В небе Молдавии

- Не отнять у них смелости. - По щеке горошинкой скатилась капля пота. - Их дерзость близка к героизму. Но все это не то, что у нас. - Было ясно, что сказал он это больше для себя, чем для нас. - Отдать жизнь не по приказу, а по велению сердца, как это сделал Яковлев, - фашисты не способны.

- Хватит тебе курить, - ворчал Городецкий, - самолет я сделал, а времени еще вон сколько.

Хархалуп машинально глянул на часы, повертел в руках портсигар, громко прочитал надпись на крышке: "Нам разум дал стальные руки - крылья, а вместо сердца - пламенный мотор".

- Подарок моего командира, Юсупова. Простая штука - вещь, вот даже портсигар, а насколько долговечнее людей! Впрочем - это древнейшая истина.

Хархалуп задумался; вспомнилось, как много дала ему юсуповская семья: образование, любовь к книге, а позднее, когда Семен поклялся на могиле Шарифа Юсупова стать отцом его сыну Фуату, - и настоящее счастье: Ханифа стала женой, матерью Валерки, Вовки.

- Самолет будешь смотреть - проверь, как резинку на сектор газа тебе приделал, - напомнил Городецкий.

Хархалуп безразлично отмахнулся.

- Успеется еще.

- Зачем нужна резина? - поинтересовался я.

- Он заставил, - техник кивнул на Хархалупа. - Пойдем, взглянешь.

Я заглянул в кабину.

- Семен Иванович говорит - если летчика ранят тяжело, то резинка не даст убраться сектору газа. Понял?

- Значит, мотор будет тянуть на полную мощность? Умно. Сегодня же Богаткина попрошу, пусть сделает.

- Не узнаю я его сегодня. Подавленный, мрачный.

- Может, болен?

- Спрашивал. Говорит, здоров. За Атрашкевича переживает.

Подошли летчики. Хархалуп надел кожанку, затянулся потуже:

- С запуском не тянуть. За воздухом смотреть в оба. На обратном пути прикрывать бомбардировщики до посадки. - Он посмотрел на веснушчатого востроносого летчика. - Ты, Карпович, летишь с нами впервые, смотри: зубами за меня держаться.

Все торопливо разошлись по самолетам. Хархалуп забрался в кабину, сердито отдуваясь, пристегнулся ремнями.

- Вот так, комиссар, в кабинах от зари до зари. - Он улыбнулся Городецкому. - На меня, старина, не сердись. Понимаешь, в душе что-то плавится, а что - не пойму. Ханифа меня, бывало, вразумляет: перед человеком извинишься - не провинишься.

С недобрыми предчувствиями провожали мы взглядами взлетевшие самолеты. Пушкарев хмурился; подавленный, присел на баллон Городецкий. Я побрел к своему "ястребку".

* * *

Неизвестно откуда, на аэродром наполз туман, окутал все вокруг непроницаемой пеленой. Он превратил солнце в тусклое желтое пятно, вобрал в себя все его лучи, приглушил голоса до шепота.

С боевого задания должны были вернуться две группы самолетов, почти половина полка! Тревога росла с каждой минутой. Летчики возвращаются с пустыми баками. Где они сядут?

Час прошел. Два... три... Известий все не было. Туман сгустился, из молочного стал серым, потом свинцовым. На командном пункте, на аэродроме везде царило тревожное ожидание. Наконец первые сведения: летчики сели кто в Котовске, кто в степи. Но узнать обо всех пока не удавалось.

С первыми проблесками солнца командир полка вылетел к местам вынужденных посадок.

В полдень летчики начали слетаться. Возвращались и в одиночку, и парами. Из нашей эскадрильи не было лишь Комарова и группы Семена Ивановича. Борис сел в поле, поломал при посадке самолет - это нам было известно. О Хархалупе же особенно не беспокоились. Бомбардировщики сообщили, что он сопровождал их почти до посадки, и все были уверены: Семен Иванович где-то уютно "пристроился" со своими летчиками, ждет, когда кончится туман и доставят бензин.

К вечеру распогодилось. Волнение немного улеглось. Мы вылетели еще раз сопровождать бомбардировщики. Я на дубининской "чайке" был ведомым у капитана Солнцева.

Яссы встретили нас сильным огнем крупнокалиберной зенитной артиллерии. Черно-белые барашки разрывов усеяли небо. Бомбардировщики сбросили бомбы северо-западнее города и начали поворачивать домой. В этот момент под хвостом самолета Солнцева разорвался зенитный снаряд.

Взрыв был так силен, что мой самолет отбросило в сторону и перевернуло на спину. Когда я пришел в себя, ни Солнцева, ни Зибина рядом не было. Я быстро пристроился к звену Шульги и, обеспокоенный судьбой своих напарников, вернулся на аэродром. Там я и встретил обоих. Они решили, что несчастье произошло со мной. Оказывается, Солнцева тоже перевернуло; он угодил в облако, сорвался в штопор и крутил, по его словам, почти до самой земли.

Но самое интересное и непонятное заключалось в другом: и мой самолет, и самолет Зибина изрядно пострадали от осколков, а в "чайку" Солнцева не попал ни один.

Вася Шульга объяснял это просто. Для большей наглядности он взял обыкновенный пулевой патрон, вертикально поставил его на ладони.

- Представьте себе, что снаряд в таком положении взрывается. Где у него основная масса осколков?- Он провел кончиком карандаша сверху вниз по "снаряду".- По всей длине корпуса.

Маленькие глазки Шульги лукаво поблескивали.

- Куда они разлетятся при взрыве? Конечно, во все стороны. А что полетит вверх? Вот - один этот малюсенький носик.- Васянька вытащил из гильзы пулю, для убедительности подбросил ее вверх.

- А ведь верно говорит, ребята,- согласился кто-то.

- Ерунду порет, - горячо возразил Тетерин, - по его теории получается, что полдюжины дырок в моем самолете после прошлого вылета - тоже от носика? Так, что ли?

- В тот вылет, Леня, у фашистов были особые снаряды: перед тем, как взорваться, они поворачивались к тебе боком.

- Совершенно верно, - засмеялся Васянька, - как объяснить иначе, почему тебе так здорово всыпали?

Услышав хохот, командир полка и Солнцев оставили израненных "чаек" и подошли к нам. Иванов теперь регулярно осматривал каждый поврежденный самолет и по пробоинам вместе с летчиком разбирал допущенные им в бою промахи.

- Как, товарищи, не унываем? - нарочито беззаботно спросил он. Но я заметил, что прутик в его руке начал пощелкивать по голенищу.

- Не-ет!.. - отозвалось несколько голосов.

- Вместо шуточек лучше б тактикой занялись. Меньше бы в самолетах пробоин привозили,- назидательно заметил Солнцев.

- Вы, товарищ капитан, будто в воду смотрели, - засмеялся Крейнин.- До вашего прихода Шульга так это расписывал, что в пору кое-кому поучиться.

Солнцев слегка смутился, но лицо его не выразило и тени недовольства.

Этот до войны неплохой летчик сейчас заметно терял у нас уважение. Боевых вылетов он старался избегать. А ведь в то время, когда никто из нас не имел боевой закалки и надлежащего опыта, от комэска зависело многое. Прояви он в бою минутную слабость, прими неверное решение- и под угрозой окажется многое: выполнение задания, люди. Такие, как Атрашкевич, Ивачев, Хархалуп, Шелякин, были для нас примером.

Иванов стряхнул минутную задумчивость.

- Хорошо, что не вешаете головы. На войне без этого нельзя. Так ведь?

Он словно искал ответа на какие-то свои мысли. Ему было нелегко, этому рослому, плечистому человеку. Заботы и неприятности на наших глазах состарили, ссутулили майора, а без них теперь и дня не проходило. Сейчас ему не давала покоя судьба пятерых летчиков. Произошло что-то неладное, но нужно крепиться, не подавать виду, ждать.

Леня Тетерин, как всегда, не упустил случая блеснуть перед командиром знанием фольклора.

- Мудрость народная говорит: при хорошем настроении жить хочется, а умирать не можется.

- Что ж, верно, пожалуй, - согласился Иванов,- но мудрость узнается в делах. Не тот мудр, кто красиво говорил, а тот, кто хорошие дела на земле оставил, - И неожиданно для всех круто перевел разговор на другое, что, по-видимому, и привело его. к нам:

- Послушаешь кое-кого, и понимаешь: да ведь они гордятся пробоинами в своих самолетах, считают их чуть ли не доказательством храбрости.

Я покраснел, склонил голову. Неужели командир полка имеет в виду меня? Искоса глянув на товарищей, я понял, что и они испытывают такое же чувство.

Иванов нахмурился. Прутик чаще застучал по голенищу.

- За последние два дня от зенитного огня и в воздушных боях повреждено семь машин. Я не говорю о мелких повреждениях. Сегодня в тумане поломали два самолета. О пяти ничего неизвестно. Если так воевать дальше...командир обвел всех взглядом. - Живучи, очень живучи наши самолеты. Вчера на какой машине прилетел Фигичев: плоскости, фюзеляж - сплошное решето. За ночь заклеили дырочки и снова в бой. О чем это говорит? Невнимательны мы в воздухе, неосмотрительны. А ведь наблюдательный летчик - уже наполовину хороший летчик.

- Товарищ майор, разрешите? - Паскеев решил высказаться. - Разве зенитка знает, кто из нас наблюдательный?

- Она нет, а ты должен знать, куда она будет стрелять. Только что вы сопровождали бомбардировщиков. Зенитка стреляла по ним - а попало вам... Почему? Случайно? Нет. Бомбардировщики на развороте курс сменили, вы оказались на их месте. И то, что один снаряд чуть троих не сбил, тоже не случайно - плотным строем летели...

В тактике, казалось мне раньше, нет ничего такого, о чем стоило бы крепко думать. Достаточно взлететь, вовремя схватиться с противником - и все ясно: бей врага! Теперь я понимал: одного желания бить недостаточно. Нужна практика и практика. Вот ведь, как получается: командир полка, сидя на земле, видит больше, чем мы в воздухе.

- И все же чаще всего мы несем потери по своей вине, - наставлял нас командир полка. - Кто не умеет видеть в воздухе, тот не истребитель. Враг не так страшен, если ты увидишь его первым или хотя бы заметишь своевременно. Тогда еще есть время принять разумное решение.

Майор рассказал нам, как однажды, увлекшись погоней, сам едва не поплатился жизнью. Скупые жесты, несколько точных деталей, - и я четко представил, как это было, почти физически ощутил необходимость осмотреться, повернуть голову навстречу опасности. Как велика дистанция между его опытом и нашими авиационными навыками!

Иванов был именно тем командиром, в советах которого мы постоянно нуждались.

- Летчик должен быть строгим судьей прежде всего самому себе, - учил Иванов. - Иначе он не сможет научиться контролировать свои действия в бою, замечать и анализировать ошибки.

Только нападение, подчеркивал майор, дерзкое, стремительное, дает возможность навязывать фашистам свою волю.

- Не забывайте: у немцев воздушный бой ведут люди, а не автоматы. Для них война - личная победа, дух коллективизма им чужд. У нас - наоборот.

Этот разговор превратился в наглядный урок тактики. В конце командир полка кратко ознакомил нас с последними данными разведки.

- Временное снижение активности немецкой авиации - затишье перед бурей. Противник подтянул новые свежие дивизии, со дня на день он может перейти в наступление. И вас ждут горячие денечки.

Когда командир полка ушел, мы с Грачевым решили зайти в ремонтные мастерские. Молча шагая по тропинке, Петька то и дело кончиком сапога отбрасывал в сторону камешки и сучки. Верный признак, что он не в духе. Что его волновало? Молчал он и на обратном пути. Я знал - заставить Грачева разговориться можно, только рассердив его, выведя из себя.

- Ты что это из лазарета сбежал раньше срока?

Вместо ответа последовал плевок сквозь зубы.

- Знаем, знаем. И рад бы полежать еще с недельку да...

Петька молчал, только передернул недовольно плечами, словно хотел сказать: не болтай чепухи.

- Блондинка-сестричка Кольку Чернова предпочла? Что ж, парень видный. Старший лейтенант.

- Пшел к чертям! - Грачев зло пнул ногой кусок кирпича и тут же присел от боли. - Дурак...

- Она тебе так сказала? За что, же? Ты ведь не урод.

- Перестань паясничать. Нужна мне она... Ты хоть подумал, о чем говорил командир полка?

- А что тут думать? Все ясно. Тебя касается и меня. Воевать надо учиться.

- Черта лысого тебе ясно, - перебил Грачев.- Ты скажи, не от того ли немцы всыпают нам, что кое-кто хвосты им показывает?

Это, видимо, и волновало Петра, не давало ему покоя. И заговорил он об этом неспроста. Должно быть, за кем-то что-то заподозрил, но полной уверенности еще не было и потому он молчал.

- Не знаю, в чей огород ты камни забрасываешь,- мне хотелось заставить его выложиться до конца, - но за себя могу тебе сказать: побаиваться немного перед вылетом, да и в воздухе - это есть, конечно, но трусить и чтоб хвосты... Между прочим, не со стороны ли мотора выбили тебе приборную доску и руку поцарапали?

Оставив без внимания мою шпильку в свой адрес, Петя остановился, заговорил примирительно:

- Не об этом я думаю...

И он рассказал мне об утреннем вылете.

"Чайки" штурмовали в лесу скопление вражеских войск. Как всегда, было много зениток; особенно яростно огрызались "орликоны". Грачев и Комаров должны были подавить их. Последовала одна атака, другая. После третьей Бориса рядом почему-то не оказалось. Полный беспокойства за друга Грачев тревожно осматривал землю, но там горело лишь несколько автомашин и не было ничего, хоть отдаленно напоминавшего сбитый самолет.

"Куда он делся? Может, подбили?"- размышлял Петя весь обратный путь. А тут, как назло, аэродром обволокло туманом. Горючее на исходе. Вдруг Борис ранен?

Едва они успели сесть, как аэродром и тут наполовину закрыло туманом. В это время показался "миг" Комарова.

Вскоре выяснилось, что Борис плюхнулся в поле. Где он находился все это время, неизвестно. Заблудился? Но он знал этот район отлично. Своим всевидящим оком Петя еще раньше подметил: Борис побаивается зениток.

- Пойми ты, хоть он и друг, но такое пахнет знаешь чем, - горячился Грачев.

Я старался разубедить его, советовал не забивать себе голову пустыми подозрениями, пока не вернется Борис. Но проницательный Петя почувствовал мою осторожность, чертыхнулся в сердцах и уже почти спокойно сказал:

- Ничего. Мы еще поговорим на эту тему.

- Смотри, Петька, на КП уже машина подошла, наверное наши на ужин собираются.

Грачев вытянул за цепочку "кировские", отрицательно мотнул головой.

