских войск в Сталинградской битве. Сначала прибыл в часть стрелок-радист Габачиев. Он и сообщил первые сведения об экипаже. Парахин вернулся в полк месяца через два, после лечения во фронтовом госпитале.

Вот его рассказ.

После того, как сбросили бомбы, я стал разворачивать самолет влево, в обход разрывов малокалиберной зенитной артиллерии, стрелявшей по шедшему впереди нас экипажу. Но тут один из зенитных снарядов разорвался прямо в хвосте нашего самолета. Он стал плохо управляемым, не слушался руля поворота. По докладу воздушного стрелка, руль был поврежден вражеским снарядом. С трудом выйдя из зоны обстрела зенитной артиллерии, спешим на свою территорию. Моторы помогают рулям делать разворот, взять нужный курс. Внезапно появляются два неприятельских истребителя и атакуют уже пострадавшую нашу машину. Слышу, стрелок-радист Габачиев из своей пушки дает длинную ответную очередь. Но силы неравные. После очередной атаки противника самолет, потеряв управление, резко пошел вниз. Даю команду покинуть машину. Вижу, как штурман Яков Соломонов выпрыгнул из нижнего люка передней кабины; покинул самолет и воздушный стрелок.

Собравшись после приземления в крутой балке, решаем, что делать дальше. Кругом - заснеженное поле, но снег неглубокий. Судя по всему, немцев в этом районе нет. Спрятавшись в густых зарослях кустов, надеемся дождаться здесь темноты и потом, ориентируясь по звездам, следовать на запад, где слышна канонада - видимо, наступают наши войска. Но осуществить это намерение нам не удалось. Вражеские солдаты шли по нашим следам и внезапно окружили нас.

…Допрашивают нас по одному. Соломонова, еврея по национальности, в тот же день расстреляли. Нас с Габачиевым отправили под Сталинград, в лагерь для военнопленных. До прихода сюда врага в этом помещении была животноводческая ферма. Но коров там давно уже не было - наверно, съели окруженные гитлеровцы. Спали мы кто на грязной соломе, кто - на навозе, покрытом брезентом. Помещение не отапливалось, но нас спасало летное обмундирование - унты и меховой комбинезон. Однако холод все больше давал о себе знать. [124]

Недели через две от голода и холода силы совсем оставили меня, и, чтобы экономить их, пришлось лежать не двигаясь. Выручал Габачиев, который пробирался ночью из соседнего барака к нам, в офицерское отделение, чтобы чем-нибудь накормить меня и укрыть от холода.

В таких условиях пробыли мы почти месяц. Две последние недели нам совсем перестали выдавать пищу. Кто мог ходить, искал ее на территории лагеря, на свалке.

Но однажды рано утром стала слышна артиллерийская стрельба. Она все приближалась. Это было 1 февраля 1943 года. К вечеру лагерь был освобожден нашими войсками. Меня и многих других, неподвижно, почти в бессознательном состоянии лежавших на соломе, отправили в медсанбат. Голодным, нам прежде всего дали там по полчашки теплого кофе. Постепенно доводили наши желудки до нормального состояния, лечили обмороженные руки и ноги, почерневшие пальцы которых опухли и не двигались.

Почти два месяца врачи боролись за мою жизнь. Пролежав в санбате около месяца, я уже смог передвигаться и на поезде возвратился в свою часть. Теперь лечение мое продолжается.

За жизнь Парахина врачи боролись несколько месяцев. И победили. Летчик Ефим Парахин (он был призван на фронт в начале войны из гражданского воздушного флота) вернулся в строй, снова на своем бомбардировщике выполняет боевые задания, громит врага до самой Победы. В июне 1945 года ему присвоено звание Героя Советского Союза. После завершения Сталинградской операции полк сразу же перебазировался на запад. За активную боевую деятельность по разгрому фашистских войск под Сталинградом наш 98-й полк дальних бомбардировщиков стал называться 10-м Сталинградским гвардейским авиационным полком авиации дальнего действия.

С командиром полка

С командиром полка Иваном Карповичем Бровко мне не раз доводилось выполнять в воздухе боевые и учебные задания.

Этот человек просто жить не мог без полетов. На чем угодно, когда угодно - лишь бы летать. Аэродром был основным местом его деятельности. Во время подготовки полка к боевому вылету он готов был проверить в воздухе каждую только что отремонтированную машину. В боевых вылетах Иван Карпович личным примером увлекал своих [125] подчиненных на выполнение самых сложных заданий командования. В полку был учебный самолет По-2. Зная о желании штурманов пилотировать самолеты, о их большой помощи летчикам при вождении тяжелых машин, он организовал вывозку наиболее опытных штурманов полка. Некоторых, после нескольких тренировок, выпустил в самостоятельный полет.

Штурманом Бровко воевал в Испании; за это награжден орденом Красного Знамени. Переучившись на летчика, в начале Великой Отечественной войны в звании майора становится заместителем, а затем и командиром полка.

Однажды перед боевым вылетом - было это зимой 1943 года - Бровко вызвал к себе летчика Харченко, моего командира.

- Имею намерение слетать сегодня на боевое задание с твоим штурманом. Передай ему, что полетим на моем самолете; пусть проверит оборудование и вооружение.

Еще раньше он заинтересовался, почему наш экипаж возвращается домой, как правило, первым. И теперь на стоянке самолетов спросил меня, как нам это удается.

- Очень просто, товарищ командир: применяю активный способ полета на приводную радиостанцию, - доложил я.

- А чем он отличается от пассивного?

- Тем, товарищ командир, - отвечаю, - что полет в этом случае производится не по кривой, а по прямой, с учетом угла сноса, а прямая, как известно, всегда короче кривой.

- Кроме кривой вокруг начальства, там она короче, - улыбаясь, добавляет Харченко.

И вот полет с Бровко, или батей, как мы его называем. Запустили моторы, взлетаем. Бровко мастерски пилотирует самолет, точно выдерживает заданный мною курс на цель. Согласно боевой задаче мы должны бомбить железнодорожный узел Вязьма. Радистом в этом полете - начальник связи полка майор Иван Нагорянский.

На цель выходим с ходу, без крутого доворота, что Ивану Карповичу, очевидно, понравилось. С высоты 4000 метров сбрасываю бомбы, и на железнодорожной станции возникают пожары, в чем, накренив машину на развороте, убеждается сам командир. Неприятель отвечает зенитным огнем. Немедленно докладываю об этом командиру экипажа.

- Вижу! Ничего, сманеврируем, - бодро отвечает Бровко. [126]

Но зенитка продолжает бить. Бровко умело пилотирует самолет, маневрируя среди разрывов снарядов. Уходя от цели, замечаем, что начинает сдавать левый мотор, а вскоре и совсем прекращает работать. Теперь Иван Карпович ведет самолет уже на одном правом. Выполнение полета о минимальной потерей высоты - основная задача летчика в этом случае, что зависит прежде всего от его искусства пилотирования. Бровко блестяще справляется с этой задачей. После двухчасового полета на одном моторе мы потеряли всего около полутора тысяч метров высоты. Полет к аэродрому продолжался.

Командир приказал радисту передать на землю, что отказал левый мотор, на что Нагорянский, порывшись в кодовых таблицах, через некоторое время ответил:

- Товарищ командир, могу только передать, что отказала матчасть.

- Какая там матчасть?! - возмущается Бровко. - Передай, что иду на одном моторе!

Но нужный код в таблице, которую Нагорянский сам же и составлял, не нашелся, и он передал это на землю, очевидно, открытым текстом.

Иван Карпович, устав держать управление правой ногой, попросил меня помочь ему. На ДБ-3 двойное управление, и я мог это сделать и очень жалел, что своевременно не догадался предложить командиру эту услугу сам.

- Сейчас, товарищ командир, - ответил я.

Но тут же вспомнил, что после недавней аварии самолета у меня повреждено колено правой ноги, как раз той, которой придется удерживать самолет от разворота. Уже хотел было ответить, что не могу помочь ему, но сообразил, что если ручку управления вынуть из муфты, то правую педаль можно с успехом держать левой ногой, что немедленно и сделал. Рулем поворота стараюсь как можно лучше помочь командиру выдерживать направление. Не забываю и основные свои обязанности: на расчетном рубеже настраиваю свою «чайку» - так называли РПК-2 - на приводную радиостанцию аэродрома и, вспомнив об активном способе полета на нее, с учетом аэродинамической поправки устанавливаю рамку радиополукомпаса на угол сноса.

- Можете вести самолет по РПК, - сообщаю я Ивану Карповичу. - До аэродрома осталось километров двести.

- Ничего, дотянем, - отвечает он. - Жаль, что впереди как будто облачность. [127]

Когда до аэродрома оставалось 150 километров, землю, действительно, затянуло облаками. Нам пришлось теперь идти над ними. Бровко доверчиво отнесся к показаниям радиополукомпаса к, несмотря на то, что летим на одном моторе, спокойно ведет самолет, стараясь как можно меньше терять высоты.

Характерное колебание стрелки РПК дает знать, что мы находимся над приводной радиостанцией. К тому же сквозь облака просматривается светлое пятно посадочного прожектора. Докладываю, что под нами аэродром. Бровко резко пускает самолет на снижение и почему-то громко кричит. Я даже опешил от неожиданности.

- Что с вами, товарищ командир?

- Да ничего. Это я уши продуваю. Ты тоже так поступай, а то заболят.

Отвечаю, что привык в таких случаях делать глотательные движения.

Пробив облачность, Бровко мастерски повел самолет на посадку - на одном моторе! - и блестяще приземлил его у самого посадочного «Т».

Несмотря на трудности, которые мы испытали, времени в полете затратили не больше, чем другие, и садились почти вместе, со всеми экипажами полка, выполнявшими в эту ночь боевое задание. Иван Карпович поверил в активный способ полета по радиополукомпасу.

Бровко всегда тяжело переживал, если с кем-нибудь из выполнявших задание случалось несчастье или кто-то не вернулся вовремя на посадку.

Зимой 1943 года наш аэродром был завален снегом. Расчищалась и укатывалась только неширокая взлетная полоса, а по краям ее высились метровые сугробы.

В одну из февральских ночей полк в составе нескольких экипажей отправлялся на боевое задание. Бровко на старте - руководит полетами. Наш экипаж выпускается первым. В середине разбега самолет вдруг начало вести влево: [128] возможно, попало что-то под колесо. Задев левым шасси за высокий сугроб, он развернулся в снегу на девяносто градусов и остановился. Зная, что после нас взлетает экипаж Феодосия Паращенко, спешу дать красную ракету. Но, как назло, происходит осечка. Быстро перезарядив ракетницу, стреляю еще, но… опоздал: очередной самолет, уже набрав скорость, проносится мимо. Слышится треск, удар о землю. И все стихло… Степан побежал вперед, чтобы узнать, в чем дело.

Вот уж и Бровко возле нашего самолета. С тревогой спрашивает:

- Что такое? Что с Паращенко? - И, не дождавшись ответа, бежит дальше.

