В Синегорских лесах

XII. ЗАТЕРЯННЫЙ МИР.

На карте — это белое пятно. Но если бы взглянуть оттуда, где в недосягаемой выси плавали крылатые хищники с зоркими, как телескопы, глазами, то можно бы увидеть огромный, пересеченный речками и болотами, лесистый треугольник.

Непроходимые болота окружали этот лесной остров. Никто сюда не заглядывал. Зачем пойдет охотник, может быть, рискуя бесследно погибнуть в бездонном болотном «окне»[7], когда дичь найдется гораздо ближе?

Не бывал здесь даже Ермилыч.

Старик чувствовал даже какой-то суеверный страх перед мрачными трясинами многоверстного болота, отделявшего этот уголок от доступных мест.

— Шут с ними, с этими местами, — хмурился старик. — Чего мы там не видали? А дорожка-то, вот, ведь, какие зыбуны — заберешься, да и не выберешься.

Но Николай Степаныч настойчив.

— Что ж, если так страшно, то оставайтесь здесь, — решительно заявил он, — а я пойду один.

И он молча, сердито попыхивая трубкой, принялся за сборы в путь.

Ермилыч смутился.

Неужели он, старый бродяга, много раз встречавший смерть лицом к лицу, испугается?

— Нет, этому не бывать, Николай Степаныч, — сказал он твердо. — Уж если итти, так всем вместе. На миру, говорят, и смерть красна. Не так ли, ребятушки?

«Ребятушки» все были согласны.

Каждый, помимо охотничьего и экскурсионного снаряжения, вооружился прочным и гибким вересовым шестом. Это было необходимо для прощупывания дороги по болоту и на тот случай, если бы кто-нибудь нечаянно попал в замаскированное «окно». Перекинутый поперек «окна» шест мог задержать на поверхности, пока не подоспеет помощь.

Сначала идут мелкие кочки, поросшие болотными ягодами — клюквой, морошкой и княженикой[8], низкорослыми искривленными сосенками, елками, ерником[9] и остро пахнущим багульником[10]. Итти трудновато, но не опасно — нога не проваливается глубоко, да и есть за что ухватиться.

Но чем дальше, тем труднее и опаснее. Уже не за что зацепиться корням невзыскательного болотного деревца, даже багульник попадается реже, и его сменяют высокие щетки жесткой осоки и густые заросли рогоза[11]. Все выше и выше кочки, дальше и дальше одна от другой, все чаще и чаще зловонные лужи ржавой воды с радужными переливами. Шест в эти лужи погружается целиком, не доставая дна.

Густая коричневая тина пузырилась разноцветными тусклыми нарывами, нарывы лопались и отравляли воздух. Иногда трясина вздувалась и могуче-протяжно вздыхала, как будто там умирало какое-то чудовище…

Ермилыч медленно шел впереди, осторожно и внимательно прощупывая каждый шаг. За ним, послушно повторяя его движения, двигались остальные. Все время приходилось делать большие обходы и петли, порой даже возвращаться назад и отыскивать новые направления.

Лучше всех передвигался Серко. Он легко перепрыгивал с кочки на кочку, свободно переходил там, где не решались ступать люди, и даже отваживался перебираться через вонючие лужи.

Кочки постепенно исчезали. Впереди приятно ласкала глаза спокойная зеленая гладь.

Николай Степаныч обрадовался:

— Ну, кажется, кончилась эта проклятая трясина!

— Только еще началась, — разочаровал его Ермилыч. — Самые гиблые места только сейчас пойдут. Оно на вид хорошо да гладко, а попробуй-ка, вот, проберись — на каждом шагу «окна» да провалы. И дна им нету. Теперь, братцы мои, надо нам становиться подальше друг от друга, а то как бы не провалиться скопом-то.

Ермилыч двинулся вперед, пробуя дорогу шестом. При каждом шаге впереди поднималась зеленая влажная перина и с хлюпаньем опускалась, как только проходил человек.

Все молчали. Страшные зыбуны заставляли сосредоточиваться только на одной мысли — как бы не оступиться.

— Налево, смотрите, «окно»! — крикнул, не оборачиваясь, Ермилыч.

Оно выглядело совсем невинно, — небольшое темное отверстие на зеленой оболочке зыбуна. Но это был страшный капкан, он цепко хватал и всасывал все, что попадалось в болотную бездну.

