В небе Молдавии

- Присядь-ка с нами, - позвал меня Бессекирный, выглядывая из-под крыла "чайки", где он возился вместе с Ваней Путькалюком, - поговорить надо.

- Чем это вы занимаетесь?

- Об "эрэсах"{6} что-нибудь слыхал? - в свою очередь спросил он меня.

- Слыхать слыхал, да никогда не видел; знаю только, что эти балки к ним относятся, - я указал на металлические салазки, закрепленные под крылом. - Какой смысл? Торчат и только скорость снижают.

- Хочешь на снарядики взглянуть? Прихватил я со склада несколько штук.

Мы подошли к замаскированным ящикам. Путькалюк смахнул пожелтевшую траву, отодрал с одного крышку. На дне ящика лежал "РС" - темный длинный снаряд, похожий на небольшую ракету: короткие перья стабилизатора, в хвосте отверстие реактивного сопла.

Кузьма Бессекирный, неугомонный, по-юношески угловатый, влюбленный в свою профессию техник, заметил мое любопытство и принялся увлеченно объяснять устройство снаряда. А потом вдруг предложил:

- Попробуем стрельнуть?

Это было заманчиво. Мы слышали о необыкновенной эффективности этого оружия, однако никто не знал, применялось ли оно вообще, кроме полигонных испытаний.

Искушение выстрелить "эрэсами" первым в полку было велико. Я согласился. Договорились держать это в тайне, прежде чем все полностью не подготовим к стрельбе.

Оружейник и техник тут же энергично принялись за дело: под каждым крылом подвесили к балкам по снаряду, осторожно вставили пусковые пиропатроны, ввернули взрыватели.

Наконец, все было готово. Путькалюк убежал докладывать командиру полка.

- Как ты считаешь, разрешат нам стрельнуть? - волновался Кузьма.

- Дело стоящее. Думаю, должны.

Пришел майор Иванов. Внимательно выслушал нас, одобрил.

Я сел в кабину. Бессекирный еще раз проверил электрическую систему пуска. Загоревшее лицо его было серьезно, но излишняя суета выдавала волнение; оно невольно передалось и мне.

- Кузьма, что вдруг да не соскочат снаряды? - приподнято шутливым тоном начал я. - Выходит, от меня мокрое место останется?

- Соскочат! Куда им деться...

В светло-карих глазах Бессекирного мелькнула тревога. Но он тут же взял себя в руки и в тон мне произнес:

- А если... От "чайки" ничего не останется наверняка, а от тебя - еще вопрос.

Любопытных собралось много. К командиру полка подошли Матвеев и Погребной. Рядом с ними, немного в стороне, столпились летчики; среди них я заметил коренастого Ивачева, рядом, как всегда, закадычный дружок Кузя Селиверстов - на животе пистолет болтается.

- Не знаешь, Кузьма, сильный выстрел при пуске?

- Стрельнешь - увидим. Остальное ясно?

- Ясно. Отгони только народ подальше. На всякий случай.

Бессекирный соскочил с плоскости, что-то сказал собравшимся. Те поспешно отошли на безопасное расстояние. Теперь на "чайку" поглядывали из-за укрытия, как на неразорвавшуюся бомбу.

Оружейник подошел к командиру полка. Красный флажок в руке Иванова взлетел вверх. Словно невидимый провод протянулся от него в кабину, к взрывному устройству. Я нащупал пусковую кнопку. Напряженная пауза. Казалось, она длится вечность. На. лбу выступила испарина. Короткий взмах флажка вниз, и тотчас же палец нажал кнопку, взрывное устройство сработало. Я не услышал привычного оглушительного выстрела. Раздался резкий хлопок, и два черноватых следа устремились в небо. Я вздохнул с облегчением. Из поднебесья, будто вторя моему вздоху, один за другим донеслись сильные взрывы.

"Чайку" моментально окружили плотным кольцом. Кто-то заглядывал под плоскости, кто-то щупал руками обшивку крыльев, пальцами оттирал следы копоти от пороха, кто-то уверял, что самолет после выстрела сильно брыкнул.

Постепенно волнение улеглось, и командир полка разрешил нам испытать "эрэсы" в воздухе.

Готовились недолго. Мишенью выбрали одинокое дерево на краю оврага. Я поднялся в воздух и плавно ввел самолет в пологое пикирование. Внизу маленькими букашками маячили зрители. Целился я старательно. И когда цель повисла на ниточке перекрестия, я произвел пуск и в тот же миг сквозь шум мотора послышался характерный свист. "Ниточка" оборвалась. Дерево, срубленное разрывами, повалилось наземь.

Кузьма Бессекирный был на седьмом небе. Еще бы! Откопать на складе такое сильное оружие, сразу зарекомендовавшее себя в глазах летчиков!

Командир полка тут же отдал распоряжение быстро подготовить все самолеты, оборудованные для стрельбы "эрэсами", потом подозвал меня.

- Молодец, ей-богу, молодец! Не знал, что ты так метко стреляешь.

- Будем надеяться, он и с фашистами так же расправится,- сказал Погребной.- Как, не промахнешься?

Я посмотрел в его добрые, глубоко сидящие под мохнытыми бровями глаза - и от волнения не смог сказать ни слова. Мальчишеская радость бушевала в груди. Так бывало в детстве, когда меня хвалил отец.

Этот день запомнился еще и по другой причине. Такова уж человеческая память. Порой она отказывается отвечать на упрямые вопросы. Молчит. А иногда, по необъяснимому своеволию, выталкивает на поверхность то, что казалось давным-давно забытым. Будто рассеивается туман, редеет пелена.

После обеда, прикрывая переправы, я впервые увидел живых "юнкерсов". Они летели выше нас и чуть в стороне. Дубинин, покачав крыльями, кинулся наперерез. Я включил свои "эрэсы".

Трудно предположить отчего - от нашей агрессивности, то ли от нескольких залпов зениток, а может, у них было другое задание, но "юнкерсы", немного отвернув, взяли курс на восток.

Мы звеном - вдогонку. Моторы ревут на полную мощность, сердце колотится в предвкушении боя. Еще бы - драться в глубине своей территории, не боясь за свои хвосты, к тому же с обыкновенными "юнкерсами". Я так в душе расхрабрился, что готов был всем им хвосты поотрубать винтом!

Гнались мы за ними долго. А когда сели, Леня Крейнин, как всегда, сострил:

- Ты на чем летал?

- На том, на чем и ты: на "чайке".

- "Чайка" ж благородная птица. Зачем ей связываться с паршивенькими стервятниками.

Не успел я сорвать на нем злость за неуместную шутку, как был тут же стиснут сильными руками.

- Командир! Здорово, старина!

- Афанасий Владимирович! - обрадовался я. - Здравствуй, здравствуй! Откуда ты взялся?

- С обеда поджидаю. Прямо со станции и сюда. Нас тут много Германошвили, Гичевский.

- Паша Гичевский?! Он же не вернулся с задания в первый день.

- Жив и здоров Паша, командир. А сейчас его, поди, все еще Кондратюк в объятиях душит. На комсомольском собрании все. Пойдем?

По дороге Богаткин выкладывал до мельчайших подробностей события в Бельцах за время моего отсутствия. Он казался постаревшим. Нос заострился еще больше, слегка выступающий вперед подбородок был небрит, и впалые щеки казались землистыми.

Неожиданно Богаткин остановился и спросил меня:

- Ты о начфине базы слышал?

- Нет, а что? - поинтересовался я.

- И о Борисове, начальнике ГСМ, не знаешь?

Я отрицательно мотнул головой, думая о предстоящей встрече с Пашей Гичевским.

- Начфин был шпионом фашистским.

- Что?..

- Шпионом, говорю, был он и сбежал в первый день. Вместе с ним и Борисов удрал.

- Скажи, Афанасий Владимирович, - встрепенулся я сразу же: - не их ли рук дело?..

- Их, командир, их! - с ненавистью воскликнул Богаткин. - Эти сволочи подсыпали что-то в масло, потому и заклинивались подшипники, шатуны обрывались. Ух, попадись они мне...

Мы подошли к грачевскому "мигу" - здесь проходило собрание. Богаткин заговорщически шепнул:

- Подсядем незаметно, чтобы Паша не увидел, - ух, и будет тебе от него.

- А в чем дело, Афанасий Владимирович?

- Потерпи - узнаешь, - таинственно произнес Богаткин.

Обсуждение первого вопроса подходило к концу.

- Разве это дело? - азартно кричал Ротанов. Вся его поджарая спортивная фигура была в движении. - На "мигах" приказывают идти в разведку на бреющем полете, в то время как хорошо знают, что самолет этот на малой высоте - "утюг"! Я так считаю: разведчик должен выбирать высоту полета и маршрут сам.

Тима Ротанов говорил всегда коротко, но прямо - то, что думал.

- Здесь, товарищи, присутствует старший политрук из дивизии. Я прошу его передать кому следует, - продолжал Ротанов, - прежде чем приказывать, следует думать. Вот, к примеру: послали нас вчера прикрывать двенадцать "Су-2". Ползут они еле-еле на восьмистах метрах, а мы одним звеном над ними болтаемся. Разве это прикрытие? Хорошо, что "худые" не встретились, а то дали бы "прикурить" и нам и им. Так воевать нельзя.

- Прикрывать "Су-2" лучше "чайкам" и "И-шестнадцатым", - вставил Грачев. - На "мигах" тяжело.

- Посылать нужно не по звену, а так, чтобы и бой можно было вести и силенок хватило бомбардировщики прикрыть. Короче: не нарушать боевой устав авиации. Все! - закончил Ротанов.

Иван Зибин попросил слова.

- Часто бывает: сидишь в кабине, ждешь до умопомрачения. Бац: ракета! Вылетаешь - а куда, сам не знаешь. Я хочу сказать, что задачи летчикам надо ставить своевременно и время давать на подготовку к вылету. Нам нужны не только постоянные слетанные звенья, но и группы. Как мы сегодня на штурмовку вылетели? Летчики из разных эскадрилий, разных полков. Кто командир, неизвестно.

Выступавшие были немногословны. Говорили о том, что оружие в воздухе часто отказывает, аэродром зенитками не прикрыт, связь с постами ВНОС{7} плохая; многие вылеты цели своей не достигают, - и конечно же, о бдительности.

- Председатель, дай мне говорить, - выскочил из-под крыла Германошвили. - Я и товарищи завтра вечером будем сделать два зенитный пулемет. Клянусь моей матерью, ух как стрелять будем, сам стрелять будем! и под одобрительный смех юркнул на свое место.

Выступил помощник начальника политотдела дивизии по комсомолу. Коренастый, крепко сбитый, с быстрым и цепким взглядом старший политрук говорил негромко, привычным движением поглаживая лысину.

Как и полагается представителю вышестоящего штаба, Погребной подвел итог выступлениям и заверил, что все критические замечания будут переданы командованию.

Потом обсуждали комсомольские рекомендации для вступления в члены ВКП(б).

Первой обсуждалась рекомендация Тиме Ротанову. Есть возражения? спросил председатель.

- Ротанов - смелый, бесстрашный летчик. Он уже одного "мессера" завалил, достоин быть в партии.

- Единогласно, - подсчитал Дмитриев.

Дружно и быстро проголосовали комсомольцы за Зибина, Кондратюка, Бессекирного.

С заявлением летчика Плаксина вышла заминка. Как раз в последнее время Алексей Плаксин "ослаб" здоровьем и перешел на связной самолет. Но он - еще адъютант командира полка. Мнения разделились - начальство обижать неудобно.

- Надо воевать, товарищ Плаксин, а не прислуживать, - громче всех протестовал Ротанов.

- Но ведь он же не по своей вине... - неуверенно защищал Алексея Петя Грачев,- летает на беззащитном самолете, подвергается, может, не меньшей опасности. Это же не шкура дементьевская, товарищи.

- Нечего антимонии разводить, - выкрикнул Гичевский, - и так ясно! Ставь, председатель, на голосование.

Выражение лица Гичевского в темноте разобрать было трудно. Только белел на голове сплошной бинтовой шлем. Кондратюк обхватил его сильной рукой, прижал точно ребенка к груди.

Подсчитали голоса: большинство против. Алексей понурил голову, ссутулился. Мне стало жаль парня. Может, действительно, нездоров?

Последнее заявление - Валериана Германошвили - подняло у всех настроение. Когда проголосовали, Германошвили снова выскочил из-под самолета и под общий хохот радостно заявил:

- Большое спасибо за доверие. Знай все, мой пулемет станет стрелять прямо в фашиста, никогда летчика не обманет. Сам стрелять будет.

Виталий Дмитриев, председательствующий, с трудом успокоил развеселившееся собрание и дал слово Пете Грачеву.

- Товарищи, мы хотели поговорить сегодня об одном старом деле нашего комсомольца, но старший политрук отсоветовал.

- Непонятно! Поясни! - потребовал Кондратюк.

- Аварию Речкалова помнишь?

Кровь ударила мне в лицо. В ушах загудело. Собрание зашевелилось. В общем шуме послышался звонкий голос:

- Он не виноват, это вражеских рук дело.

Неожиданно что-то большое, сильное навалилось на меня.

- Век тебя не забуду, дружище, - взволнованно засопел Гичевский прямо в ухо.

Я с трудом освободился от, цепких объятий.

- Паша, ты что?

Гичевский смахнул со скуластой щеки слезу, широко улыбнулся и снова схватил меня в охапку.

- Ничего не знаешь?!

- Решительно!

- Черт курносый! Дружище! Ты ж мне жизнь спас!

- Так это был...

- Я, Гришка, я!..

В этот вечер я выпил за ужином свою первую фронтовую стопку. Обжигающее тепло разошлось по всему телу, жаркая испарина выступила на лице.

В столовой - мазаном сарайчике, служившем до недавнего времени хозскладом совхоза, было шумно и душно. Две керосиновые лампы задыхались в клубах табачного дыма; неверный их свет делал лица летчиков темно-багровыми, глаза превращал в черные проемы. Хотелось выйти на свежий воздух, но пробраться из-за длинного дощатого стола к выходу было практически невозможно.

- Пойми ты, - доказывал Петя Грачев Тетерину, - "мессершмиттов" можно бить на "чайках" не хуже, чем на "мигах". Понимаешь?

Тетерин пытался возражать: не тебе, мол, меня учить. Но тут на него набросился Ротанов.

- "Чайки" тебе нехороши, да? Почему ж на "миг" не переходишь? Скажешь, их нет? Врешь! Выходит, на "чайке" над аэродромчиком легче и безопаснее летать? Хитришь, Леня!

Языки развязались. Спор становился все жарче.

- Бросьте, товарищи, - успокаивал Пал Палыч, - вышли бы на воздух, проветрились...

К столу подошел Хархалуп. Его крупное цыганское лицо было темным, хмурым.

Грачев подвинулся. Кто-то протянул наполненный стакан.