А произошло следующее. Когда наша ракета взвилась, она осветила взлетавшую машину Паращенко. Летчик как раз убирал шасси и был ослеплен ярким светом - самолет стал терять высоту. Зацепившись за землю, он с подогнутыми винтами скользил по ней, пока не остановился. Экипаж был невредим. Правда, штурмана Павла Власова выбросило в нижний люк, но он успел ухватиться за передний край кабины и так держался до полной остановки самолета. Спасло его еще и то, что был он небольшого роста и под самолетом лежал глубокий, рыхлый снег.

Несмотря на то, что самолет Паращенко лежал «на животе», а наш стоял с подломленным колесом, лицо командира полка сияло. Экипажи живы! Ведь впереди так много работы! Враг все еще был под Москвой.

В лучах прожекторов

Основной противоборствующей силой в дневных боевых вылетах были для нас тогда истребители «Мессершмитт-109» различных модификаций, или «мессеры». От них было наибольшее зло, и борьба с ними велась не на жизнь, а на смерть, по принципу кто - кого. А по ночам немецкие истребители до 1944 года крайне редко «выходили на охоту»: у врага в то время еще не было радиолокаторов, и фашистская истребительная авиация вела боевые действия, главным образом, днем. Однако ночью над важными оперативно-стратегическими объектами неприятеля в 1942 - 1943 годах появилась для нас новая опасность - прожекторы. Они ослепляли экипажи наших бомбардировщиков и одновременно давали точные координаты для стрельбы расчетам зенитных батарей. Как только самолет оказывался [129] в лучах прожекторов, тут же возле него появлялись разрывы зенитных снарядов.

До зимы 1942 года наш экипаж ни разу не встречался с прожекторами. Впервые это произошло в конце февраля, когда мы бомбили железнодорожный узел Орша. Хотя мы знали о существовании прожекторов, их появление было для нас несколько неожиданным.

В том полете с нами были экипажи Паращенко, Петелина, Краснова, Гросула. Мы идем на цель первыми. Ночь темная. Приходится до боли в глазах вглядываться в землю, чтобы точно сбросить бомбы… Цель обнаружена, мы на боевом курсе. Вдруг перед нами возникла световая стена - светили десятки прожекторов. Они появились так внезапно! Что же делать?…

- Отворот вправо! - командую Степану, кратко объясняя задуманный маневр.

Итак, идем мимо Орши. Курс - на запад. Прожекторы, ощерившись, ищут самолет, словно отпугивают нас.

Минут через пять стрелок докладывает, что прожекторы погасли.

- Ну что? Будем разворачиваться, Микола?

- Не сейчас. Минуты через две, чтобы они подумали, будто мы уходим совсем, - отвечаю Степану, засекая время.

Ровно через две минуты разворачиваемся на 180 градусов и идем на цель с запада. Уже вижу Оршу и железнодорожную станцию, а неприятель все еще молчит и не зажигает прожекторы. И только когда цель была на прицеле, прожекторы ожили, но поймать нас им удается лишь после того, как на цель посыпались наши стокилограммовые фугаски. Нас ослепило. В кабине стало светло, как в хорошо освещенной зеркальной комнате. Заговорили вражеские зенитки. То и дело с грохотом рвутся снаряды. Но самолету уже легче, бомболюки закрыты, и мы начинаем набирать высоту.

Но делаем это напрасно. Набирая высоту, мы теряли скорость и из-за этого долго, минут пять, пожалуй, никак не могли выйти из световой зоны, прожекторов и зенитной артиллерии. А в самолете и вокруг него - настоящая иллюминация: прожекторы, вспыхивающие и ухающие разрывы снарядов. Немецкие зенитки стараются сбить нас. Но прямо в самолет им попасть не удается. С большим трудом мы выходим из обширной полосы огня и света. Как удалось это сделать, и самим невдомек. Прожекторы теперь светят в хвост машины. Можно вздохнуть с облегчением [130] - самое страшное осталось позади. Тут же делаем вывод - в лучах прожекторов надо идти, не набирая высоту, а, наоборот, энергично снижаясь и увеличивая при этом скорость с одновременным маневром по курсу. Этот урок мы уже не забудем.

* * *

Зимой и весной 1943 года полк занят в основном объектами в глубине обороны гитлеровской армии. Железнодорожные узлы и аэродромы к западу от нас - наши главные цели.

Поскольку на этом направлении стоит Орел с его крупным железнодорожным узлом и аэродромом, эта цель как бы закрепляется за полком. Мы совершаем туда с десятой вылетов в месяц. Часто эта цель дается нам как запасная, когда на основную выйти почему-либо невозможно. Орловский аэродром тогда широко использовался неприятелем для его бомбардировщиков, бомбивших наши войска и города. Через Орловский железнодорожный узел снабжался всем необходимым восточный фронт врага, поэтому не случайно этот объект был прикрыт сотней прожекторов, большим количеством зенитных батарей. Однако многочисленные наши налеты на эту цель многому нас научили; мы уже хорошо знали ее ПВО и соответствующим образом реагировали.

Один из вылетов на Орловский железнодорожный узел запомнился особенно. На этот раз я, будучи штурманом эскадрильи, лечу с командиром звена. Иваном Гросулом. Он хотя и молодой по возрасту, но опытный, смелый летчик. Воевал Гросул с первого дня войны.

Учитывая большое количество прожекторов и зенитных батарей среднего и крупного калибра, прикрывавших этот объект, высоту мы должны набрать не менее 5000 метров. Однако сделать это нам не пришлось. Когда наш высотомер показывал уже 3000 метров, обнаружилось, что на одном моторе не включается вторая скорость нагнетателя воздуха. Из-за этого мы не могли набрать заданную высоту, и в районе цели она едва достигла 3500 метров. Делать нечего - на этой высоте летим на заданный объект. По небу рыскают прожекторы: ищут самолеты, которые идут на большой высоте. Ждем, что в первую очередь в полосу света попадет наш самолет, но этого не случилось. Километрах в десяти впереди и выше нас следуют два наших бомбардировщика, на которые и раздвоились все шнырявшие до этого в нашем направлении вражеские прожекторы. Мы летим ниже и поэтому оказываемся как бы в лощине, между [131] двух конусов, образованных большим количеством прожекторов, поймавших своими зловещими лучами эти самолеты. Впечатление такое, что мы движемся в глубоком и темном ущелье, впереди которого - наша цель, а справа и слева - огромные световые вершины.

Нам остается только воспользоваться благоприятной ситуацией и поскорее отыскать цель - железнодорожный узел, чтобы сбросить на него свой бомбовый груз. Но, как только бомбы посыпались, два пучка прожекторов сомкнулись уже на нашем самолете. В кабине стало ослепительно светло; нам показалось, что даже значительно светлее, чем это было над Оршей, где мы находились на полторы тысячи метров выше. Сразу же вокруг самолета начали рваться зенитные снаряды. Медлить нельзя. Успеваю сказать Гросулу: «Ваня, маневрируй!» Он как будто ждал этой команды: резко развернувшись влево, бросает самолет вниз. Но прожекторы буквально вцепились в нас и не отпускают. Вокруг - хоровод снарядов, но точно прицелиться по нам враг, видать, не может - самолет непрерывно меняет направление и стремительно снижается.

Вскоре высота уже метров 500. Мы за пределами светового прожекторного поля, они светят только в хвост. Продолжая снижаться, выходим, наконец, и из зоны зенитного огня. А вскоре прожекторы и совсем теряют нас из виду. Теперь вокруг темно, тихо. Уточнив курс на аэродром, снова набираем высоту, так как впереди уже виднеется линия фронта и на высоте, на которой мы оказались после такого маневра, нас легко можно сбить даже пулеметным огнем.

Так, в сложной боевой обстановке, учтя опыт Орши, мы сумели перехитрить врага и, успешно решив поставленную перед нами боевую задачу, благополучно вернуться на свой аэродром. Ну а несколько пробоин на плоскостях и фюзеляже нашего самолета не считаются.

Чтобы выйти победителями, такую тактику борьбы с прожекторами противника пришлось применить и во многих других боевых вылетах на крупные военные и промышленные центры противника.

Штурман Емец

В марте 1943 года в связи с организационными мероприятиями штурман нашего полка Г. Мазитов был назначен штурманом дивизии. На его место пришел штурман эскадрильи 9-го гвардейского полка Александр Емец. [132]

Этот полк был с нашим по соседству, в одной дивизии. При встрече мы называли соседей казаками, а они нас в ответ - саперами. Сейчас уж и не помню, почему появились эти прозвища. Мы знали всех наиболее отличившихся в этом полку летчиков и штурманов: командира полка Юханова, его заместителя, Героя Советского Союза Зайкина, летчиков Юрченко, Репина, Чистова, Парыгина, Косихина, Фомина, Санаева, штурманов Конькова, Каширкина, Кошелева, Бжеленко. Знали боевые успехи соседей, знали и неудачи. Общему знакомству способствовало и то обстоятельство, что часто, особенно во время выполнения оперативных заданий, нам приходилось сидеть с ними на одних аэродромах. При таких встречах происходило, как принято было говорить, братание: братья казаки и братья саперы. Контакты становились теснее и оттого, что некоторые летчики и штурманы 9-го полка по той или иной причине переводились в наш полк. Еще в конце 1942 года к нам пришли летчик Е. Андреенко и штурман А. Доморацкий.

А сейчас вот прибыл оттуда на должность штурмана части Александр Емец. С ним я знаком еще по Дальнему Востоку: там мы служили в одном полку, правда, в разных эскадрильях. Он был известен как деловой, грамотный штурман, много летавший и любивший свое штурманское дело. И поэтому нам, тем, кто знал Александра раньше, известие о назначении его штурманом нашего полка было особенно приятно. Поскольку я в то время был штурманом эскадрильи, Емец стал теперь моим непосредственным начальником по штурманской службе.

Не только мастерским умением летать, но и аккуратностью при подготовке к полету отличался Емец. С его появлением в полку вводится новшество: постановка боевой задачи летному составу оформляется наглядно. Красивый каллиграфический почерк нового штурмана, умение чертить - все помогало делу. Не беда, что не было бумаги и специальной доски - использовалась обратная сторона полетных карт. Александр Емец четко, с изящной легкостью чертил заданный маршрут, схему цели, маневра. У нас же было после этого ясное представление о характере боевой задачи и порядке ее выполнения.

В это же время в полк пришло радостное сообщение: особо отличившиеся при выполнении боевых задач летчики, штурманы, воздушные стрелки, а также техники, механики и мотористы были награждены орденами и медалями Советского Союза. [133]

До этого были учреждены награды фронтовикам - ордена Суворова, Кутузова, Александра Невского, орден Отечественной войны первой и второй степеней. В числе первых награжденных этими орденами были и наши товарищи. Орденом Александра Невского награждены штурман дивизии Г. Мазитов, командир моего самолета С. Харченко… Ордена Отечественной войны были удостоены кроме меня летчики Н. Краснов, И. Гросул, штурман Л. Глушенко, некоторые стрелки-радисты. Этим орденом награжден и новый штурман полка А. Емец. Многие наши техники и воздушные стрелки были удостоены ордена Красной Звезды. [134]

Глава VII. Решающие удары

Возмездие

Наступила весна 1943 года. После Сталинградской и других крупных операций на юге страны полк снова возвращается на свой аэродром и возобновляет удары по объектам глубокого тыла фашистской Германии. На этот раз наша задача - бомбить военно-промышленные и административные центры Восточной Пруссии и вражеские порты на Балтике.