Ребята с дрожью прошли мимо этого места. Зыбун под тяжестью проходящих оседал пологой воронкой, и из «окна» выплескивалась жидкая темнокоричневая грязь.

Часа два медленно подвигались они по трясине, лавируя между «окнами». Наконец опять показались кочки, и утомленные ноги вскоре ступили на твердую почву.

Все вздохнули свободно.

— Ну, что? каково? — строго, как неопытного школьника, спросил Николая Степаныча Ермилыч.

— Да, не легко, — согласился тот. — Я не думал, что так трудно.

— То-то и оно, — проворчал старик. — Дешево еще отделались. А, ведь, мало ли что могло приключиться. Ну, да что теперь об этом разговаривать, перебрались — и ладно. Как-нибудь и назад найдем дорогу.

На грани трясины и твердой земли боролись за жизнь чахлые деревца, обессиленные ядовитым дыханьем болота. Искривленные, низкорослые, с болезненными наростами на коре — они напоминали прокаженных.

Но чем дальше, тем выше местность, тем мощнее лес. Среди сплошной уже стены хвойных деревьев стали попадаться такие великаны, что даже Ермилыч ахнул.

— Вот это лесок! Посмотришь — шапка валится.

Корявые стволы вековых деревьев поднимались, как колонны древнего египетского храма. Перепутанные ветви образовывали непроницаемый свод, под которым царил вечный полумрак.

Мертво и жутко под такими сводами — ни ветерка, ни птичьего крика, ни травы, ни цветов. Только неприхотливые мхи да лишайники мягким ковром устилали влажную землю. Но итти просторно и легко. Нет ни валежника, ни буйной заросли молодняка, а стволы-колонны стоят далеко один от другого. Когда-то эти промежутки заполняли деревья, но давно уже пали от старости.

На пути — исполинская ель. Ее густая крона простиралась до тридцати метров в поперечнике. С нижних ветвей спускались косматые пряди бледно-зеленых лишайников. Но ствол ровен и крепок — ни дупла, ни даже трещины.

Путники с интересом смотрели на величественное дерево — живую иллюстрацию к старой русской сказке. Еще бы — ведь столько видело оно на своем веку, так много событий своеобразной и таинственной лесной жизни прошло с тех пор, как впервые выглянуло оно из земли крохотным росточком.

— Интересно, сколько ей лет? Как вы думаете, Николай Степаныч? — спросил Дмитрий и похлопал по стволу ладонью.

— Приблизительно можно определить.

— Каким образом?

— А ты подумай и попробуй найти способ решения сам.

Ребята задумались. Через, несколько минут Михаил сказал:

— Кажется, нашел.

— Ну? — подбодрил его Николай Степаныч.

— По-моему, вычисление не сложное. Нужно измерить окружность и на основании полученной величины определить радиус.

— Правильно, — подтвердил Николай Степаныч, — нужны только кое-какие поправки и разъяснения. Ты, очевидно, имел в виду, что дерево каждый год откладывает по одному слою?

— Да.

— Тогда от длины радиуса откинем, скажем, десять сантиметров, которые придутся на толщу коры, — остаются чистые слои. Допустим, что каждый слой равен трем миллиметрам или на каждый сантиметр приходится, в среднем, по три слоя. Помножив длину радиуса — в сантиметрах — на три, мы получим приблизительное число лет этой ели. Так?

— Именно я так и думал, — ответил Михаил, — только кору не принял в расчет.

— Ну-ка, Дима, определи возраст дерева по способу Михаила, — предложил Николай Степаныч.

Дмитрий измерил окружность ствола на уровне груди.

— Ого! Четыре с половиной метра, — сообщил он и уселся на землю для вычислений. Карандаш быстро забегал по блокноту. Минут через пять задача была решена.

— Четыреста двадцать девять лет этой старушке, — сказал Дмитрий.

— Устроимся здесь? — предложил Сергей.

— Мрачно уж очень, — отклонил Николай Степаныч.

— Да и воды нет, — добавил Ермилыч. — Надо поискать другого местечка, поуютнее.

К воде привела их еле заметная лосиная тропа. В глубокой тайге пробила себе путь небольшая речка — быстрая, светлая, капризно-извилистая. В ее ломаное зеркало гляделись гибкие ивы, смородина и ольховник.

— Вот это совсем другая статья, — одобрил Ермилыч и стал разгружаться от походного снаряжения.