- Не большой я любитель спиртного, а сегодня выпью еще, - принимая стакан, глухо сказал Хархалуп. - Плохо мы воюем, ребята... Неоправданно теряем людей, машины. А почему?

- Не нужно нас по мелочам распылять на всякие пустые вылеты, дергать поменьше, - заметил Кондратюк.

- Это верно, но главное ли? А главное, по-моему, - побыстрее отказаться от предвоенных привычек. О Карманове слышали? Мой друг... Смерть его немцам так просто не пройдет. - Хархалуп залпом осушил стакан, крякнул, встал из-за стола. - Запомните, товарищи! У летчика может быть много друзей. Но те, с кем он делит все - уходит в полет, смотрит в лицо смерти, - эти должны занимать в его сердце особое место. Цените друзей, доверяйте им, деритесь за них.

* * *

Наступил пятый день войны. Утро как утро. В полях пересвистывались суслики, в высоком небе заливались безмятежные птахи, свежий ветерок, настоянный на пряных степных запахах, разгонял сонливость, но нас эта красота мало привлекала.

Из скупых газетных сообщений мы плохо представляли, что делается на других фронтах, но знали: фашисты безудержно прут на Ленинград, Минск, Житомир.

Сегодня ночью немцы переправились через Прут у Скулян, захватили плацдарм и накапливают силы. Рядом - Бельцы.

Многих тревожила неизвестность о судьбе родных и близких. Слухи ходили самые противоречивые. Кто-то где-то слышал, будто эшелон с семьями разбомбили, другие уверяли обратное - никого из города не вывозили. Начальство разводило руками, не в состоянии сообщить что-либо определенное.

Летчики были неразговорчивы. Невеселые раздумья порождали внутреннюю скованность. Длилось такое обычно до получения задания на боевой вылет, а иногда и до самого вылета, после чего лица оживали, мысли сосредоточивались на новых заботах.

Всем было ясно: противник приложит все усилия, чтоб удержать и по возможности расширить захваченное. И наземникам и авиаторам предстоял горячий денек.

Командирский "пикап" скрипнул тормозами и остановился напротив капонира, замаскированного стеблями кукурузы. Около "мига" с голубым носом скучились в ожидании летчики. Из кузова выпрыгнул Хархалуп.

- Семен Иванович, на минутку. - Командир полка приоткрыл дверцу кабины. - Задание ясно?

- Да, товарищ командир. Все будет сделано, как вы сказали.

- С вылетом не задерживайся, - майор взглянул на часы, потом на стоявших поодаль летчиков. - Время еще есть. Обговори со своими сегодняшнюю задачу. Пусть сами сообразят, как лучше. Воздушные бои всегда разнообразны. Особенно советую: обрати внимание на осмотрительность и тактические приемы врага.

- Есть!

Хархалуп откозырял и направился к своей группе. Тима Ротанов, добровольный помощник Хархалупа, встретил его по всем правилам устава.

- Почему только семь исправных самолетов? - удивился Семен Иванович, выслушав Ротанова, - чей не в порядке?

- Исправлены все восемь, товарищ командир,- раздался голос старшего техника.

Городецкий вылез из кабины и по-гусиному, вразвалку, подошел к Хархалупу.

- Просто тридцать третью воздухом недозаправили. Хархалуп остался верен двум тройкам - этот номер был у его самолета и до войны.

Семен Иванович помолчал. Легкая улыбка обнажила крепкие зубы, слегка разгладила угрюмое лицо.

- Ну, что приуныли? Не завтракали еще?

- Завтрак успеется, - отозвался Грачев.- Скажите, как там дела?

"Там" - это на фронте. Летчики ждали утешительного ответа. Что сказать этим людям, которые так напряженно ловят каждый его взгляд? Они воюют, не жалея себя, теряют товарищей. Из пятнадцати летчиков в группе осталось теперь только восемь, и еще неизвестно, кому из этих восьми доведется увидеть завтрашнее утро.

До последней минуты все верили: война будет на вражеской территории, малой кровью. А пока получается наоборот. Хорошо известно, что враг несет огромные потери, но он еще яростнее рвется в глубь страны.

Хархалуп твердо знал, что существует некая психологическая грань, перейдя которую иные люди могут потерять веру в свои силы. Конечно, не все и не сразу. Но достаточно одной капельке набухнуть и скатиться в противоположном направлении, как по ее следу потечет другая. Этого не следует допускать. И это самое трудное. Война есть война. Словесной шелухой, хвалебными гимнами тут не прикроешься. Что им сказать? Чтобы защищали Родину? Это они и сами знают. Чтобы не боялись смерти? Они ее боялись, так же как и он. Нет, нужно другое. Он, как командир, обязан не допустить, чтобы отдельные капельки неуверенности, превратились в ручей и захлестнули летчиков, породили ощущение беспомощности перед врагом.

Хархалуп подозвал Городецкого:

- Николай Павлович! Сколько, говоришь, исправных самолетов?

- Товарищ командир, я же докладывал: исправны все восемь, но...

- Так это же сила, друзья! А ну-ка, садитесь поближе.

И первым опустился на моторный чехол.

- ...Но после первого вылета, - продолжал Городецкий, - все будут неисправными. Нет воздуха. Привезли по одному баллону на звено.

- Присаживайся, душа промасленная, будет воздух. На лицах появились улыбки. Хархалуп смотрел спокойно, уверенно. Взъерошил волосы.

- Мой дед рассказывал- его прадед чистейший был хохол, из-под Полтавы; так он на ворованных лошадях за шведами до самой Румынии гнался. Хотел у шведского короля скакуна прихватить. Да так и осел на всю жизнь в Приднестровье. А вот отец деда - тот уже прожженный цыган - за Наполеоном скакал чуть ли не до Берлина.

- На чьих же лошадях? - рассмеялся кто-то.

- Конечно, не на собственных!- Хархалуп состроил такую гримасу, что все прыснули.

Неподалеку заработал на полную мощность мотор. Кто-то с дотошной пунктуальностью проверял его работу на всех режимах. Когда гул несколько стих, Хархалуп спокойно продолжал:

- Немцы захватили небольшой плацдарм на нашем берегу. Конечно, пехота турнет их обратно. Мы же на своих истребителях должны ей помочь. Как, Яша, поможем? - обратился он к маленькому смуглому летчику.

Вопрос застиг Яшу Мемедова врасплох: слегка растерявшись, он огляделся вокруг - товарищи ждали, что он скажет, и решительно произнес:

- Я, мы все, обязательно поможем наземникам. - Мемедов смущенно улыбнулся. - Гнаться ведь будем за фашистами не на ворованных кобылах, а на своих кровных самолетах.

- Правильно, Яша!

- Молодец!

Угрюмые лица разгладились, оживились.

Хархалуп понял: теперь можно о деле.

- Вылетаем через час после взлета первой эскадрильи. Садимся в Бельцах. Оттуда будем прикрывать войска. Нагрузка большая: до семи вылетов с боями. Как, выдержите?

- Нам не привыкать... - ответил за всех Грачев. - Но как фашисты...

- Бить их будем, чтоб чертям тошно стало! А пока давайте подзаправимся. Вот и завтрак.

Прибыла подвода с завтраком. Две девушки-официантки разостлали под кустами скатерти, и летчики расположились прямо на пахучей траве.

Завтрак был неспокойным. Многие старались скрыть свое волнение за шутками и нарочито громким смехом.

Крупное лоснящееся лицо нашего доктора Козявкина приветливо улыбалось каждому, кто подходил перекусить. Он заботливо осведомлялся о самочувствии и тут же выдавал маленькие шарики "Кола".

- Как спалось, товарищ Тетерин? Все знали, что Леня любит поспать.

- Спасибо. Хорошо, Митрофан Иванович, - ответил тот. Тон был обычный, фамильярно-снисходительный, но заспанное лицо выражало живой интерес, пока доктор отсыпал из коробочки порцию "Колы". Продолжая держать подставленную ладонь, Тетерин как бы между прочим заметил:

- Жаль только, ночка коротка.

- Да что ты! - шутливо удивился военврач и зажал ему ладонь с шариками: - По твоим глазам этого не вижу, а лишние шарики тебе во вред: спать не будешь.- И тут же занялся щуплым быстроглазым летчиком: - Как спалось, товарищ Шульга?

Васянька старательно прятал в сторону припухшие глаза. Худое, нервное лицо его посерело. Стараясь не дышать на врача, он что-то невнятно пробормотал.

- Ты что это, словно красная девица, глазки отворачиваешь? допытывался Козявкин, отсыпая кучку коричневых драже.

- Да он от твоей лысины отворачивается, слепит она его не хуже солнышка, - вступился Хархалуп.

- А, Семен Иванович! Здрасьте. Как спалось, уважаемый коллега? "Коллега" было любимым обращением доктора. - О, да я вижу, и на тебя моя лысина действует.

- Не твоя лысина, а мошкара проклятая" - ответил тот, принимая из конопатых рук доктора свою порцию.

- Оно и видно, глазищи-то покраснели, - подковырнул доктор и назидательно посоветовал: - крепкого чайку хлебни. Утречком хорошо помогает.

- Эх, Митрофан Иванович, не забывай, глазищи мои цыганские, лукавые. Ты бы лучше в душу заглянул. Горит она, в бой рвется.

- Вот это человек! - негромко сказал Иван Зибин. Зибин высказал вслух то, о чем я подумал. Могло ли быть что-нибудь лучше, чем находиться в одном строю с Хархалупом, Грачевым, Викторовым!.. Быть на главном направлении. Учиться побеждать.

Я слушал разговор друзей, и было мне радостно и грустно. Грустно потому, что воевал не с этими людьми, на счету у которых появились уже лично сбитые самолеты.

Да только ли у них! Далеко за пределами полка разнеслась молва о бесстрашных летчиках Ивачеве и Селиверстове. На глазах у пехотинцев они вдвоем разогнали большую группу фашистских бомбардировщиков. Все с уважением говорили о мужественном Атрашкевиче, об энергичном, смелом Шелякине, о бесшабашной и неразлучной паре - Фигичеве и Дьяченко, о многих других наших ребятах.

За все это время мне ни разу еще не приходилось попадать в тяжелые переделки, о которых то и дело рассказывали летчики, чтобы взрывались цистерны, горели машины, переворачивались танки.

Правда, Шульга уверял, будто на днях от моих бомб одна зенитка скособочилась. Но сам он в тот вылет куда удачнее отцепил свои бомбочки. Точно в переправу! Все были уверены, что он решил ее протаранить, и, когда "чайка" взмыла от воды свечой, каждый вздохнул с облегчением.

Кто мог подумать, что он способен на это!

Тщедушный москвич с грустными карими глазами, Шульга незадолго до войны бросил было летать. Несколько дней вражеского нашествия неузнаваемо преобразили его.

На противоположной стороне аэродрома заработал мотор, за ним второй. Вскоре все вокруг огласилось густым ревом.

- Хлопцы, кончайте завтракать,- заторопил своих Ротанов, - первая эскадрилья взлетает, пора к вылету готовиться.

Над нами, почти цепляясь колесами за кусты, пронеслось звено майора Иванова. Мы хорошо видели его крупную голову, долговязого Дьяченко и острый профиль Валентина Фигичева. Следом за ними взлетел капитан Атрашкевич, его сопровождали младшие лейтенанты Семенов и Миронов. Замыкало звено Панкратова. Не делая привычного круга над аэродромом, самолеты сразу легли на курс и растаяли в плотной синеве утра.

- Пошли, - позвал меня Зибин, - нам минут через тридцать в первую готовность.

Не прошли мы и половины пути, как над аэродромом появился одинокий "миг". Мотор его работал с большими перебоями. Истребитель с ходу сел и зарулил на стоянку. Навстречу нам, что-то крича, бежал Коцюбинский. Наконец удалось разобрать: "Командир полка вернулся с задания".

- А ты куда бежишь, как угорелый?

Он махнул рукой в сторону командного пункта и, не отвечая, помчался дальше. Иван проводил его презрительным взглядом.

- До войны неплохим летчиком считался. Активист. Красиво на собраниях агитировал... А война началась - в эскадрильного писаря превратился. Смотреть на таких не хочется.

- Кому-то и писарем надо быть, не из каждого хороший солдат получается, - заметил я. - Не станешь же ты отрицать, что перед вылетом боишься? Но ты подавляешь в себе эдакий подленький голосок: вдруг собьют? И со мной то же бывает, и со всеми. И все-таки в. бою думаешь уже о том, как врага уничтожить. А Коцюбинского на это не хватило.

- Знаешь, - Зибин внезапно остановился, - с плохой меркой подходили к летчику до войны. Оступился человек - и сразу хорошего в нем будто уже и нет.

Иван сердито сплюнул и огляделся вокруг. Я не отвечал. Мне не хотелось прерывать ход его мыслей. Я подумал, что за немногие дни войны, словно свежим ветром, с людей смахнуло предвоенную замкнутость.

Отдаленный гул мотора вновь остановил нас. Звук приближался. Из-за холмов выскочил истребитель. Летел он низко и как-то неуклюже разворачивался из стороны в сторону.

- Смотри, смотри! - закричал Иван. - Садится без шасси!

Самолет не долетел до аэродрома и плюхнулся за кукурузным полем. В небо поднялся столб черного дыма.

Когда мы подбежали к месту посадки, летчика уже вытащили из кабины и осторожно усаживали на продырявленное снарядами крыло. То, что мы приняли вначале за дым пожара, оказалось бурой пылью. Ветер медленно относил ее в сторону. В окровавленном летчике я с трудом узнал Женьку Семенова из первой эскадрильи.

Кровь товарища... Я впервые видел ее так близко. На гимнастерке, на лице, в светлых волосах... На щеке рваная рана.

Говорил он с трудом и то и дело выплевывал сгустки крови. Пока врач обрабатывал рану, из обрывочных фраз мы узнали, что эскадрилья Атрашкевича вела тяжелый бой с бомбардировщиками и "мессершмиттами". На звено Атрашкевича свалилась четверка "худых", потом еще пара. Семенова подбили, но из боя он не ушел. Наконец ему удалось зажечь одного "худого", и тут его ранили.

Женю осторожно усадили в санитарную машину. Глаза его лихорадочно блестели.

- Товарищ майор, дайте мне самолет, - горячо шептал он. - Завтра же полечу в бой. Отплачу им... Бить гадов можно, только выше летать надо... У него уже начинался бред. - На земле наши бьют их - дым столбом.

Иванов склонился над ним:

- Будет тебе боевой самолет, дорогой мой, обязательно будет, а пока езжай, подлечись.

Распорядившись убрать израненный истребитель, майор подозвал Хархалупа:

- Семен Иванович! Готовься! Будем помогать Атрашкевичу. Полечу с вами.

Люди заторопились к машинам. Мы тоже заняли первую готовность на своих "чайках". Справа от меня стойл самолет Дубинина, поодаль, за копной сена, виднелась желтохвостая "чайка" Зибина - до войны она принадлежала четвертой эскадрилье.