- Рановато вроде. А ну, прибавим "газку", - предложил он.

Мы зашагали быстрее.

- Смотри, о нашем разговоре молчок, - предупредил Грачев.

- Как дела, ребята? - нетерпеливо крикнул я нашим издали.

- Еще трое нашлись: Викторов, Хмельницкий, Дмитриев, - сообщил Крейнин. - Викторов при посадке в поле скапотировал.

- Слышишь, - тихонько шепнул я Грачеву, - Викторов тоже подломал, а ты на Борьку подумал...

- А Хархалуп? - не удостоив меня ответом, спросил Петя.

- О нем, Мемедове и Карповиче вестей пока нет.

- Сидят где-нибудь тоже, - убежденно заявил Тетерин, - не таков Семен Иванович, чтобы не выбраться из переплета.

На рассвете вернулся Комаров, измученный, голодный, за плечами парашют, лицо поцарапано.

Дубинин разрешил ему отдохнуть денек, а я уговорил Грачева не расстраивать Бориса расспросами.

После завтрака меня вызвали на командный пункт. Там, как всегда, дым стоял коромыслом. Из штаба дивизии пришли первые сообщения о том, что немцы возобновили наступление.

Матвеев был занят, и я, доложив о прибытии, отошел в уголок, прислонился к стене. Ко мне подошел майор Тухватулин, его заместитель. В полк он прибыл незадолго перед войной, окончив военную академию.

Оттого ли, что майор не вошел еще в свою роль, а может быть, от природы, был он какой-то нерешительный и особой самостоятельностью не отличался.

- Вы давно летали на "Ути-4"? - спросил он озабоченно.

- Что вы! Я на нем вообще не летаю.

Тут меня подозвал Матвеев.

- Вот что, Гриша, - многих он звал просто по имени, - быстренько возьми "Ути-4", слетаешь с Тухватулиным в Григориополь.

- Я?

- Не я же! - начальник штаба усмехнулся.

- Товарищ майор... - я хотел было сказать, что на "Ути-4" летал только пассажиром.

Но Матвеев перебил:

- Знаю, знаю. Вернешься - и снова на свою "чайку". Не посылал бы, да Плаксин где-то в Казанештах застрял, а дело срочное. Тебе все ясно?повернулся он к Тухватулину.

- Ясно, товарищ майор. Я бы хотел... - заикнулся Тухватулин, имея в виду то же, что и я.

- Коли ясно, немедленно вылетайте. В дивизии уточни хорошенько сигналы взаимодействия с бомберами. Понял? - и Матвеев выпроводил нас из землянки.

Не помню, шел я или бежал к самолету. Сердце отчаянно стучало в груди. Вот она, судьба военная!

Честное слово, Матвеев стал для меня каким-то небесным благожелателем. С его легкой руки я сел в "чайку". Теперь он, сам того не ведая, "благословил" на самолет, от которого один шаг до "мига".

Я забрался в кабину, запустил мотор. Через несколько минут мы уже были в Григориополе. Оттуда нас послали к бомбардировщикам. Пока Тухватулин утрясал вопросы взаимодействия, я узнал подробности бомбежки этого аэродрома.

...В то утро ждали "Пе-2": в полку только начали их получать. Все было подготовлено к приему. Звено двухмоторных вражеских самолетов, очень похожих на "Пе-2", прилетело на аэродром с выпущенными шасси и имитировало заход на посадку.

На полосе выложили посадочные знаки. Люди предвкушали радостную встречу с новыми самолетами. Внезапно на головы посыпались бомбы... То были "мессершмитты-110".

...Я молча разглядывал скелеты восьми сгоревших бомбардировщиков. Поразительно, как хорошо немцы были осведомлены о наших делах!

* * *

Мы с Тухватулиным возвращались домой уже в сумерках. Я так привык за это время к новому самолету, что, казалось, летаю на нем всю жизнь. Не успел я снять с себя парашют, как техник сообщил нам страшную весть: погиб Хархалуп.

Оказывается, вскоре после нашего вылета вернулся Яша Мемедов и сообщил, что видел, как недалеко от Окницы упал самолет. Пушкарев и еще несколько человек сразу же выехали к месту падения. Вернулись они на другой день.

Пушкарева я нашел возле капонира. Еще позавчера утром мы разговаривали здесь с Семеном Ивановичем. Пушкарев и Городецкий сидели на ящике задумчивые, неузнаваемые. Городецкий держал в руках пилотку и начатую пачку "Казбека". На коленях у комиссара лежали планшет и пистолет.

- Все, что осталось, - тихо сказал техник.

- Как это случилось?

Пушкарев грустно развел руками.

- Упал он почти у родного дома. Не там, где указал Мемедов. Это около ста километров от Окницы, ниже по Днестру. Яша, видно, перепутал населенные пункты. А может, видел кого-то другого. Был бой...

И старший политрук со слов очевидцев-односельчан рассказал, как все произошло.

...В то теплое ясное утро, когда на сельской улице горланили петухи и в поле, просыпаясь, перешептывались колосья, небо огласило тяжелое надсадное гудение. С севера к селу приближалось девять "мессершмиттов-110". Не успели константиновцы подумать о грозящей им опасности, как над Каменкой врага перехватили три советских истребителя.

Трое против девяти. Свинцовые стрелы рассекли воздух. Задымилась первая вражеская машина. Вышел из боя и потянул на Рыбницу один наш "ястребок". Два других еще отчаяннее набросились на фашистов. Они ловко ускользали из-под вражеских атак, стремительно нападали, изворачивались и снова шли в атаку. Но враг превосходил теперь уже вчетверо. Подбитым упал на Болганском поле еще один краснозвездный. Второй только на секунду упустил из виду врагов - надо же взглянуть, что с товарищем - и тут... Точная очередь фашиста хлестнула по фюзеляжу, крыльям...

Вся Константиновка наблюдала за неравной схваткой, - рассказывал Пушкарев. Бригада табаководов вместе с бригадиром Александром Бородиновым скучилась на околице.

- Вжарьте им, хлопцы, бисовым душам! - кричал размахивая лопатой, Алексей Безручко.

- Шо, не по нутру, гадюка? - грозил вслед дымящемуся фашисту Василий Асуляк.

Бабушка Мария и дед Иван, как звали в селе стариков Хархалупов, выбрались на огород и не сводили подслеповатых глаз с неба. Когда последний советский "ястребок" с ревом прочертил над самыми головами дымный огненный след и упал рядом с огородами старик перекрестился, а бабушка Мария схватилась за сердце.

Первыми прибежали табаководы. Вокруг воронки были разбросаны обломки самолета, глубоко в землю врезался пропеллер. Неподалеку, лицом вниз, бессильно раскинув руки, лежал летчик. Его бережно подняли положили под голову кожанку, прикрыли парашютом. Лицо было обезображено до неузнаваемости. Кто же он, этот человек, отдавший за них жизнь? Документы целы. Красная книжечка партбилета еще хранила тепло его сердца. Бригадир раскрыл ее, замер.

- Читай.

- Билет номер четыреста шестьдесят шесть тысяч восемьдесят пять, произнес Александр Назарович.

- Билет номер... - повторили константиновцы.

- Фамилия? - тихо спросил кто-то.

- Фамилия... - бригадир глазами поискал кого-то в толпе и с трудом выдавил: - Хархалуп Семен Иванович...

Вздрогнуло, пошатнулось бездонное небо.

- Сема!..

Мать без сознания упала на грудь сына.

В скорбном молчании стояли односельчане. Женщины плакали. Да и мужчины не скрывали своих слез. Каждый думал о жизни Семена - кипучей, промчавшейся ярким метеором на их глазах. По этой земле бегал Семен босоногим мальчишкой. Тут его впервые покорило небо, такое же прозрачное и теплое в тот день, как и сегодня. Все помнили, как он, летчик, приезжал в родную деревню в отпуск: брал в руки косу и свободно, широко шагал по полю - не каждый, кто сеял и косил всю жизнь, мог поспеть за ним. Не забыли они и то, как в синие, ласковые вечера рисовал им Семен будущее Константиновки.

И вот он мертв. Рядом лежат разбитые часы. Они показывают утро - утро нового, восьмого дня войны. Оно стало для него последним.

- Когда мы приехали туда, - рассказывал Пушкарев, - Константиновка собралась на похороны. Приехали из Подоймы пограничники. Прогремел троекратный салют. Гроб опустили.

Оглушительно, как молот, стучала в висках тишина. В лучах заходящего солнца плавились облака, папиросный дым тонкими струйками вился над головами.

- А что с Карповичем? - спросил я. Это он был второй летчик, упавший неподалёку.

Пушкарев встал.

- Он пока в больнице.

- Эх, Семен, Семен, - вздохнул Ивачев, - другие назвали бы это судьбой, а ты - своим долгом и честью. Помните, как он на парткомиссии выступал - меня отстаивал... Вернули мне партийный билет.

Старший лейтенант подошел к технику. Вид Городецкого привел меня в смятение. Он медленно качал головой. Устремленный куда-то взгляд выражал только беспредельную горечь. Мне показалось, что он близок к умопомешательству.

- Не падай духом, Николай Павлович, - попытался утешить его Ивачев. Это теперь для нас главное. Фашистов надо бить. И мы будем их бить - за погибших ребят, за Атрашкевича, за Хархалупа - в три, в пять раз крепче будем бить. Увидишь. Только не падать духом.

Подъехала машина. Пушкарев взял Городецкого под руку, усадил в кабину. Все поехали ужинать.

Из столовой я вышел последним. Никуда не хотелось тащиться. На плечи навалилась свинцовая тяжесть. Внутри будто что-то надломилось.

Тревожным сном забылись летчики. Рядом со мной беспокойно ворочался Комаров. С присвистом похрапывал Селиверстов, на басах вторил ему Фигичев. За полночь усталость взяла свое. Я погрузился в тяжелое забытье.

Замер ненадолго аэродром. Но только внешне. С дальней опушки леса слышался перестук молотков, повизгивала дрель, раздавались приглушенные голоса. Техники, не смыкая глаз, трудились в ремонтных мастерских. К утру надо было успеть залатать поврежденные истребители. На одном из них, забыв об усталости и сне, работал Николай Павлович Городецкий. Чтобы как-то заглушить горе, старый техник уговорил инженера полка послать его в ПАРМ, да там и остался с тех пор насовсем.

И летчики знали - коли вышел истребитель из рук Городецкого, можно воевать на нем так же уверенно, как на новом.

* * *

Прошла еще одна ночь войны. Не проходила только усталость. Вставать не хотелось. Но в кромешной тьме раздавался неумолимый голос Медведева: "Кто не хочет тащиться на аэродром пешим, поднимайся". И сразу же начинали скрипеть кровати; ворча и позевывая, мы нетвердыми шагами направлялись к выходу.

В эти дни лихорадило даже барометр. Стрелка безостановочно прыгала по шкале, некоторое время показывала "переменно", а к ночи, как бы прогнозируя положение на фронте, уверенно сползала на "бурю".

Днем провели полковой митинг. Личный состав ознакомили с обращением партии и правительства к советскому народу. По радио выступил Председатель Государственного комитета обороны Сталин. Партия с присущей ей прямотой говорила народу правду о смертельной угрозе, нависшей над Родиной. Она призывала каждого советского человека, где бы он ни был, защищать свою отчизну: с оружием в руках, с отбойным молотком, у мартеновской печи и за штурвалом комбайна.

У врага временное преимущество в технике. Его неслыханное вероломство стоило нам больших потерь.

Этот к нам, воинам, обращался Верховный главнокомандующий: не знать страха в борьбе, не давать пощады врагу, отстаивать каждую пядь родной земли, проявлять смелость, находчивость, разумную инициативу. До последней капли крови, на земле, в воздухе и на море сражаться за родные города и села...

И мы верили, что силы наши неисчислимы, что враг будет разбит!

Выступил Костя Ивачев. Его слова стали как бы эпиграфом митинга:

- Наша любовь к Родине должна измеряться теперь количеством уничтоженных гитлеровцев. Нашу ненависть, ненависть каждого советского человека, мы, летчики, понесем на крыльях своих истребителей...

К импровизированной трибуне подходили командиры и солдаты, работники штаба и базы обслуживания, летчики и оружейники. Все они, коммунисты и беспартийные, заверяли партию, народ в своей непримиримости, самоотверженности в борьбе с фашизмом.

В тот день наши летчики сбили шесть фашистских самолетов.

* * *

Напряженно, без устали работает командный пункт полка. Днем и ночью на стол начальника ложатся распоряжения, отчеты, запросы. Каждая бумага ждет решения.

Матвеев искоса поглядывал на приоткрытый полог- за ним шифровальщик колдовал над телеграммой из штаба дивизии. Телеграмма тревожила Матвеева. Он знал, что противник начал новое наступление. Сосредоточив около двадцати с лишним дивизий и бригад, к вечеру 3 июля румыно-немецким войскам удалось захватить плацдармы на левом берегу Прута восточнее Ботошани и Ясс.

Коротка летняя ночь. Не успеют на горизонте разыграться беспокойные отблески багрового заката, как засеребрится под луной земля, а там, глядишь, и восток запламенеет.

Матвеев глянул на часы. Пора будить летчиков, а боевая задача только принимается.

- Сулима, скоро расшифруешь?

- Не все еще передали сверху, товарищ майор. Начальник штаба снова сосредоточился над бумагами.

- Павленко, кто составлял данные о потерях?

К столу подбежал маленький круглолицый воентехник.

- Почему младшие лейтенанты Рябов и Довбня в графе погибших?

- Они не вернулись с задания и сведений о них...

- Так и укажи, - резко перебил Матвеев, - не вернулись с боевого задания.

- Товарищ майор, - тонким срывающимся голосом крикнул из-за полога шифровальщик. - Немецкие танки прорвались на Бельцы. Читайте.

Замерла, над клавишами рука машинистки, смолкла чечетка телеграфиста, даже радиоприемник, словно пораженный известием, перестал издавать писк.

Заметив встревоженные лица, начальник штаба быстро овладел собой.

- Медведев, ты почему здесь? Живо за летчиками! А вы что тут торчите? Марш за работу!

Нетвердо стукнула машинка, перекликнулся с ней телеграф. Деловая суета снова охватила командный пункт.

Матвеев потер лоб, припоминая, что же еще нужно сделать до приезда командира и летчиков. Веки налились тяжестью. Сказывалось недосыпание. Майор вышел на свежий воздух.

Было очень рано, но рассвет уже решительно расталкивал звезды, высветлял темноту. Матвеев расстегнул ворот гимнастерки и долго шумно плескался под рукомойником. И когда подъехала командирская "эмка", уже был свеж и подтянут.

- Новости с передовой есть, Александр Никандрович? - поздоровавшись, озабоченно спросил Иванов.