Зашумел веселый огонь, может быть, впервые зажженный здесь человеком.

— Какая могучая природа, — восхищался Николай Степаныч, усаживаясь на громадный валун, одетый темнозеленым бархатом мягкого мха. — Тихо, но в этой тишине чувствуется пульс напряженной жизни. Она скрыта пока от нас, но мы ее найдем, увидим много еще до сих пор нам неведомого. Право, я не очень удивлюсь, если мы встретим здесь даже мамонта.

«Таинственный остров» не обманул ожиданий Николая Степаныча.

Невдалеке от остановки речка сбегала в небольшое — около километра в диаметре — круглое озеро. Почти со всех сторон его окружали обрывистые известковые берега и только в одном месте понижались котловиной, усеянной окатанными валунами.

Метрах в сорока от устья речки из воды поднимался маленький, поросший ивняком, островок.

— Какое странное озеро, — заметил Дмитрий, всматриваясь в зеркальную гладь неподвижной воды. — Как будто провал куда-то в преисподнюю.

— Именно, провал, как ты говоришь, — сказал Николай Степаныч, направляя бинокль на противоположный берег. — Весьма вероятно, что это так называемое карстовое, или провальное озеро. Подземные источники выщелочили подпочву, земля осела и образовалась воронка, потом заполненная водой. А островок образовался уже много позднее, возможно, что от упавших и сгнивших потом деревьев.

— Обратите внимание на противоположный берег, — показал Николай Степаныч вдаль, — там ясно видны следы древнего, сползавшего сюда, ледникового языка. Видите многочисленные валуны? Это ледник тащил их и, растаяв, оставил тут. От этого огромного ледника осталось и то болото, через которое мы перебирались сюда, и вообще все здешние водоемы.

Николай Степаныч с Дмитрием увлеклись разговорами. Михаил налаживал аппарат, чтобы сфотографировать озеро. А Сергей заинтересовался цветами. В трещинах глинистых известняков прилепилась белая гвоздика, крупная, как астры. Сергей никогда еще не видал такой.

— Ах, хороша! — подумал он. — Достать бы… Трудно, однако попытаться можно.

Цепко хватаясь за уступы, он начал осторожно спускаться к цветам. Еще несколько шагов — и они в руках.

Николай Степаныч случайно взглянул в его сторону и похолодел от страха — Сергей висел на высоте пятнадцати метров над водой, ежеминутно рискуя сорваться.

— Сережка, дурачина ты этакий! — неистово закричал Николай Степаныч. — Вылезай немедленно — свалишься! Выле…

Он оборвал на полуслове — было уже поздно. Выветрившиеся известняки, за которые ухватился Сергей, не выдержали резкого движения, когда он повернулся на крик, раскрошились, и он полетел вниз и мгновенно исчез во вспененной воде.

— Погиб… — мог только прошептать побелевшими губами Николай Степаныч.

Наклонившись вперед, все в отчаянии смотрели на место, где исчез Сергей. Казалось, целая вечность прошла с того момента, как он упал, а по воде разбегались только пенистые круги.

Но вот метрах в десяти от берега показалась голова Сергея. Торопливо взмахивая руками, он поплыл к островку. Мокрая одежда и наполненные водой сапоги тянули книзу, порой он совсем погружался в воду. Но он отчаянно боролся за жизнь и медленно приближался к спасительному островку.

Еще несколько утомленных судорожных взмахов — и Сергей ухватился за ивняк и вылез из воды, — мокрый, измученный, с прильнувшей к телу одеждой.

— Фу! — пришел, наконец, в себя перепуганный Николай Степаныч, — наконец-то!

Теперь уже для всех было ясно, что беда миновала.

— Сейчас мы тебе лодку соорудим! — крикнул Ермилыч.

Старик быстро свалил и очистил небольшую сухару, разрубил пополам и соединил бревнышки шпонками-перекладинами. Получился небольшой плотик, способный выдержать одного человека. К плотику прикрепили два наскоро вытесанных весла — сверху и снизу. Какой бы стороной он ни повернулся — весло было под рукой.

Общими усилиями плотик сбросили в воду — с таким расчетом, чтобы он пристал к островку. Плот сначала нырнул под воду, потом вынырнул на средине расстояния между берегом и островком и медленно поплыл к месту, где сидел невольный водолаз.