Подбежал Потехин, укладчик парашютов. Вчера он приехал из Бельц с рукой на перевязи. Потехин подтянулся в мою кабину, и прыщеватое лицо его сморщилось от боли.

- Запуск моторов по двум белым ракетам, - сообщил он, внимательно осмотрел парашют и, оберегая забинтованную руку, осторожно спустился на землю.

Как меняются люди! Совсем недавно этот человек боялся выстрела, а сейчас, стоя на посту, раненый, под бомбежкой, не струхнул, не кинулся прочь - стал тушить горящую "чайку". "Все же на войне люди становятся проще, чище, умнее! - думал я. - Может, они остались, в сущности, такими же, но все доброе в них, человеческое, становится виднее".

Солнце пригревало затылок. Нудная неподвижность в кабине становилась мучительной. Чего бы не дал я сейчас, чтобы размять поясницу, с наслаждением вытянуть ноги! Но привязные ремни позволяли лишь поерзать на сиденье парашюта.

Уже давно скрылась на западе группа Хархалупа, несколько раз успели взлететь в небо и приземлиться летчики Барышникова, а мы всё сидели, ждали сигнала к вылету.

Ждать вообще неприятно. А томиться неизвестностью перед боем - еще хуже. Где-то идет смертельная схватка, кто-то, сраженный, бросает последний взгляд на землю. Может, и тебе грозит такая же участь. Ну что ж - только б не ждать!

Подошел Бессекирный. Заглянул под крылья на реактивные снаряды, погладил их темные головки, словно напутствовал: "будьте умниками, попадайте точно в цель". Ему не терпелось поскорее испытать "эрэсы" на врагах. Бессекирный уже здорово надоел мне своими наставлениями, но его повышенное внимание к моему самолету было приятно, оно напоминало, что моя миссия более значительна, нежели остальных летчиков, у которых под крыльями висят обыкновенные бомбы.

Ваня Путькалюк передвинул ветки ивняка, и над моей головой образовалась плотная тень. Свежий ветерок играл в ветвях; слабый шорох пожелтевших листьев убаюкивал. Уставшие глаза сами собой начали закрываться...

- За-пу-уск! - донеслось откуда-то с края стоянки.

- Запуск! - взвился Бессекирный и вместе с Путькалюком принялся оттаскивать маскировочные ветки.

Взревели моторы. Двенадцать "чаек", сомкнув строй, взяли курс на запад.

* * *

Высота тысяча метров. Над нами плывут редкие кучевые облака - признак хорошей погоды. Четкий строй машин, ровный успокоительный гул моторов, близость товарищей - все это поднимает настроение, вселяет уверенность.

Бельцы. Южная окраина. Улицы пустынны. Редкие прохожие с опаской поглядывают вверх. По легкому волнению самолетного строя чувствуется: летчики высматривают родные места. Вот и моя улица. Я хорошо различаю прямую линию пестрых нарядных домиков, что тянутся от центра на окраину мимо епископства с огромнейшим садом и скрываются за возвышенностью в сторону Унген. А там, в двух-трех десятках километров - враг. Жаль, не видно моего дома - он остался далеко в стороне. Еще один, последний взгляд на город, в котором прожито больше года, и в сторону, где должен быть дом, что помнит дни беспечной молодости.

Впереди жестокий и сильный враг; как бы отвечая моим мыслям, Дубинин напоминает об этом покачиванием крыльев.

Через несколько минут внизу другая дорога. Остовы обгоревших машин, глубокие следы воронок, исторгающие черный дым коробки танков. Чьи они? Определить трудно; опознавательные знаки обгорели, а мне еще ни разу не приходилось видеть с воздуха ни свои, ни чужие танки.

Справа блеснула река. Прут. Там фашисты. Нервное напряжение увеличивается. Эти кучевые облака сейчас особенно опасны. Сверху, как из-за ширмы, будут отлично видны наши серебристые "чайки".

Нас неожиданно окружили темно-оранжевые клубочки зенитных разрывов. Дубинин резко сманеврировал влево и вниз. Крыло к крылу с Дубининым держался Зибин. Я приотстал: так легче держаться и можно вести наблюдение. На земле бегали редкие фигурки, мелькали свежие окопчики, несколько брошенных повозок. Не стрелять же по ним реактивными снарядами!

Опушка ощетинилась зенитными "орликонами", и трассы снарядов потянулись к нашим хвостам. Туда сразу же бросилось звено Крейнина. Это было предусмотрено на земле. И тут на нас скрестились тысячи трассирующих огоньков.

Мы всегда удивлялись зенитной защите немцев. Ни одна штурмовка не обходилась еще без пробоин в чьем-нибудь самолете. Даже в походных колоннах, на марше фашисты обстреливали нас из зениток. Но в такой плотный огонь я попал впервые. Казалось, все трассы нацелены в меня. Тело невольно сжалось в ненадежном укрытии между звездообразным мотором и бронеспинкой. Несколько вспышек мелькнуло в плоскости вращения винта.

Дубинин нацелил свою "чайку" на ближайший лес - немцы вели оттуда особенно плотный огонь. Иван не отставал от него. Их пулеметы ударили одновременно.

"А ведь и у меня их четыре", - вспомнил я. Но открывать огонь было уже поздно. Мы выскочили на лес, и он зеленой стеной укрыл нас от зенитного огня. Сквозь макушки деревьев я увидел целое скопище грузовых машин и танков с огромными, во весь бок, крестами. Они незаметно приткнулись между деревьями вдоль опушки леса, по краям проселочной дороги. Их сосредоточили здесь, должно быть, для удара по Бельцам.

Командир эскадрильи с боевого разворота устремился в атаку, Зибин за ним. Я пошел за Иваном, но опять немного отстал, чтобы точнее прицелиться.

Вот это цель! Как раз для "эрэсов"! Я поймал в перекрестье наиболее открытый объект - танк. В поле зрения попали только что сброшенные Дубининым и Зибиным бомбы. Они отделялись плавно, нехотя, точно не желали расставаться со своими самолетами.

И опять взгляд на землю. Черный крест на вражеском танке быстро увеличивался. Расплывчатые очертания белой окантовки становились четче. Пора! Из-под крыльев сорвались две хвостатые кометы и тут же взорвались в стальном корпусе. Вслед за Дубининым я вышел из пикирования и не смог удержаться - взглянул вниз. По всему лесу грохотали разрывы бомб, и над всем этим гигантским смерчем вытянулся вверх огромный черный столб дыма прямое попадание моих снарядов.

"Одна атака - один танк горит. А у меня под крыльями еще шесть штук, радостно подсчитывал я, - это еще три атаки. Не бывать ему, гаду, в моем городе..."

Что-то резкое ударило в крыло. Самолет бросило на бок.

"Засмотрелся на землю и столкнулся с ведущим?" Я огляделся по сторонам: никого. Вторая очередь "мессершмитта" прошила верхнее крыло и напомнила, что я не на полигоне, где можно разглядывать точные попадания. Перед самым носом пронесся "худой". Моя "чайка" вздрогнула, отпрянула в сторону. Я закрутил ее в глубокий вираж. Где же наши? Осмотревшись, я обнаружил их далеко в стороне, на темном фоне плывшего над лесом дыма. Над серебристыми "чайками" проносились сверху знакомые силуэты. "Худые"! Сколько же их! Пара, две... четыре! Скорее к товарищам, в свалку вертящихся машин. В куче, среди своих, безопаснее. Но тут меня атаковали сразу два немца.

Выскальзываю из-под атаки, пытаюсь прорваться к своим. Не удается. Атака следует за атакой. Пулеметные очереди проносятся совсем рядом. Для меня это не новинка - подобное я уже испытывал.

Нам часто говорили: "Одиночка" - находка для "мессера". Неужели одному - смерть? И почему я их не атакую? Ах, да! Я же роковая "одиночка"! Не выйдет! Главное - взять себя в руки. Увернуться от атаки и попробовать напасть самому, в таком положении это лучшая самооборона.

Фашисты, чувствуется, уверены в победе, атакуют все нахальнее. Я внимательно присматриваюсь к нападающим, пытаюсь разгадать их намерения. Кажется, одного из "мессеров" я знаю. Неужто мой старый знакомый, "хлюпик"? Такая же маленькая голова едва возвышается над кабиной.

В стороне по-прежнему каруселят "чайки" и "мессеры". Наши успели оттянуться к своим войскам. Прорваться, во что бы то ни стало прорваться к ним. Но как?

Теперь я в выгодном положении, все чаще огрызаются мои пулеметы. Две очереди почти достигли цели. Второй немец резко отвалил в сторону и стал держаться на почтительном расстоянии.

А почему бы не пугнуть их реактивными снарядами? Но как стрелять, и можно ли вообще использовать "эрэсы" для воздушных целей? Тут я вспомнил, что взрыватели установлены на шестьсот метров, и обрадовался несказанно: примерно на таком расстоянии фашисты чувствуют себя в безопасности и не обращают на наш огонь внимания. "Стрелять надо строго в хвост, - решил я. Так вернее".

Немцы тем временем продолжали нападать. Я отбил еще одну атаку. Бессильный зайти ко мне в хвост на вираже, фашист проскочил под "чайкой", и я увидел, как он злобно грозит мне кулаком. Теперь я не сомневался: конечно же, те самые "хлюпик" и "желтоносик", в бой с которыми я так необдуманно ввязался во время своего первого вылета.

"Если вы, господа фрицы, не сбили меня в первой схватке, то сегодня у меня за плечами несколько воздушных боев. С вашими повадками я уже знаком". По голубой цифре "тринадцать" на хвосте самолета они, видно, тоже поняли, с кем имеют дело. Накал боя возрос. Немцы начинали нервничать. А я почувствовал себя увереннее. Как и в тот памятный первый день войны, что-то похожее на азарт закипало внутри.

Пока длинной очередью я отпугивал второго "мессершмитта", "хлюпик" круто спикировал. Разворотом под него я легко увернулся от атаки и проследил, как он на предельной скорости проскочил в сторону и взмыл пологой горкой вверх. Я оказался в выгодном положении. Вывел "чайку" из разворота и тут же очутился у "мессершмитта" в хвосте.

Но что это? Чувствуя, что мне не угнаться за ним, он дразнит меня, помахивает крыльями. Пытается заманить под атаку своего напарника? Нет, "желтоносик" еще далеко. Дразни, дразни... Блеск покачиваемых крыльев помогает мне лучше прицелиться. Вот "мессер" на перекрестье сетки. Нажимаю кнопку пуска и почти ощущаю, как электрический импульс врывается искровым разрядом в ракету. Под крыльями раздается свистящий шелест. Два огненных метеора соскакивают с салазок и молниеносно настигают врага.

Трудно передать словами состояние при виде первого сбитого самолета. Об этом летчик начинает мечтать с того момента, как впервые садится в кабину истребителя. И не каждому выпадает дождаться мгновенья, когда вражеский самолет, точно детская игрушка, беспорядочно кувыркаясь, помчится вниз, а за ним, до самой земли, потянется черный шлейф дыма.

Неожиданно из-за облаков, блеснув на солнце, один за другим начали выскакивать вражеские истребители.

Сразу мне показалось, что "мессершмиттов" очень много и все они немедленно бросятся на меня. Чувство страха - не из приятных. К нему трудно привыкнуть: инстинкт самосохранения естественен. Со временем он притупляется, но тогда я еще не умел "загонять" его вглубь, и прежде чем сработал рассудок, все заглушило сознание опасности. Я бросил свою "чайку" вниз, туда, где дрались мои товарищи, с единственной целью: спастись за их спинами.

"Чайки" - "веселые ребята", как их с легкой руки Лени Крейнина окрестили летчики, все еще отбрыкивались от "мессеров". Я камнем влетел в клубок ревущих машин и увязался за хвостом сорок четвертого.

В гуще боя все, что ни делается, пронизано одним чувством - взаимной выручкой. Я стрелял вдогонку "мессерам", кто-то отбивал их из-под моего хвоста.

В воздухе по-прежнему сверкали огонь и металл. Роем слепней носились тупоносые "чайки". Плавные ястребиные круги описывали размалеванные вражеские истребители.

Вдруг что-то резко изменилось в поведении фашистов. Они бросили "чаек" и пустились наутек. Я выпустил по одному из них последние снаряды и подстроился к ведущему.

Вскоре все объяснилось: на вражеских истребителей посыпались наши "миги", и над нами разгорелась новая, еще более жестокая схватка. Схватка, о которой потом долго говорили в полку.

Мы благополучно приземлились на своем аэродроме. Навстречу мне бежал Бессекирный, Путькалюк делал руками знаки, указывая место стоянки. Было видно, с каким нетерпением ждали возвращения наши технари, наши бесценные боевые друзья. Они напряженно всматривались в каждый садящийся истребитель и, опознав "своего", с радостным криком: "мой сел!" - мчались навстречу.

Я заруливал на стоянку все еще под впечатлением боя и не замечал, как бедняга Бессекирный, держась за плоскость, повисал иногда в воздухе от большой скорости.

Мотор выключен. По всему телу разлилось блаженство. Воля, главная сила в бою, сразу обмякла. Жужжали еще не успокоившиеся приборы, потрескивали раскаленные цилиндры, шипел в трубках воздух. Я с жадностью воспринимал свое возвращение в мир безопасности, безмятежно наслаждался тишиной и степным простором.

На кабину навалился Бессекирный.

- Жив? Не ранен?

Я отрицательно мотнул головой.

- Сегодня, Кузьма, у меня было настоящее боевое крещение. Спасибо тебе за снаряды.

- Сбил фашиста?!

Я промолчал. Тщательно, с излишней педантичностью, осмотрел кабину, выключил тумблеры, не торопясь, стянул перчатки и сунул их вместе со шлемом за прицел.

- Что молчишь? Оглох?

Так же не торопясь, я выпрыгнул из кабины, прибрал пятерней мокрые волосы и в ответ на нетерпеливые возбужденные взгляды только теперь утвердительно кивнул головой.

- Путькалюк, ты видишь - он оглох! - вне себя закричал Бессекирный Ну, говори же! Сбил? Почему молчишь?

- Зажег, а не оглох, - пояснил я, не находя подходящих слов.

- Кого, что зажег?- не вытерпел спокойный техник.

- От твоих снарядов, Кузьма, нашли себе могилу фашистский танк и один "хлюпик".

Ответ мой привел их в еще большее недоумение. Теперь взгляды как бы вопрошали: "В своем ли он уме?"

Тогда я рассказал, как штурмовал танки и кто такой "хлюпик".

Весть о моей первой победе над "мессершмиттом" облетела эскадрилью. Еще не иссякли восторги Бессекирного и Путькалюка, как Богаткин, Германошвили, Паша Гичевский и кто-то еще примчались поздравить с победой. Меня тормошили, требовали вновь и вновь пересказывать подробности боя.

- Погоди, Грицко, - перебил вдруг Крейнин, - не заврался ли немного с радости?