Прошло семь месяцев после того, как части авиации дальнего действия (в июле - сентябре 1942 года) наносили сокрушительные удары по неприятельским городам, по вражеской столице - Берлину. За это время возросло наше военное мастерство, организованнее стали наши действия. Применяются сильные, массированные удары, более эффективное освещение целей и фотоконтроль.

В отличие от прошлого года для выполнения таких полетов привлекаются и экипажи, состоящие из новичков, которые раньше посылались лишь на ближние цели. В первой эскадрилье это молодежные экипажи Гульченко (штурман Вавилин) и Ларина (штурман Дрюк). Они, как и мы, «ветераны», любят и умеют летать. Особенно отличается Николай Вавилин, выпускник челябинского училища. Командиру экипажа Гульченко есть на кого опираться в дальних полетах. В полку знали, что этот самолет всегда пройдет точно по намеченному маршруту, а бомбы, сброшенные Вавилиным, упадут на заданную цель.

Для выполнения боевых заданий на новом аэродроме сосредоточилось около пятнадцати экипажей. Остальные остались на основной базе - отрабатывают учебные полеты, летают на ближние цели. Ими руководит заместитель командира полка, бывший командир нашей эскадрильи подполковник Н. Кичин.

А здесь, у нас, - основные силы. Им в составе других полков авиации дальнего действия предстоит произвести [135] целый ряд бомбовых ударов по объектам глубокого тыла гитлеровской Германии.

Сегодня мы направляемся на Данциг, главный порт и военно-морскую базу фашистов на Восточной Балтике. На этот раз - без подвесных топливных баков. А полет без них на такое расстояние - это уже предельная дальность действия нашего бомбардировщика.

Весна в этот год в центральные районы европейской территории нашей страны пришла рано, и погода давно уже стоит по-летнему теплая. Однако синоптическая обстановка в западной части нашего маршрута не предвещает ничего хорошего - сразу за линией фронта входим в облака, и им как будто конца и края нет. Учитывая погодные условия, да еще то, что полет производится на предельный радиус, все внимание сосредоточиваем на точном выдерживании курса и пилотировании самолета по приборам.

- А помнишь, Степа, как в прошлом году здесь попали в грозу? Едва тогда выбрались, - напоминаю командиру экипажа.

- Апрель не август, теперь совсем другое, - отвечает он.

А кругом темным-темно, только фосфорические стрелки приборов едва светятся в кабине.

- Уже час, как за линией фронта, а все еще не выберемся из этой хмары, - слышу по переговорному устройству голос Харченко.

- Потерпи немного, как будто вверху стали проглядывать звезды.

Действительно, чем ближе к побережью Балтийского моря, тем все чаще просветы между облаками, и сквозь них видно не только звезды, но и землю. По береговой черте Балтийского моря уже можно определить наше местонахождение.

Пристально смотрим вниз. На земле - сплошная темнота: ни огня, ни ориентира. Глаза напряжены до предела. Но во что бы то ни стало именно сейчас надо определить, где мы, находимся: через минуту-другую будет уже поздно - начнется море. Вижу прямо под самолетом едва заметный во тьме характерный мыс Куршской косы - длинного полуострова, который тянется вдоль юго-восточного берега Балтики. Отклонились километров на двадцать к северу. Даю поправку.

Мы над морем. Только звезды видны, но вскоре и они исчезают. Попадаем в густую дымку. Теперь вся надежда на наш компас. Хотя и простой прибор, а направление [136] по нему можно выдержать с большой точностью. Здесь многое зависит от летчика, я Степан старается держать курс градус в градус. Выдерживать направление ночью, без звезд, летчику помогает гироскопический прибор ГП-2 - гирополукомпас. На его показания не влияют ускорения самолета, возникающие в полете.

Но вот снова земля - южный берег Балтийского моря. Вдали засверкали вспышки красных огней. Это знакомые нам разрывы зенитных снарядов крупного калибра. По всем данным, цель совсем рядом. Всматриваемся в очертания еле различимого берега.

- Подходим к цели, - извещаю экипаж и даю команду на доворот самолета влево.

- Внимательно смотреть за воздухом, здесь могут быть морские перехватчики, - предупреждает командир.

Над целью повисли осветительные бомбы. Их сбросили наши экипажи-осветители. Это по ним так сильно били зенитки. Теперь, при освещении, уже стали видны корабли на рейде и пирсы, где тоже стоят суда. Наши бомбы летят туда, на вражеские боевые корабли. Разворачиваясь, в разрывах зенитных снарядов, ложимся на обратный курс.

Теперь весь наш маршрут будет проходить над сушей. Это во многих отношениях лучше, чем над водной поверхностью. Мы, сухопутные летчики, не любим летать над морем. Если что случится с самолетом, - окажешься в холодной воде, где слопают за милую душу акулы. Но при полете над сушей надо быть очень внимательным, иначе незаметно окажешься над бдительно охраняемыми объектами противника. Их обходим стороной. Вот и важный рубеж - линия фронта. На душе становится намного легче: теперь внизу свои, враг остался позади.

Приводная радиостанция на поворотном пункте маршрута помогает выйти на свой аэродром. Садимся тоже в темноте. Позади - семь часов полета над вражеской территорией. Несмотря на то, что на аэродроме темно, техник [137] Шубенко каким-то образом узнает, что сел именно его самолет, и бежит с фонариком, освещая нам путь на знакомую стоянку.

В землянке, которая служит командным пунктом, докладываем начальнику штаба полка о результатах полета, заполняем карточку боевого донесения. Уже на рассвете идем в летную столовую и, конечно, «реализуем» свои сто граммов. Еще одна ночь без сна осталась позади.

Следующие цели - Кенигсберг, снова Данцинг, Тильзит, Инстербург. До конца апреля полк сделал сотни боевых вылетов на важные военные объекты Восточной Пруссии и немецкие порты Балтийского моря. Сброшены тысячи фугасных и зажигательных бомб, сотни пачек листовок.

Войну теперь враг чувствует не только на фронте, но и в своем глубоком тылу. Это ответ на все его злодеяния, заслуженное возмездие. И оно продолжается. Неприятель чувствует это по апрельским ударам наших дальних бомбардировщиков.

Курская дуга

Зима 1943 года, как и предыдущая, для Красной Армии была наступательной. После Сталинградской битвы армия фашистской Германии терпела поражение за поражением. Этот наступательный порыв сказывался, конечно, и на наших боевых действиях, на нашем настроении.

В начале мая мы снова возвращаемся в район основной базы. Теперь наша задача - производить вылеты на коммуникаций противника на Западном и Юго-Западном направлениях. Как позже выяснилось, после крупного, по существу, для них непоправимого, поражения под Сталинградом фашисты готовили наступление на наши войска под Курском, чтобы взять реванш за Сталинград. Наш аэродром расположен как раз на Курском направлении, и полку предстоит участвовать в очень крупной операции - Курской битве.

На картах линия фронта в районе Курска вырисовывалась в виде дуги, вытянутой на запад, в середине хорды которой находился Курск; на концах ее - Белгород и Орел. Сама Курская дуга образовалась в результате стремительного наступления войск Воронежского фронта, освободивших от врага Курск, и линия фронта продвинулась далеко на запад. Однако Орел и Белгород все еще оставались у фашистов, и отсюда они готовились начать окружение наших войск, то есть замкнуть Курскую дугу. Готовя эту операцию, основную, ставку в ней Гитлер делал на свои [138] новые бронированные машины - «тигры» и «пантеры».

Командование Советской Армии своевременно разгадало маневр врага и еще до начала его наступления сделало все, чтобы помешать сосредоточению немецких войск южнее и севернее Курска. Немалую роль здесь сыграла авиация дальнего действия. Наши дальние бомбардировщики, особенно с началом вражеского наступления, с 5 июля 1943 года, непрерывно привлекаются для боевых действий на этом направлении. Объекты наших полетов - железнодорожные узлы, войска противника на поле боя или вблизи его. Главными целями здесь, непосредственно на Курской дуге, стали для нас оперативные резервы противника. На них полк сделал в это время несколько сот боевых вылетов, сбросил на головы гитлеровцев тысячи бомб среднего и крупного калибра.

Места сосредоточения резервов фашистской армии и опорные пункты ее обороны были тщательно прикрыты зенитными средствами, чаще всего - пушками «эрликон». Однако штаб дивизии, ставивший полку боевую задачу, высоту бомбометания дает нам зачастую без учета высоты, на которой стреляют зенитки. Так было и в этом боевом вылете на танковые и мотомеханизированные резервы противника в населенном пункте Томаровка, что севернее Белгорода. Как и в предыдущих вылетах по аналогичным целям, высота полета предписывалась нам в пределах 2800 - 3000 метров.

С нами в полете начальник штаба дивизии полковник Дьяченко. Он рядом со мной, в носу штурманской кабины. К самолетному переговорному устройству он не подсоединен и, поскольку задание выполняется темной ночью, всю информацию о полете получает через меня.

Подходя к линии фронта, где днем и ночью идут ожесточенные бои, набираем высоту 3000 метров и берем боевой курс. Наша цель находится километрах в тридцати от передовой. Она заметна издалека - по интенсивному огню малокалиберной зенитной артиллерии, снопу трассирующих снарядов. Высота, на которой они разрываются, доходит до четырех с лишним тысяч метров. Мы же летим на трехтысячной высоте. Но приказ есть приказ, тем более, что в самолете сидит начальник, издавший его. Летим прямо в сноп разрывов. Вдруг контролирующий оборачивается ко мне и на ухо кричит:

- Для нас высота не обязательна! Можно набрать побольше.

«То- то! -думаю я, передавая приказание старшего командиру [139] корабля. - В следующий раз будут знать, какую высоту назначать…»

Пришлось сделать небольшой маневр, чтобы несколько удлинить боевой путь и набрать недостающие полторы тысячи метров. Эти лишние несколько минут пригодились и нашему проверяющему - он смог подольше понаблюдать за бомбометание экипажей нашего полка по укрепленному району и резервам противника.

Несмотря на то, что многие самолеты летели на меньшей высоте, боевая задача была успешно выполнена, и все экипажи, кроме одного, приземлились на своем аэродроме. Не обошлось и без пробоин.

Не вернулся с боевого задания экипаж Дмитрия Барашева из второй эскадрильи. Его самолет столкнулся в воздухе с Ли-2, летевшим на цель с соседнего аэродрома. Оба самолета вместе с экипажами, упали на землю и сгорели. Погиб любимец полка Герой Советского Союза Дмитрий Иванович Барашев, смелый пилот, командир, умело водивший экипаж на задания в любую погоду, в любое время суток. Вместе с ним погибли и члены его экипажа - штурман самолета, ст. лейтенант Василий Травин, сотни раз глядевший в глаза смерти, стрелок-радист, старшина Подчуфаров, смело защищавший экипаж в воздушных боях с вражескими истребителями. Придя к нам в полк в начале 1942-го, Дмитрий Барашев за полтора года успел сделать около двухсот боевых вылетов. Звания Героя Советского Союза он был удостоен 25 марта 1943 года.