- Тревожные, Виктор Петрович. Немцы в нескольких местах прорвали нашу оборону; крупные танковые силы продвигаются в глубь Бессарабии. Пойдемте посмотрим по карте.

- Линия фронта, Виктор Петрович, на сегодня выглядит так, - начальник штаба указал карандашом на два красных выступа, направленных остриями к востоку от Ботошани на северо-восток, по направлению к Бельцам. Фашистская авиация на этих направлениях вела интенсивную разведку, мелкими группами "юнкерсов" и истребителей наносила удары по обороняющимся войскам и подходящим резервам.

- Да, положеньице тревожное, - задумчиво произнес командир полка. По-видимому, у немцев самые решительные намерения.

- Сегодня они будут осторожнее. Вчера наши ребята дали им жару. Матвеев начал загибать пальцы на руке. - Светличный сбил одну "каракатицу"; Кузя непутевый, - глаза майора подобрели, - двух завалил. Вот ведь, чертяка, здорово дерется. Кто же еще сбил разведчика?

- Федя Шелякин.

- Верно. Шелякин стукнул "мессера", Мочалов - "юнкерса". У него это первая победа - надо поздравить парня.

Матвеев подал очередной документ.

- Боевая задача на сегодня. Посмотрите: тут и штурмовки, и прикрытие войск, и сопровождение бомбардировщиков, и воздушная разведка. Даже резерв выделить приказали. Словно мы не полк, а дивизия целая.

- Черт знает что, - поморщился Иванов. - Опять полк по частям разрывают. О чем они только думают?

- Я говорил по телефону с начальником штаба дивизии, просил часть задач снять и дать только одну-две - мы бы и выполнили их лучше. Знают ведь - сил у нас в обрез, - Матвеев махнул рукой, - ни в какую! Разругались только.

- Да, очень тяжело. - Иванов вздохнул.

- В том-то и дело. А в случае чего... - Матвеев красноречиво провел рукой по горлу. - Понимаешь? Мы же в ответе.

- Что предлагаешь?

- Я вот прикинул... - начштаба протянул командиру график. Посмотрите. А вообще, переговорите с генералом...

- Не поможет, Александр Никандрыч. - Иванов закурил. - Как с погодой?

- Неважную обещают, Виктор Петрович. - Матвеев подал прогноз. - Сейчас вызову синоптика.

Шумно вошли командиры эскадрилий, их заместители, инженер.

- Подходите, товарищи, поближе, - пригласил всех командир.- А то у нас ведь иногда до летчиков не только обстановку на земле, но и задание на вылет вовремя не доводят. О техническом составе и говорить нечего.

Иванов обратил внимание и на другие недостатки и предупредил:

- Немецкая авиация особой активности в эти дни не проявляла. Может, из-за погоды, но, скорее всего, по другим причинам. Они что-то замышляют. Надо быть готовыми ко всяким неожиданностям.

* * *

В этот раз синоптики не обманули. С утра стороной прошумела гроза. За ней низкие, слоеные тучи рассыпались теплым мелким дождем. С небольшими перерывами моросило и весь следующий день. Аэродром изрядно подмок.

Как только выдавались редкие проблески, мы наверстывали упущенное: прикрывали обороняющиеся войска, штурмовали переправы, уничтожали вражескую технику, громили обозы.

В один из таких проблесков наша группа взяла курс на запад. Впереди шло звено Кондратюка, за ним я вел звено истребителей.

Немного выше и в стороне нас прикрывало звено Лени Крейнина. Одним из его ведомых был Борис Комаров.

За Днестром погода ухудшилась. Мелкий бисерный дождь затуманивал козырек кабины, облачность прижимала к земле.

У Кондратешт мы чуть не обстреляли своих. Колонна отступающих взбиралась по раскисшей дороге на вершину холма. Люди двигались беспорядочно, многие разбрелись по обочинам, некоторые подталкивали повозки. Никаких опознавательных знаков для авиации - да им в те дни было, наверное, не до этого.

В стороне кружил под облаками "ПЗЛ-24".

Все это я рассмотрел, пролетая вдоль колонны на малой высоте. В этот момент Кондратюк начал заводить своих летчиков на штурмовку. Я выскочил наперерез ему, отчаянно замахал крыльями, отвлек.

И сразу за высотой, там, где лощина круто поворачивала на северо-запад, мы увидели противника.

Вся лощина кишела мотоциклистами, танками, автомашинами. Нескончаемая колонна солдат тянулась насколько хватало глаз.

"Да, соотношеньице не в пользу отступающих, - подумал я. - Должно быть, "каракатица" наводила их на нашу пехоту. Но где же она?"

Наши "ишачки", однако, уже совершили суд правый: на самой вершине холма, среди спелых хлебов, чадили догорающие останки разведчика.

Вокруг нас внезапно забелели разрывы, точно коробочки хлопка раскрылись. Огненные звездочки, как при автогенной сварке, сыпались и сыпались в нашу сторону.

К гитлеровцам можно было подступиться, только подавив огонь зениток. Кондратюк уже прижался к земле и устремился на голову колонны, отвлекая на себя часть огня. Если смотреть со стороны, это красиво. Три серебристые "чайки" с распластанными крыльями, точно по снегу, стремительно, наперегонки, неслись с вершины горы вниз па желто-зеленым склонам, оставляя за собой облачка снежной пыли - зенитные разрывы.

Мое звено, чуть не по вершинам деревьев, с огромной скоростью приближалось к центру колонны, правее Кондратюка. Зенитки, направленные прямо на нас, ежесекундно извергали смерть. Только бы выдержать, не свернуть от этого роя звездочек, летящих в лицо.

Когда человек идет в атаку под ураганным огнем, время не поддается счету. Его бывает бесконечно много и безумно мало. Мало, вероятно, потому, что любой из тысячи нацеленных в меня снарядов мог стать единственным. А много - оттого, что пока преодолеешь опасное пространство и не схватишься врукопашную, может не хватить сил. Надо было собрать всю волю, чтобы не грохнуться наземь, не задохнуться в беге к этому рубежу, с которого можно нокаутировать врага. Сворачивать в сторону нельзя! Я видел уже батарею в прицеле. В то время, как мозг холодно твердил: "держись твердо, за тобой идут другие", руки автоматически делали свое, а глаза фиксировали их привычные движения на сетке прицела. Вот теперь перекрестие должно подскочить выше... Так! А сейчас с плоскостей сорвутся ракеты. Есть! Почему они так свистят? Теперь вывод, самолет круто задерется вверх... Хорошо. Наконец-то...

Я перевел дыхание и оглянулся на ведомых: Иван Зибин, как привязанный, Сдобников выскочил вперед. Покачал ему крыльями: "перейди вправо". Внизу расплылось черное облако. Огромное скопище машин, танков, людей замешкалось в нерешительности, дорога стала вдруг тесной, и эта масса из плоти и металла разлетелась в разные стороны, круша все, что попадалось на пути.

Кондратюк с хлопцами прибавили жару. Теперь несколько факелов запылало и в голове колонны. Зенитки еще огрызались, но теперь уже Крейнин продолжал их обрабатывать.

Во второй атаке я обнаружил исчезновение реактивных снарядов. Глянул на указатель сброса и не поверил своим глазам: указатель показывал сброс всей серии - восьми снарядов, что категорически запрещалось инструкцией. Быстро перевел взгляд на крылья: обшивка вздулась!

"Что ж, последние, никем не рекомендованные испытания стрельб закончены, - подумал я. - Как же меня угораздило? А жаль, целей много".

После четвертой атаки замолчали и пулеметы. В это время Кондратюк замахал крыльями: конец штурмовки, сбор группы.

Я напоследок глянул в лощину. Черный дым заполнил ее до краев. Что-то рвалось, что-то горело. Ребята поработали неплохо. Эта страшная колонна на какое-то время задержана. Изнемогающие войска могут немного передохнуть, собраться с силами. Взглянул на своих товарищей, и в груди екнуло: недоставало самолетов Гичевского и Комарова. На немой вопрос Зибину: "Не сбиты ли?" Иван знаками показал: "Не знаю".

...Гичевский и Комаров уже ждали нас на стоянке. Паше перебили управление мотором и воздушную систему. Он едва дотянул до аэродрома и с трудом выпустил шасси. Борис же, как он сам объяснил нам, прикрывал Гичевского. Это звучало правдоподобно, но в памяти всплыл разговор с Грачевым, и у меня чуть было не зародилось сомнение. Я тут же отбросил его, узнав, что это Комаров завалил "каракатицу".

Пятого июля румыны форсировали Прут северо-восточнее Хуши и начали наступление на Кишинев. Но мы все еще верили, что и в этот раз остановим врага. С каждым днем бои становились напряженнее. Стало уже привычным вылетать на задание по семь раз в день.

Однажды, во время короткой передышки между вылетами, ко мне подбежал Шульга.

- Слыхал новость? Валька Фигичев только что сел, завалил сразу двух "мессеров"!

О Валентине Фигичеве в эти дни в полку говорили много. Все восхищались его храбростью. За каких-нибудь два-три дня он и его закадычный дружок Леня Дьяченко сбили несколько самолетов. Теперь на счету Фигичева было уже пять стервятников.

- Вот это да! - восхищался Грачев. - Ну и Валька! Молодчина!

- Еще не все, - подмигнул интригующе Шульга. -Услышишь, не так занукаешь.

- Быстрее же, не тяни...

- Сегодня утром над Бендерским мостом был страшнейший бой. Фрицы еле ноги унесли. А Морозов таранил "мессера" в лобовой. Оба самолета в щепки. Не верите?

- Что с Морозовым? - спросил я.

- В том-то и штука: оба живы. Спаслись на парашютах. Спускались рядышком, почти вместе, и такую дуэль на пистолетах затеяли, умора.

- Брось загибать! - одернул его Грачев.

- Ты слушай, не перебивай. На пистолетах у них ничего не вышло - ни тот, ни другой стрелять, видно, не умели. Тогда они решили на кулачный бой перейти. Немец был здоровенный. Не подоспей наши вовремя, еще неизвестно, чем могло это для Морозова кончиться.

К вечеру мы узнали подробности боя над Бендерами. Схватка длилась почти полчаса. Против восемнадцати "юнкерсов" и двадцати девяти "мессершмиттов" поднялось всего одиннадцать истребителей. Остальные самолеты орловского полка к тому времени только что вернулись из боя, и их не успели заправить бензином.

Фашистов не спасли ни облачность, за которой они прятались, ни почти пятикратное численное превосходство, ни даже "удачное" время налета.

Ведомые майором Орловым, летчики бесстрашно ворвались в строй гитлеровцев. Им удалось сбить три "юнкерса" и восемь "мессершмиттов". На Бендерский железнодорожный мост, соединяющий берега многоводного Днестра, не упала ни одна бомба. А стратегическое значение его было всем хорошо известно. Вывести мост из строя значило лишить наши войска военных грузов, в случае отступления же - оставить имущество врагу.

Дорого обошелся этот мост фашистам и на следующий день. На этот раз они бросили туда двенадцать "юнкерсов" и восемнадцать "мессершмиттов-109". Эту армаду атаковало... восемь самолетов из полка Орлова.

Приходилось только удивляться осведомленности фашистов: налет и на этот раз был совершен в тот момент, когда большая часть истребителей только что прилетела с задания и не успела еще заправиться горючим. Но фашисты не учли одного - наш полк. Дело было под вечер. Кое-кто из летчиков уже помышлял об ужине; Алексей Овсянников готовился отметить свою первую победу над "хейнкелем-126", и Кузьма Селиверстов набивался к нему в компанию, как вдруг командный пункт полка озарился фейерверком зеленых ракет. Немедленный взлет!

Угнаться на "чайке" за "мигами" и даже за "И-16" невозможно. На Тирасполь я прилетел к шапочному разбору. Небо было чистым и пустым. На земле догорали два "юнкерса" и четыре "мессершмитта". Белая длинная стрела показывала северо-западное направление,- туда переместился бой. Я взял курс по стреле, пролетел Оргеев.

Ни один самолет не попался мне по дороге. Только в районе Сынжереи я встретил Ивачева и Селиверстова. Они уже возвращались, оставив на земле три догорающих "мессершмитта". Один "худой" пришелся на долю Кузи, и мы видели, как сбитый им летчик все еще спускается на парашюте.

В этот день немцы не досчитались еще девяти самолетов. Перед отъездом на ужин майор Матвеев зачитал нам телеграмму командующего ВВС 9-й армии: всему личному составу полка объявлялась благодарность.

Небольшое помещение столовой раньше не вмещало всех сразу, мы ужинали обычно в две очереди. Но сейчас за столами было пустовато.

Сегодня, впервые за дни войны, все были в приподнятом настроении. Казалось, веселее звучал баян; за столами слышались песни.

Кузя Селиверстов затянул высоким хрипловатым голосом:

Пьют и звери, и скоты,

И деревья, и цветы...

Размахивая руками, ему пришел на помощь Барышников:

Даже мухи без воды

И ни туды, и ни сюды!

Но сильный голос Ивачева заглушил обоих. Обняв за плечи Селиверстова, Костя запел:

Были два друга в нашем полку,

Пой песню, пой!

Если один из друзей грустил,

Смеялся и пел другой...

Рядом Дьяченко и Фигичев разноголосо напевали раздольную "Распрягайте, хлопцы, кони".

Баянист наигрывал попурри, никому не отдавая предпочтения, пока Леша Сдобников за нашим столом не запел свою любимую:

В далекий край товарищ улетает.

Родные ветры вслед за ним летят...

Петя Грачев присоединился к нему, мелодию подхватил баян.

Пройдет товарищ все фронты и войны,

Не зная сна, не зная тишины.

Любимый город может спать спокойно,

И видеть сны, и зеленеть среди весны.

Не пел только Борис, хотя песни он любил. Голос у Комарова был не сильный, но красивый, душевный.

Когда песне стало тесно в помещении и она прорвалась через наглухо замаскированные окна, наш бывший запевала встал из-за стола и направился к выходу.

Я вышел вслед за ним в безлунную тихую ночь. На свежем воздухе голова слегка кружилась.

Мы закурили и некоторое время шли молча. Из прилегающего лесочка тянуло прохладой, пахло хвоей.

- Ночь-то как хороша...

- Темноватая только, - согласился Борис,- а то бы как у нас на Урале.

Упоминание о родных краях грустью разлилось по жилам, сердце защемило: "...придется ли повидать их?"

- Просто не верится, что где-то под боком война, - задумчиво произнес Комаров.

- Смотри, Борис, какая красота...

- Жизнь! Что она значит на войне? Прихлопнули, как муху, и нет ее. А ради чего?

- Чудак, во имя справедливости. Мы ведь фашистов бьем.

Я хотел было разразиться целой тирадой, но он перебил:

- Выходит, чтобы жить, надо убивать? Так, что ли? Но это же звериный закон!