- Да ты же сам видел, как падал "мессер"... - неуверенно пробормотал я. - Вон и Иван Зибин подтвердит.

- Видеть-то видел, а вот почему ты думаешь, что это именно "хлюпик"?

Я недоуменно взглянул на Крейнина, потом на Германошвили - тот уже латал пробоины верхней плоскости и в напряженной тишине ждал, что я отвечу.

- Я его рассмотрел в бою так же хорошо, как сейчас вижу, что Вазо успел вылить себе на брюки уже половину краски.

Германошвили чертыхнулся, а Крейнин даже языком прищелкнул:

- Мастак ты на выдумки, однако! - и, смеясь, повернулся к Зибину.- Он рассмотрел его! Да ведь до "мессера" было черт знает сколько!

- И загорелся он от второй, а не от первой пары "эрэсов", - подсказал Иван, - а первая взорвалась в стороне.

Я хотел было возразить Зибину, что первые два снаряда были выпущены по танку, но тут же сообразил: они ведут разговор о другом, кем-то сбитом самолете, и, вероятно, принимают его за мой. И я вновь в подробностях обрисовал воздушный бой с двумя "мессершмиттами" до того, как присоединился к их группе.

Германошвили, весь в серебристой краске, не выдержал и закричал сверху:

- Вазо лучше всех смотрел. Мой командир сбил два "хлюпик". Одын - мы видэл, а другой - командир сам смотрэл.

Его предположение заставило всех взглянуть на бой по-другому. Но восстановить полную картину схватки не удалось; раздалась боевая команда, все разбежались по машинам, и вскоре по сигналу зеленой ракеты эскадрилья вновь обрушилась на танки.

Как мы и предполагали, в тот день фашисты под прикрытием авиации несколько раз переходили в наступление и даже слегка расширили захваченный плацдарм. Но наш артиллерийский огонь, воздушные атаки и контратаки стрелкового корпуса приостановили их.

Солнце было уже в зените, и волны раскаленного воздуха, что поднимались с земли, вместе с дымкой на горизонте создавали впечатление пожара, медленно ползущего к аэродрому, когда мы после очередной, четвертой по счету, штурмовки внезапно почувствовали страшную усталость.

Привезли обед. Жара и боевое напряжение перебили аппетит. Девушки подвозили еду прямо к самолетам, но летчики к ней почти не притрагивались и предпочитали холодный компот. Загорелые лица заметно осунулись, глаза покраснели.

Техники сами выбились из сил, но, как могли, старались облегчить нам жизнь. Путькалюк смастерил легкий тент и всякий раз до вылета устанавливал его над моей кабиной навстречу палящим лучам. Потом вкопал в землю бидон из-под молока - теперь у меня под рукой всегда была свежая прохладная вода.

- К завтрашнему дню выроем маленькую землянку,- пообещал техник, сеном застелем. Будешь отдыхать, как в царских хоромах.

- Спасибо тебе, Ваня. Сам-то немного отдохни, а то нос да уши остались.

Неожиданно к самолету подъехал замначштаба полка майор Тухватуллин и развернул передо мной карту.

- Видишь,- он указал на синий карандашный крестик в районе Могилева-Подольска, - здесь утром сел подбитый "Ю-88". Колхозники пытались захватить экипаж, но он отстреливается из пулеметов и никого не подпускает. Самолет нужно уничтожить. Майор Матвеев приказал сделать это "эрэсами". Вылетишь немедленно.

Пока я устраивался в кабине, Тухватуллин сооощил потрясающую новость: у Хархалупа после воздушного боя на крыле оказались человеческие мозги.

Случай этот, беспримерный в авиации, в первую минуту меня ошеломил. Казалось, такой поступок просто невозможен, да и отважиться на это - значит самому рисковать жизнью. Зачем же рубить плоскостью?

- Может, путаете? - нерешительно спросил я.

- Нет-нет, так и было, - заверил майор, складывая карту.

* * *

"Юнкерс" стоял посреди поля. Вокруг него на почтительном расстоянии виднелись человеческие фигурки. При моем появлении фигурки замахали руками и кольцом двинулись к самолету. Может, я волновался, может, не учел поправку на ветер, но первая пара снарядов легла далеко позади "юнкерса". Экипаж моментально выскочил из самолета и залег в поле. Со второй атаки снаряды разорвались в плоскости; бомбардировщик завалился набок и загорелся. Я проследил, как кольцо окружения быстро сомкнулось вокруг фашистов, на прощание покачал колхозникам крыльями и лег на обратный курс.

Стоянка "чаек" была пуста, да и ряды "мигов" поредели.

- Все вылетели сопровождать бомбардировщики, - сообщил мне Путькалюк. - О Хархалупе слышал?

Я решил, что есть новые сведения, и отрицательно покачал головой.

- И о Грачеве ничего не знаешь?- удивился Иван.- Хархалуп таранил фашиста на парашюте! А Грачев против четверых "худых" дрался и "завалил" одного.

- Вот это герои!- восторженно подхватил Бессекирный, даже не поинтересовавшись результатами своих "любимчиков" - "эрэсов".

Вести об этом бое наших летчиков быстро распространялись, дополнялись "деталями", хотя толком подробностей боя никто не знал.

Я отправился на КП эскадрильи. Надо было доложить, что задание выполнено, и заодно узнать результаты боя.

Было душно. Издалека докатывались глухие удары, от которых вздрагивала земля. Мне представился огненный клубок самолетов, а в реве и грохоте боя окаменевшее лицо Хархалупа, перекошенный ужасом взгляд фашиста и страшный удар крылом. По спине побежали мурашки. Потом я попытался вообразить Петю Грачева: вокруг в смертельной схватке носятся хищные "мессеры", а он, распаленный азартом боя, почти кричит:

Орленок, орленок, блесни опереньем,

Собою затми белый свет...

И вдруг эта мелодия явственно отозвалась в сознании. Она теперь сливалась с запахом знойных полей, ее тревожно выстукивало сердце:

...Не хочется думать о смерти, поверь мне,

В шестнадцать мальчишеских лет...

Затрепетали налитые колосья. Со стороны Днестра вновь гулко застонала земля. Там в эти минуты рвутся фашистские снаряды, враги кромсают молдавские сады и виноградники, поджигают крестьянские хаты, уничтожают все, что с детства вошло в нашу плоть и кровь одним словом - Родина.

Я тревожно глянул на небо и ускорил шаги.

Командный пункт эскадрильи оборудован нехитро: копешка сена, неглубокая щель и телефон, дозвониться по которому в штаб полка- задача нелегкая: на одном-единственном проводе аэродрома "висят" все эскадрильи и наблюдательные пункты. Адъютант Медведев сообщил: штаб уже осведомлен об уничтожении "юнкерса". Известно также, что колхозники захватили фашистских летчиков и сдали их в штаб дивизии. Затем загадочно дал понять: к нам в эскадрилью выехал один товарищ и мы должны радоваться его приезду.

"Какое-нибудь начальство из дивизии, - недовольно подумал я, увидев пылящую вдали машину, - кто бы это к нам пожаловал?"

Возле копны машина притормозила, и из кабины - я остолбенел - в новеньком комбинезоне выпрыгнул и важно подошел ко мне...

- За сбитого "мессера", за взорванный "юнкерс", за испытание "эрэсов"...

Я не верил своим глазам: торжественно и серьезно, без искринки смеха, меня поздравлял... Яковлев. Наконец он не выдержал и захохотал:

- Чего глазищами-то моргаешь? Здорово!

- Колька?! Чертушка! Ты же... Жив?

- Ну, вот и встретились, - сказал он просто, будто только вчера мы разошлись после веселого ужина.

Ну и встреча была! Прибежал Гичевский, сразу тоже не поверил, а потом бросился обнимать Кольку. Набежали техники, оружейники и все тискали, качали его - живого, но уже вычеркнутого было из списков довольствия. Удивлению, расспросам, радости не было конца.

Взвилась сигнальная ракета. Мы вылетели на очередную, кажется, шестую в этот день, штурмовку - подсобить пехотинцам.

Кромсали врага здорово. С оглушительным треском взлетали в воздух автомашины, лопались подожженные танки, переворачивались орудия. Воды Прута бурлили, принимая взорванные переправы, трупы гитлеровцев.

Напряженным был этот день - день возвращения Яковлева. Ноги подкашивались, каждый мускул гудел от усталости, но успехи наземников радовали нас, прибавляли сил. И когда нам передали, что войска просят подавить вражеские батареи за Прутом, мы слетали еще разок.

Садились уже в темноте. На стоянке ждал Яковлев.

- Семь боевых вылетов! - взволнованно повторял он. - Даже в кресле пассажирского самолета сидеть семь часов подряд - пытка, а на истребителе, в бою, под огнем!..

- Только бы не отступать, Колька. - Шульга в изнеможении присел на ящик. - Ради этого хочется летать еще и еще.

Я попросил Яковлева рассказать, что произошло с ним после того, как его сбили.

- Плен и побег, - засмеялся он в ответ и начал торопить: - Бежим, ребята, к Хархалупу, он сел только что. Узнаем подробности боя.

"Плен... Самое страшное, что может случиться с солдатом на войне,думал я, устало шагая за Яковлевым.- Может ли быть что-нибудь мучительнее бессилия перед врагом, тревожнее полной неизвестности: что произойдет через час? Завтра? И наступит ли это завтра? Каким ожесточенным ни бывает бой там ты свободен, ты хозяин своей судьбы, все зависит от тебя. Но в плену..."

Неподалеку от командирской "эмки" скучились летчики. Хархалуп и Иванов - оба рослые, плечистые, под стать друг другу - на голову возвышались надо всеми.

Когда мы подошли, командир полка уже подвел итоги дня:

- Наступление фашистов по всему фронту сорвано. Враг снова отброшен за Прут. Наши летчики штурмовыми действиями оказали большую помощь наземным войскам, и они в присланной телеграмме благодарят вас от всего сердца.

Как приятно слышать такое!

Летчики взволнованно зашумели.

- Передайте и нашу благодарность наземникам. Мы всегда готовы помочь! - крикнул Грачев.

Когда возбуждение улеглось и летчики отправились ужинать, Иванов отвел Хархалупа в сторонку:

- Вот что... Ты на меня, Семен Иванович, не обижайся. - Глаза Иванова подобрели. - Короче, хочу предупредить тебя: не увлекайся в бою.

- Но ведь летчиков в бой веду я, - возразил Хархалуп, - пример командира... Тем более сейчас. Фашисты так и прут.

- Это хорошо, что ты личным примером... Летчики верят тебе, смело дерутся, - майор прищурился, представив, должно быть, картину боя.- Понимаю тебя: у всех одно желание - уничтожить врага. Но и о людях нельзя забывать.

- Понял, товарищ командир, учту, - угрюмо согласился Хархалуп.- А драться надо бесстрашно, дерзко.

- В бою одного бесстрашия мало. Нужны командирское хладнокровие, умение обеспечить успех всей группы...

Яковлев потянул меня за рукав:

- Взглянем, чем он фрица трахнул.

В левом предкрылке самолета Хархалупа была вмятина. Петя Грачев, брезгливо потирая руки, рассказывал, как он сам отдирал клок волос и какое-то месиво с крыла.

- Как это случилось?

- Бой был тяжелый. Сначала "худые", потом две группы "юнкерсов". Викторов звеном и мы с Ротановым закрутились с "мессерами", а Хархалуп набросился на бомберов...

Петя рисовал бой красочно, выразительно жестикулировал. Он вновь переживал схватку с четырьмя вражескими истребителями.

- Одного я рубанул с ходу, а Тима так всыпал другому, - Грачев раскатисто захохотал,- эх, фриц как заштопорит - умора, прямо на своих!

- Смейся, смейся, - перебил его Николай Столяров, - не окажись там Атрашкевич со своими хлопцами, была бы нам такая умора...

- Ну, а Хархалуп? - допытывался Яковлев.

- Прелюбопытнейший случай! - вновь оживился Грачев. - Семен Иванович нагнал на фрицев страху: одного "юнкерса" зажег сразу, на второго нацелился. И надо же - в это время пулеметы у него отказали. Он их перезаряжать, а скорость - будь здоров! Фрицы видят - прямо на них "миг" мчится - с перепугу из "юнкерса" засигали вниз - один, другой, третий. Яша своими глазами видел.

Мемедов, ведомый Хархалупа, до сих пор скромно стоял в сторонке и отмалчивался, слушая, что говорят другие.

- Я что, - засмеялся он, - сам за командира струхнул, подумал: таранить решил "юнкерса", а когда в крыло ему фашист врезался, я даже глаза закрыл.

Уже совсем стемнело. Все разместились в "полуторке". Дорогой Яковлев наклонился к Грачеву и горячо зашептал:

- Петька, будь другом - попроси Хархалупа... Понимаешь, мне бы самолет и с вами. Силы - хоть отбавляй, а злости - на десятерых!

* * *

После вчерашнего побоища у Скулян и Фалешт гитлеровцы присмирели. Правда, с утра они сделали попытку снова зацепиться на восточном берегу Прута, но огонь нашей артиллерии и штурмовые удары с воздуха отбросили их за пограничный рубеж.

Во второй половине дня на земле установилось некоторое затишье. Затишье перед бурей.

Вражеская авиация переключилась на усиленную разведку. За день нам удалось сбить четырех "каракатиц" - так мы прозвали неуклюжие внешне ПЗЛ-24{8}. Одну кокнул я, последнюю сбил вечером Селиверстов.

В боях над Прутом старший лейтенант Ивачев и младший лейтенант Довбня сбили по одному "юнкерсу". То была четвертая победа Ивачева и вторая Селиверстова. Отмечая ее в компании за ужином, Селиверстов и Барышников, должно быть, немного переборщили; возвращаясь в общежитие, они перепутали дороги: вместо школы наткнулись на какой-то склад. Завязалась перебранка с часовым. Подошли начпрод БАО и техник по приборам Рейтер.

То ли обратная дорога была слишком длинной, то ли взгляды на жизнь не привели к истине, но финал спора утром всем стал известен: Рейтер удирал от Барышникова, а Кузьма с пистолетом в руке гонялся за начпродом и наткнулся на... комиссара полка.

Селиверстову в подобных ситуациях вечно не везло. Даже на войне. Чупаков оказался на высоте - уложил его спать на гауптвахте. А утром... Кто сказал, что рассвет приносит протрезвление? Кузьмы на гауптвахте не оказалось. И все же запись в историческом формуляре полка гласит: "Этот день, 28 июня, был особенно памятным и торжественным... Полный отваги и героизма, он вечно будет храниться в сердцах личного состава полка".

С самого утра жизнь на аэродроме бурлила: техники латали поврежденные самолеты, летчики проверяли их в воздухе, а между вылетами решались дела насущные.