Сергей ухватился за «спасательное судно», подтянул его на плоский бережок. Отвязав весло, прицепил за спиной скрученные поясом одежду и сапоги, уселся на плот верхом и, оттолкнувшись, довольно быстро поплыл к единственному месту, где можно было пристать — дальнему плоскому берегу.

— Привет смелому мореплавателю! — крикнул вдогонку Николай Степаныч. — Сейчас мы идем туда же!

Через полчаса все были у «пристани».

— Эх, Сережка, бить тебя некому, — ворчал Николай Степаныч.

— Успеем еще, — посмеивался Ермилыч. — Вот подожди — управимся с делами и зададим тебе баню хорошую.

Бойкая речка замедлила свой бег, приглушила веселое журчанье. Стала глубже, спокойнее.

— В чем дело? Надо разузнать, — сказал Ермилыч.

— Что? — не понял Николай Степаныч.

Ермилыч молча показал, как скапливалась вода.

— Может быть, коряжником внизу запрудило, — высказал он предположение.

— Может быть и это, — сказал Ермилыч. — А то, пожалуй… — Он не докончил и шепнул:

— Посидите-ка здесь тихонько, а я схожу — посмотрю. Ребятки, попридержите Серка.

И старик, погрозив Серку, бесшумно исчез в лесу. Через полчаса он вернулся и таинственно сообщил:

— Бобры… целый поселок.

— Шутишь? — не поверил Николай Степаныч.

— Зачем шутить — своими глазами видел.

Сообщение Ермилыча взволновало всех.

Бобры! Редкие, почти истребленные животные. Они увидят их в естественной обстановке!

Вполголоса обсуждали, когда лучше посмотреть бобров — сейчас или немного позднее. К огорчению самых нетерпеливых — Сергея и Дмитрия — решили обождать и понаблюдать их в первый раз перед закатом солнца, когда все население вылезет из нор и начнет свои игры и работу.

— Никуда не уйдут они, не волнуйтесь, — успокаивал Николай Степаныч нетерпеливых.

— Да и Серка надо оставить на стану, а то всех распугает, — сказал Ермилыч.

Около семи вечера опечаленный Серко остался один — охранять имущество. Строгий наказ Ермилыча — «не шевелиться» — приковал его к месту. А люди тихо, по-волчьи — шаг в шаг — пробирались к поселку бобров. Шли налегке, захватив только бинокль и фотографический аппарат.

Николаю Степанычу пришлось даже табак оставить — обоняние у бобров очень тонкое, и запах табачного дыма мог их потревожить.

Сквозь деревья сверкнула вода. Это был устроенный бобрами прудок.

Прямая плотина, около сотни метров длиной, сдерживала напор воды и образовала большой, вероятно, глубокий водоем. Материал плотины — поставленные вертикально небольшие бревнышки, связанные прутьями и камышом. Все это крепко сцементировано вязким илом и глиной. Из воды и по берегам прудка торчали короткие пни с гладко отточенными коническими верхушками. Это работа бобров — их крепкие и широкие зубы-резцы действовали, как хорошие стамески. Кругом — поваленные деревья, некоторые уже перегрызены и приготовлены для плотины. Всюду кучи хвороста с очищенной корой.

Николай Степаныч, Ермилыч и Михаил устроились в густой заросли ивняка и ольховника. Дмитрий с Сергеем, разувшись, бесшумно залезли на деревья.

На прудке ни движения, ни звука. Можно было подумать, что это заброшенный поселок, что здесь уже нет никакой жизни.

Но вот на берегу маленького заливчика как будто что-то пошевелилось. Направили туда бинокль и увидели бобра. Это было крупное, величиной со среднюю собаку, животное, похожее на большую коричневую мышь. Сидя на задних лапах, бобр повертывал головой. Он, очевидно, оглядывал, все ли благополучно, не угрожает ли опасность. Успокоился, громко свистнул и шумно бросился в воду. И тут пруд ожил. Из незаметных нор вылезали большие и маленькие бобры — свистели и бросались в пруд.

Они плавали, почти целиком погрузившись в воду, — видны только ноздри, глаза, уши да часть горбатой спины. Многие ныряли, оставаясь под водой минуты две.

После купания бобры вылезли на берег и началась кормежка и работа.