Комаров бросил окурок и старательно затоптал его. - Слушай, Борька, не пори чепуху. Как ты считаешь, ради чего погиб Коля Яковлев и другие наши ребята? Они защищали Родину, спасали людей. Такая смерть оправданна и благородна. Другое дело - кто послал тех, что принесли на нашу землю смерть и разрушения. Мы и это с тобой прекрасно знаем - фашизм. Вот оно, звериное нутро, откуда исходят все беды. Так что уподобляться мухе не стоит.

Дорога круто свернула в лесную посадку. Темнота сгустилась. Выбрав на ощупь сухое место, мы расположились на траве. Борис сидел сгорбившись, уткнувшись подбородком в колени. Неожиданно мне пришла в голову мысль поговорить с Комаровым о его последнем вылете, но, едва собравшись, я тут же передумал и ляпнул:

- А интересно было бы посмотреть на живого немца. На врага, понимаешь? На кого он похож? Как выглядит?

- Я видел. И очень близко.

- Разве? Когда же?

- В первый раз, когда сбил "каракатицу". И до сих пор не могу забыть об этом, - грустно заметил он.

- А-а, - разочарованно протянул я, - так это же самолет, - таких немцев я каждый день вижу.

Но Комаров уже не слушал меня.

- В этом самолете был живой человек, и я видел его, как тебя сейчас. Когда я прицелился в него, он посмотрел в мою сторону. Я увидел его глаза; они умоляли меня: "Не убивай". Рука моя дрогнула, но было уже поздно пулеметная очередь скользнула по крыльям и прошила кабину...

Я внимательно следил за ходом его мыслей, еще не понимая, зачем он все это рассказывает.

- Кто этот летчик? Немец, румын? Неважно. Наверное, у него, как и у меня, есть мать, может быть, семья. Пока летел до дому, я все пытался понять - что же произошло? Убийство?

- Не ты его, так он тебя, - возразил я. - А сколько вреда он нанес бы нашим пехотинцам!

- Второй раз - позавчера; мы налетели на них внезапно и начали расстреливать, как стадо баранов.

- Петька мне расписывал. Здорово вы их погоняли. И про зенитки тоже.

- Не знаю, что он тебе расписывал. Последнее время Грачев дуется что-то, злющий ходит, как черт. - Борис говорил глухо. - С чего - не пойму. Но я тогда не стрелял.

Борис всегда был очень искренним. Я чувствовал, что ему хочется излить душу, выговориться.

- Зенитки мешали? - спросил я.

- Нет, я их даже не видел. Зажег одну машину, а по живым людям...

Он долго молчал, потом потянулся за другой папиросой.

- А тут еще мотор забарахлил, - словно оправдываясь, закончил он.

Такое признание меня озадачило.

Неужели только из-за этого Борис уходил с поля боя, пользуясь любым предлогом? С одной стороны, я сочувствовал ему: расстрелять повозку или машину психологически гораздо легче, чем убить живого, противника. Как-никак люди... Но только необходимость заставила нас смертью попирать смерть.

Не к каждому сразу приходила ненависть к фашизму, а вместе с ней смелость, мужество, стремление к победе - все то, что вытесняет страх перед врагом, а порой и совсем заглушает его.

У таких, как Грачев, Селиверстов, Фигичев, это само собой подразумевалось: "Враг! Уничтожай - и никаких гвоздей!" У других к такому настроению примешивался боевой азарт.

Конечно, мы не могли еще тогда знать, что значит фашизм, какое горе он несет в наш дом..

Но уйти с поля боя под первым благовидным предлогом, бросить товарищей только потому, что испытываешь отвращение к смерти, да к тому же еще и жалость к врагу!.. "Борис смалодушничал, - думал я,- это почти ясно. Малодушие, как трясина: не возьмешь себя в руки - увязнешь. Малодушие и страх- одного поля ягоды. С ними бороться трудно".

Но в этот момент я не знал, как вести себя. Сказать Борису прямо обидится, замкнется еще больше. Безучастным оставаться тоже нельзя.

- Жалко, значит?

Он промолчал.

- А я уверен: фашисты о таких вещах не размышляют. Сам прекрасно знаешь, как нашим от них достается.

- Знаю. Но я знаю и другое: день Победы отпразднуют без меня.

- Брось ты, Борька. Разве можно теперь об этом думать?!

- А сам ты не думал об этом?

- Что меня могут сбить? Нет, пожалуй, не думал. Может, оттого, что меня еще не били по-настоящему. И почему, собственно, меня должны сбить? Я видел себя в бою только нападающим и смерть относил к случайностям.

Послышались неторопливые шаги, и чей-то очень знакомый голос произнес:

- Завтра на этом же месте, хорошо?

Донесся поцелуй и приглушенный женский смешок:

- Не завтра, а сегодня. Будь осторожен.

Мы встали.

- Слышал?

Борис кивнул.

- Жизнь, Боря, продолжается. Даже здесь, когда она каждый день может оборваться. А что касается дня Победы - пусть не мы, другие доживут. И нас, может, вспомнят.

* * *

...Дни стали походить один на другой. Лето набирало силу. Жара стояла всюду. Зной шел от земли, с неба. В самолете невозможно было усидеть из-за невыносимой духоты.

Я выбрался из кабины, стащил с головы мокрый подшлемник, бросил его на прокаленную плоскость.

Подошел Сдобников и тут же набросился на Зибина. Выгоревшие соломенные волосы влажными прядями спутались у него на лбу, и весь он напоминал драчливого бойцового петуха.

- Брось кипятиться, - урезонивал его Иван. - Сам виноват, не болтайся в строю.

Немногословный и смелый Зибин нравился мне все больше. Раньше знал я его только в лицо. Был он неприметен, всегда исполнителен, теперь же, столкнувшись с ним поближе, я убедился, что он наделен какой-то особой внутренней силой, свойственной скромным и сильным людям.

Препирались оба из-за недавнего вылета. Во время атаки Сдобников едва не столкнулся с Зибиным. Был ли он виновен? Отчасти да, потому что не отличался умением держаться в строю. Дело было в другом - к тому времени сама практика боев показала, что звено из трех самолетов сковывает маневр и осмотрительность, основательно затрудняет атаки.

Но строптивый Леша не унимался. Занозистый, а в общем-то добродушный малый, сейчас он не на шутку разгорячился.

- Зачем спорить! Сделаем так: полетишь за командиром, я - за тобой, предложил Зибин. - Посмотришь, как надо держаться в бою. - И тут же обратился ко мне: - Согласен, командир?

"Командир!" Искренность и теплота, с какими было произнесено это слово, тронули меня.

Пытаясь скрыть охватившее меня чувство, я взял кружку с водой и, захлебываясь, мотнул в знак согласия головой.

- Заповедь третья... - послышался за спиной голос Тетерина, чревоугодие жизнь сокращает.

- А отлынивать от боевых полетов - какой заповедью предусмотрено? - в упор спросил его Сдобников.

Тетерин порозовел. На лице его появилась растерянная улыбка, которая тотчас же перешла в хмурую гримасу. Подобного оборота он не ожидал.

- Прошу поосторожнее! Я теперь за командира. - И с присущей ему напускной серьезностью распорядился: - Как только самолеты будут готовы, немедленно вылетайте прикрывать конницу.

- Ну и ну, - Зибин покачал головой, глядя вслед новоявленному командиру. - Зачем воевать, когда в начальстве ходить можно.

Вырулили на взлет Кондратюк и Гичевский.

- Куда это они?

- В Криуляны на переправу.

- Парой? Вот так надежное прикрытие с воздуха!

- И мы не эскадрильей полетим,- заметил Зибин. Вскоре взлетели и мы. Курс- на запад. Сизое марево пропитало воздух. Только по пожарищам можно было определить линию фронта. На юге в дымке горизонта угадывался Кишинев.

Где-то внизу должны быть конники.

Мы не успели сделать над ними даже круга; прямо над нашими головами проплыло двенадцать "мессеров".

"Мимо", - подумал я и сразу же увидел бомбардировщиков. Они летели на той же высоте, что и мы, явно держа курс на Кишинев. Конечно, это для них "мессершмитты" расчищали путь. Как быть? Вступить в бой с врагом - оставить конников без прикрытия. Пропустить- не поздоровится Кишиневу.

Но раздумывать уже нет времени. Враг совсем близко. Контуры головастых "Ю-88" стали хорошо различимы. Я разглядел шестерку, потом звено бомбардировщиков и пару истребителей.

Если не считать боя под Котовском, мне не приходилось драться с "юнкерсами". Как атаковать? С хвоста боязно. Я уже обжигался на метком огне вражеских стрелков. Вспомнился совет командира полка: "Ошеломляйте врага внезапностью... Фашисты - не автоматы".

Решено. Ударим с ходу. Оглядываюсь: товарищи рядом, каждый на своем месте.

Атака под большими углами обычно мало эффективна; зато есть преимущество: фашисты нас не видят, да и ракеты под крыльями действуют ободряюще.

Поднимаю вверх руку, сжимаю в кулак: знак, что стрелять будем залпом, четырьмя снарядами. Большим количеством нельзя: при пуске ракет обшивка на крыльях вздувается. На моих еще маячат две свежие полуметровые заплаты память о штурмовке. Лбом почти касаюсь прицела. Зубы плотно стиснуты. Нервная дрожь не унимается.

Головные "юнкерсы" наползают, как танки, тяжелые, переваливающиеся. Уже блестят диски пропеллеров. Так и хочется нажать кнопку, но взгляд на прицел успокаивает: до фашистов больше тысячи метров. Тем неожиданнее вспыхивает вдруг перед "юнкерсами" целая серия разрывов: одна, другая... Это Сдобников не выдержал и впустую выпустил "эрэсы".

"Спокойно, спокойно". Первый фашист вырастает в прицеле. Он занял уже половину сетки, уперся в ее внутреннее кольцо.

"Пора!" Слабый шум под крыльями. Четыре огненных клубка брызжут осколками.

Выхожу из атаки разворотом вверх. Боевой порядок "юнкерсов" нарушен! И впрямь, оказывается, можно кое-чего добиться, только взять себя в руки. Еще одна атака сверху - и фашисты в панике разворачиваются.

Дело сделано, врага заставили свернуть с боевого курса, не пустили на Кишинев. Но хочется увидеть, как они горят.

Я набрасываюсь на ближайшего фашиста. Летчик мечется, увиливает от атаки. Вражеские стрелки с "юнкерса" беспрерывно поливают огнем. Я не спешу атаковать, маневрирую, жду удобного момента.

Кто-то из друзей устремляется в погоню за следующим бомбардировщиком.

Задний стрелок "моего" "юнкерса" неожиданно умолкает. Уловка? Подхожу ближе, атакую. Стрелок молчит. Значит, убит. Расстреливаю фашиста длинными очередями. Трассы впиваются в тело бомбардировщика, но он продолжает лететь. Бью еще, еще... Ура! Мотор врага дымит, на крыле показывается пламя. Оно разрастается. В одно мгновенье пламенем охвачен весь самолет.

Где же товарищи? Осматриваюсь. Два фашиста удирают, они уже еле видны - не догнать. Ниже, над лесом, "чайка" ведет бой с "мессершмиттом". Третьей не видно. Спешу на выручку. Враг замечает опасность и со снижением уходит из боя. Сдобников пристраивается ко мне.

Мы идем на поиски Зибина. Долго искать не приходится: сразу видим горящий "мессер" и серебристую "чайку". Но ликованье преждевременно. Неведомо откуда на нас падает шестерка вражеских истребителей. Их, вероятно, вызвали на помощь "юнкерсы".

Бензин в баках на исходе. Паниковать- смерть. У паникеров никогда нет выхода. Атаки "мессеров" все настойчивее, нахальнее. Количественный перевес на их стороне. Мы огрызаемся, защищая друг друга. Сдобникову удается подбить вражеский истребитель. Дымя, тот удирает на запад. Но от этого не легче. У меня замолкают пулеметы. Пытаюсь их перезарядить. Бесполезно. Догадываюсь - у Зибина такая же история. Фашисты чувствуют это, становятся еще нахальнее...

Трудно сказать, что передумал каждый из нас, пока не подоспели Соколов и Шелякин со своими летчиками.

В этом бою Федор Шелякин одержал свою четвертую победу.

Как приятно после пережитого снова видеть радостные лица боевых помощников на земле, чувствовать их внимание! Путькалюк и Богаткин уже спешат навстречу. Один тащит ведро с водой, другой - полотенце. На ящике заботливо прикрыты газетой кружка холодного компота и булочка. Германошвили орудует пулеметами, кричит, довольный:

- Командир, весь ящик пустой!

Компот и булочка действуют как живительный бальзам. Думать ни о чем не хочется. Механик ковыряется в моторе; кажется, знаю его давно, а вот всякий раз открываю в нем какую-то новую черточку. Подвижный, неунывающий Путькалюк в то же время тих и малоприметен; посмотрит на вас серыми глазами в мелкой сетке морщинок - само сердце в гости просится.

- Вай, вай! Смотри, какой дыра!

Ваня вскакивает на стремянку и кричит оттуда:

- На лобовых дрались?

- И да, и нет.

- Повезло вам. Пуля весь капот разворотила, а карбюратор цел, а то бы...

Знаками Иван изображает пожар на самолете.

- Зато "юнкерсу" покрепче досталось, летать больше не будет.

- Значит, это третий! - кричит Германошвили. На лице его радость и обида. - Почему командир молчал? Разве мой пулемет плохо стрелял?

Я чувствую себя неловко. Они правы. Не праздное любопытство владеет ими: это такие же бойцы, и все наши победы - их победы.

Мы отходим от самолета. Богаткин кивает на летное поле: там, не сводя глаз с горизонта, стоят Коротков и Штакун. Наконец, они понуро направляются к пустым стоянкам.

- А где же Кондратюк с Гичевским?

Склоненные головы говорят обо всем красноречивее объяснений.

* * *

Тяжкие утраты, горькие вести с полей сражений, неимоверная духота все точно сговорилось против нас.

От Тимы Ротанова я узнал, что фашистские танковые колонны на севере рвутся к Первомайску и к нам.

- Не может этого быть!

- Сам обнаружил. Вот заправлюсь - снова на разведку.

- Это верно, - подтвердил Кравченко. - Вторая эскадрилья вылетает сопровождать "Су-2" в район Рудницы - Гайворон.

Кравченко, наш писарь, постоянно находился в курсе всех дел. Он был настоящим ходячим справочником. Спросить его, например, сколько самолетов сбил Дьяченко, он и не задумается:

- Четыре, из них два "Ю-88", один "Ме-109" и один "ПЗЛ-24".

В тот день я расстался со своей "чайкой".