Барашев уже видел ночной старт на аэродроме посадки и через своего радиста докладывал командованию о выполнении боевой задачи и готовности экипажа выполнить повторный вылет. Его жизнь оборвалась внезапно. Уже без Барашева полку предстояло совершить на огненной дуге сотни боевых вылетов, действуя по наступающим и отступающим вражеским наземным войскам, штабам и коммуникациям.

Советские войска вели оборонительные бои на Курской дуге с 5 по 12 июля. За это время враг был измотан и обескровлен. Не помогли ему ни «тигры», ни «пантеры». 12 июля Красная Армия перешла в контрнаступление, которое длилось до 23 августа. На помощь наземным войскам в самые опасные моменты боя вместе с другими родами авиации привлекались полки дальних бомбардировщиков. Они наносили сокрушительные удары по боевым порядкам и резервам противника, пытавшегося сомкнуть кольцо Курской дуги. 5 августа были освобождены Орел и Белгород, [140] 23 августа после упорных боев полностью очищен от врага Харьков.

Победа советских войск на Курской дуге имела огромное военно-политическое значение. Последнее крупное наступление противника на Восточном фронте было окончательно пресечено. За это время наши войска продвинулись на Юго-Западном направлений на 140 километров. Создались благоприятные условия для освобождения левобережной Украины и выхода на Днепр. Но в это время нас перебрасывают на север, для помощи осажденному Ленинграду.

Оборона Ленинграда

Героическая оборона Ленинграда навсегда войдет в славную летопись Великой Отечественной войны.

Захвату Ленинграда - колыбели Великого Октября - гитлеровское командование придавало огромное значение. Оно бросило на Ленинградское направление группу армий «Север» и взаимодействующие с ними соединения группы армий «Центр». В общей сложности здесь было, не считая финских войск, около миллиона солдат и офицеров, более 13 тысяч орудий и минометов, около полутора тысяч танков, более тысячи самолетов.

Ценою огромных потерь врагу удалось подойти к стенам города на Неве и блокировать его. Но благодаря героическим усилиям воинов и горожан ни одному гитлеровскому подразделению, ни одному танку не удалось ворваться в город Ленина.

Тогда Гитлер решает стереть город с лица земли. Начался варварский артиллерийский обстрел Ленинграда. Но ленинградцы не сдались. В январе 1943 года войска Ленинградского и Волховского фронтов прорвали кольцо блокады города. И хотя коридор, пробитый советскими войсками, был неширок - всего 8-11 километров, сухопутная связь Ленинграда со страной была восстановлена. По железнодорожному пути, проложенному в этом узком коридоре, хотя и насквозь простреливаемому гитлеровцами, пошли поезда с продовольствием, топливом, людскими резервами, боевой техникой и боеприпасами. Но враг все еще оставался у стен Ленинграда.

Для помощи наземным войскам, обороняющим Ленинград, Ставка Верховного Главнокомандующего в августе 1943 года привлекает часть сил авиации дальнего действия. [141] В отличие от фронтовых бомбардировщиков, действующих, как правило, на одном фронте, дальние бомбардировщики для решения своих задач по заданию Ставки часто перебрасывались с одного фронта на другой.

Так произошло и летом 1943 года. С Курского направления нас перебазируют на север, на один из аэродромов в районе Калинина. Отсюда мы ведем боевые действия против войск противника и, таким образом, становимся непосредственными участниками обороны Ленинграда.

К этому времени враг вновь, после некоторого перерыва, возобновляет беспощадный артиллерийский обстрел города. Вполне понятно поэтому наше горячее желание как можно скорее помочь населению Ленинграда и войскам, обороняющим его. К общему чувству патриотизма у меня добавляются еще и личные мотивы. Ленинград и Сестрорецк - вторая моя родина. Здесь я вырос и был призван в Красную Армию, в авиацию. В Ленинграде жили мой многочисленные родственники, в том числе мой старший брат Дмитрий, который лежал в то время после ранения в одном из ленинградских госпиталей.

Нам теперь предстоит с воздуха помочь блокированному, находящемуся в тисках гитлеровских войск городу. От этого еще больше увеличивается чувство ответственности за выполнение предстоящих боевых заданий, за весь боевой груз, предназначенный для уничтожения врага, варварски обстреливавшего этот исторический город на Неве.

Аэродром, на котором мы сидим, уже знаком нашему экипажу по вынужденной посадке на него летом 1942 года. Аэродром примыкает непосредственно к Волге, на нем бетонированная взлетно-посадочная полоса, правда, очень поврежденная. Аэродромный городок разрушен фашистами при отступлении в декабре 1941 года, и нас размещают на квартирах в рабочем поселке.

Первая на новом месте боевая задача - разрушить укрепленные вражеские позиции в районе станции Мга. Для детальной ориентировки в районе цели у нас есть карты крупного масштаба. На них мы наносим расположение оборонительных полос и позиций неприятеля на этом участке. Тщательно изучаем обстановку, в которой вот-вот окажемся.

Полку приказано произвести бомбовый удар по второй и третьей вражеским траншеям, где расположены резервы рот и батальонов. Удар предполагается осуществить таким образом: за 3-5 минут до бомбометания цель будет освещена специально выделенными для этого самолетами. Точный [142] выход на нее произведем с помощью приводной радиостанции и светомаяков, которые будут размещены на нашем маршруте До цели.

Исходя из расположения немецких войск, блокировавших Ленинград, заход на цель предполагается сделать со стороны Ладожского озера. Это удобно тем, что для выхода на цель кроме средств земного обеспечения самолетовождения можно применить детальную ориентировку, использовав для этого береговую черту самого большого в Европе озера.

Теперь, после тщательной подготовки, мы спешим на помощь осажденному Ленинграду. Темная августовская ночь. Впереди сверкает молния, зловеще освещая мощные кучевые облака, которые идут с северо-востока. Обходим их с запада, правда, при этом выскакиваем на территорию, занятую неприятелем. Гроза - это тоже враг для авиации. И неправильное решение принимают сейчас те экипажи, которые обходят грозу с востока и, таким образом, оказываются в самой гуще грозовых облаков.

Подходя к Ладоге, настраиваемся на волну приводной радиостанции. Она работает четко, по ней берем заданный боевой курс. Но впереди, на нашей высоте, видны следы-полосы, оставленные барражирующими вражескими истребителями. Снижаемся, чтобы скрыться от них. Теперь видим, что в направлении нашей цели на земле, как мы и ожидали, выложена стрела - треугольник из фонарей. Следовательно, идем правильно. Вскоре впереди нас повисли светящиеся авиационные бомбы, сброшенные нашими осветителями. Бомбы медленно спускаются на парашютах, освещая землю. Теперь отчетливо вырисовывается вся гитлеровская оборона: траншеи, ходы сообщений, блиндажи. Видны даже сотни бегущих от страха в тыл своей обороны фашистских солдат. Тщательно прицеливаюсь, и весь смертоносный груз летит на вражеский укрепрайон. Бомбы накрывают большой участок траншей и ходов сообщения. Мы знаем, что результаты удара видны с наблюдательных пунктов наших наземных войск, готовых к окончательному прорыву блокады города Ленина.

На обратном пути все та же гроза преграждает нам путь. Но самолет пустой, легкий. Набираем высоту и, едва не попав в грозовое облако, обходим его сверху.

На другой день - повторный вылет. На этот раз дается новая цель - батареи дальнобойных орудий, обстреливающих Ленинград. Это так называемая беззаботинская группировка фашистской артиллерии. Организация удара та [143] же, но цель теперь найти труднее. Гитлеровцы тщательно замаскировали свои артиллерийские батареи. Но хорошее освещение и зоркий, наметанный глаз делают свое дело. Кроме фугасных соток летят с наших самолетов и двухсотпятидесятикилограммовые бомбы, от разрывов которых враги не сразу придут в себя, не сразу смогут вернуться к своим покалеченным орудиям.

С боевого вылета не вернулся экипаж Ивана Душкина из первой эскадрильи. Не везет ему. За один год такое третий раз - многовато. Через несколько дней в часть прибыл его стрелок-радист Колесниченко. Тот самый Колесниченко, который летом 1942 года, при катастрофе самолета летчика Слюнкина и штурмана Антипова, чудом остался жив, выскочив через дыру из перевернутого вверх колесами горящего самолета. И теперь он жив и здоров. Про такого говорят: «Родился в рубашке».

Вот как, по его словам, проходил этот полет.

Несмотря на сильную грозу, на непроглядно темную ночь, экипаж вышел на цель и сумел сбросить бомбы. Но тут нас внезапно атаковал вражеский истребитель. Вышел из строя левый мотор. Самолет Душкина искусным маневром ускользнул от второй атаки. Но домой все же пришлось возвращаться на одном моторе. Самолет снижается, а впереди сверкает та же злополучная гроза. Пытались ее обойти, но грозовое облако шло широким фронтом. Ничего другого не оставалось, как пробить облачность и идти - на одном моторе! - под облаками. Для этого (в темноте, во время грозового разряда) «нащупали» место, где облачности как будто не было. Туда и направили с помощью штурмана Сухарева самолет.

Но судьба не была милостивой. Ослепительная молния прошила самолет, и он начал падать. На мои запросы командир и штурман не отвечали. А летели уже низко, и медлить нельзя. Когда высота была тысяча метров, я выпрыгнул из полуразрушенного самолета через нижний люк. Парашют сразу же раскрылся, и я тут же ногами, всем телом стукнулся о землю. От боли долго не мог пошевелиться. Лежу в кустарнике. А дождь все льет. И эта проклятая молния! Ощупываю ноги - целы. Только сильно ушибся. Зная, что нахожусь на своей территории, чтобы дать знать о себе, делаю несколько выстрелов из пистолета. Но ответа нет. Под ближайшим деревом дожидаюсь утра, а чуть забрезжило, начал внимательно смотреть, не найдутся ли следы самолета или экипажа. Но вокруг было непроходимое болото. После двух или трех часов поиска [144] удалось найти тропу, которая к вечеру привела меня наконец к деревне.

В тех местах остались лежать летчик, боец-труженик Иван Ефимович Душкин и штурман Михаил Сухарев.

* * *

Любили Душкина в полку. Любили как летчика, как командира, как доброго товарища. Бывалый авиатор гражданского воздушного флота, он всегда всем был нужен, всегда был в окружении летчиков, штурманов - на стоянке самолетов, в общежитии. Ему, немало полетавшему по трассам страны, было что рассказать, особенно молодежи.

Его находчивости, выдумке оставалось только завидовать. Была у Ивана страсть - охота, о которой он не забывал даже в суровые военные годы, о которой помнил даже в самолете. Как-то при посадке - самолет уже кончал пробег - он заметил зайцев. В следующий раз увидел их опять на том же месте. И решил Иван взять в полет винтовку, позаимствовав у механика самолета.