По лесу пошел шелест и треск. Множество острых зубов грызло ивовые ветки, ловко сдирая кору — любимое кушанье бобров. Насытившись, взрослые принялись за дело. Одни подгрызали деревья, очищали их от сучьев и коры. Другие стаскивали бревнышки в воду и, подталкивая грудью, сплавляли к плотине.

Работа шла спокойно, неторопливо. Сергей засмотрелся на четвероногих строителей и не заметил, как к его дереву подковылял старый, толстый бобр. Он уселся на задние лапы и начал подгрызать сосенку, подвигаясь кругом ствола справа налево. Сергей услышал царапанье резцов бобра, посмотрел книзу и перепугался.

«Ведь он может подгрызть дерево и уронить меня», — подумал он, беспомощно оглядываясь. Он не знал, что делать.

Крикнуть? Тогда бобры испугаются, и, пожалуй, больше их не увидишь. Но и дожидаться, когда упадет дерево, тоже не годится — может задавить на смерть.

Он уронил на горбатую спину бобра плотную сосновую шишку, но тот не обратил на это предупреждение никакого внимания. Вероятно, шишки падали часто, и он привык к этому.

Ничего не оставалось, как спускаться. Сергей осторожно соскользнул по стволу и опустился почти рядом с увлеченным работой бобром. Животное испуганно застонало и неуклюжими прыжками направилось к прудку, попеременно подбрасывая переднюю и заднюю часть туловища. Бегство бобра всполошило остальных. Через минуту все население колонии бросилось в воду.

— Что случилось? Кто их спугнул? — спросил Николай Степаныч, выходя из засады.

— Я, — смущенно улыбаясь признался Сергей. — Бобр начал подгрызать мою сосну, а я боялся, что он меня уронит, и слез.

Подошли и остальные и внимательно осмотрели сделанный острыми зубами глубокий кольцевой надрез.

— Чистая работа, — похвалил Николай Степаныч. — Еще немного — и ты, пожалуй, свалился бы вместе с деревом.

— Эх, Сережка, Сережка, все ты испортил, — упрекнул его Дмитрий и печально посмотрел на затихший пруд. — Больше мы их не увидим.

— Почему? — спросил Николай Степаныч.

— Да, ведь, напуганы и теперь, вероятно, переселятся в другое место.

— Едва ли, — возразил Николай Степаныч. — Насколько мне известно, бобры без крайней необходимости не покидают своих жилищ. Неправда ли, Ермилыч?

— Конечно, — подтвердил охотник. — Не скоро их выживешь с насиженного-то места. Еще не один раз посмотрим да и с собой захватим парочку-другую хороших бобриков. А теперь не пора ли на ночлег — ведь. Серушко-то там один-одинехонек.

Бобры остались на старом месте. К ним путешественники приходили еще несколько раз, наблюдали, фотографировали. Стрелять бобров Николай Степаныч не разрешил — зачем распугивать, но согласился на ловушки. В хитрые западни Ермилыча попалось два великолепных бобра.

Как один день, промелькнула неделя ярких впечатлений и необычайных переживаний. «Таинственный остров» был исхожен вдоль и поперек, и каждый день коллекции пополнялись все новыми сокровищами.

— Ну, что теперь скажете, уважаемый Григорий Ермилыч? — торжествуя, спрашивал Николай Степаныч и передразнивал старика: «Шут с ними, с этими местами! Чего мы там не видали?» — А это что? А это?

И Николай Степаныч с комической яростью тыкал пальцами в блестящие бобровые шкурки, атласную шкуру большой полярной гагары, образцы горных пород и прочие богатства.

— Грешен, Николай Степаныч, каюсь, — добродушно почесывал затылок Ермилыч. — Верно, что не лежала у меня душа к этим местам, а теперь сам вижу, что зря упирался.

— То-то же, — внушительно прогудел Николай Степаныч. — Нам выпало редкое счастье — открыть чудесно уцелевший уголок природы. И этот уголок должен быть сохранен. — Здесь должен быть заповедник и биологическая станция. Ее научные работники будут изучать природу не по трупам деревьев и животных, а по живым образцам, в их естественной обстановке. Мы напишем обо всем этом доклад, пошлем его в печать и добьемся организации биостанции. Правда, ребята?

— Ура, да здравствует заповедник! — откликнулись три молодых голоса.

— А тебя, Ермилыч, — закончил Николай Степаныч, — сторожем при биологической станции. Согласен?

— Что, ж, это, пожалуй, можно, — серьезно ответил старый охотник.