Говорят, "чертова дюжина" - хвостовой номер моей "чайки" - число несчастливое. Я не суеверен, но в приметы, как и некоторые наши ребята, верил. Перед вылетом бриться? Боже упаси! Навстречу женщина попалась? Быть неприятностям. И все же "тринадцатая" послужила мне неплохо. Около десятка воздушных боев, три сбитых самолета и более тридцати вылетов на "чайке" - в те дни это кое-что значило.

Осторожный и нерешительный Дубинин наконец-то внял моей просьбе:

- "Девятку" видишь? - Он указал на темневший в кустах "И-шестнадцатый". - Бери. Полетай по кругу и в зоне попилотируй.

И вот я в отремонтированном Городецким истребителе. Мотор работает на славу. Машина легка и послушна в управлении.

- Отлично получается, командир. Отлично! - осматривая после каждой посадки кабину, приговаривал Богаткин. - Теперь на заправку, а потом и в зону.

- Может, еще?

- Нет, нет. Поторапливаться надо - грозой попахивает.

Гроза подкатила незаметно. Небо засветилось розовым призрачным светом. Стало душно. Все вокруг замерло, оцепенело. Сквозь запруду духоты пробился ветер и волнами заходил по пшенице. Из-за леска низко неслись рваные клочья облаков. Взвихрились листопадом тополя. Грянул гром, точно раскололось пополам большое дерево, и земля захлебнулась ливнем...

Этим летом грозы гуляли над степями особенно часто. Но такой старожилы не помнили. Стихла она лишь к полуночи. А потом наступило третье воскресенье войны. Утро выдалось солнечное, безмятежное. После вчерашней грозы аэродром и поля вокруг искрились под первыми лучами солнца. Казалось, ничего страшного не происходит на земле. И люди внешне как будто не изменились. Но внимательный глаз подметил бы на всех лицах общее выражение тревожной озабоченности.

До сих пор наш самый южный участок фронта был недоступен врагу; все попытки фашистов продвинуться в глубь Бессарабии оканчивались неудачей. Но минувшей ночью они ворвались в Бельцы, а на севере, форсировав Днестр, захватили Могилев-Подольский.

Из скупых сообщений Информбюро мы имели общее представление о тяжелых оборонительных боях на Ленинградском и Смоленском направлениях, о танковых сражениях под Житомиром и у Проскурова. Но ведь все это происходило у "других"; мы были уверены, что явление это временное; просто врага заманивают вглубь, и скоро Красная Армия перейдет, а, может быть, уже перешла в наступление.

И вдруг эта весть: враг перешагнул порог дома, где мы жили, мечтали, трудились. Тучами черного воронья фашистская нечисть двинулась к Кишиневу, поползла по приднестровским полям. Запылали охваченные огнем села. Гибли товарищи, друзья. Не стало Ивана Макарова, Федора Шелякина. Не вернулись с разведки наш командир старший лейтенант Дубинин, а после обеда - и Тима Ротанов.

Боль постоянных утрат, сомнения, противоречивые приказы - невозможно было свыкнуться с беспощадной правдой войны. Мы готовились бить врага малой кровью и на его земле. А теперь приходилось убеждаться, что девиз, дававший нам силы, лопался, как мыльный пузырь.

Южному фронту угрожало окружение.

Пятьдесят пятый истребительный полк, небольшой винтик в огромной военной машине, делал на своем участке все, что мог: громил переправы и аэродромы, вел тяжелые воздушные бои, штурмовыми ударами по врагу помогал наземным войскам. Теперь работы летчикам прибавилось: приходилось летать на запад, бить врага с севера.

Техники еле успевали осматривать пышущие жаром моторы, подавать боеприпасы к раскаленным пулеметам. Гимнастерки летчиков пропитались солью. Время ползло мучительно долго.

В один из таких дней, когда солнце устало клонилось к горизонту, Соколов и Назаров обнаружили в Бельцах около восьми десятков гитлеровских самолетов.

- Расположились, как у себя дома,- негодовали ребята. - Кучно стоят. Штурмануть бы их!

На нашем аэродроме враг. Мы отступаем. Конечно, это не просто отступление перед сильным, опытным в разбое противником. Разве мы слабые? Здесь что-то другое. Но что? Теперь, о чем бы ни заходил разговор, все сводилось к "почему". Голова раскалывалась от мыслей.

Всему этому надо было дать отстояться. И проще воспринимать все, как оно есть, без анализа.

- В конце концов, не наше дело копаться в просчетах начальства, заключил за ужином Константин Ивачев.- А вот ударить по гадам всем полком это дело!

- Полком, говоришь...- ухмыльнулся Солнцев. - А с кем сам полетишь?

Ивачев опустил голову. Вчера Кузя Селиверстов, друг и напарник Константина, покалечился сам, вдребезги разбил свой "миг". Я видел, как он врезался в солнцевскую "чайку", а потом в автостартер. Хорошо, что бомб:: не взорвались.

- Напарника я найду, - хмуро сказал Костя,- возьму хоть бы твоего Лукашевича. - Он глянул на Солнцева исподлобья.- Почему бы и тебе не слетать?

- У нас другое задание.

- Перестаньте спорить, - вмешался командир полка, - самолетов, если нужно, наберем. Только б разрешили.

И разрешили! На другой день шестерка смельчаков во главе с Соколовым взяла курс на Бельцы. Летели на большой высоте, в умытом, с редкими облаками небе. Выбрали вечернее время - удар будет внезапнее.

Фашисты не ждали налета. Они слишком верили в свою неуязвимость и продолжали подсаживать на забитый самолетами аэродром все новые и новые группы.

И надо же такому случиться: только Соколов со своими летчиками приготовились к удару, как с другой стороны, на полутора тысячах метров, из Румынии прилетело на ночевку шестнадцать "мессершмиттов".

Умение молниеносно принять единственно верное решение в сложной обстановке всегда отличало Анатолия Соколова. С высоты, сквозь строй вражеских истребителей, наши устремились в атаку. Не лететь же с бомбами обратно!

Соколов и Назаров спикировали первыми, Фигичев и Дьяченко - за ними. Грозный гул моторов смешался с треском пулеметных очередей и грохотом бомб. Последними проскочили мимо "мессеров" Ивачев и Лукашевич. Они хорошо видели, как бомбы, сброшенные товарищами с трехсотметровой высоты, лопались среди "юнкерсов" и "мессершмиттов". Стоянка окуталась дымом.

Ивачев не зря считался в полку мастером уничтожающих атак. Он уверенно направил самолет в самую гущу вражеских "юнкерсов", где копошились черные фигурки. Николай Лукашевич ни на метр не отставал от него. В тот момент, когда бомбы двумя каплями отделились от ведущего, Николай нажал кнопку сброса и почувствовал, как его "миг", освободившись от стокилограммового груза, слегка вздрогнул.

На земле, вместе с обломками "юнкерсов", вздыбилось четыре огненных взрыва. Их горячее дыхание упругой волной прокатилось по всей округе.

"Мессершмитты" метались над аэродромом, не понимая, откуда все это свалилось и почему на земле такая страшная кутерьма.

Когда собралась вся группа, недосчитались лейтенанта Назарова. Один из "мессеров", должно быть, подбил нашего "ястребка". А может, его зацепили осколки собственных бомб? Уж очень низко над землей летчики выходили из пикирования! Соколов оглянулся на затянутый дымом аэродром и далеко над холмами заметил одиночный истребитель. "Ранен", - тревожно подумал Соколов и хотел было повернуть к нему на помощь. Но не успел: самолет Назарова резко клюнул, высоко взметнулось пламя...

Дорого обошлась гитлеровцам гибель комсомольца Степана Назарова: четыре обугленных "юнкерса" и пять покореженных "мессеров" остались на вражеском аэродроме.

- ...И все-таки ударить надо всем полком, - уверяли Ивачев и Соколов, когда назавтра им было приказано произвести налет.

- Думаете, шестерка зенитки подавит? Она от вражеских истребителей не защитится.

Командир понимающе кивал головой, но поделать ничего не мог. Его можно было понять: самолетов маловато, а боевых задач - как на полнокровный полк.

- Надо свести все "миги" в одну эскадрилью, - настаивал Ивачев.

Соколов поддержал его. Майор Матвеев предложил:

- "Ишачков" и "чаек" осталось немного. Может, и их объединить под командованием Пал Палыча?

- Утро вечера мудренее, - подталкивая командиров к выходу, пробасил Виктор Петрович. - До завтра, товарищи. Мы с Никандрычем об этом подумаем.

- Пешком пройдемся или их подождем? - кивнул на дверь Ивачев. Смотри, ночь какая!

Ночь и в самом деле была великолепна. Небо и земля к чему-то прислушивались, величественные и недоступные. На необозримом пространстве сияли колдовские глаза звезд.

Соколов, занятый собою, шагал молча. Он думал о гибели своего заместителя. Вспомнил, как Степан беспомощно тянул к своим. Значит, был ранен? Но кем? Зенитки ведь молчали.

- Как думаешь, Костя, есть у фрицев на аэродроме зенитки?

- Когда там этого добра не хватало... Главное - застать их снова врасплох.

Анатолий тяжело вздохнул.

- Как, по-твоему, почему, когда Назарова подбили, он полетел не с нами, а на Ямполь?

- Самый короткий путь к своим, - подумав, ответил Ивачев.

- И я так думаю. Завтра об этом надо всем сказать. Мало ли что.

Глубокий овраг дышал прохладой. За оврагом чернело школьное здание. Вокруг было пусто. Пусто было и на душе.

У входа окликнул часовой и, узнав своих, отдал честь.

* * *

Все уже спали. Безмятежно похрапывал у стены Солнцев. Поверх одеяла, даже не сняв с себя одежду, сопел Барышников. Под Пушкаревым жалобно скрипели пружины.

Соколов тихо разделся, прилег. Но сон не шел. Анатолий мысленно перебирал в памяти всех, кого можно взять на задание, и с сожалением убеждался, что лететь-то по сути не с кем. От невеселых мыслей захотелось курить. Он потянулся за папиросой, но, взглянув на спящих, передумал. Вдоль стены, как немой укор живым, стояли пустые кровати - Хархалупа, Атрашкевича, Назарова. Анатолию стало не по себе.

Он долго всматривался в пугливо вздрагивающую на небе звездочку. Ждал чего-то, ждал трепетно и настойчиво. И вдруг звездочка сдвинулась с места, начала приближаться к окну, ее тусклый огонек становился все ярче... Пламя взрыва взметнулось над холмом.

Соколов вздрогнул, вытер взмокший лоб и выругался. Гибель Степана все еще тревожила душу, наполняла ее острой тоской.

- Что чертыхаешься? Не спится? - приподнялся с койки Ивачев. - Мне тоже. Знаешь, Селиверстыч, ударить бы по ним перед обедом. Фашисты пожрать любят, все к этому времени слетятся. А?

- Дело говоришь, - согласился Соколов. - И меньше всего будут ждать нас.

- Представляешь, какая свалка начнется?

Усталость одолела друзей.

Когда раздалась команда "подъем", Соколов еще плутал в тревожных сновидениях.

...Раскаленное желтое небо языками пламени выплеснулось в кабину, нещадно жгло руки, лизало лицо. Внизу бурела бесконечная монгольская степь, и он висел над нею на продырявленном парашюте. Пулеметная дробь, злорадный оскал желтозубого самурая, пролетевшего мимо...

...Проснулся Соколов от того, что Ивачев сильно тряс его за плечо, приговаривая:

- Да вставай же, Анатолий!

На аэродроме к нему подошел младший лейтенант Овсянкин.

- Ну, как дела, адъютант? - поинтересовался Соколов.

- Самолет мой отремонтировали. Облетать бы?

- Очень кстати. Если все в норме, приходи на КП. Со мной полетишь.

Алексей заторопился к самолету.

Соколов долго смотрел вслед истребителю. Он как бы прикидывал: справится ли сероглазый, хлопотливый парень с предстоящим полетом? И опять, как тогда ночью, кольнуло что-то недоброе:

"Вчера Назаров, сегодня этот ладно скроенный парень. Какой стороной обернется к нему судьба?"

Соколов не верил в предчувствия. Но ему не раз доводилось видеть людей накануне их гибели. Он знал - никому не хочется верить в то, что его ждет. Но резкий жест, случайно оброненное слово, тоскливый взгляд - тот, что он успел заметить у Назарова тогда перед полетом, - все это воспринималось словно обнаженными нервами, предвещало надвигающуюся беду.

"Хуже другое, - размышлял этот кремень-командир, - человек расслабляется, дает волю предчувствиям, легко становится жертвой случая".

- Эй, или оглох? Второй раз окликаю.

Соколов вздрогнул. Пальцы, ставшие вдруг непослушными, сломали о коробок несколько спичек подряд.

"Что это с ним? - удивился Ивачев, заметив вздувшиеся желваки, потные виски, взъерошенные волосы.

- Ты, Толя, случаем, не заболел?

Соколов выплюнул так и не прикуренную папиросу.

- Сколько насобирал летчиков?

- Четверку.

- Маловато. Понимаешь, завтра ведь месяц, как война. Ух, и устроить бы им свалку еще раз!

Вылет наметили на тринадцать часов. Летчики заняли готовность, ждали сигнала. Побежал к самолету Алексей Овсянкин. Подперев рукой голову, дремал Фи-гичев. За ним виднелся самолет Дьяченко.

Ракета хлопнула внезапно. Зашумели запускаемые моторы; восемь истребителей скрылись в полуденной дымке, провожаемые беспокойными взглядами техников.

После взлета стартех эскадрильи Копылов дал указание техникам подготовиться к приему самолетов после посадки, а Гришу Чувашкина послал к инженеру полка.

- Кто же командира встретит? - Младший воентехник вопросительно глянул на Копылова.

- Твой командир - мой командир. - Старший техник разговарил звонко и нараспев. - Ясно?

Инженера Чувашкин разыскал в ремонтных мастерских. Урванцев послал его за запчастями на склад, а когда Гриша возвращался обратно, самолеты уже вернулись с боевого задания.

Чувашкину стало вдруг не по себе: "Садится шестой. Где же еще пара?" Зародившаяся тревога погнала его на аэродром. Он торопил шофера. Проезжая мимо второй эскадрильи, Гриша видел, как из самолетов выпрыгнули Ивачев и Лукашевич, к ним спешили Викторов и Столяров.

Чувашкин понял: случилось непоправимое.

"Неужели?.. - Подумать о Фигичеве и Дьяченко он не успел, дыхание перехватило: - Моя стоянка пуста!"

- Ума не приложу, товарищ майор, - докладывал командиру полка Ивачев. Сбить не могли - это точно.

- Мы бы увидели, - уверял Викторов.

- Расскажите-ка обо всем по порядку, - потребовал Иванов.

- Соколов с четверкой летел справа, чуть выше. За Днестром дымка сгустилась. Оргеев был как в кисее.