Мой и яковлевский самолеты стояли поблизости. Мы добирались с КП на стоянку вместе. Какая-то непонятная вялость овладела мной. Зато Коля был на седьмом небе: он получил самолет. Правда, "миг" был избит и неисправен, но Яковлев вместе с техником Ашотом Арутюновым уже подремонтировал его и после обеда готовился к облету. Он без умолку рассказывал, как они доставали запчасти, как втиснулись без очереди в ремонтные мастерские и как, наконец, тащили истребитель обратно на аэродром.

Оживленно было и у грачевского "мига".

- О чем спорите? - весело крикнул Яковлев.

- С чего ты взял? - удивился Петя. - Просто обсуждаем детали предстоящего вылета. Подсаживайтесь, послушайте.

- Мы уже убедились, - продолжая начатый разговор, спокойно говорил Викторов, - при равных условиях немцы вступают в бой неохотно.

- А лобовых атак, как черт ладана, боятся, - вставил Петя Грачев. Вчера пара "худых" как сиганет от меня переворотами...

- Но хитрят паразиты здорово, - заметил Николай Лукашевич.

- Мы должны быть хитрее фрицев, - задумчиво произнес Викторов.

- Правильно! - подтвердил незаметно подошедший Хархалуп. - Вот и расскажи, как это сделать.

Семен Иванович ценил серьезного вдумчивого командира звена. И не только он. Всем были по душе прямой нрав, скромность и отвага лейтенанта. Викторов уже успел сбить два немецких истребителя.

Летчик улыбнулся, потер ладонью лоб, пригладил волосы.

- Немецкие истребители умело используют облака и солнце. Иногда им удается обмануть наших самолетами-приманками. Подлетит такой одиночка, а то и пара "мессеров". Прямо просятся, чтобы сбили. И даже хвост подставят. Некоторые поддаются. А немец покрутился-покрутился и удирать, подводит под удар своих или просто уводит в сторону.

- Он прав. Меня на этом под Бельцами срубили, - перебил Ротанов и горько вздохнул: - Жаль "сороковку", хороший был самолет.

- Все эти уловки следует знать, - продолжал Викторов, - не нужно быть "Иванушками". Хорошая осмотрительность...

- ...залог здоровья, товарищи, - дополнил весело Хархалуп. - Верно, Яша? - обратился он к Мемедову.

Мемедов слегка покраснел, взглянул на товарищей:

- Верно, товарищ командир.

- А почему так получается: завяжешь бой с одной парой - смотришь, откуда ни возьмись, еще "худые"?- спросил Дмитриев. - И почему они с верхотуры на нас валятся?

- Здесь дело вот в чем, - пояснил Хархалуп. - Немецкие летчики самостоятельны в выборе действий. Вылетает, скажем, эскадрилья "мессеров" шесть или восемь пар - в заданный район с интервалом в три, пять минут. Все связаны между собой по радио. Летают на разных высотах и держат под контролем большое пространство. Встретила какая-нибудь пара советские самолеты, вот нас, допустим, - тут же оповещает своих. Те - на помощь.

- Я недавно в точности такую картину наблюдал. На вынужденной сидел... - подтвердил Лукашевич. - И что интересно: наши летят кучно, их далеко видать, а откуда вдруг выскочила первая пара, я не заметил. Потом как посыпались со всех сторон - и все сверху.

- Значит, и нам нужно так действовать, - предложил Грачев.

- А радиосвязь у тебя есть? - возразил Тима Ротанов. - То-то и оно.

- Но ведь не можем мы терпеть такое безобразие! - вскипел Грачев. Сам-то ты что предлагаешь? Или ты, Викторов? Товарищ старший лейтенант, что скажете?

- Давайте тоже летать на разных высотах, - загадочно улыбнувшись, предложил Хархалуп.

Все вопросительно посмотрели на него.

- Я, например, полечу со своим звеном на одной высоте. Звено Викторова пойдет на пятьсот-семьсот метров выше. А Ротанов и Грачев с таким же превышением - над Викторовым. Понятно?

- Мы же сразу потеряем друг друга, а поодиночке нас всех "мессеры" съедят, - решительно возразил Ротанов.

- Съедят? Может, мы их первыми прихлопнем, а? - и, толкнув Мемедова в бок, Хархалуп задорно спросил: - Как, Яша?

- Моя голова такое не понимает, - смутился тот.

- Нам не разрешат этого! - усомнился Ротанов. - Прикажут, как всегда, летать на строго заданной высоте - и баста.

- Для порядка, - ухмыльнулся Дмитриев. - Надо же быть на виду у начальства.

Летчики молчали. Хархалуп вытащил из планшета листок бумаги, быстро набросал боевой порядок группы и показал его всем.

- Вот, друзья, смотрите: запретить этого нам не могут, да я и сам нарушать приказ не буду. Скажут держать высоту две с половиной тысячи метров,- пожалуйста, ни метра больше. Но это только для меня, Мемедова и Дмитриева. А мы летим с вами единой группой, под моим командованием. Следовательно, приказ не нарушаем, хотя Викторов с Лукашевичем и Хмельницким полетят на трех тысячах метров, а Ротанов - ближе к четырем. Вы же знаете - "мессеры" выше летать не любят. Это первое.

Второе - и самое главное. Эшелонируя звенья по высоте, мы будем хорошо видеть друг друга. От этого зависит успех.

Третье. Эшелонирование звеньев лишит немцев возможности нападать на нас сверху. К примеру, атакуют немцы мое звено - и тут же попадают под прицел летчиков Викторова. Захотят напасть на Викторова - сверху ударит пара Ротанова.

Летчики внимательно разглядывали исчерченный лист бумаги.

- Братва, а здорово придумано! Смотрите - при таком боевом порядке мы ведь совершенно не стеснены маневром. Нижнее звено легко сойдет за "приманку". Верно, а? Ну, теперь держись, "худые"!

- Прав Грачев! - вскочил Хмельницкий, высокий статный белорус. Свобода маневра на высоте позволит группе легко и быстро собраться в кулак и ударить по бомберам. - Он тряхнул головой, отбрасывая назад красивые волнистые волосы. - А в рассредоточенном порядке она почти незаметна.

- Давайте, товарищ командир, попробуем, - предложил Тима Ротанов.

- Хорошо. Но вначале мы с вами в деталях должны обсудить все на земле. И сделаем это сегодня, а потом, так сказать, прорепетируем.

- А все же страшно как-то с непривычки, - - признался Дмитриев, - в общей-то кучке куда веселее.

- Новое дело, как вода, вначале всегда пугает, - задумчиво сказал Мемедов, - а окунешься - и сильнее станешь.

Взволнованные новизной, мы с Яковлевым зашагали к своим "ястребкам". Коля заметно волновался.

- Стосковался по воздуху?

- Еще бы! - Николай привычным жестом дотронулся до выскобленного подбородка. - Веришь, с тех пор, как меня сбили, только и думаю что о полетах. И это теперь вроде как лекарство: от голода, жажды, даже от фашистов. А сегодня, может, и в бой. - Он остановился, нетерпеливо посмотрел в пасмурное небо. - Эх, врезать гадам хочется как следует! Вот увидишь, я еще вас догоню.

По пути нас окликнул лейтенант Абрамов. В начале войны он, как и Коцюбинский, избежал полетов и теперь стал адъютантом эскадрильи.

- Коля! Тебя комиссару полка разыскивает. Звонил из Маяков со штаба.

- Это в такую-то даль с аэродрома пешим тащиться? - удивился Яковлев.

Тот пожал плечами и, ничего не говоря, пошел дальше.

- Ты вот волнуешься, как бы в воздух, побыстрее, да врезать, а такие, как этот, за свою шкуру трясутся. Есть разница?

- Не знаю, не сравнивал, да и некогда такими вещами заниматься. Ты мне лучше скажи... - Яковлев помялся. - Может один смелый поступок на войне сделать человека героем?

- Как тебе сказать...

- Может! - уверенно ответил Николай.- Надо только захотеть.

Тут он увидел свой "миг" и заторопился.

- Нужно технику помочь, - объяснил он, хоть было ясно, что и без него все сделают. - А в штаб уже потом сбегаю.

Я шел по мокрой от дождя траве и думал о Яковлеве. В эти дни, я заметил, в нем появилась новая черточка - тщеславие, но такое, за которое трудно осуждать людей на войне: желание непременно наверстать упущенное, совершить что-нибудь героическое. Ради этого Яковлев готов был пойти на что угодно.

Проходя вдоль стоянки, я с удивлением обнаружил, что почти у всех "чаек" под плоскостями подвешены реактивные снаряды. "Итак, моя монополия кончилась,- подумал я. - Быстро же Кузьма перевооружил "чайки".

Я присел на баллон с воздухом, переобул мокрые ноги, положил под голову парашют и завалился под плоскостью спать. То был не сон, скорее, чуткое забытье. Сознание привычно фиксировало каждый взлет, каждую посадку.

Неподалеку прошумела полуторка. Остановилась. Торопливый говор Дубинина поднял меня, и вскоре наше звено летело в Стефанешты, где немцы готовились к переправе.

К этому времени несколько летчиков уже побывало в разведке. И все ониКрюков, Шелякин, Фигичев- докладывали одно: противник спешно подтягивает к фронту свежие силы. Наши части тоже двигались к границе. Мы хорошо видели, как от Дубоссарской переправы на Оргеев сплошной лентой пылилась дорога. Все говорило о том, что скоро начнутся новые ожесточенные бои.

Приземлившись, мы узнали от Путькалюка печальную новость: похоронили инженера полка Шелоховича. В нелепую смерть эту трудно было поверить. Его обстреляли с земли по дороге на запасной аэродром. Пуля попала прямо в сердце...

* * *

К полудню в воздухе повисла изнуряющая духота. Тело покрылось липкой испариной.

Я встретился с Яковлевым за обедом и не узнал его. Не притрагиваясь к еде, он угрюмо смотрел в тарелку.

- Что с тобой? - спросил я.

Яковлев долго молчал, потом выдавил из себя улыбку и, не поднимая головы, еле слышно ответил:

- Ничего. Отвоевался я, вот что.

- Брось чушь-то молоть.

- Не чушь это, - подал голос Кондратюк. - Запретили Кольке летать. Чупаков распорядился. Временно, говорит, до выяснения. Я сам у него был.

- У кого он - у фашистов, что ли, выяснять собирается? - зло спросил Шульга.

На лице Николая лежала печать неподдельного, непоправимого горя. Все эти дни он только и жил тем, чтобы поскорее подняться в воздух и вместе со всеми воевать. И вот...

Не знай мы Яковлева, такое могло бы показаться правдоподобным. Но это был выходец из коломенских рабочих, рано лишился отца. На десятом году жизни Коля, самый старший из троих детей, отправился на поиски хлеба насущного. В тринадцать лет испытал все тяготы "блатной" жизни и тумаки базарных торговок. А в пятнадцать молодой слесарь-инструментальщик познал радость полета.

Мать гордилась "старшеньким", но самолетов боялась, как огня. Умоляла сына быть кем угодно, только не летчиком. Но может ли что-нибудь противостоять велению сердца? В семнадцать лет Коля Яковлев был уже военным летчиком. А в девятнадцать...

Над аэродромом прогудело звено "мигов". Развернувшись, истребители спланировали прямо над нашими головами. От взвихренного воздуха пригнулись кусты.

- Атрашкевич с разведки прилетел, - сказал Степан Комлев, наблюдавший за посадкой летчиков. - Пойду разузнаю, что новенького.

- С кем он летал? - полюбопытствовал я.

- Летуны у капитана постоянные: Макаров, Дьяченко.

- Пойду и я... - поднялся из-за стола Яковлев, - он чуть не сказал "к своему самолету". - Обещал технарю подсобить, мотор опробовать.

Каждому хотелось утешить Николая, чем-то помочь ему. Но чем?

Кондратюк протянул портсигар:

- Колька, твоя любимая марка.

- "Чужие"? Ну что ж, давай.- Яковлев горько улыбнулся и медленно пошел к стоянке.

Его горестная усмешка и неуверенная походка напомнили мне первый день войны и вылет Яковлева и Пал Палыча на разведку. На душе стало тоскливо.

- Ох, чует мое сердце неладное, - проговорил Кондратюк, глядя на удаляющуюся понурую фигуру. - Не-ужто и теперь, на войне, мы не освободимся от пустых подозрений?

- Да, с таким грузом много не навоюешь, - задумчиво произнес я и предложил ребятам: - Пойдемте к командиру полка, попросим за Яковлева.

- Хархалуп уже ходил с Пушкаревым. Иванова нет, а Чупаков проводит совещание о бдительности, - буркнул Лукашевич.

Вечерело. Закончится ли сегодня на этом боевой день? Как-никак, завтра воскресенье. Хотелось помыться, привести себя в порядок.

Путькалюк только что заменил лопасть, простреленную на штурмовке, и мне еще предстояло опробовать в воздухе работу винта.

В этот предвечерний час аэродром с воздуха показался серым, такими же были и поля вокруг. Винт на всех режимах работал без тряски и вполне прилично. Правда, масло из втулки винта сильно забрызгивало козырек кабины, но техник не был в этом повинен.

Крутанув несколько "мертвых" петель и "бочек", я проверил оружие, выпустил очередь из каждого пулемета. Острый запах пороховой гари, огненные следы пуль щекотали нервы, возбуждали боевой азарт. Мне даже захотелось повстречаться сейчас с противником. "Жаль, "эрэсы" не успели подвесить, подумал я, изучая многослойные облака,- а то можно было бы показать фашистам, где раки зимуют". Я направил машину в сторону от аэродрома и дал очередь из четырех пулеметов разом.

И вдруг там, где погасли трассы, показался истребитель. За ним другой! Похоже на "миги". Откуда они? Я глянул в сторону аэродрома...

* * *

В эти вечерние часы на командном пункте работа кипела вовсю. Кончался месяц. Нужно было составлять итоговые отчеты, донесения, сводки.

Начальник штаба драил за плохо составленные боевые донесения.

- Поймите вы, делопуты от авиации! В донесении должны быть не только результаты вылета! Как летчики действовали в бою? С какой дистанции, откуда атаковали противника? Как вел себя противник? Есть это хоть в одном донесении? Нет! А по ним же боевой опыт обобщают. И летчиков тактике боя учат.

Он хотел было еще предупредить адъютантов, что отчеты о боевой работе эскадрильи за минувшую неделю должны быть представлены своевременно, но тут вошел младший лейтенант Плаксин и сообщил: на стоянке второй эскадрильи Матвеева ждет командир полка.

- Хорошо. Подожди. Сейчас еду. - И, обратившись к адъютантам, распорядился: - До ужина все летные книжки заполнить, как полагается. Сам проверю. Ясно? А теперь марш по эскадрильям.

Когда начальник штаба разыскал командира полка, тот "беседовал" с Селиверстовым. За выломанную дверь и побег с гауптвахты Чупаков приказал, без ведома Иванова и Матвеева, судить Кузьму трибуналом.