Посадив самолет, Душкин не спешит тормозить - самолет катится к заветному месту. И заяц тут как тут, не заставил себя ждать: прыгнув, затаился в траве. Но сверху, из кабины, его хорошо видно. Не промахнулся Иван. Смотрит, чуть дальше сидит второй заяц - снова трофей. Вылезший из кабины стрелок только успевал подбирать добычу. Правда, третьего, маленького зайчишку, Иван пожалел - пусть растет до следующей осени.

Заруливают на стоянку - техник глазам своим не верит: «Зайцы?!» А Душкин шутит: «Это привет от фрицев».

Однажды самолет Душкина не возвратился на аэродром после боевого полета на Кенигсберг: отказали оба двигателя, и пришлось выпрыгнуть с парашютами. И снова - в строю, и снова - в бой.

Иван Душкин 146 раз поднимал в воздух самолет, чтобы нанести врагу очередной удар, мастерски выполнял боевые задания. И вот в августе 1943 года Ивана Душкина не стало. За мужество, проявленное в борьбе с гитлеровскими оккупантами, он посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

* * *

Целый месяц ведем боевые действия на Ленинградском фронте. Желание у всех одно - быстрее освободить город Ленина от осады. За это время 10-й гвардейский полк АДД совершил уже более пятисот боевых вылетов, на фашистских захватчиков сброшено под Ленинградом полмиллиона килограммов смертоносного груза. [145]

В сентябре Указом Президиума Верховного Совета СССР группа летчиков и штурманов была удостоена звания Героя Советского Союза. В их числе - командиры звеньев Ф. Паращенко, И. Гросул, И. Доценко, штурманы В. Сенатор, Л. Глущенко, Г. Безобразов. Я награжден высшей правительственной наградой - орденом Ленина. Указ Президиума Верховного Совета СССР зачитывает перед строем полка командир дивизии полковник И. Бровко. На эту должность он был выдвинут в мае 1943 года. Командиром полка вместо него стал бывший командир 1-й эскадрильи Н. Кичин.

Заместитель командира дивизии по политической части Н. Тарасенко от имени командования и политотдела горячо поздравляет награжденных.

- Я надеюсь, - говорит он, - что летчики, штурманы, воздушные стрелки гвардейского полка будут с еще большим упорством громить с воздуха гитлеровские войска, бить их до полного изгнания с нашей территории, до окончательной победы над фашизмом.

Парашютисты

Летом 1943 года отдельным экипажам полка пришлось выполнять несколько необычные для дальних бомбардировщиков боевые задания, в частности выброску парашютистов в тыл врага. К таким полетам привлекались опытные экипажи - летчика Паращенко со штурманом Сенатором, Борисова с Сенько, Сидоришина с Козьяковым и другие.

Выброска парашютистов производилась как в интересах партизанского движения, так и для выполнения других, специальных операций против фашистских оккупантов на захваченной ими территории Украины и Белоруссии. Среди парашютистов были и девушки. [146]

В июне 1943 года экипаж В. Борисова должен был в район западнее Киева сбросить с парашютами двух отважных разведчиц. Поскольку при высадке десанта надо было исключительно точно определить место его приземления - а полет проходил ночью, - высота полета назначалась минимальная.

Парашютистки должны были приземлиться на опушке леса, невдалеке от населенного пункта, чтобы до рассвета успеть переодеться в другую одежду и под видом местных жителей выполнить важную операцию.

Вместе с разведчиками надо было сбросить также и необходимое им оборудование, но сбросить так, чтобы они могли легко его найти даже в темноте. Все это еще раз подтверждало, какие высокие требования предъявлялись к этому полету, к экипажу и особенно штурману самолета. От умения штурмана и летчика зависел не только успех намеченной операции, но и судьба разведчика.

Помню, перед полетом мы зашли в аэродромную землянку, рядом с КП полка. Смотрим, там совершенно спокойно сидят две симпатичные смуглые девушки. Собрались как будто бы не на опасное задание, а на молодежный вечер. Захотелось пошутить с ними, поговорить о том, о сем. Но улыбчивые девчата вежливо дали понять, что для шуток не время. Обидно. Но что поделаешь?

И вот команда на вылет… Больше нам с ними, да и экипажу Владимира Борисова тоже, встретиться не пришлось. Однако через две недели после этого в штаб полка пришло донесение о том, что отважные парашютистки приземлились в точно заданном районе и успешно выполнили ответственное задание.

Фронт сокращается

В ноябре 1943 года с одного из украинских аэродромов, куда мы перебрались в сентябре, полку было приказано срочно перебазироваться на уже знакомый нам по прошлогодним дальним полетам оперативный аэродром в районе Андреаполя. Как стало известно позже, с него нам предстояло нанести ряд бомбардировочных ударов по боевым кораблям и другим важным военным объектам неприятеля, расположенным в районе столицы Финляндии - Хельсинки.

Финляндия с первых дней войны была союзником гитлеровской Германии. На ее территории находились действовавшие [147] против нас на протяжении двух тысяч километров гитлеровские войска. И хотя в последние месяцы активные боевые действия там не велись, Красная Армия вынуждена была держать на этом фронте большое количество войск и техники, в том числе и авиации. Все это тормозило наше общее продвижение на запад для окончательного разгрома врага. Несмотря на то, что после мощных операций, осуществленных советскими войсками в 1943 году, таких, как Сталинградская и Курская битвы, союзники Германии стали менее активны, Финляндия все еще не выходила из войны. Нужно было «помочь» ей в этом, заставить отказаться от союзничества с Гитлером.

Перелет на оперативный аэродром производим звеньями. Строй традиционный - «клин». Конец осени, и погода соответствующая - низкая облачность, снегопады. Ведомыми в нашем звене - летчики Гульченко и Ларин. Во главе звеньев - опытные командиры и штурманы, и молодые экипажи крепко держатся своих наставников. Идем под облаками. Высота - метров пятьдесят. Входить в облачность опасно: самолет сразу же начинает обрастать льдом и падать.

Километрах в ста от места назначения нижний край облачности прижимает нас почти к самой земле. В некоторых местах облака буквально сливаются с местностью. Несмотря на наш опыт полетов в таких метеорологических условиях и стремление поскорее прийти к аэродрому посадки, полет приходится прервать. Выбираем подходящий запасный аэродром, там ночуем. На утро погода улучшилась. Мы благополучно прибыли на место и приступили к «репетиции» предстоящих боевых вылетов.

Но на другой же день после прибытия я оказался в полевом лазарете. Диагноз - грипп. Простудился на запасном аэродроме, где нам отвели для ночлега холодное помещение - летний солдатский клуб; лишь в центре его стояла бочка-буржуйка. Кто лег поближе к ней, тому было еще сносно. Мне же досталось место у стены. И вот - лазарет.

Через три дня температура приходит в норму, я здоров. Все бы хорошо, если бы не одна беда. В лазарете на моих глазах умер штурман звена нашего полка, старший лейтенант Николай Кузьмин. И обидно, что произошло это не в небе, а от обычной, земной болезни. Жаль товарища, провоевавшего вместе с нами первые, самые трудные два с половиной года.

На новом аэродроме полк занял готовность номер один, [148] когда в любой момент предстояло сняться с места для выполнения боевого задания. Разместили нас неподалеку от аэродрома, в домах колхозников, по 4-5 человек. Вместе со мной поселились Федя Паращенко, Василий Сенатор и Евгений Андреенко. Все это боевые, обстрелянные ребята. По сравнению с другими мы оказываемся в более выгодном положении: наш дом расположен рядом с летной столовой, не надо тащиться километры по заметенным снегом дорогам.

На новом месте полетов меньше, но каждый день идет боевое дежурство - скоро, очевидно, предстоит решать основные задачи. Однако в свободные от дежурств вечера нам показывают кино, даже ходим на танцы. Танцы устраиваются в разбитом гитлеровцами при их отступлении зимой 1942 года цехе кирпичного завода, рядом с которым стоит большая кирпичная труба. Поэтому и клуб называют «трубой». В этой «трубе» и познакомился я на танцах с Ниной Журавлевой, моей будущей женой и матерью моих будущих детей - Александра и Елены.

Кстати, бесхитростные эти танцы прошли вместе с нами всю войну и были всегда украшением нашего отдыха. Танцевали мы везде и под разную музыку. Она вселяла в нас бодрость, так необходимую в предстоящих боевых вылетах. Примерно то же испытывали на таких вечерах и наши партнерши - местные девушки и девчата, работающие в штабах, которые в эти суровые годы были лишены многих радостей. А танцевальные вечера стали для всех нас своеобразным отвлечением от суровых часов боя, от тяжелого труда. На какое-то время мы как будто даже забывали, что идет кровопролитная война.

* * *

Каждый день ждем приказа на боевой вылет. Наконец 6 февраля 1944 года поступает такая команда.

Хотя это не полет на предельную дальность и продолжительность, однако по важности и ответственности его относят к специальным полетам.

Наш маршрут проходит по оси: Андреаполь - Нарва - точка в море - цель. Согласно боевой задаче первыми на цель выходят осветители и экипажи обозначения цели. Они должны не только осветить, но и зажигательными бомбами обозначить объекты удара.

Нам, провоевавшим почти три года, нетрудно отыскать эти объекты и без освещения. Как и сам город, они расположены на полуострове и на фоне незамерзающего Финского залива должны хорошо просматриваться. Но наш вылет [149] задуман по классической, как говорится, схеме: вначале идет группа освещения, затем - обозначения, ударная группа и фотоконтроль.

Несмотря на такую четкую организацию, в ней, к сожалению, был недостаток: экипажи в полете не имели достаточно полных разведывательных данных о противовоздушной обороне в этом районе. До самой цели мы не знали, что там нас ждет.

Но ждать пришлось недолго. Километрах в двадцати от цели под самолетом с треском разорвался зенитный снаряд. Маневрируем. Разрывы остаются в стороне. Догадываемся - по нам бьют крупнокалиберные зенитные батареи с мелких островов, фортов. Маневрируя, делаем боковую наводку, ищем заданную цель. Освещенная САБами, она видна теперь как на ладони. Теперь нетрудно отыскать портовую часть, боевые корабли. Туда и сбрасываем фугасные бомбы. Разрывы от них вызывают пожары, рушатся портовые сооружения с фашистской техникой в них.

Разворачиваясь вправо, пересекаем Финский залив, ложимся на обратный курс. Слева, вдали от нас, остался затемненный, израненный блокадный Ленинград. Очень хочется, чтобы наши сегодняшние удары помогли ему. Глядя В ту сторону, представил, как там, на передовой, сражается с гитлеровцами мой брат Дмитрий. Нелегко ему…

Но вот и аэродром. Садимся. Техники осматривают наш Самолет. Серьезных повреждений нет. Сразу же начинаем готовиться к новому вылету. Удар по неприятелю в ту же ночь повторяется, и в следующую ночь - тоже.

В середине марта Финляндия выходит из войны, затеяной Гитлером. Советско-германский фронт сокращается примерно на две тысячи километров. Очевидно, какую-то, пусть небольшую, роль сыграли в этом и наши боевые вылеты.

Морские цели

Весна 1944 года в разгаре. После выполнения специального задания на севере полк снова перебрасывается на юг, на этот раз в район Белой Церкви.