Ивачев рассказал, как они наткнулись по дороге на фашистов, обошли их стороной, выскочили на аэродром и с четырехсот метров сбросили бомбы по куче "юнкерсов". Пары Соколова и Фигйчева бомбили стоянку "мессеров". Взорвали бензозаправщик.

- Зрелище сверху потрясающее, - не удержался высокий пышноволосый Николай Столяров. Эта картина во всех подробностях все еще стояла у него перед глазами: горят "мессеры", взрываются бомберы, огромные клубы дыма и пламени беснуются на аэродроме. Едкий запах гари бьет в нос, а "миги" снова и снова идут в атаку.

- Летчики в азарт вошли, - продолжал Ивачев, - пикировали буквально до земли, расстреливали самолеты в упор. Я подал сигнал сбора. Отошли от аэродрома уже шестеркой.

- Ну, а зенитки? - Виктор Петрович внимательно смотрел на летчиков. Не могли они сбить их?

- Начали стрелять после первой атаки, - сказал Валентин Фигичев, - мы вдвоем их и придушили.

- Но сбить Соколова, - Дьяченко покачал головой. - Все равно, что бы там ни было - отомщу я им, гадам, за командира.

- Может, действительно, подбили, - предположил Николай Лукашевич, - а мы не заметили...

- Сидят они где-то, - оживился Фигичев, - вот увидите, дадут о себе знать.

- Я бы предпочел видеть Соколова с нами, - окинув всех тяжелым взглядом, заметил Иванов. Летчики угрюмо смолкли. - Потерять за один вылет сразу двоих летчиков!

- Все виноваты! - с горечью бросил командир. - Плохо взаимодействуем. Страшный для нас урок. Слишком дорогая плата. Потерять таких людей...

Иванов не мог предположить, что к вечеру еще двое из стоящих здесь погибнут смертью героев.

Нет, не может затеряться человек. Даже на войне. Рано или поздно находятся свидетели, очевидцы, документы - они рассказывают о подвиге героев или разоблачают подлость...

После войны я нашел в полуистлевших страницах боевых донесений записи, датированные 21 июля 1941 года, и показания фашистского летчика, сбитого 22 июля под Котовском. "...В 13.00 восемь "МиГ-3" с высоты 400 метров бомбами и пулеметным огнем уничтожили 13 самолетов... Не вернулись с боевого задания командир эскадрильи старший лейтенант Соколов А. С. и младший лейтенант Овсянкин А. И...."

Сколько героизма стояло за каждой из этих сухих строчек. "...18.00. Лейтенант Викторов В. М. и младший лейтенант Столяров Н. М., прикрывая Рыбницкий ж.-д. мост, вели бой с "юнкерсами" и "мессершмиттами". В неравной схватке погибли, но врага не пропустили..."

"Погибли, но врага не пропустили". Где найти более точное, более сильное определение для их подвига. Эти парни, носившие на груди комсомольский билет, любили жизнь, песню, солнце. Витя Викторов и Коля Столяров...

Им бы жить. Жить!.. "...19.25. Три "МиГ-3" сопровождали "Су-2" в район Могилев-Подольский, вели бой с четырьмя "Ме-109". Младшие лейтенанты Дьяченко Л. А. и Шиян Г. Т. сбили по одному "Ме-109"..."

Дьяченко сдержал свое слово. Их бой наблюдали сотни советских людей. Летчики не знали этого. Не знали они и другого. Сбитые фашисты врезались в землю почти там же, где несколько часов назад произошел другой подвиг.

Я услышал эту историю от Евтихия Тимофеевича Грозного много лет спустя.

... В тот день Евтихий Грозный, солдат нашего БАО, посланный закупать скот на убой, устало шагал по опустевшей улице Каменки и тревожно вслушивался в глухую трескотню пулеметов со стороны Ямполя. Нещадно палило солнце. Напротив сельсовета сиротливо торчала никому не нужная трибуна. Откуда-то из огородов выскочил запыленный мальчуган.

- Ой, диду, в Ямполе немцы!

- Тсс! - строго пригрозил Евтихий. - Якой я тебе диду! Солдат я, понял?

Мальчонка скорчил презрительную гримасу:

- Фью, солдат с палкой. Таких не бывает. А может, ты, это... - глаза его сузились, - дезертир?

Солдата чуть удар не хватил со злости, но обидчика уже след простыл.

Выбравшись на пыльный большак, Евтихий примкнул к колонке беженцев. Люди, серые от горя и пыли, со страхом посматривали назад, где коптили небо черные языки пожарищ; оттуда явственно доносилась пальба.

На повозке, набитой скарбом, сидела обессиленная женщина. Ее черноволосая дочка, в красном галстуке и с сумкой на коленях, пугливо озираясь, понукала тяжело переступавшую гнедуху. Женщина, придерживая узелки, с тоской и страданием смотрела на посевы и беспрестанно твердила:

- Сколько добра пропадает, сколько трудов...

Слушая причитания беженки, Евтихий в которой раз за это время убеждался, что не личная судьба и не собственный дом волнуют сейчас людей народное добро, судьба Родины им дороже всего.

Как выяснилось из разговора, муж и два ее сына были на фронте.

- Наша фамилия Даниленко. Может, встретите где моего Василя? Кланяйтесь ему, - попросила женщина со слабой надеждой.

- Может, и встречу, - машинально ответил Евтихий, прислушиваясь к реву и стрельбе самолетов.

Над крутым и заросшим берегом Днестра появилось несколько истребителей. Один летел как-то вяло, неуклюже разворачивался то в одну, то в другую сторону. Второй защищал его, отбиваясь от двоих фашистов. Скоро один фашист загорелся и на глазах у всех факелом рухнул у села. В этот момент израненный, без колес, "ястребок" скользнул над головами и вспахал глубокую борозду на сжатом поле. Красный нос, такая же полоска на хвосте... Свой, с нашего аэродрома! Солдат кинулся к месту падения. Туда уже мчалась санитарная повозка, случайно примкнувшая к беженцам.

Бежать было нелегко. Когда до самолета осталось не больше пятисот метров, появились немцы...

...Расправившись с "мессерами", Алексей Овсянкин сделал круг над раненым командиром. На помощь к нему спешили свои. Алексей хотел улететь домой, но тут из лесу показались немцы. Несколькими атаками он загнал фашистов обратно, круто снизился и сел неподалеку, чтобы взять командира на свой "ястребок".

Гитлеровцы вновь выскочили из лесу, зелеными пауками стали карабкаться на пригорок. Когда Алексей подрулил к упавшему "ястребку", они были еще метрах в трехстах. Соколов поджег свой самолет и с трудом заковылял ему навстречу. Овсянкин выскочил из кабины, подхватил командира и что было сил заспешил обратно.

Фашисты что-то орали, но не стреляли, рассчитывали захватить летчиков живыми.

Спасение было рядом: блестя на солнце, в двадцати-тридцати шагах ровно и призывно рокотал мотор. Одно усилие - и они в воздухе.

И вдруг над головой просвистело, грохнуло. Земля всколыхнулась. "Миг" окутался дымом, осел. Овсянкин, теряя равновесие, схватился за грудь, что-то теплое, клейкое потекло по пальцам.

В первый момент беспомощность и страх сковали Соколова. Тупая давящая боль стиснула голову. Но тут он увидел искаженное болью лицо Алексея и, не отдавая себе отчета, что было сил, пополз к разбитому снарядом самолету.

Немцы теперь не спешили и не скрывались; они приближались широкой цепью, во весь рост.

"Спокойно, Соколов, спокойно", - шептал он, расстреливая фашистов из пистолета.

Он заложил последнюю обойму из пистолета Овсянкина, целился тщательно, считая каждый выстрел.

Фашисты залегли и ползли, как черепахи, охватывая разбитый самолет полукругом. Позади цепи, на жнивье, осталось с десяток распростертых трупов. Снова выстрел, и гитлеровец с засученными рукавами, взвизгнув, пополз назад.

- Еще один, - процедил сквозь зубы Анатолий.

- Командир, а командир, - еле слышно позвал Овсянкин. - Я умираю. Приподними меня - простимся.

Соколов нагнулся. Летчик осторожно обхватил его за шею.

- Еще повыше... Выше...

Сознание медленно покидало Алексея. В предсмертной тоске лицо осветила улыбка: жена и дочь пришли к нему, были с ним...

Алексей вновь обратил глаза к Соколову; крепко закушенные губы его чуть шевельнулись:

- Доченьке моей... не стыдно за отца... - и смолк. Что-то мальчишеское, нежное проступило на лице.

Соколов с ношей на руках выпрямился во весь рост. Где-то в крошечной клетке мозга, которая начала жить раньше первого его вздоха и умрет в нем последней, уже решено: "Свое мы исполнили. Не будет тебя, Алексей, и..."

Анатолий обвел взглядом прохладные рощицы Приднестровья, полные запахов, влажные луга: далеко за синью горизонта остался его родной дом.

Рваная тень от облака забралась на косогор, обдала прохладой. В вышине знакомый гул самолетов.

И вдруг стало легко, хорошо, как после крепкого бодрящего сна. В пистолете два патрона. Один для себя, а второй... Да хотя бы тому, белозубому, без пилотки, что ближе других.

Цепочка гитлеровцев с автоматами наизготове сжималась. Анатолий поцеловал холодный, быстро бледнеющий лоб друга.

Страшная мертвая тишина. И в ней, как две хлопушки, щелкнули выстрелы. Но человек в кожанке продолжал стоять, крепко прижимая к груди товарища.

В ужасе оцепенела вражеская цепь. А он, мертвый, с мертвым на руках стоял перед врагом... Потом, как в земном поклоне, медленно присел на одно колено, другое, и теплая земля приняла обоих...

Дед Грозный - так зовут теперь односельчане Евтихия Тимофеевича уверяет: когда поля покрываются тучными нивами и утренняя заря встает над влажными рощами и прохладными лугами, на холме том, среди красоты земной, распускаются два алых бутона.

...Молва о ратных подвигах на войне разносится моментально. Даже в стане врагов.

22 июля наше звено подсадили в Котовск сопровождать "чайки". После очередной штурмовки под Ямполем мы возвращались на аэродром.

Серебристые "чайки", похожие на шустрых ласточек, "брили" над самой землей, то взмывая над лесами и холмами, то прижимаясь к пожелтевшим хлебам. Наша группа на "ишачках" охраняла их, летя чуть выше и поодаль.

За Балтой появилась рваная слоистая облачность. Впереди показался утопающий в садах Котовск.

Неожиданно просветы низких облаков зачернели от вражеских бомбардировщиков и несколько грязных взрывов взметнулось среди станционных путей. Мы группой набросились на врага. Вскоре два "Хейнкеля-111" были сбиты, остальные расползлись, укрываясь за облаками.

К вечеру стало известно, что один уцелевший летчик с "хейнкеля", полковник по званию, взят в плен. На допросе этот матерый фашист показал, что они должны были бомбить наш аэродром в Маяке, не нашли его и попытались сбросить свой смертоносный груз по запасной цели - Котовску. Сожалел он об одном - у него не хватило мужества поступить так, как два русских героя; они умерли обнявшись, и разделить их не могла даже смерть.

Мы не знали тогда - этими русскими героями, что предпочли смерть плену, были Анатолий Селиверстович Соколов и Алексей Иванович Овсянкин. А те, кто выслушивал слезные признания фашиста, отписались об этом лишь строчкой донесения.

Ночная тень легко опустилась на землю. В чистом умытом небе заблестели между облаками первые звезды.

Ночевали мы под самолетом. Рев прогреваемых моторов разбудил нас. Солнце только всходило. На горизонте занялась розовая заря; от нависшей над ней черной тучи заря казалась еще алее. Аэродромная трава была усеяна искрящимися дождевыми бусинками.

Из штаба дивизии приехал офицер по разведке. Прикрепив к кузову машины большую испещренную карту, он бойко сыпал названиями немецких дивизий и армий, которые угрожающими стрелами с севера на юг нависли на нашем направлении.

Сухощавый, в аккуратной, перетянутой ремнями гимнастерке, с отточенным карандашом в руке, старший лейтенант являл собой образчик заправского штабиста. Из всего, что он нам втолковывал, я запомнил и понял немногое: правому крылу войск нашего Южного фронта приказано остановить первую танковую группу фашистов на рубеже Шпола, Балта, Рыбница, а левому крылу и центру - удерживать оборону на Днестре.

Раскрыть нам полностью все "стратегические" хитрости фашистов штабист не успел. Нагрянул генерал со свитой.

- Встать! Смирно!

Команда потонула в пулеметной трескотне. Кое-кто из его спутников присел, а сухолицый аскет с одним ромбом в петлицах от неожиданности плюхнулся за "эмку".

Оружейник, не подозревавший о приезде начальства, очередь за очередью сыпал то из одного, то из другого пулемета - готовил истребитель к бою.

- Прекратить! - хлестнул голос генерала.

Кто-то бросился исполнять приказание, но виновник конфуза, довольный работой оружия, уже кричал соседу по стоянке:

- Мишка-а, айда завтракать, а то скоро вылет. Потом и не перекусишь.

Я перевел взгляд на генерала. Впервые после "знакомства" в Бельцах я видел его так близко. Он не изменился: то же холеное полное лицо с мясистым носом, высокомерный презрительный взгляд, тот же синий комбинезон и та же мера воспитания: трудяга-оружейник получил десять суток ареста за "бесцельную" и несвоевременную стрельбу.

Я подавленно наблюдал за происходящим.

Генерал повернулся к старшему лейтенанту:

- А ты чем тут занимаешься?

Старший лейтенант побледнел:

- Наземную обстановку летчикам объясняю.

- Это летчикам ни к чему. Они не стратеги, - недовольно заметил генерал и повернулся к нам:

- Верно я говорю?

Молчание летчиков не смутило его.

- Ты их научи, как фашистов уничтожать.

- Есть научить! - козырнул штабист.

- Нам бы линию фронта показали на карте, - буркнул кто-то из ребят.

Несколько минут мы шли к своим самолетам молча. Высокая нескошенная трава хлестала по голенищам, до самых колен обильно смачивала ноги.

- Какого черта нас сюда подсадили! - сердито ворчал Сдобников. - Того и гляди, угодишь на губу бесславно.

- И эгоист же ты, Лешка, - рассмеялся Зибин. - Даже тут тебе славы захотелось.

- Я воевать и жить хочу, а не прозябать.

- Брось брюзжать, как старая баба. Не все ли равно, откуда воевать со своего аэродрома или здесь.

* * *

После завтрака, в ожидании вылета, я прилег на землю, положив парашют под голову. Неуютность мира расплавилась под теплыми лучами солнца. Думалось лениво, нехотя и почему-то о генерале. Откуда у него высокомерие, пренебрежение к нам, подчиненным? Ведь сам он был когда-то таким же, как мы. Мне от таких вершителей судеб хотелось немногого - чтобы считались со мной, обращались, как с человеком. А это мог делать только богатый сердцем и разумом. Тогда малое и большое, великое и незаметное, если оно шло на пользу людям, имело бы одну цену.