Кузя стоял около самолета, небритый, с пустой кобурой на животе. Сухощавый Барышников, командир его эскадрильи, подпирал лопасть винта и не мог поднять глаз на майора. На колесе приткнулся разозленный Ивачев; он тоже чувствовал себя виноватым в том, что произошло.

- Понимаешь ты, дурья голова, что натворил? - в который раз увещевал Иванов.

- Товарищ командир, ну, скажите: "каракатица" - самолет или нет? Я же за ней четверть часа гонялся! Все боеприпасы расстрелял, пока не укокошил.

- Что ты пристал со своей "каракатицей"! - не выдержал Ивачев. Отвечай за свои безобразия, когда командир спрашивает.

- Какие же это безобразия, Костя?- удивился Кузьма. - Тот "жук" ("жуками" он звал всех тыловиков) категорически "каракатицу" за самолет не признает. Вот, говорит, "хейнкель" или там "юнкерс" - за них и граненого не жаль!

Оказывается, весь сыр-бор с начпродом разгорелся вчера из-за негласно установленных за сбитый самолет ста граммов фронтовых.

Командир полка сдержал улыбку:

- Сколько же тебе этот "жук" за "мессера" отваливает?

- О, за "худого" он и бутылку не пожалеет.

- Да ну! Целую бутылку?

- Не верите? - Кузьма облизнул губы. - Спросите Барышникова.

- Почему же "худому" такое предпочтение?

- Да разве тыловая крыса разбирается в авиации? Я бы не взял за "мессера" и СПГ{9}.

Глядя на Селиверстова, нельзя было не улыбнуться и тем более сердиться на него. Весь, как на ладони: простой, бесхитростный, смешной в безалаберности. Но в бою этот летчик был смел до бесшабашности.

Иванову и смешно было, и жаль Кузьму. Он уже знал, как наказать его. Для этого и вызвал сюда Матвеева, чтобы согласовать с ними и не отдавать летчика под суд.

- Ну, и удалось тебе доказать начпроду его ошибки? - Иванов не выдержал и улыбнулся.

- Не успел, товарищ командир. Удрал от меня "жук". Да и Чупаков...

- Вот, полюбуйся, Александр Никандрыч, - обратился Иванов к начальнику штаба, - надебоширил да еще с "губы" того...

- Я в курсе, Виктор Петрович. Стянуть с него штаны и хорошим дрыном за такие штучки. - Матвеев кивнул в сторону Барышникова. - И ему еще всыпать за компанию.

- Дрын для него уже подобран, - сказал Иванов. Другого ответа от начальника штаба он и не ждал. Матвееву легче взять вину на себя, чем наказать летчика. - Он у меня этот дрын надолго запомнит.

- Коли так, - Матвеев нахмурился, - чеши, Кузя, отсюда в кутузку (так майор всегда называл гауптвахту) - быстро! Чтоб одна нога здесь, а другая там. Да приготовься!

- Смотри, по дороге - никуда, дуй прямым назначением!- крикнул вдогонку Ивачев.

- Ну, с одним разобрались, - засмеялся Матвеев и передал Иванову папку с делами. - Другой подождет. Тут кое-что поважнее.

- Что-нибудь срочное?

- Получено спецзадание: разведать аэродромы Бырлад и Роман. Приказано послать не менее звена.

Иванов поморщился. Закурил.

- Неужели в дивизии не понимают, что только руки нам связывают? Мы и сами в состоянии решить, как лучше выполнить задачу.

- Товарищ командир, разрешите, я слетаю! - вызвался Ивачев.

- Тебе другая работенка найдется, - сказал Матвеев. - Я, Виктор Петрович, уже переговорил с Атрашкевичем. Он сам решил завтра слетать. В напарники возьмет Дьяченко и Макарова.

- Ну, добро. Да чтоб на рожон не лез. Маршрут и высоту пусть выберет сам.

Запыхавшийся солдат передал, что командира требуют срочно к телефону.

Иванов приказал Барышникову узнать, в чем дело, и продолжал обсуждать с Матвеевым текущие дела.

- Надо бы нам с летным составом недостатки разобрать, - почти кричал он в ухо Матвееву. - Когда ты сможешь выкроить время?

Матвеев ждал, пока стихнет гул опробуемого рядом мотора. Вдали показался Барышников. Он мчался во всю прыть своих длинных ног, размахивал над головой шлемом и что-то кричал. При виде его моментально ожила стоянка самолетов, в сторону полетела маскировка. Летчики повскакали с мест, принялись быстро натягивать парашюты.

- На Котовск летят "юнкерсы"! - наконец, разобрал Иванов. - Посты ВНОС передали! "Юнкерсы!"

С командного пункта взлетели в воздух ракеты. Яковлев сидел в кабине и газовал на всех режимах. Изачев, пробегая мимо, махнул ему рукой на взлет, вскочил сам в стоявший впереди "миг" и взлетел следом за Николаем. А потом началось столпотворение, которое я и увидел с воздуха.

Со всех сторон летного поля, похожего на перевернутое овальное блюдо, взлетали "чайки" и "миги", в хмурое небо беспрестанно взвивались ракеты...

Непонятная суматоха на земле озадачила меня. Это могла быть только боевая тревога. Но противника не было. В районе наблюдательной вышки я обнаружил длинную стрелу; белое полотнище указывало курс на северо-восток. Значит, враг там. В этом направлении устремилась первая пара "мигов". О посадке теперь нечего было и думать. Я пустился за "мигами" и продолжал напряженно, до боли в глазах, всматриваться в ползущие навстречу облака. Сзади наперегонки мчалось не менее полутора десятков "чаек". "Миги" постепенно вырывались вперед, некоторые уже догоняли меня.

Я взглянул на часы: без десяти восемь. Значит, в воздухе я уже двадцать минут. Впереди разорванные слоистые облака. Выше еще несколько ярусов. Все это настораживало. Лучшей погоды для скрытого налета не придумаешь. Слева в просвете мелькнул истребитель. Неужели "мессершмитт"? Нет, "сороковка" Ротанова. Он обогнал меня, и в открытый фонарь я увидел сосредоточенное напряженное лицо. Перед самым носом моей "чайки" Ротанов внезапно резко кинулся вправо и закачал крыльями. Я глянул в ту сторону и вздрогнул от неожиданности: "Сколько же их!"

Черные громады "юнкерсов" тремя группами зловеще двигались к городу. Они то появлялись, то скрывались за нижними облаками. Два "мига" уже мчались им наперерез.

Мозг работал четко и оперативно. Атаковать последнее звено колонны! Только бы успеть! Тело напряглось. Ноги крепче уперлись в педали. Голова прильнула к прицелу. К мгновенной злости на тех, кто некачественно изготовлял воздушные винты для моторов, примешалась горечь: скорость машины не позволяла быстро сблизиться с противником; боковым зрением я видел, как один за другим меня обогнали еще три "мига".

Вот досада: лечу без реактивных снарядов. Как бы они пригодились! Что ж, будем драться "шкасами".

Головное звено противника набирало скорость. За ним, не отставая, дымили остальные "юнкерсы".

Первые "миги" набросились на голову колонны, и сразу черные махины ощетинились тысячами трасс.

Атака была отбита. Один "миг" оставил за собой белый шлейф и потянул на снижение. Другие отскочили в стороны.

"Юнкерсы" легли на боевой курс. Через минуту-другую на город посыплются бомбы...

...Вспоминая подробности любого, даже только что прошедшего боя, трудно воссоздать его полностью. Обычно внимание фиксирует несколько скоротечных моментов, поражающих своей новизной. Но это у опытных воздушных бойцов. Для новичков же все ново, и потому зрелищная часть выступает на первый план.

Сразу я решил, что все вокруг кишит "юнкерсами", хотя их было только восемнадцать. Со смешанным чувством смотрел я на картину боя. Фейерверки трассирующих пуль, прорезающие небо, зловещие силуэты "юнкерсов" на темном фоне облаков, со страшным ревом носящиеся вокруг истребители - все это показалось мне на мгновенье неправдоподобным, фантастическим.

До ближайшей группы врагов осталась какая-нибудь сотня метров, и тут из-за серой, похожей на клок шерсти тучки выскочил "миг". Он устремился прямо к головному бомбардировщику. Я видел, как все бомбардировщики открыли по нему огонь. Огненные стрелы летели впереди, сзади, скрещивались над самолетом, но летчик неотвратимо приближался к вожаку "юнкерсов".

Кто был этот смельчак, так упорно настигавший фашистского вожака? Стремительность атаки показывала, что летчик скорее погибнет, чем свернет в сторону. В стане врага началось замешательство; стрелки на некоторое время даже прекратили пулеметный огонь. На это, вероятно, и рассчитывал летчик. До головного звена "юнкерсов" было уже рукой подать. В следующий момент истребитель и ведущий "юнкерс" одновременно открыли огонь. Огненные трассы скрестились на полпути, впились друг в друга. На бомбовозе вспыхнуло пламя. Затем взрыв - "юнкерс", разметав весь строй, рухнул.

Картина боя сразу резко изменилась. Воодушевленные подвигом товарища, наши яростно бросились на рассыпавшуюся колонну фашистов. Я еще успел заметить, как бесстрашный истребитель почему-то неуклюже спланировал вниз, и сам тут же открыл огонь по ближайшему "юнкерсу", но... опоздал. Иван Зибин опередил меня - залпом реактивных снарядов срезал фашиста. Бомбардировщики бросились наутек. Еще один "юнкерс" закрутился в огненном пламени от меткой очереди Ротанова. Многослойные облака не спасли фашистов. Светличный вытащил "юнкерса" из нижнего яруса, и через минуту тот уже вздыбил землю у Воронковской МТС.

Разгром был полный. Не повезло только мне. Опасаясь, что в такой кутерьме на мою долю ничего не достанется, я сломя голову набросился на фашиста, которого и без того уже одолели три "чайки". И получил сполна: вражеский стрелок точной очередью перебил стальные расчальные ленты на правой плоскости.

Люди, знакомые с конструкцией бипланов, знают, к чему это может привести. Несолоно хлебавши я осторожно, "на цыпочках", добирался до дому и по дороге то и дело тревожно поглядывал на вибрирующие крылья, нетерпеливо ожидая, когда они, наконец, "сложатся".

* * *

Как только в воздух поднялся первый "миг", начальник штаба бросился к наблюдательному посту, выложил полотняную стрелу в сторону противника и начал пускать ракеты в этом направлении до тех пор, пока за горизонтом не скрылся последний истребитель.

Умолк шум моторов. Стало тихо. Кто же все-таки взлетел?

Сколько поднялось истребителей? На аэродроме этого никто толком не знал. Майор Матвеев поехал выяснять.

Прошло десять минут, пятнадцать... Аэродром словно вымер - ни звука. Необычайная тишина воцарилась на командном пункте.

Минутная стрелка миновала еще одну цифру, и тут раздался телефонный звонок. Штаб дивизии запрашивал: куда полетели истребители?

- Отражать налет, - ответил Медведев.

- Сколько?

- Выясняем.

- Кто поднял?

- По данным постов ВНОС,- пробубнил Медведев и вытер взмокший лоб.

Прошло двадцать пять минут, а от летчиков никаких известий. Иванов начал волноваться. Штаб дивизии потребовал:

- Позовите командира полка.

В ответ на вопросительный взгляд Медведева майор приказал:

- Передай - я на старте.

- Начальника штаба, - не унимались в трубке.

- Матвеев на аэродроме.

Майора Иванова одолевали сомнения. Уж не подвох ли все это? Случаи дезинформации и провокации случались. Вдруг в этот момент фашисты летят на аэродром? Иванов приказал немедленно посадить всех оставшихся летчиков в первую готовность. А штаб дивизии все требовал, требовал объяснений. На тридцать пятой минуте сел, наконец, Викторов, следом за ним - я. Матвеев нетерпеливо вскочил на крыло и заглянул в кабину: летчик улыбался. От души отлегло.

- Запишите, товарищ майор, одного "юнкерса"! - крикнул оглохший после боя Викторов.

- Молодец, Витька, двести граммов тебе на ужин!- затряс его Матвеев.

- Маловато! - засмеялся летчик. - Про утреннего "мессершмитта" забыли? - Майор утвердительно кивнул и побежал ко мне.

- Ну, - крикнул он издали, - с чем тебя поздравить? С третьим сбитым?

Выражение моего лица, жалкий, побитый вид "чайки" озадачили его.

- Выходит, напрасно я к тебе скакал рысаком?

- Не досталось мне, товарищ майор...

- Ха-ха-ха! Как не досталось? Смотри... - Матвеев раскачал крыло, отчего вся полукоробка жалобно заскрипела, и помчался к телефону - звонить командиру полка, но тот уже и сам спешил ему навстречу.

- Победа, Виктор Петрович! - ликовал Матвеев.- Викторов и Речкалов видели, как наши орлы четырех бомберов пристукнули. Викторов и сам одного срубил!

- Значит, перехват состоялся? Был бой?

- Да еще какой! По одному - у Зибина, Ротанова, Светличного, а вот кто первого сбил - неизвестно.

Истребители поодиночке возвращались на аэродром. Зарулил на стоянку Мемедов.

- Один "юнкерс" капут, товарищ майор!

- Молодец, Яша, большой молодец! - командир тряхнул его потную руку. Запиши, Александр Никандрович.

Весь мокрый, вылез из кабины Барышников.

- Сбил, товарищ командир, широко улыбаясь, доложил он. - Грохнулся фашист севернее Котовска.

- Это уже седьмой, - пометил в тетради Матвеев и убежал к телефону.

Иванов вновь и вновь пытался выяснить имя героя бесстрашной атаки, решившей исход боя. Но кто это сделал, никто до сих пор не знал. Вернулся Матвеев. К телефону его вызывал Ивачев. Он сидел у Красных Окон на "пузе", с изрешеченным мотором. Один за другим приземлились Назаров и Дьяченко. Их жертвы оглушили своими взрывами окрестности Приднестровья. О двух сбитых "юнкерсах" доложил Тима Ротанов. Закончила пробег и зарулила последняя, пятнадцатая, "чайка". Ничего не знали только о седьмом "миге" - на нем вылетел Яковлев.

Матвеев сообщил в дивизию результаты вылета. Связь была плохая, и мы слышали, как он громко передразнивал кого-то:

- Сколько, сколько! Говорят тебе, десять "юнкерсов"{10}. Вот и ну! Не веришь? Сосчитай, около вас все валяются. Куда летели? Тебя, нукало, бомбить. Кто смеется? Я? Была охота мне над вами смеяться. "Юнкерсы" вас уже не тронут. От них рожки да ножки остались!

На аэродроме появился комиссар полка. О чем-то переговорил с командиром и, нахмурившись, отошел в сторону.

А Матвеев продолжал кричать в трубку:

- Потери? Один "миг" еще не вернулся. Нет, никто не видел, куда он делся. Минут с десяток подождем. В случае чего вы там помогите в организации поисков. Хорошо? Да, да, понял.