Место расположения нашего нового аэродрома было самым, пожалуй, лучшим из всех, где приходилось нам находиться за время войны. К аэродрому были открытые подходы, на нем хотя и неширокая (всего метров пятьдесят), зато асфальтированная взлетно-посадочная полоса, позволяющая [150] выполнять боевые задания при любой погоде, при любом состоянии грунта. До этого нам очень редко приходилось бывать на аэродромах с искусственными взлетно-посадочными полосами, и мы уже привыкли к грунту и к трудностям, с ним связанным.

Белая Церковь, где нам приходилось бывать, воспетая еще А. С. Пушкиным, знаменита своим старинным парком, живописной рекой Рось. Мы используем эти красивые места для своего короткого отдыха, для восстановления сил перед новым боем. Возможность искупаться в реке, побродить по тенистым аллеям парка предоставлена нам впервые за войну. А она в разгаре, еще не открыт так ожидаемый всеми второй фронт и предстоит выполнить много боевых вылетов.

С этого аэродрома полк всю весну и лето ведет боевые действия. Участвуем почти во всех крупных операциях, проводимых Верховным Главнокомандованием в 1944 году по окончательному освобождению нашей страны от фашистских захватчиков, - в освобождении Севастополя и всего Крыма, Белоруссии, Западной Украины, Молдавии, Румынии, Венгрии…

Большая часть боевых вылетов в этот период приходится на морские объекты противника, в первую очередь на его корабли в бухтах Севастополя, в портах Галаце и Констанце. Производятся бомбовые удары по важным железнодорожным узлам - Минску, Барановичам, Молодечно, Бресту, Лиде.

Отступая, враг делает последние усилия, пытаясь сосредоточить вокруг этих объектов множество зенитных орудий и прожекторов. Кроме того, у гитлеровцев появляется к этому времени большое количество ночных истребителей и аэростатов заграждения. Наши потери возрастают. Не возвращаются с боевых заданий Герои Советского Союза летчик Иван Доценко и его штурман Григорий Безобразов, комиссар эскадрильи летчик Михаил Бельчиков со штурманом, лейтенантом Кириковым, летчик, старший лейтенант Несмаков и штурман, лейтенант Ваганов, летчик Баринов… Некоторые из них, например Бельчиков, попадают к партизанам и снова возвращаются в часть, чтобы продолжать борьбу с захватчиками. У комиссара Бельчикова сильно обгорело лицо, но, вылечившись, он снова в строю.

Вылеты на морские объекты противника всегда представляли для нас наибольшую трудность. Чтобы отыскать цели - корабли на рейде или у причалов, - применяем [151] светящиеся авиационные бомбы. Они же используются и для контроля за результатами наших налетов.

Город Констанца в Румынии был в то время основным для фашистов портом в Черном море. Через него производилось снабжение продовольствием и вооружением немецких войск, находящихся в Крыму. Поэтому не случайно в один из апрельских дней нам приказано было произвести бомбовый удар по кораблям противника именно в этом порту. Наш маршрут на Констанцу проходит через Умань, Тирасполь, устье Дуная и далее - по западному побережью Черного моря. Из-за большой удаленности цели полет выполняем на большой высоте - шесть-семь тысяч метров. Наивыгоднейшая высота для нашего самолета. Удовлетворяет она нас и потому, что в этом случае мы наиболее успешно преодолеваем противовоздушную оборону противника, особенно зенитную артиллерию.

После осуществления войсками нашей армии Корсунь-Шевченковской операции линия фронта далеко отодвинулась на юго-запад и проходила теперь в основном по реке Днестр. Однако наша цель все еще была удалена от расположения наших войск километров на триста и, таким образом, оставалась в глубоком тылу противника.

За линией фронта погода ухудшилась. Появились облака. Сказывалась, очевидно, близость моря. Применяя навигационные расчеты, следуем за облаками вдоль береговой черты, надеясь, что цель согласно прогнозу все же откроется перед нами. Действительно, минут через десять до цели, по расчетному времени, в облаках появились «окна» и кое-где уже просматривалась береговая черта. На душе сразу стало легче: теперь можно будет произвести прицельное бомбометание. Но тут появилась другая трудность, усложнившая прицеливание: разрывы снарядов крупнокалиберной зенитной артиллерии становились все ближе к нам, и мы должны были делать противозенитный маневр.

Сообщив летчику общее направление полета на цель, даю ему возможность более свободно менять положение самолета.

Снаряды рвутся впереди, на нашей высоте. Снижаемся, чтобы идти под разрывами. Это значительно безопаснее, так как самолет в этом случае может быть поражен лишь при прямом попадании снаряда. Меняя направление полета, следуем на бухту. Там, на рейде и у причалов, гитлеровские корабли, но пока они не видны. Согласно заданию, нашими самолетами-осветителями должны быть сброшены САБы. Но пока их нет. Неужели не подсветят? Пока что [152] надежда на собственные глаза. Прицеливаюсь по тому месту, где должны стоять корабли… А вот повисли и долгожданные светящиеся бомбы. Теперь видно все, что находится внизу. Уже не обращая внимания на разрывы вражеских снарядов, следуем в направлении причалов… Сыплются наши бомбы…

На облегченном самолете можно быстрее сманеврировать и уйти от зениток. Но теперь надо опасаться истребителей-ночников. Они могут дежурить даже во внешних зонах. Командир предупреждает стрелков об этом и, дав моторам полный газ, выводит самолет из зоны обстрела.

Следуем над морем. Кругом темно и, кроме звезд, ничего не видно. Но главное сделано: важное задание выполнено. И с вражескими истребителями не встретились, и самолет наш, хоть и обстрелян зенитками неприятеля, не потерял управления и в целости и сохранности идет к своему аэродрому.

Приземлившись, делимся впечатлениями со штурманами нашей эскадрильи. Все они: Николай Вавилин, Василий Сенатор, Анатолий Дрюк - тоже слетали успешно. Их самолеты шли сзади нас, и этим экипажам хорошо было видно, как горят вражеские корабли и склады. Туда упали и их фугасные и зажигательные бомбы.

Следующая цель - Севастополь. На него полк совершает несколько боевых вылетов. Немецкие войска долго не оставляли этот город, который, как и захваченная ими западная часть Крыма, уже был в тылу наших войск. Неприятель понимает, как важен Севастополь для того, чтобы удержать весь Крымский полуостров, и держит там большой флот, который нужен ему также и для эвакуации своих отступающих войск. Наша задача - нанести здесь врагу как можно больший урон. Это поможет нашим наземным войскам окончательно освободить Крым и взять город-крепость Севастополь.

Боевые вылеты на Севастополь ведет вся наша 3-я гвардейская дивизия во главе с И. К. Бровко, теперь уже генералом. В дивизию кроме 10-го гвардейского полка вошел и вновь созданный 20-й полк, ставший также гвардейским. В полку хотя и молодой, но опытный летный состав. Часть летчиков и штурманов знакомы мне еще по дальневосточному бомбардировочному, полку: летчики П. Тананаев, В. Шеморанов, В. Соляник, В. Морозов, Н. Санаев, В. Родионов, штурманы X. Насипов, С. Резун, А. Опарышев…

В один из таких вылетов на Севастополь нашему экипажу [153] особенно повезло. После точного прицеливания по освещенной САБами цели отмечено два прямых попадания в тяжелый транспортный корабль противника. Всего же после этой боевой ночи в результате бомбардировочного удара дивизии фашисты, несмотря на действие своих зенитных средств, не досчитались нескольких транспортных и боевых кораблей.

В результате успешных боевых действий по кораблям и другим объектам противника в районе Севастополя наш сосед - 20-й полк АДД - получил наименование Севастопольский. Мы рады за своих друзей.

…Однажды не вернулся с боевого задания экипаж К. Михалочкина из нашей эскадрильи. А случилось вот что… Через пятнадцать минут после взлета из-за крайне сложных метеорологических условий на маршруте и в районе цели экипажам полка дается циркулярная радиограмма: «Всем вернуться на свой аэродром». Вскоре самолеты если на аэродром взлета. Все, кроме экипажа Михалочкина. Что с ним, было неясно. Может быть, экипаж не принял радиограмму и, продолжая выполнять боевое задание, был сбит над целью? Может, возвращаясь на аэродром посадки - опять же в сложных метеоусловиях, - врезался в землю или сделал вынужденную посадку? Но все это были, конечно, только предположения.

Командование полка отдало приказ искать экипаж в предполагаемом районе аварии или вынужденной посадки.

На поиск послали меня, в то время штурмана эскадрильи, и летчика Евгения Андреенко. Для нас подготовили самолет ДБ-3ф. Задача была - обследовать район южнее Белой Церкви в квадрате размером 200 на 200 километров, пристально осмотреть все находящиеся на земле самолеты или их части и определить их принадлежность.

Дело, прямо скажем, не из легких. К тому же оно осложнилось тем, что месяц тому назад здесь, как раз в районе поиска, нашей армией осуществлялась Корсунь-Шевченковская операция, где и с той, и с другой стороны участвовало большое количество самолетов. Теперь здесь валялись разбитые «юнкерсы», «хейнкели», «мессершмитты». Попадались и наши самолеты. Здесь же, на месте окруженной когда-то группировки гитлеровцев, немало было и другой вражеской техники.

Поиск ведем на высоте 100-200 метров, а после обнаружения какого-либо самолета снижаемся, чтобы осмотреть его и опознать. Подобным образом осмотрели больше десятка самолетов, но нужного все нет. Андреенко решает сам повнимательнее вглядываться в землю и управление [154] самолетом передает мне… Проходит полчаса, час. Вдруг видим: на поле самолет, похожий на ДБ-3ф. Вокруг толпятся люди. Чтобы разглядеть его, круто снижаемся. Но тут же видим, что совсем не то, что ищем. Начинаем выходить из снижения, но это удается нам с большим трудом. Высота совсем незначительная. Чтобы избежать опасного сближения с землей, энергично кручу ручку триммера руля высоты, отчего самолет пошел теперь слишком круто вверх. Чтобы вывести его в горизонтальное положение, нужно резко отжать от себя ручку управления, но… она мне почти не поддается. Самолет тем временем продолжает идти вверх. «Потеряю скорость и сорвусь в штопор», - молниеносно проносится мысль. Чтобы избежать этой неприятности, теперь триммер резко кручу вниз. Но тут случилось совсем непредвиденное. Центробежная сила поднимает нас к потолкам кабин, и мы оказываемся в состоянии невесомости. Хорошо, что это продолжалось всего секунды три-четыре… Как только самолет перешел в горизонтальный полет, невольно опускаемся в свои кресла. Впервые наш экипаж прочувствовал в воздухе, что такое невесомость.

Осмотрев на участке поиска около двадцати поврежденных самолетов, мы так и не обнаружили машину Кости Михалочкина. Не обнаружили его следов и в последующие дни и месяцы. Экипаж пропал без вести. Ничего не прояснилось о нем и после войны. Наиболее вероятной можно считать версию, что он, не приняв радиограммы на возвращение, пошел на цель и был сбит. Погибли опытный летчик с молодым штурманом Николаем Курбатовым и стрелком-радистом сержантом Колесниченко, с тем самым легендарным Колесниченко, который дважды выходил живым из, казалось бы, безвыходных положений, А в третий раз не повезло.

* * *

После освобождения Севастополя полк участвовал в знаменитой Белорусской операции, разрушая коммуникации и аэродромы отступающих гитлеровцев. Основные объекты удара в этот период - железнодорожные узлы. Здесь враг оказывает нам упорное сопротивление в воздухе. Перед началом операции наших войск в Белоруссии фашисты сильно укрепили ПВО своих важных объектов на этом направлении, особенно Минск. Противовоздушная оборона этого города насчитывала тогда сотни прожекторов, десятки зенитных батарей. Кроме того, на подступах к Минску действовали управляемые с земли с помощью только что [155] появившихся у неприятеля радиолокаторов ночные его истребители.

Основные удары по железнодорожным узлам Белоруссии полк совершает в июле - августе 1944 года. В ночь на 14 июля наша цель - железнодорожный узел Минск. Бомбовая нагрузка для этого расстояния предельная: десять стокилограммовых фугасных бомб и две фугасных по двести пятьдесят. Мы уже почти у цели. Неприятель старается поймать прожекторами впереди летящие наши экипажи, но светящиеся бомбы, сброшенные осветителями, несколько уменьшают силу света прожекторов. Это, в свою очередь, дает возможность экипажам выйти на цель. На железнодорожном узле рвутся наши бомбы, пылают пожары.

По плану после того, как мы сбросим бомбы, разворот должен быть влево. Но там - слепящие лучи прожекторов. Справа же темно. Решаем делать правый разворот. Но то была для нас ловушка. Не успели развернуться и на 90 градусов, то есть встать на северный курс, как перед самолетом засветилось необозримое прожекторное поле. Но назад возврата уже нет… Часть прожекторов тут же ловит нас. В ослепительных их лучах наш самолет зверски обстреливается вражескими зенитными батареями.

Харченко переводит самолет, в крутое снижение… Небольшие довороты в стороны… В результате такого маневра большинство разрывов остается позади самолета, и мы избегаем прямых попаданий зенитных снарядов. Разрывы снарядов хорошо видит стрелок-радист, начальник связи эскадрильи Алексей Фатин. Он хладнокровно молчит, чтобы не вызывать тревогу в экипаже, лишь в исключительных случаях предупреждает командира.

В таком аду идем минуты три, а кажется, что значительно дольше. Но наконец мы на малой высоте и выходим из зоны обстрела и лучей прожекторов. Под нами пригород Минска. Несмотря на отчаянное противодействие врага, победили мы. Цель поражена, самолет невредим. Радостно возбужденные, приближаемся к линии фронта. Как созвучие нашей победе - впереди море артиллерийского огня, простирающееся с востока на запад. Это гвардейские минометы «катюши» ведут артподготовку. Мы становимся очевидцами начала Белорусской операции.

Высокая награда

В разгар наших массированных ударов в Западной Белоруссии 19 августа 1944 года мы услышали по радио Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами [156] и медалями Советского Союза большой группы личного состава ВВС, особо отличившихся в боях с фашистскими захватчиками. Нескольким летчикам и штурманам нашего полка присваивается высшая степень отличия в СССР - звание Героя Советского Союза. Его удостаиваются командиры звеньев В. Борисов, И. Мусатов, А. Филин, В. Алин, штурманы А. Кот, Г. Мазитов, Н. Куроедов, Н. Козьяков и я.

Н.а следующий день выполняем очередное боевое задание. Наш удар - по воинским эшелонам, скопившимся на железнодорожном узле Лида.

По сообщениям Совинформбюро и данным разведки, доведенным до нас при постановке боевой задачи, узнаем, что на Западном направлении наши войска кое-где уже подходят к государственной границе СССР. А это значит, что дальнейшие бои будут вестись уже на территории врага.

В связи с быстрым продвижением наших войск почти по всей линии фронта, протянувшейся теперь от Черного моря до Балтийского, полк перебазируется дальше на запад. Ведем боевые действия с небольшого полевого аэродрома на территории Западной Украины. До нас здесь базировались штурмовики Ил-2, которые много легче наших дальних бомбардировщиков. Проверить возможность взлета с этого аэродрома с бомбовой нагрузкой поручается нашему экипажу. Для этого на самолет подвешиваются три фугасные бомбы по 250 килограммов, а бензобаки почти доверху заполняются горючим. После взлета убеждаемся, что длины аэродрома хватит при взлете для выполнения боевых задач на среднюю дальность полета, до Берлина включительно, о чем сразу же докладываем командованию. Под вечер полк отправляется на боевое задание. Теперь нам определено уже другое направление боевых действий: бомбовые удары по железнодорожным узлам и аэродромам, расположенным в Румынии и Венгрии. [157]

С этого же аэродрома в середине сентября нас, удостоенных звания Героя Советского Союза, отправляют на корпусном самолете СИ-47 в Москву за получением высоких правительственных наград. Кроме девяти Героев Советского Союза летит еще и всеми нами уважаемый командир дивизии генерал И. К. Бровко, награжденный орденом Суворова I степени, хотя за его храбрость, умение и желание летать, по нашему убеждению, он был достоин еще более высокой награды.

Несмотря на дождливую погоду, в назначенное время взлетаем. Летим в облаках, и только перед Москвой проясняется…

Поселяют нас в гостинице ВВС в Чапаевском переулке. Особого комфорта в гостинице, конечно, не было - не мирное время. Все еще чувствовалось, что идет война. Но Москва за эти два года - с августа 1942 года, - пока мы в ней не были, заметно похорошела: стала чище, народу больше.

На другой день в Кремле, где нам довелось быть впервые, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин вручает награды. Потом фотографируемся с ним на память. Перед вручением наград нас предупреждали, чтобы мы из-за понятного всем волнения не слишком сильно жали руку Всесоюзного старосты.

Со словами благодарности партии и правительству от имени награжденных нашего полка выступил штурман дивизии Г. Мазитов, а от всех награжденных в тот день - маршал бронетанковых войск П. С. Рыбалко, которые заверили Председателя Президиума Верховного Совета СССР, что они и их боевые товарищи будут беспощадно бить фашистских захватчиков до полного их разгрома.

Нам предоставили возможность посмотреть Москву. У нас билеты в Большой театр, где вечером слушаем оперу «Евгений Онегин». Главные роли исполняют народные артисты СССР Козловский, Михайлов и другие известные всем певцы. С удовольствием слушаем неповторимую музыку Чайковского.

На другой день идем на концерт в Дом летчиков на Ленинградском проспекте (сейчас там находится гостиница «Советская», а до революции, говорят, пел цыганский хор). Это клуб авиаторов, где можно посмотреть спектакль или кино, поиграть в биллиард, поужинать. Для нас, прибывших с фронта, все это, конечно, приятно.

Примечательно, что ужинать нам пришлось вместе с английскими летчиками. Была товарищеская атмосфера. [158]

Так как запас английских слов у нас был весьма ограничен, как и у них русских, нас выручали переводчицы, студентки института иностранных языков.

В Москве нам дали возможность пробыть три дня. После этого большая часть награжденных на том же самолете вернулась в полк, а мы, трое, - Алексей Кот, Николай Крзьяков и я - отбываем в небольшой городок под Подольском, где открывались трехнедельные курсы заместителей штурманов полков авиации дальнего действия. Мы должны были изучать новую радионавигационную технику. Руководил курсами заместитель главного штурмана АДД инженер-полковник Евгений Федорович Титов. Приезжал на курсы и сам главный - генерал Иван Иванович Петухов, который с 1942 года руководил штурманской службой АДД и не раз бывал у нас в полку с инструктажем.

Сдав зачеты, мы возвращались в свои части, чтобы с новыми знаниями, полученными на курсах, еще смелее бить врага, способствуя победоносному окончанию войны.

Но у меня было еще дополнительное задание - съездить на пять дней во 2-ю высшую школу штурманов в Иванове, чтобы ознакомиться с подготовкой экипажей АДД и передать им наш боевой опыт. Кроме того, были у меня в Иванове и личные дела.

С вокзала иду по знакомой дороге, по которой ходил перед самой войной. С тех пор прошло уже почти четыре года. За это время город изменился: непроезжая часть нецентральных улиц была вскопана под картошку - война. И город по-военному суровый, да еще осень придавала ему не тот облик, который запечатлелся у меня раньше. Но по-хорошему вспоминаются предвоенные месяцы, проведенные в Иванове…

Помню, в конце декабря 1940 года четверых штурманов 8-го ДБАП вызвали в штаь полка за новым назначением. Нам предписывалось ехать с Дальнего Востока в Иваново для учебы во вновь создаваемой Высшей школе штурманов. Вместе со мной едут Л. Глущенко, В, Игнатьев и И. Кривоконь - все, кроме Глущенко, выпускники челябинского училища.

Отправляемся числа 26 декабря и в поезде, где-то на пути между Свердловском и Пермью, встречаем новый, 1941 год.

В Москву прибыли утром 2 января и в тот же вечер выехали в Иваново. Надо было спешить, так как занятия должны были начаться с первых дней нового года. На вокзальной площади нас встретили на машине и привезли [159] прямо к общежитию авиационного городка, где разместилась школа.

Там все уже готово для нас: кровати, тумбочки, стулья. Помещение большое - человек на сто. Тут же кроме штурманов должны быть размещены и слушатели-летчики, с которыми нам придется летать в одних экипажах.

Настроение у всех приподнятое. Предстоит изучение нового, и это вызывает повышенный интерес. Кроме того, многие из нас тут же, в первые минуты, встречают своих «однокашников», в том числе и по челябинскому училищу, с которыми не виделись со дня выпуска. И, конечно, было о чем поговорить.

Наши занятия насыщены изучением новой техники, навигационной и бомбардировочной, тактики. И все это, как нам казалось, здесь на порядок выше, чем это было раньше, например в училище или непосредственно в строевой части.

Наконец, через месяц-полтора начались полеты. Сначала они выполняются на тяжелых самолетах ТБ-3, в который размещаются кроме экипажа еще семь-восемь слушателей, а затем - на дальних бомбардировщиках поэкипажно: летчик и штурман - из слушателей ВШШ, радист - из постоянного состава школы.

Помнится, в Иванове у меня закончился кандидатский стаж в партию. Так как для вступления в члены ВКП(б) нужны были две рекомендации коммунистов, знающих меня не менее года, их пришлось запросить по прежнему месту службы - в Хабаровске. Рекомендации дали командиры звеньев нашей эскадрильи - коммунисты Гусев и Лещинский, которые меня хорошо знали. В апреле 1941 года я был принят в члены ВКП(б). Вскоре мне вручили партийный билет, с которым я не расставался всю Великую Отечественную войну и который с гордостью ношу и сегодня.

Получая партийный билет, клянусь перед своими старшими товарищами не уронить звание коммуниста ни в труде, ни в бою. Это была, по существу, клятва перед боем, так как ровно через два месяца я, молодой член партий, отправился на выполнение первого боевого задания.

С тех пор прошло три с лишним военных года.

Теперь, прибыв в эту же школу, прямо у проходной (вот так встреча!) вижу своего бывшего командира роты капитана Баранова. Оба мы обрадовались неожиданной встрече. По моей просьбе он проводил меня к начальнику школы генералу И. Т. Спирину.

Узнав, что я приехал для ознакомления с методикой [160] подготовки экипажей АДД и передачи боевого опыта, И. Т. Спирин много расспрашивает меня о фронтовой жизни, о том, как воюют его питомцы. Рассказываю. В свою очередь он вкратце знакомит меня с тем, что меня интересует. Иван Тимофеевич спрашивает, не требуется ли мне какая-либо помощь. Я говорю, что хотел бы повидать мать, проживающую в Борисоглебском районе Ярославской области, а добираться к ней очень долго, да и дни командировки уже истекают. Вот если бы по пути, на самолете…

- Если там есть подходящий аэродром посадки, - сказал генерал, подумав, - то могу дать Ли-2. Его после смены моторов нужно облетать.

Я ответил, что в нескольких десятках километров от моей деревни был полевой аэродром, который можно бы использовать для посадки. Генерал посмотрел на карту и согласился со мной.

…И вот Ли-2 берет курс на Углич… Минут через десять я перешел в пилотскую кабину - одному в салоне сидеть непривычно. К тому же у меня не было карты и, значит, возможности ориентироваться.

Маршрут проходил несколько в стороне от моей родной деревни. Я не удержался и попросил пилота «довернуть», сделать над деревней круг, и он это сделал.

Выйти на древний Углич легко. Издалека видны купола его церквей и плотина на Волге. Не злая точного местонахождения аэродрома, делаем сначала малый круг, затем - большой, но аэродрома не видим. Покружившись так минут 15 - 20, летчик уже стал поговаривать о возвращении обратно, но сделал еще контрольный круг, теперь уже на меньшей высоте. На этот раз замечаем на поле зеленую полосу шириной метров пятьдесят. По краям этой полосы - вспаханное поле. Пилот надеется сесть. Пролетев над полосой и посмотрев, какой здесь грунт, он дает команду борттехнику выпустить шасси. Приземлились.

К самолету уже бегут вездесущие мальчишки. Они сообщают нам, что аэродром только что вспахали, а невспаханной осталась пока одна эта полоска. Вовремя же мы сели!

Горячо благодарю экипаж. Жду, пока самолет взлетит. На попутке добираюсь до центра города, чтобы искать транспорт уже до своей деревни. Однако туда машины не ходят. Надо что-то придумать. Так близко от цели и не попасть, куда нужно, - не может такого быть! Решаю зайти в райком партии. Секретарь райкома отнесся ко мне очень внимательно. Созвонившись с кем-то, пообещал мне, что я попаду домой - скоро подойдет полуторка, которая следует [161] в село Ильинское, что на полпути от Углича до моей Чухолзы. Позвонил он и в Борисоглебский райком партии:

- Ваш герой находится у меня в кабинете. Встречайте его.

Признаться, я не ожидал такого ко мне участия и очень был благодарен секретарю райкома.

Добрался до Ильинского, где подождал присланную за мной повозку. Возницей оказалась девушка лет пятнадцати. Да, девчата военных лет многое умели. Война заставила их вместо учебы работать и за себя, и за тех, кто на фронте. Часов в 12 ночи я у родного дома. Мама меня уже поджидала…

- Наутро, не успел я еще встать, вбежал председатель сельсовета - узнать, когда устраивать митинг. Оказывается, такая команда поступила «сверху». Я посоветовал не устраивать митинга: народ и так устал, да и народу-то - почти одни женщины. Согласившись со мной, он поспешил по своим делам. А дел у председателя хоть отбавляй: обеспечивать фронт продовольствием, ремонтировать дороги, по которым оно отправлялось. Да мало ли еще дел?!

Хотя митинг не состоялся, были беседы с земляками. На их лицах я видел не только усталость. Они чем могли помогали фронту, и это делало колхозников твердыми, решительными, способными вынести все, что понадобится для победы.

Вот и кончилась моя короткая встреча с родиной. На другой день на присланном за мной из Борисоглебского райкома «козлике» добрался до Ростова, чтобы сесть на московский поезд и следовать в свою часть.

В Москве мне тоже повезло. На центральном аэродроме стоял наш корпусной транспортный самолет. На нем я и прибыл в свой полк, чтобы продолжать боевую работу. Шел октябрь 1944 года. Впереди уже виднелась желанная победа. [162]

Глава VIII. Конец войны

На Кенигсберг, Одер

Начало 1945 года ознаменовалось проведением ряда крупных наступательных операций Красной Армии против гитлеровской Германии. Из них особо выделялась Висло-Одерская, целью которой было завершить освобождение Польши и выйти на подступы к Берлину. Не менее важная операция - Восточно-Прусская.

В результате стремительного наступления наших войск 17 января была взята столица Польши - Варшава. Это радостное сообщение «От Советского информбюро», зачитанное, как всегда, диктором Ю. Левитаном, мы услышали по радио как раз в тот момент, когда собрались, чтобы отметить день моего рождения. Впервые за всю войну у нас появилась такая возможность - раньше было не до того.

Наши боевые усилия в это время сосредоточены на северном участке советско-германского фронта. Это Восточно-Прусская операция. Активное участие в ней принимают и экипажи нашего полка. Вместе с опытными, ветеранами посылают на боевые задания молодых, продолжающих прибывать к нам из ивановской школы, и они очень скоро начинают летать не хуже нас.

В феврале - марте наш 10-й гвардейский полк совершает бомбовые удары по войскам противника в районе Кенигсберга, где были окружены основные силы восточно-прусской группировки неприятеля.

Боевые задания полк выполняет теперь не только ночью, но и днем. Невольно вспоминается 1941 год. Но теперь наступаем мы, и мы подходим к столице противника. Только в результате одного полкового вылета на вражеские войска обрушиваются сотни фугасных и зажигательных бомб.

И вот мы снова летим на Кенигсберг, но уже окруженный и не являющийся теперь объектом глубокого тыла Германии, как это было, скажем, при бомбовых ударах по нему в 1942 и 1943 годах. [163]

Стараясь удержать свой форпост от воздействия нашей авиации, неприятель укрепил его большим количеством зениток разного калибра. Но, несмотря на это, наши экипажи, используя все боевые возможности ДБ-3ф, смелым маневром преодолевают это противодействие, метко поражая оборонительные позиции окруженных войск.

Но без потерь не обходится. Из одного такого боевого вылета не возвращается экипаж вновь назначенного командира полка А. Аверьянова. Самолет попадает под сильный обстрел, и прямым попаданием снаряда в штурманскую кабину вражеские зенитки сбивают его. От осколков зенитных снарядов гибнет штурман самолета Емец, ранен воздушный стрелок-радист Кутах, повреждено управление самолета. Только Аверьянову удалось спастись с помощью парашюта. Приземлился он в расположении гитлеровских войск. После войны вернулся из плена.

Весь полк переживал гибель любимого штурмана, способного офицера и чистой души человека, гибель воздушного стрелка. Еще смелее идем мы в бой и своими делами, меткими ударами стараемся нанести врагу как можно больший урон.

В начале апреля штурмом взят Кенигсберг. Теперь наши бомбовые удары сосредоточиваются уже на Одере - последнем рубеже сопротивления неприятеля.

Несмотря на стремительное наступление наших войск на всех фронтах, Гитлер делает отчаянную попытку удержать наступательный порыв Красной Армии. Для этого все основные силы, в том числе и противовоздушные, противник перебрасывает на Восточный фронт.

Это мы чувствуем на себе, в частности в одном из боевых вылетов при ударе по морскому и речному порту Штеттин. Этот город, расположенный в устье Одера, был основным портом, через который враг поддерживал свои окруженные в районе Кенигсберга войска.

Ожидая противодействия крупнокалиберной зенитной артиллерии, следуем на высоте 6500 метров. Но уже при подходе к, цели, которую теперь осветили впереди летящие экипажи, прямо под самолетом ощущаем разрывы зенитных снарядов. Производим противозенитный маневр по курсу и набираем еще метров триста высоты.

Особенно ответственна работа в это время штурмана. Выполняя прицеливание, все внимание теперь он сосредоточивает на объекте удара, который захватил в перекрестье прицела. Потому среди летного состава ходила шутка, будто бы штурман больше других сохранил нервы, так как [164] не видел и половины того, что творилось вокруг самолета. Может быть, в этой шутке есть доля правды.

Так и на этот раз, прицеливаясь, уже не замечаю всех разрывов снарядов, то и дело появляющихся возле нашего самолета. Об этом расскажут мне товарищи позже.

Но вот наступает наконец момент, когда нужно нажать боевую кнопку. Сработал электросбрасыватель, и бомбы посыпались на порт, на корабли неприятеля. Основное дело в боевом вылете сделано, и теперь можно с облегчением вздохнуть. Но тут под самолетом, под левой плоскостью, раздается страшный треск, уже знакомый нам треск разрыва зенитного снаряда. Вновь в кабине запахло порохом. Но, несмотря на это, самолет остается управляемым. Командир резко переводит его в правый разворот. Этот маневр нужен нам для выхода из зоны огня. Но вдруг левый мотор начал барахлить. К тому же он стал сильно греться. Харченко выключает его. Самолет идет теперь со значительным снижением, и мы понимаем, что до аэродрома нам не дотянуть. Следовательно, надо готовиться к вынужденной посадке, очевидно, в поле, так как аэродромов с ночным стартом на пути нашего следования над территорией Польши, по всем данным, нет.

Не долетая километров двести до своего аэродрома, когда наша высота была уже около трех тысяч метров, мы настроились на приводную радиостанцию. Это помогает выдерживать направление полета. Но самолет все продолжает снижаться. Реку Южный Буг - нашу границу с Польшей - пересекаем теперь на высоте тысяча метров. Пока не поздно, нужно искать площадку для приземления. В этой обстановке мы уже не можем применить парашютные посадочные ракеты, как это бывало раньше при вынужденных посадках. Но тогда было два работающих мотора. Здесь же мы идем на одном, с постоянным снижением. Выручает нас то обстоятельство, что в конце февраля в этой местности образовался небольшой снежный покров, который даже ночью контрастно выделяет лесные массивы на фоне полей. Этот контраст мы и используем для выбора посадочной площадки.

Увидев впереди заснеженную поляну, Степан надеется посадить самолет «на живот». У него уже есть опыт такой посадки, но не при снежном покрове. Само приземление происходит плавно, однако сразу же замечаем, что самолет не останавливается, как это должно быть при посадке без шасси, а стремительно несется вперед. И, что самое [165] главное, впереди вырисовывается что-то большое, черное. Но, к счастью, перед черной стеной самолет останавливается. Выбравшись из кабин, видим, что впереди, метрах в тридцати от нас, стоит огромная скирда соломы, с которой, прокатившись еще немного, мы могли бы столкнуться. А большой пробег, как потом выяснилось, был из-за того, что сели не на ровную поверхность, а на наклонное, слегка заснеженное поле, и нас несло по нему вниз, как с горы на лыжах.