Солнце поднималось все выше. От пряного запаха трав, тепла, тишины веки медленно закрывались.

В небе рассыпалась многоцветная ракета - сигнал вылета на штурмовку. И затем началось. Техник, что утром был наказан генералом, оказался прав: вылет следовал за вылетом и трудягам-техникам действительно было некогда перекусить.

Немцы развернутыми колоннами ползли и ползли с севера в направлении Первомайск-Николаев, Балта-Одесса, стараясь обойти весь Южный фронт с тыла.

С каждым днем, часом накал боев нарастал. Бесновалось железо, бесновалось и все живое. Снаряды скрещивались со снарядами, гранаты с гранатами. Жар сражений полыхал в глазах людей, рвал землю и раздирал воем небо.

И все же, несмотря на тяжелые для нашей армии условия, немецко-фашистское командование вынуждено было в это время признать: "Противник снова нашел средство для вывода своих войск из-под угрозы наметившегося окружения..."

"Операция группы армий "Юг", - отмечал начальник генерального штаба сухопутных войск Гальдер, - все больше теряет свою форму".

Искусный маневр, быстрые фланговые марши, непоколебимое упорство наших бойцов сорвали замысел гитлеровского командования.

Части 9-й армии, прикрывавшие правый фланг Южного фронта, в ходе кровопролитных боев на какое-то время преградили путь фашистской танковой группировке, которая рвалась от Кодымы к узловой станции Слободка, на Котовск, Одессу, в тыл наших войск, с боями отходивших из Бессарабии за Днестр.

Немалую помощь оказала им авиация и летчики нашего полка.

* * *

Двадцать пятое июля. Пять раз вылетали мы в течение дня на штурмовку войск и один раз на перехват авиации противника. Под вечер, усталые и пропотевшие, мы в седьмой раз поднялись с Котовского аэродрома и взяли курс на Слободзею.

Плотным строем, крыло к крылу, по-гусиному, косяком, "стригут" над полями одиннадцать "чаек". Мы на "И-шестнадцатых" - ста метрами выше. Косые лучи солнца красноватыми отблесками играют на умытой листве деревьев, рябят в редких лужицах дорог, зайчиками прыгают по крыльям.

Слободка скрыта от нас лощиной и лесом. От нее разбегаются три железнодорожные колеи: две петляют меж холмами на восток и юго-запад, третья прямой стрелой прорубилась через лесок на север. Там на чистом фоне горизонта черными смерчами уперлись в небо пожарища.

На вражескую колонну натыкаемся неожиданно: грузовики, большие и малые, какие-то повозки по обочинам дороги, вдоль опушки; танки ползут через поля на Слободзею, оставляя грязные полосы.

Левым разворотом ведущее звено пикирует на темные коробки танков. Вытянувшись в цепочку, за ним устремляются остальные. Наша тройка "ишачков" - в дозоре; мы пристально всматриваемся в небо, выискивая вражеские истребители. Опасности пока нет. А внизу, под нами, "чайки" полосуют воздух реактивными снарядами. Сильная штука эти "эрэсы": разносят вдребезги все, что попадается на пути. Несколько танков уже окуталось дымом. Другие застывают неподвижно. На тех. что свернули в лощинку к лесу, обрушивается звено Пал Палыча, и сразу же одна коробка волчком взрыхляет поле, вторая раскалывается от собственных снарядов.

Израсходовав "эрэсы", белокрылые машины набрасываются на колонну. Высота небольшая, и можно хорошо различить орудия, крытые машины, бензозаправщики. Очереди одна за другой впиваются в ее голову, в хвост. Летчики не обращают внимания на свирепый огонь зенитчиков. Даже когда одна из "чаек", сбитая, врезается в лес, а другая, окутанная огнем и дымом, уходит из боя, никто не думает об опасности. Это какие-то особые минуты, когда ожесточаешься в пылу боя и хочется бить, бить без конца.

Гибель нашего "ястребка" приводит меня в исступление. Я перевожу взгляд с земли на небо, затянутое редкими облаками. Опасное оно теперь, хоть и не видно противника.

Машинально проверяю положение гашеток, заглядываю в прицел. Все в порядке. Качнув крыльями товарищам, пикирую на машину, с которой ожесточеннее других огрызаются спаренные "орликоны". Нажимаю на гашетки и всем телом ощущаю тяжелый перестук крыльевых пушек. Снаряды кучно вонзаются в машину; вместе с расчетом они в щепки разносят кузов, кромсают кабину, мотор.

За первой атакой следует вторая, третья. Теперь штурмовкой заняты все - и штурмовики, и мы, сопровождающие истребители. Дорога и прилегающие поля вулканизируют грохотом взрывов, огнем, дымом и ревом моторов.

Я все время помню о воздухе, где каждую минуту могут появиться вражеские истребители, и не забываю о своих напарниках. Они растянулись в пеленге. Так легче вести индивидуальное прицеливание. Лучшая осмотрительность и свобода маневра предупреждают внезапную вражескую атаку. Этот строй выработан горьким опытом многодневных сражений.

Еще одна атака. В прицеле возникает крытая брезентом с бульдожьей мордой машина. Отличнейшая цель!

И тут - пусть мне скажут, что предчувствие - чепуха! - Я быстро оборачиваюсь назад. Это уже привычка, и сердце сжимается: из-за облаков на нас пикируют истребители...

Пока я определял, что это за истребители, прошло одно мгновение, но на пикировании его было достаточно, чтобы "засмотреться". Вражеский грузовик в прицеле вырос за это время в огромное чудовище. А за ним, выше траектории полета моего истребителя, ощетинился верхушками лес - могучий, прекрасный... В кабине "ястребка" стало тесно. Мириады клеточек в мозгу возмутились, потребовали: "Прекрати атаку! Выводи! Промедление - смерть!" А руки - дьявольщина! - до чего непонятны человеческие поступки! - жмут на гашетку. И кроме того, невозможно не посмотреть, куда попадут снаряды. Не могу отказаться от этого. И только потом я рву на себя ручку управления. Самолет в судороге трепещет от совершенного над ним насилия. А может, от страшной близости земли, на которую он все еще оседает по инерции.

Под тяжестью перегрузки и - что скрывать- от страха глаза закрываются, тело приготавливается к неотвратимому удару.

Трудно сказать, что спасло самолет от столкновения с землей. Скорее всего, взрывная волна от грохнувших в машине снарядов взметнула "ястребок" над лесом.

Летчики уже заметили пикирующие истребители, стали в оборонительный круг, прекратили штурмовку. Но тревога оказалась напрасной: это на смену "чайкам" прилетела девятка наших "мигов" во главе с майором Ивановым и обрушила свои бомбы на вражескую колонну, точнее - на ее остатки.

После выхода из злосчастной атаки я не обнаружил Сдобникова - он следовал за Зибиным. Не было его и среди "чаек". Сделав круг над местом боя, я поразился: там, где совсем недавно двигался враг, теперь бушевали взрывы, ввысь вздымались столбы дыма, месили и рвали землю набитые снарядами грузовики. А "миги" с бреющего полета разили и разили врага.

Домой возвращались в лучах заката. Я вылез из кабины и почувствовал страшную усталость: казалось, сил не хватит даже на то, чтобы снять парашют и положить его на крыло. Бросив в ответ на немой вопрос техника: "Все нормально", - я с тяжелым чувством зашагал к самолету Ивана Зибина.

Место, где стоял "ишачок" Сдобникова, опустело, и весь аэродром тоже показался мне пустым.

Вспомнился разговор перед вылетом, когда мы под крылом раскуривали последнюю папиросу, его непривычно мечтательное лицо: "Пережить бы всю эту заваруху - женюсь... Эх, и дивчина меня ждет!"

Мы подружились с Лешей еще в Кировограде. Потом эта дружба, прокаленная боями и временем, была настолько естественной, необходимой, что не замечалась. Только сейчас я понял, как близок мне этот веселый, взбалмошный, вихрастый парень.

На мой вопрос Зибин грустно развел руками:

- Наверное, взрывом его... - и, поняв мое недоумение, добавил:

- Во время атаки он обогнал меня, был почти рядом с тобой. А потом, когда грузовик взлетел на воздух, я вас потерял...

Я доложил незнакомому капитану о результатах вылета и заметил, что КП опустел.

- Перебазируемся на другой аэродром, - пояснил капитан, убирая со стола последнюю карту. - А вы кройте к себе.

- Наконец-то! - обрадовался Иван. - Полетим, пока не стемнело. - И сразу же сник: - Леша... Как он рвался домой...

- Да, - спохватился капитан, - один "миг" в Котовске за трубу зацепился. За ним пара "худых" гналась. Фамилия летчика Шиян. Не ваш случайно?

Гриша Шиян, жизнерадостный здоровяк-украинец... Так вот где пришлось тебе сложить свою голову.

Сборы к перелету были недолгими, и вот мы над Маяком. При виде разбросанных по аэродрому ящиков, сгоревшей "чайки" стало не по себе. И все-таки надо было садиться - узнать, куда перелетел полк.

Пока мы осторожно подруливали к тому месту, где находился командный пункт, навстречу из лесочка запылила полуторка.

От Лоенко, разбитного техника второй эскадрильи, оставленного тут "на всякий случай", я узнал, что наши уже второй день сидят на новом аэродроме.

- А "чайку" "мессеры" сожгли, когда аэродром штурмовали, - кричал он мне в ухо.

Через несколько минут мы взяли курс на новый аэродром. Я с грустью взглянул на прилепившееся к оврагу летное поле, на небольшой поселок, где мьГ жили, и гнетущее ощущение чего-то непоправимого наполнило меня. В горле запершило.

Сели почти в темноте. Никто нас не встретил, не показал, куда ставить машины. С чувством возникшей невесть отчего тревоги мы вылезли из кабин. В наступившей тишине отчетливо раздавалось уханье пушек, от которого дрожал воздух. Тревога все разрасталась.

- Куда стопы двинем? - спросил Иван, раскуривая громадную цигарку.

- Подождем. Как будто едет кто.

Из автостартера выскочил незнакомый летчик, высокий широкоплечий хлопец.

- Дежурный по аэродрому старший сержант Никитин, - отрапортовал он четко. - Вы откуда?

- Ответь-ка лучше нам, ты-то откуда? - спросил я его.

- Из Качи. Двадцать второго прибыли.

- Из Качи? - поразился Иван. - Всем училищем? Воевать?

- Зачем же училищем, - усмехнулся сержант,- нас в полку только семнадцать летчиков.

- В каком полку? - недоверчиво спросил Зибин, решив, что мы сели на чужой аэродром.

- В пятьдесят пятом истребительном. А вы из какого?

- Какого ж ты черта стоишь! Вези быстро перекусить да в общежитие!

Новичок сразу же подкупил нас деловитой уверенностью, простотой и собранностью. Наши симпатии к молодому летчику выросли еще больше, когда мы увидели, как он деловито подгонял с ужином повара. В движениях рослого, крепкого парня сквозила курсантская выправка, спокойный голос в приземистой столовой звучал внушительно. При свете керосиновой лампы светло-русые волосы красиво оттеняли обаятельное мужественное лицо с высоким лбом.

Нам выдали по граненому стакану водки, накормили сытным ужином. Разливающаяся по всему телу теплота, тихая спокойная изба с уютными запахами кислого хлеба и сухих деревянных нар - все это показалось мне пределом мечтаний.

Я сбросил амуницию, стянул гимнастерку, сапоги и завалился на шуршащий соломой матрац, покрытый чистой простыней, ощутив каждым мускулом радость покоя.

Засыпая, я слышал, как Иван наказывал Даниилу - нашему новому знакомому - разыскать чемоданы, и провалился в небытие.

С рассветом мы были на ногах. Сизые дымчатые облака ползли на восток. С листьев дерева, на котором укрепили умывальник, срывались крупные, обжигающие тело ледяные капли. Молодые летчики, одеваясь, поторапливали друг друга, с любопытством поглядывали на нас. Произносились непривычные фамилии: Деньгуб, Труд, Сташевский.

Около самолетов нас поджидали Богаткин, Германошвили и ...Леша Сдобников! Оказалось, взрыв изрешетил его самолет, и он сразу подался к себе домой. И пережитого вчера уже не осталось в помине.

После завтрака все встало на свои места. Необжитый аэродром принял обычный вид. Истребители "И-16", объединенные в одну эскадрилью под началом Пал Палыча, рассредоточились неподалеку от "чаек". На другой стороне, ближе к леску, вырисовывались остроносые "миги", - ими командовал теперь Константин Ивачев.

Костя с первого дня стал для нас образцом бесстрашия, примером воздушного бойца и командира. И теперь мы были рады, что этот безупречный коммунист наконец-то получил признание.

В этот день жизнь шла своим чередом, полная трудностей, неожиданностей и новых ощущений. В ожидании вылетов, под ветвистым кленом, летчики перебрасывались шутками, подначивали друг друга. Леня Крейнин, как всегда, "держал банчок". Его продолговатое смуглое лицо отливало синевой чисто выбритой бороды. Стоило Леониду вскинуть густые брови и что-нибудь произнести, как на лицах расплывались улыбки.

Вспомнили о вчерашней штурмовке под Слободзеей, в результате которой около десятка семитонных грузовиков со снарядами взлетело на воздух. Позднее от пленных стало известно, что целая дивизия гитлеровцев из-за отсутствия снарядов не могла наступать и бездействовала в течение трех суток.

Рядом, за столиком, сколоченным из горбылей, Степан Комлев, смуглолицый с угольно-черными глазами, обычно спокойный и уравновешенный, сейчас настойчиво и горячо упрашивал Фигичева:

- Не посылайте, Валька, меня с ним в разведку. - Уголь-глаза умоляли: - Понимаешь, боюсь с ним лететь. Да и разведка - не моя стихия. Хочу драться, как все.

Фигичев, теперь уже боевой заместитель Ивачева, был угрюм и задумчив. Свою красу - бакенбарды - он запустил, и они срослись с черной щетиной на щеках, хищный горбатый нос заострился. Валентин, казалось, не слышал Степана. Неизвестность о судьбе закадычного приятеля и боевого товарища, Лени Дьяченко, мучила его.

Вчера Фигичев и Дьяченко дрались с "хейнкелями" и парой "мессеров". Бой сложился неудачно. Леню подбили. Фигичев проследил, как друг садился около Карабаровки, и тут на них вторично напали вражеские истребители...

Послышался приглушенный гул моторов. Все обернулись в ту сторону, откуда докатился глухой перестук пушек: над синеватой дымкой по "мигу", как по летящей мишени, строчил "мессершмитт".

Фигичев, решив, что это Дьяченко, вскочил и, застегивая шлем, кинулся к самолету.

Но было уже поздно: "мессер" плавно развернулся и скрылся из виду. А "миг"... Летчики, особенно молодые, приуныли. Двое из них подошли к Грачеву - высокий с казачьим чубом Степанов и застенчивый, светлоглазый Супрун.

- Неужели всегда так? - спросил Супрун.

- Всегда, - сердито ответил Петя. - Для всех, кто удирает или дерется на малой высоте. У земли, как говорил Тима Ротанов, "миг" - утюг.

Из лесочка, где зарылся КП, позвал Тетерин:

- Крейнина и Шульгу к Пал Палычу.

Васянька лениво перекинул планшет через плечо.

- Что день грядущий нам готовит? Пойдем, Леня. Крейнин легко вскочил, отряхнулся и, кивнув на Тетерина, нарочито громко заметил:

- Люблю толковые распоряжения нашего замкомэска. Орел! - и подмигнул: - Жаль только, не степной.

- Эти шуточки брось!

- Не обижайся, - дружелюбно похлопал его по плечу Крейнин. - Правду говорю, "боевая" у тебя фамилия, крылатая, тебе под стать.

Богаткин подошел ко мне, взял под руку:

- Пойдем, командир, переоденешься - вещички твои разыскал. - Его прокопченное степным ветром лицо выражало заботу.- Ботинки по этой грязи сбрось. Сапоги тебе подбил. Подметки - сносу не будет.

- До Берлина можно дотопать,- восхищенно постучал пальцем по толстой коже Борис Комаров, когда я начал переобуваться.

Вчера он, как никогда, отличился при штурмовке вражеской колонны. Поборов, наконец, свою боязнь зениток, не обращая внимания на прямое попадание снаряда в самолет, Борис разнес на куски две пушки и взорвал семитонный грузовик. Петя Грачев, очевидец его смелых, мастерских атак, нахвалиться не мог и радовался успеху друга, пожалуй, больше, чем тот сам.

- Вот те крест,- уверял он,- Комаров громил врага не хуже, чем сам командир полка.

Я смотрел то на одного, то на другого и не мог понять, что случилось с товарищами за короткий срок моего отсутствия? Внешне они как будто те же. Борис, правда, похудел, отчего стал еще длиннее, но зато во всем его облике, в разговоре, в спокойном, твердом взгляде карих глаз чувствовалось внутреннее спокойствие и уверенность.

А к Пете Грачеву, казалось, горечь раздумий и скорбь не имеют доступа. Он прочно и крепко стоял на этой земле, врос в нее, как дуб корнями. Таких не согнуть, разве только сломать. Но и в нем появилось что-то такое, чего раньше не было.

И вдруг я живо, почти осязаемо почувствовал, насколько они стали мне ближе, роднее; не будь их рядом, кажется, солнце перестало бы светить.

Нет, все-таки быть с ними, познать хоть каплю их тепла, заботы великое счастье!

Германошвили искренне восхищался храбростью Бориса:

- Я фашистский живой гадина не боюсь, попадись- руками душил бы, но пушка - страшный.

- Оказаться выше труса, который в нас всегда живет в такие минуты, Вазо, - заметил Грачев, - значит быть настоящим солдатом.

Это было сказано незнакомым мне до сих пор, уверенным, твердым голосом. Только теперь я понял, как возмужали ребята за это время.

Тень от самолета все укорачивалась. Воздух над аэродромом переливался после ночного дождя; в вышине он сгущался, плотнел и незаметно рождал над головой причудливые пушистые облачка.

Германошвили особенно тщательно подогнал на мне парашют, аккуратно положил его в кабину и принялся старательно прочищать мой пистолет.

Перед боем не грех поваляться на траве. Я потеснил Вазо плечом, бросил под голову чехол и растянулся в тени самолета.

Вазо уморил меня рассказами о своей женитьбе, о теще, которая так крепко засела у него в печенке, что он не мог удержаться и не съязвить по ее адресу.

Я смеялся от души.

- Не к добру вы разошлись, - улыбнувшись, заметил Богаткин.

- Смех - всегда добро, - возразил я.

- Где оно, это добро? Слышали, как пушки ночью палили? Сказывают, немец-то повсюду к Днестру вышел.

- Тут он и захлебнется. Говорят, Буденный приехал командовать нашим фронтом. Он им даст жару!

Присвистывая и колошматя грязными пятками лошадь, вдоль аэродрома протрусил верхом растрепанный мальчонка. Глядя на него, я невольно улыбнулся. Босоногое детство, ясная, сладкая, как мед, и горькая, как полынь, далекая пора.

Соленым потом, горькими детскими слезами добывался кусок хлеба. Чтобы вырастить его, мы с отцом корпели на пашне от зари до зари. Ночевали тут же, в поле, - жалели время. Однажды - я уже не помню, которую ночь мы проводили в поле, - холодное весеннее небо снова заполнили звезды. Отец накосил травы, бросил ее на телегу, прикрыл сверху сермягой и уложил меня спать, а сам пошел стреножить лошадь.

Сладкая дрема сразу навалилась на меня. Но и она еще долго жила звуками дневной работы. Мне чудилось, что отец снова пашет. Я слышал, как он негромко покрикивает на кобылу, как ржет резвый жеребенок "Костя"- то совсем рядом, то где-то далеко, как бы на том конце пашни.

"Почему он пашет, гнедуха-то, поди, устала?"

- Вставай, Грицко. Вот соня! Солнышко встало, а ты все спишь. - Отец легонько тряс меня за плечи.

Я открыл глаза. Из-за черной пашни выглядывал краешек солнца. В березовом колке вовсю заливались птахи. Лошадь, ласково пофыркивая на "Костю", уже стояла в бороне. Все поле было вспахано.

- Долго мы что-то с тобой ковыряемся, - запивая квасом посоленный ломоть, недовольно ворчал отец. - До обеда надо бы десятину заборонить да засеять.

Я забрался на крутобокую гнедуху, тронул поводья. Звякнули железные кольца на вальках; две бороны, сцепленные между собой, подскакивая с пласта на пласт, начали взрыхлять пашню.

Земля была твердая, комковатая. Приходилось делать несколько гонов взад-вперед, чтобы хорошо разборонить навороченные лемехом пласты.

Отец долго стоял на меже - наблюдал, ровно ли идут бороны.

- Ты только не все время сиди на гнедухе. Думаешь, легко возить-то тебя? И в поводу ее поводи.

"Больно мне нужно. И не сяду на твою кобылу", - подумалось сердито, но я промолчал и соскочил с теплой спины лошади. Обутки на ногах давно разбились, приходилось работать босиком. Ноги покрылись цыпками и нарывами. То и дело я ударялся своими болячками о твердые комья земли и корчился от боли.

Неожиданно окрестность огласилась гулом. Глухой и слабый вначале, он быстро ширился, нарастал, сотрясая воздух. Гнедуха застреляла ушами, тревожно фыркнула и с опаской повернула голову.

Со стороны Елани показался самолет. Первый настоящий самолет, какой я когда-либо видел. И сразу же воображение унесло меня в подоблачную высь, навсегда оставив мечту быть лихим конником. Самолет этот я хорошо помню до сих пор: небольшой, полуторакрылый, с торчащей из кабины головой летчика. Пролетел он тогда, как мне показалось, со страшной скоростью. От гула мотора дрожала земля. Лошадь в испуге шарахнулась и понесла. Я отделался легкими царапинами и порванной штаниной.

...Тяжелые артиллерийские раскаты вернули меня к действительности. Как и вчера, толчки шли один за другим откуда-то из глубины, их как по проводам чутко передавала земля. Но сегодня в этих раскатах слышалось что-то особенно тревожное. А может, мне только показалось? Но нет - вот и люди на аэродроме опасливо оглядываются при каждом взрыве.

Мимо пробежал коренастый солдат в расстегнутой гимнастерке, писарь штаба полка.

- Эй, Грунин! - окликнул его Германошвили. - Зачем так быстро скакал?

- Барышева, политрука нашего, не видел?

- Куда он тебе нужен?

- Дьяченко вчера погиб. Во Фрунзовке хоронить будут.

Дьяченко погиб... Несколько минут я стоял, судорожно хватая воздух.

Подошел Леня Крейнин. Плечи его понуро обмякли, лоб весь в капельках пота, пожелтел, потускневшие глаза тяжело смотрели из-под нависших бровей. Причину гибели Дьяченко он тоже не знал. Принесенная им весть была не легче.

Наши войска оставили Бессарабию и повсюду отступили за Днестр. Минувшей ночью фашисты навели переправу у Дубоссар.

- Теперь их танки ползут на нас. Вечером, возможно, перебазируемся на другой аэродром. - Крейнин вытер ладонью взмокший лоб.- У нас только той исправных самолета. Кто полетит со мной прикрывать Пал Палыча? Девяткой "чаек" они летят на штурмовку вражеских переправ.

Согласие изъявили все. Леня взял в напарники Ваню Зибина и меня. Обговорив порядок полета, мы разошлись по самолетам.

Тревога, закравшаяся в душу, не исчезала. Посудачив о дневных заботах, Богаткин, тяжело дыша, подтянулся к кабине. Бровей его почти не было видно, они стали такими же серыми, как и лицо. Механик молча осмотрел приборы, проверил зачем-то показания бензиномера, заботливо поправил на мне привязные ремни. Последнее время он был особенно угрюм и неразговорчив.

- Ты что же это, старина? Или нездоровится?

- Не обо мне судить-рядить, - Богаткин грустно посмотрел на меня. - Мы на земле остаемся, не летим в пекло к "мессерам" и зениткам.

- С чего ты взял? А потом, - это уже дело привычное. Да и не верю я, чтобы немец покрепче нас был.

Я заметил, что Богаткину не нравится мое напускное бодрячество. Мне и самому это не очень нравилось, но чем-то надо было ослабить взвинченные нервы, стряхнуть тяжесть с души, и я, наперекор себе, сказал ему:

- А вообще, где гроза, там и вёдро.

Богаткин промолчал. Исподлобья, по-отцовски пристально, посмотрел на меня и спрыгнул на землю.

Я видел, как он вытащил из кармана часы - предвоенный подарок, и на лице его промелькнула улыбка. Вспомнил, должно быть, такие далекие, мирные дни, тихую окраинную улочку в Бельцах, беседку на берегу Реута, где часто сиживал с непоседой-дочуркой.

На юге сильно загромыхало; как потом стало известно, бомбили Фрунзовку. Богаткин недовольно посмотрел на часы, несколько раз сильно встряхнул, их. - Капризничают? - споосил я.

- Засорились, что ли. Ползут, как сегодняшний день, одна мука. Сколько на твоих самолетных?

- Без четверти час.

Германошвили закричал издали:

- Запуск! "Чайка" начала запуск!

Полетели в стороны маскировочные ветки.

Захлопали, загудели моторы. Наше звено взлетело последним, подстроилось к группе Пал Палыча. Высота триста метров. Ниже шли клином "чайки": Крюков, звено Шульгй, Тетерин с ведомыми. Его самолет летел почему-то с неубранными шасси. На полпути он развернулся назад, за ним напарник. Второй ведомый, решив не возвращаться, подстроился к Шульге.

Ближе к линии фронта чаще стали попадаться толпы беженцев. Справа по курсу большой подковой блеснул Днестр. К югу от него, вдоль берега, потянулись Дубоссары. С воздуха хорошо была видна изобильная молдавская земля по ту сторону Днестра.

От горизонта до горизонта бежали по ее холмам виноградники, цветущие долины, золотом хлебов переливались поля. И над всем этим богатством сверкало ослепительное солнце. "Эх, если б..."

Остовы сгоревших танков, свежие вражеские окопы южнее Дубоссар заставили взглянуть на земную красоту другими глазами. Тревожнее забилось сердце.

Напротив Криулян и чуть дальше по течению две черные полосы понтонов перечеркнули холодный блеск реки. Прибрежные заросли и лощинки осыпали вражеские войска. Подходили новые колонны, скапливаясь у переправ. На нашей стороне стояла непонятная тишина. Неужели отходят?

В воздухе блеснул огонь, и "чайки" мгновенно обволокла дымная завеса. Крюков, избегая зенитных разрывов, круто снизился. Мы с Крейниным пошли за "чайками", и дымные хлопья проплыли над нашими головами. Ливень пуль и снарядов накрыл врага, спешившего выбраться с понтонов. Плотный огонь "чаек" прошивал переправу по всей длине. Подбитые машины образовали затор. Одна, охваченная пламенем, давя солдат, кувыркнулась в реку. Мутная вода закипела барахтающимися фигурками.

Огонь зениток становился особенно зловещим. Перед вылетом мы не подумали, что на этот объект следовало бы кого-нибудь выделить. Опасались больше всего вражеских истребителей. Но их пока не было. Крейнин решил исправить ошибку: направил свой истребитель на ближайшую установку. Я последовал его примеру и нацелился на кустарник у самой переправы, откуда стреляла другая орликоновская пара. Поливая ее огнем, мы снизились почти до самой земли. Установки замолчали. Мимо, едва не столкнувшись с нами, промчалось звено Васяньки Шульги. От его удара еще одна машина на переправе окуталась дымом. Чтобы не врезаться в ведомых Шульги, я метнулся вверх и очутился над вторым понтонным мостом. Тут было еще большее столпотворение машин и людей. Я прицелился в самую гущу. В прицеле оказался огромный тупорылый грузовик, точь-в-точь как вчерашний, под Слободзеей. Ровно и дробно заговорили крыльевые пушки; грузовик вспыхнул, а трассы моих снарядов уже впивались в следующую машину. Я вышел из атаки и начал пристраиваться к Лене Крейнину. Но тут появились "мессеры". Я заметил только пару, на какую-то долю секунды замешкался, выискивая в небе других, и в этот момент в кабине что-то треснуло. Грязный дымок мелькнул перед глазами, мотор тянул ровно во всю мощь тысячи лошадиных сил.

Я увидел, как Леня Крейнин повернул голову в мою сторону, хотел обратить его внимание на вражеские истребители и вдруг заметил, что мои очки забрызгиваются чем-то темным. Неужели пробит маслобак? Я глянул в кабину и не поверил... Половинка перебитой правой педали валялась на полу в маслянисто-бурой луже. Нос сапога, наполовину развороченный, представлял собой месиво из кусков кожи и крови.

Я попытался пошевелить ногой - она не подчинялась. Только теперь смысл происшедшего дошел до моего сознания, потряс холодным ознобом.

Но почему я не чувствую боли?

Здоровой ногой мне с трудом удалось развернуть самолет к своим. Товарищи были всецело поглощены переправой, и не потому, что это важнее. Скорее всего, они не знали, что я ранен.