Отдуваясь и вытирая платком побагровевшее лицо, Матвеев подошел к Иванову.

- Генерал требует письменного донесения о бое.

Иванов посмотрел на часы, прислушался.

- Первые летчики взлетели в девятнадцать пятьдесят. Горючего Яковлеву еще на восемь-десять минут. Будем ждать.

По лицу Иванова было видно: он не очень верит в возвращение "мига".

Ребята полукругом расселись на земле, напряженно ждали. На исходе были последние минуты. Мы слышали, как под карандашом Матвеева похрустывают тетрадные листы.

- Все!- не выдержал Гичевский и вскочил с земли.

- Не все! - одернул его Матвеев. - Сидит, наверное, на вынужденной где-нибудь поблизости, а ты говоришь - "все"!

Снова вспыхнула надежда. Действительно, почему бы ему не сесть в поле? Сейчас он, возможно, добирается к селу, ищет телефон...

И вдруг резко задребезжал телефонный звонок.

- Аэродром?

- Да, аэродром.

- Возле Чубовки упал ваш самолет. У летчика найдены документы. Яковлев. Николай Васильевич Яковлев. Аэродром, аэродром!.. Вы слышите меня? Аэродром!..

* * *

На земле стынет мягкий сыроватый сумрак. Между двумя кучами бурой земли чернеет разверстая могила. На возвышении - Яковлев. На лице застыла недоуменная улыбка. Новая гимнастерка с чистым подворотничком, в голове груды цветов. Ветерок треплет белокурые волосы, багровый диск солнца бросает прощальные лучи на обострившиеся черты.

Если б только не глаза... Кажется, чуточку приоткрой он веки - и брызнут они, как всегда, смехом...

...В крышку гроба глухо ударяют первые комья. Вечернюю тишину разрывает нестройный залп прощального салюта, другой, третий. Вороньим криком наполняется воздух.

Комья земли громоздятся выше, выше. Звуки их ударов становятся глуше... И вот я стою у свежего холмика. На нем цветы, деревянный обелиск. Под стеклом - фотокарточка.

Таким я увидел тебя впервые, таким ты и останешься в памяти всех, кто тебя знал - девятнадцатилетним белобрысым пареньком, жизнерадостным и веселым, вечным юношей и комсомольцем-героем.

Пройдет время. Станут строчкой истории сегодняшние бои. Отстроятся деревни и города, поля превратятся в цветущие нивы. Земля снова будет приносить людям счастье.

И одно из самых сильных моих желаний: среди этой красоты, люди земли, помните о сыне своей Родины- Николае Яковлеве!

* * *

Человеческая память похожа на фотопленку; с годами - от времени, от небрежного обращения - она стирается. Отпечатки уже неконтрастны, четкие когда-то линии расплылись, а яркие, впечатляющие картины покрылись темной пеленой.

Я настойчиво допрашиваю свою память, пытаясь добиться от нее верных ответов, стараясь и в мелочах не отступать от правды.

Но время неумолимо. Даже архивные документы, призванные восполнить пробелы памяти, читать порой трудно. И все же иногда среди пожелтевших от времени страниц, словно выхваченные лучом прожектора, встают передо мной те, кого нет на земле уже многие годы. Я вижу их обветренные лица, слышу их голоса, вдыхаю запах трав, бензина, пороховой гари - вижу свою молодость.

Я держу в руках исторический формуляр полка. С волнением перелистываю страницы, читаю торопливые записи. Этот бесценный сейчас документ в свое время велся от случая к случаю, небрежно и бестолково. "29.6.41 года. Получено спецзадание на разведку аэродромов Бырлад и Роман. Это с честью выполнили капитан Атрашкевич с ведомыми Дьяченко и Макаровым. На аэродроме Бырлад уничтожено 4 ПЗЛ-24. ...Огнем ЗА{11} на разведке при атаке аэродрома Роман сбит капитан Атрашкевич Федор Васильевич..."

И вот негатив памяти восстановлен. Отпечатался четкий снимок событий.

...Предрассветный сумрак. По дороге медленно тащится старая трехтонка с потушенными фарами - развозит летчиков по эскадрильям. Скольким из нас она стала последним пристанищем! Петр Довбня, Гриша Рябов, Костя Миронов. Вчера на ней ехал Коля Яковлев.

Вспыхивают светлячки папирос. Невеселые раздумья внезапно прерваны криком, шумом, руганью. Летчики выскакивают из машины.

- Что случилось?

- На кого-то наехали.

- Как они очутились на дороге?

- Да здесь же щели и жнивье, - ругается кто-то спросонья, - а дорога правее.

Коротков замешательство и перебранка. Оказывается, машина наехала на спящих механиков. Не имея сил и времени добраться до своих землянок, они вповалку улеглись под шинелями прямо на земле.

К счастью, все обошлось благополучно. Только сержанту Бреусову не повезло: колесо придавило ему ногу.

- Садись на мое место, - скомандовал сержанту Атрашкевич и показал на раскрытую кабину.

- Зачем, товарищ капитан? - непонимающе спросил Бреусов.

- Чудак! В санчасть же отвезти надо.

- Что вы! Я здесь останусь. Не мирное время. Санчасть... - механик ухмыльнулся, накинул на плечи шинель. - Да и к самолету пора топать.

- Вот тебе и чудак! - восхищенно произнес капитан, глядя, как тот, прихрамывая, шагает в темноту. - А ну, пойдемте-ка и мы пешком, а то, чем черт не шутит, еще придушим кого-нибудь. Да и сон быстрее разгоним на воздухе.

На рассвете Атрашкевич с двумя своими летчиками смело и удачно штурмовал Бырладский аэроузел, потом обнаружил большое скопление авиации на аэродроме Роман и благополучно вернулся домой.

К трем часам пополудни бесстрашная тройка поднялась с земли еще раз, а приблизительно через час на аэродром вернулись только двое...

Весть о гибели капитана моментально облетела весь аэродром. Только Гриша Чувашкин, бессменный техник Атрашкевича, не верил этому; он не уходил с поля и до боли в глазах всматривался в равнодушное, бледное небо. Я в этот день был "безлошадным". Меня вызвали на командный пункт полка.

Иванов сидел за школьным столом, еще недавно служившим старшеклассникам, устремив тяжелый неподвижный взгляд на почерневшую коптилку из гильзы. Бледные, с опущенными головами стояли у стола долговязый Дьяченко и хрупкий сероглазый Макаров. За ними столпились летчики.

- Как же это случилось? - спрашивал майор, не поднимая головы.

Летчики рассказывали вместе, дополняя один другого. Дьяченко, обычно разговорчивый, говорил сейчас с трудом.

- На малой высоте мы подошли к аэродрому Роман; местонахождение аэродрома и расположение стоянок самолетов хорошо помнили по утреннему вылету. Обошли город стороной и выскочили на западную окраину аэродрома.

- Перед этим Атрашкевич перестроил меня вправо, - уточнил Макаров, мы хотели бомбить южную стоянку - там скучилось много самолетов.

- Но зенитки уже были наготове, - дьяченковский кадык еще сильнее заострился на жилистой шее и при каждом его слове подскакивал вверх. - С первого залпа... прямо в капитана. Его самолет рухнул тут же, за леском.

Командир молчал. Начальник штаба смотрел отчужденно, все еще не веря в то, что произошло.

- Аэродром проскочили на "бреющем", бомбы сбросили наугад. Стреляли в нас жутко, - виновато оправдывался Макаров.

- Нужно было мстить за командира, а не бросать бомбы куда попало, назидательно заметил Чупаков.

- Нужно было не посылать второй раз на штурмовку.

Иванов встал.

- Вы сделали все, что можно. Идите. Вам надо отдохнуть. А за командира вашего будем мстить все. Александр Никандрыч, - обратился он к начальнику штаба, - быстро посылайте за Соколовым.

Матвеев стряхнул оцепенение:

- Речкалов, карту захватил? Видишь аэродром вдоль железной дороги? Бери "У-2" и немедленно за Соколовым. Он там на "миге" переучивается.

Я кивнул и направился к выходу. Матвеев остановил меня:

- Передай Соколову - сегодня к вечеру вернуться. Ясно?- Он быстро окинул меня взглядом.- Сбросил бы свой комбинезон, грязноват уж очень, как-никак, летишь в тыл.

Я покраснел. Мне очень не хотелось ехать из-за этого в поселок, да и времени не было.

Через полчаса мой "У-2", мягко рокоча мотором, скользил двукрылой тенью над полями Прибужья. Упругий ветерок шуршал в обшивке, мягко ударяя в лицо, забирался под комбинезон.

Под крыльями - знакомый вид: живописные изгибы речушек, белые сельские хаты с бархатистыми садами, извилистые ленты дорог между ними. Сейчас все это казалось притихшим, обезлюдевшим.

С каждым оборотом винта самолет все дальше и дальше уносился оттуда, где, казалось, горела сама земля.

Но мысли мои были там, с товарищами.

Многого мы еще не понимали. Были первые крупицы дорого купленного боевого опыта, летчики по-прежнему горели неукротимым желанием драться и побеждать, но все это не компенсировало пробелов в организации и руководстве. Наш полк растащили по частям на разные аэродромы. Взаимодействия с другими видами авиации, с постами ВНОС не было. Не далее, как утром по ложному сигналу - "налет на Котовск" - подняли в воздух шестнадцать самолетов.

Почти каждый день приносил необоснованные потери самолетов, людей.

А гибель Атрашкевича? Командир полка убеждал штаб дивизии, что штурмовка не нужна, можно ограничиться повторной разведкой.

Капитан Атрашкевич... Он прибыл к нам в полк из авиационного училища. Опытнейший летчик, он сразу же завоевал у всех уважение. С одной стороны, Атрашкевич радовался, что вырвался, наконец, в строевую часть. С другой он остался на прежней должности командира звена. Недовольства капитан не проявлял, но... Командир полка, чуткий и внимательный человек, понимал его состояние и при первой же возможности, за несколько месяцев до войны, добился того, что Атрашкевича назначили командиром эскадрильи.

Большой опыт, организаторские способности капитана сразу же дали себя знать: его летчики первыми в полку освоили "миги", и эскадрилья Атрашкевича, подготовленная лучше других, сразу приняла на себя вражеские удары.

Имена его летчиков - темпераментного Дьяченко, ершистого Фигичева, тихих по натуре Семенова и Макарова, маленького, ноги колесом, Коськи Миронова, флегматичного Комлева - были в эти дни у всех на устах. ...Самолет слегка побалтывало. Впереди показался Южный Буг. Его воды отливали на солнце холодным блеском. А дальше, на горизонте, косой стеной встала грозовая облачность. Обойти грозу стороной? Но один ее край начинался где-то в море, а второй уходил далеко на север и накрыл темневший на холмах Вознесенск. Оставалось одно - пробиваться напрямик, под стрелами молний, полосовавших дождь. Сразу за Бугом порывы ветра стали швырять легкий самолет и трясти его, как на ухабах.

Я снизился на малую высоту, решив упрямо пробиваться вперед. Внезапно все вокруг потемнело. Тучи поднятой пыли, низкие рваные облака смешались в урагане. Стихия яростно обрушилась на самолет, швырнула его вверх, вбок и закружила. Сердце сжалось как от непоправимого несчастья.

Я дал полный газ, обеими руками схватил ручку управления и с трудом развернул самолет назад. Короткие минуты полета в беспорядочном круговороте вихрей показались вечностью. Наконец, болтанка ослабла; я почувствовал, что машиной можно немного управлять.

О дальнейших попытках пробиться вперед нечего было и думать. При одной мысли об этом дух захватывало. Оторвавшись немного от урагана, я решил переждать его на земле. Вскоре попалась мало-мальски пригодная площадка. Неподалеку от нее, по обеим сторонам оврага, была разбросана деревня. Чтобы привлечь внимание жителей, я сделал над селом круг, еще раз осмотрел свою площадку с воздуха и спланировал. Подпрыгивая и переваливаясь с крыла на крыло, машина покатилась по земле.

Навстречу мне наперегонки неслись мальчишки. За ними бежал быстрый табунок девушек, позади всех торопились пожилые колхозники. С их помощью я прочно закрепил самолет веревками на земле с подветренной стороны рощицы, для гарантии расставил людей у крыльев и хвоста, а двух крепышей-мальчишек посадил в кабину и наказал крепко-накрепко держать ручку управления и педали. И не напрасно. Под шквальными порывами молодая рощица заскрипела. Тучи пыли, соломы, травы, листьев пронеслись у нас над головами. Самолет, точно в ознобе, вздрагивал крупной дрожью; "сторожа" повисли на нем, не давая опрокинуться. По обшивке ударили редкие крупные капли, потом забарабанили дробью и, наконец, обрушились ливнем. Ветер сменился дождем, и люди с шумом, гомоном, прибаутками втиснулись под широкие крылья. Мальчишки же не замечали ни ветра, ни дождя; надо было посмотреть, с какими счастливыми и серьезными лицами они выполняли порученное им дело: держались за настоящие рычаги управления! Какой восторг был на их загорелых веснушчатых физиономиях, когда после дождя мы покатили самолет от рощицы для взлета! В мыслях они, видно, бесстрашно "сражались" с фашистами.

Гроза уже ворчала далеко в стороне. Мы подкатили самолет к самому концу площадки и развернули его против ветра,

Нужно было запускать мотор. Без помощника не обойтись. Вызвался сам председатель колхоза - высокий, не старый еще человек в поношенном пиджаке.

Пока я обучал его, как проворачивать пропеллер, как "контачить" срывать с компрессии поршень, - любопытные, старые и малые, по очереди заглядывали в кабину, удивлялись обилию хитрых приборов.

И когда вновь испеченный механик постиг нехитрую премудрость обращения с пропеллером, а я собрался садиться в кабину, к нам подошла полногрудая черноволосая женщина.

- Откуда у тебя, летчик, кровь в кабине? - подозрительно спросила она.

- Какая кровь? - удивленно спросил я.

Все подошли поближе, насторожились, притихли.

- Мишка, - крикнула женщина сидевшему в задней кабине вихрастому "летчику",- побачь, есть на полу кровь?

- Есть, тетка Мотря, - помедлив, ответил тот. - И на боках, и вот впереди.

Должно быть, механик не успел хорошо вычистить кабину после гибели Шелоховича. Я объяснил это Мотре. И тут же страшно пожалел, что перед вылетом не прислушался к замечанию начальника штаба, когда тот критиковал мой "грязноватый" вид.

Заношенный комбинезон без воинских знаков отличия, покрытые рыжей щетиной щеки, кровь в кабине - все это навело тетку Мотрю на основательные подозрения.

- Документики-то, гражданин, или как там тебя величать, имеются? - уже совсем агрессивно спросила она.

Такое обращение меня взорвало:

- Есть, да не про вашу честь.

Я вытащил комсомольский билет и протянул его председателю колхоза.

Председатель внимательно полистал билет, я тем временем раскрыл планшет с картой маршрута, объяснил ему, куда и за кем лечу.

- Покажь звезды на крыльях, ежели наш! - выкрикнула смуглявая молодуха. - Где они?

- Камуфляж, тетушка, потому и звезд не видно.

- Ишь ты, какими фашистскими словами гутарит,- сердито зашептала рослая женщина в цветастой косынке.

- Погодите, погодите. Надо нагнуться и посмотреть на крылья снизу вот и заметите звезды.

- А может, там бомбы? Не нагибайся, Кузьмич! - подскочила Мотря к председателю колхоза.

Кузьмич нагнулся. Звезды на крыльях были и комсомольский билет был подлинный, так что Кузьмич успокоился. Не так-то просто оказалось убедить ширококостную Мотрю.

- Знаем мы фашистское отродье! - Она обращалась больше к народу, чем ко мне. - И звезды на крыльях нарисовать могут, и комсомольский билет подделать. А почему он без военной амуниции? Наши летчики так не летают.

- Да знаешь ли ты, такая-сякая! Я с фронта! За командиром новым лечу! - и, распахнув комбинезон, запальчиво и угрожающе подошел к ней вплотную. Вот она, наша амуниция, кровавым потом пропитана!

Это погубило меня окончательно. Под комбинезоном была тонкая шерстяная майка, купленная по случаю в Бельцах. Иностранная фирменная марка, что-то вроде орла с короной, четко выделялась на светло-коричневом фоне.

- Бабоньки, люди добрые, побачьте, - закричала Мотря, - на нем знак фашистский!

Крик ее подхлестнул колхозников. Пожилые и молодые, даже мальчишки все они двинулись на меня угрюмой стеной. В руках замелькали вилы.

- Погодите, товарищи...

Я быстро взобрался на крыло и попытался успокоить разъяренную толпу.

- Честное слово, свой я, свой! Советский! Вот и пистолет...

Но не тут-то было.

- Бабы, не пускай рыжего в кабину, улетит, - визжал кто-то, - знаем мы таких "своих".

- Отдай пистолет! - истошным голосом заорала Мотря.

- Ну нет, - я зло вытянул "ТТ" из кобуры, - этого не дождетесь.

Уже кого-то верхом послали в город за милицией, а я все еще продолжал доказывать свое происхождение. Не обошлось без крепкой ругани, которая, кажется, возымела действие и больше другого утвердила всех в мысли, что я русский.

Было совсем темно, когда председатель колхоза, наконец, решил смилостивиться. Я влез в кабину, скомандовал:

- Зальем мотор.

- Есть залить, - ответил Кузьмич.

- К запуску...

Вместо привычного "есть к запуску" снова раздался крикливый голос Мотри:

- Граждане селяне, я против того, чтобы этого типа отпускать. Пусть проверят органы. Кто за мое предложение, прошу поднять руки.

Выглянув из кабины, я увидел колхозную демократию в действии. За Мотриной рукой робко потянулась вверх одна рука, другая. Уже увереннее пятая, десятая...

Председатель пожал плечами, сердито сплюнул и предложил:

- Пойдемте до села. Подождем, пока приедут из города.

Понося в сердцах бдительную Мотрю, я оттащил самолет на прежнее место и накрепко привязал его.

Из города приехали поздно вечером. Знакомый воентехник с обслуживающей нас аэродромной базы сразу рассеял подозрения. А когда все передряги уладили, нас попросили выступить перед населением.

В низком зале бревенчатого клуба народу собралось битком. Все село хотело послушать фронтового летчика. До этого мне как-то не приходилось выступать перед большой аудиторией. Я оробел. Запинаясь и путаясь, рассказал, как воюют наши летчики, пехотинцы.

Мне долго и дружно аплодировали, потом стали задавать вопросы.

- А правда, что фашистские самолеты - бесшумные?

- Скоро кончат "заманивать" врага в глубь страны?

- Может, встречал моего Василя Пересунько? - интересовалась старушка.

- И моего Орхипа Спичко! - подхватила молодая русоволосая женщина с ребенком на руках.

После собрания председатель колхоза привел меня на ночлег в добротную, чистую хату. У калитки нас встретила... тетка Мотря. Рядом с ней стояла статная красивая молодуха, та самая, которую я назвал "тетушкой".

Красный от стыда, я с трудом переступил порог комнаты, где был уже гостеприимно накрыт стол.

- Знакомьтесь, сидайте вечерять. То моя племянница.

- Таня Смирнова из Моршанска,- протянув теплую руку, представилась "тетушка".

Над блестящими синими глазами брови с изломом, такие же густые и черные, как и волосы, во всю щеку разлился нежный румянец. Рядом с ней, среди такого непривычного теперь для меня уюта, я почувствовал себя неотесанным чурбаном.

Был поздний час. Спать меня уложили в горенку, когда все поднялись из-за стола. Хозяйская пуховая постель, прохладные простыни, звон прибираемой посуды - все было знакомо и в то же время волшебно. В раскрытое окно тянуло сладкой, как мята, землей и чем-то необъяснимо родным, деревенским. Все мое существо охватила истома. Я повернул голову.

За перегородкой, на фоне тонкой кисеи, освещенная тусклым светом лампы, стояла Таня. Вся в белом, стройная, гибкая, она напоминала сейчас березку в прозрачной пелене тумана.

Я лежал, не шевелясь, не отрывая взора от этого видения. И чувствовал себя как в детстве, когда заглядывал в недозволенное. Девушка, видно поняла, что я за ней наблюдаю, шевельнулась.

- Спите, - произнесла она с материнской заботой и прикрутила лампу. Мне стало стыдно. Стыдно от того, что так просто разгадала меня эта дитя-женщина. Ее голос чем-то напомнил голос жены.

Фиса... Где она, именно теперь, в этот момент? Я пересчитал дни разлуки с семьей - дни, потребовавшие такого напряжения духовных и физических сил. Их было не так уж много. Но казалось, с тех пор прошла вечность. Я вспоминал глаза жены в минуту отъезда, ее одинокую фигурку на краю перрона.

Нет, как бы ни были круты события, велико расстояние - тоску по любимой ничем не приглушишь.

С того дня, когда началась война, я посылал жене множество телеграмм и писем по разным адресам, но ни одного ответа не получил. Жила она, наверное, без денег, а я даже не знал, куда переслать ей денежный аттестат.

"Завтра еще раз пошлю в Свердловск телеграмму,- засыпая, решил я про себя. - Из тыла-то, может, лучше дойдет".

Утром, едва встав с постели после мертвецкого сна, я увидел, что вся моя одежда и комбинезон выстираны и аккуратно отглажены. Даже сапоги, начищенные, стоят у порога. В хате нашлась и бритва. Подавая полотенце, хозяйка заметила:

- Хоть и дюже гарна твоя майка - отродясь такой не видывала, - но спорол бы ты эту бисову курицу.

Простились мы как родные.

Еще не взошло солнце, а в низинах клубился туман, когда я делал прощальный круг над селом, над хатой, где ночевал.

Аэродром безмолвствовал.

Я обошел несколько палаток, прежде чем разыскал старшего лейтенанта Соколова. Он без умолку расспрашивал о фронтовых новостях. Услышав о гибели Атрашкевича, Соколов побледнел, обгоревшее лицо - память о монгольских боях - стало пятнистым, сразу как-то замкнулся, молча собрал свои пожитки и потом всю дорогу не проронил ни слова.

С первыми лучами солнца мы взяли курс на свой аэродром, а спустя два часа докладывали командиру полка: Соколов о своем прибытии, я - о выполнении задания.

Не успел я отойти от КП, как меня окликнули. У питьевого бачка стояли дородный Пушкарев и Петя Грачев.

Комиссар заметно похудел. От Грачева пахло больницей. Кисть его левой руки была забинтована, лицо побледнело, но большие светлые глаза по-прежнему жизнерадостно искрились.

Пушкарев несказанно обрадовал меня, передав весточку от жены. Оказывается, он сопровождал эшелон с семьями до самого Кировограда.

Фиса сообщала, что не знает, на что и решиться: то ли оставаться в Кировограде, то ли добираться до Урала к родным; на дорогу нет ни денег, ни вещей: выехали с сынишкой в том, что успели надеть на себя.

Мы разговорились о делах эскадрильи. Подбежал Германошвили и уговорил нас пойти посмотреть две самодельные зенитные установки. Он смастерил их вместе с другими оружейниками. На обыкновенные козелки, которыми поддомкрачивают самолеты, ребята наварили стальные дуги, а на дуги закрепили по два "шкаса" и самолетный прицел. Внешне установка чем-то напоминала авиационную турель. Стрелять она могла в любом направлении.

Вазо тут же выпустил пару очередей по непригодному стабилизатору от "чайки", находившемуся от нас примерно в пятистах шагах. Стабилизатор упал.

- Смотри, смотри, как я стрелял. Ни одной пули мимо. Вот так и фашисту будет. Жаль, к нам на аэродром еще ни разу не пришел.

- Но, но! - прикрикнул на него Грачев. - Типун тебе на язык! Накличешь...

Наш аэродром, затерявшийся среди обширных полей, вблизи глубокого оврага, в тени перелесков и посадок, немцам действительно обнаружить еще не удалось, хотя они упорно разыскивали его.

Пулеметные установки всем понравились. Германошвили был счастлив. И мы тоже повеселели: наконец-то можно защищать аэродром в случае воздушного нападения.

Петя Грачев взглянул на свои огромные "кировские" часы. Других он не признавал и носил их по-старинке: с цепочкой в брючном кармане.

- Четверть седьмого. Побегу. Скоро с бомберами вылетаем, на сопровождение.

- Рука тебе не помешает? - озабоченно спросил Пушкарев.

- Чепуха.- Петя небрежно махнул раненой рукой.- Драться можно и одной. Злости, как говорил Коля Яковлев, у нас через край. - Грачев потер лоб. Да, вот что. Газеты мы получаем редко, писем совсем нет. Скучно людям без этого. Пошуровали бы, товарищ старший политрук, полевую почту.

- Ну и парень! - глядя ему вслед, восхищенно заметил Пушкарев. Бесстрашный и заботится обо всех. Ну, а твои как дела?

- Второй день "безлошадный", товарищ комиссар. Боюсь, не "прихватили" бы опять на какое-нибудь наземное задание.

- К Хархалупу пройдемся?

Утро было на славу. Дышалось легко. Чтобы не болтаться без дела, я согласился.

Хархалуп сидел на траве в тоскливой задумчивости и попыхивал папиросой, наблюдая за работой медлительного с виду Городецкого.

Из оврага тянуло прохладой. Над лесом повисла нежная бело-синяя дымка. Казалось, взлети самолет, и дрожащий воздух сметет ее, как паутину.

Тревожное чувство, возникшее еще вчера, после гибели Атрашкевича, не давало Хархалупу покоя. Семен Иванович особенно тяжело воспринял это известие. В Бельцах они жили по соседству, и семьи их были очень дружны.

Заметив нас, он встал, улыбнулся, шагнул навстречу. Коверкотовая гимнастерка, как и прежде, плотно облегала могучее тело. Лицо потемнело еще больше, осунулось, ямочка на подбородке запала.

- Превеликий поклон тебе, Семен, от семейства, - Пушкарев сильно встряхнул его руку,- все наказывали, чтоб врага крепче бил.

- Спасибо, старина, за добрую весточку, - Хархалуп обрадованно похлопал комиссара по полным бокам. - Как сыновья себя чувствуют? Володька как?

- Володька твой, бутуз, весь в тебя. Фуат молодцом, помогает в дороге во всем, с Валеркой возится. К тебе очень рвался, фашистов бить. Ну, а Ханифа об одном меня просила: говорит, горяч он у меня очень, упрям, говорит, передай, чтобы осторожен был, а за нас пусть не беспокоится.

- За добрые слова спасибо ей, - лицо Семена посветлело, - сильная она у меня. А фашистам мы спуску не даем, комиссар.

- Знаю, наслышался о вас. - Пушкарев оправил гимнастерку. - Даже не верится! А летчики как преобразились! Собранные, боевые и говорить-то стали иначе.

Я не сводил глаз с Хархалупа и, несмотря на внешнее его оживление, каким-то чутьем угадывал, что на душе у него неспокойно. Казалось, каждый его нерв, каждая клеточка его тела напряжены. Вот он передернул плечами, точно желая стряхнуть с них невидимую тяжесть.

- Ну, скоро ты, старина? - недовольно крикнул он Городецкому.

- Я тебе в который раз говорю,- техник на секунду высунулся из кабины, - к сроку самолет будет. Шел бы отсюда да не мешал, да меньше папирос смолил.

Хархалуп не дослушал дружеских наставлений и неожиданно проговорил:

- Сегодня у меня вроде маленького юбилея - к пятидесятому вылету готовлюсь, а этот неповорота-ковыряха,- он сердито посмотрел на Городецкого,- мне только нервы портит.

- ...Вот и говорю тебе, - не слушая, ворчал Городецкий,- от курева синяки уже под глазами.

- Отцепись, репей!

- Я вот и спрашиваю - какой репей к душе твоей прицепился? - вылезая из кабины, ворчал техник. - В бой лететь с ясной головой надо; на одну силу, паря, полагаться нельзя.

Хархалуп взял флягу, нацедил стакан и поднес ко рту. Пить ему не хотелось, он скривил лицо, будто глотал отраву. Наши взгляды встретились. И тут глаза его улыбнулись, словно говоря: "Ничего, все пройдет. Это для успокоения". Но я понял - ему трудно сейчас сосредоточиться на чем-нибудь одном. Хархалуп крякнул, вытер губы тыльной стороной ладони, взглянул на техника:

- Да, па-ря, - Хархалуп выговорил это слово, как Городецкий, - войну выиграет не тот, кто на одну силу надеется, а кто умом, духом побогаче. Бьют нас сегодня, а все равно сдюжим. Верно, Грицко? - и, не дав мне ничего сказать, как-то особенно тепло улыбнулся Пушкареву.

- Беспокоится, говоришь, обо мне Ханифа? Всегда такая была. Женщине, говорит, больше дано, больше на ее плечах лежит забот и ответственности.

- Замечательная она у тебя. Помнишь, избрали тебя членом городской избирательной комиссии?

- Еще бы! Первые выборы в Советы Молдавии! Она ведь тогда Володю ждала последний месяц. Выпроваживала на избирательный участок и наказывала: "Не забывай, Сема, для нас с тобой это праздник особый, двойной. Ты же на этой земле родился".

- А сколько нам помогала! С народом сколько бесед о конституции провела! По домам ходила. Молдаванки потом сами к ней на агитпункт приходили. Но и за тебя переживала, чтоб ты у нее был лучше всех! Чтоб еще больше гордились тобой земляки.

В кустах гулко треснул пулемет. Хархалуп вздрогнул от неожиданности, огляделся по сторонам, словно ждал чего-то еще, ждал, взвинченный до предела. Поспешно вытащил массивный портсигар, мысли его тотчас переключились на немцев: