В туркменской степи (Из записок черноморского офицера)

IV

История двух пленных матросов. — Нападение туркмен на станцию в ночь на светлую заутреню. — Жестокость капитана 2-го ранга Сидорова. — Стоянка у персидского берега. — Прибытие на шхуну Кадыр-хана и туркменки Саалы. — Возвращение в Красноводск. — Семейство Сильванских. — Постановка памятника на русских могилах. — Смена полковника Столетова полковником Маркозовыми. — Избрание новой станции. — Чигишляр — и ее неудобства. — Изменившиеся к худшему наши отношения к туркменам. — Отплытие шхуны “Персиянин” к Чигишляру. — Приготовления к хивинскому походу 1873 года. — Причины последовавшей неудачи Красноводского отряда.

Еще в 1860-х годах, в бытность начальником станции капитана 1-го ранга Ратькова-Рожнова, освобождение пленных персиян сопровождалось довольно тяжелой процедурой; тем более стоил больших трудов и больших денег выкуп русского пленного. На станции для выкупа пленных имелась особенная сумма, образовывавшаяся из добровольных взносов служащих офицеров; с каждого не менее 3-х голландских червонцев в год; в экстренном же случае, когда сумма эта оказывалась недостаточною, устраивалась отдельная подписка. Как-то в начале 1860 года туркмены захватили на персидском берегу двух наших матросов: Потакеева и Иванова, и они сделались достоянием трех туркменских семейств; каждое из них старалось как можно более получить за них на свою долю; несколько раз переговоры о выкупе оканчивались соглашением сторон, и требуемая сумма привозилась; но оказывалось, что туркмены снова значительно увеличивали выкупную плату; таким образом, матросы наши находились в плену до 1867 года, исполняя при этом самые тяжелые работы. Бывший в это время ханом на станции Ана-Сан-Хан (Белая борода) предложил начальнику станции следующий способ для освобождения пленных: послать в аул, где они находятся, доверенного туркмена, которому поручить приобрести лучшую лошадь породы “аргамак”, отличающейся своей крепостью и быстротой бега, и, улучив удобный момент, предоставить ее для побега пленным, что и было приведено в исполнение, накануне того дня, когда Потакеева и Иванова решено уже было отправить со снаряжавшимся караваном в Хиву. Лошадь эта, на которой спаслись пленные, сделалась достоянием постовой, на станции, команды. В 1850 году, туркмены, осмелились даже сделать нападение на станцию. В ночь на Воскресение Христово, во время заутрени, они подошли к острову с моря на 40 больших лодках. Выскочив на берег, туркмены бросились к ярко освещенной церкви, как к единственному месту, [1044] обрисовывающемуся на фоне тихой ночи. Публика, молившаяся с наружной стороны церкви, в прилегающем к ней садике, увидя приближающихся вооруженных туркмен, с отчаянным криком, бросилась в церковь; туркмены в эту минуту, услышав перестрелку, быстро собравшейся постовой команды, бежали, оставив 4-х человек убитыми; но все-таки захватили с собой трех женщин.

Последствием этого нападения был упадок русского влияния, и в 1854 году решено было на общем собрании чинов станции сделать десант к аулу Гассан-Гули. Высадившийся десант сжег 28 туркменских лодок, забрал в плен несколько влиятельных туркмен, выкуп которых дорого обошелся туркменам. С тех пор пираты присмирели и никогда уже не осмеливались нападать на станцию. Бестактность, необдуманность в своих действиях, а также жестокость нрава некоторых лиц, случайно по делам службы соприкасавшихся с туркменами, — лиц, бывших не на высоте своего долга, а на низине грубого произвола, часто парализировали гуманные и корректные приемы других; вследствие этого получались нежелательные результаты в отношениях наших с племенем, видимо клонившимся к более тесному с нами сближению. Капитан 2-го ранга Сидоров, командуя пароходом “Урал”, в конце 1860 годов догнал туркменскую лодку, в которой находились 10 человек туркмен с тремя взятыми ими в плен персиянами. Сделав холостой выстрел из орудия, лодка в ту же минуту спустила парус и по знаку, сделанному на пароходе, подошла к его трапу. По приказанию Сидорова, туркмены с персиянами поднялись на палубу. На пароходе все служащие предполагали, что Сидоров, взявши на буксир лодку, отправится на станцию, где и предоставит на усмотрение начальства провинившихся туркмен: но немало были удивлены, когда он, оставив персиян на шхуне, приказал туркменам садиться на свою лодку; обрадованные таким благополучным исходом их поступка, туркмены, низко кланяясь Сидорову и лобызая его плечо, спешили спуститься на свою лодку. Сидоров в это время, сжимая губы и злорадно смотря на спускавшихся туркмен, загадочно улыбался; а когда лодка отошла несколько сажен от шхуны, скомандовал “полный ход” и, нагнав лодку, рассек ее килем парохода, при этом, к общему негодованию офицеров и команды, одних туркмен убил, а других, прежде чел исчезнуть под водой, долго еще заставил барахтаться и издавать отчаянные вопли. Сидоров впоследствии, даже не стесняясь, высказывал с некоторым еще неудовольствием, что за свой подвиг не получил награды… He георгия ли за храбрость думал он получить? — также не стесняясь, не без иронии, высказывали многие из служащих на станции офицеров…[1045]

Время пребывания шхуны на станции, к общему нашему сожалению, оканчивалось; перед отправлением нашим снова в Красноводск мы должны были около двух недель простоять на посту у персидского берега (постовые военные суда поочередно отправлялись на Астрабадской станции к персидскому берегу для непосредственного наблюдения за туркменами), на так называемом перевале, в 6-ти — 7-ми милях от Амураде. Во время нашего пребывания здесь никакого инцидента не произошло, всё было спокойно. Помню, было около 6-ти часов вечера. Наступил сентябрь, в воздухе уже не чувствовалось прежней духоты, легкий ветерок слегка рябил морскую поверхность, колыхая стоящий над палубой тент, под которым мы попивали чаек. Вдали на горизонте, по направлению к станции, показался парус; через несколько минут было ясно видно, что к нам подвигается туркменская лодка; сначала никто из нас не обращал на нее особенного внимания; но вот на лодке обрисовалась фигура женщины; такое непривычное здесь для глаз явление заинтересовало нас, тем более, что кочерма явно направлялась к шхуне и, подойдя к ее трапу, спустила парус. К большому нашему удивлению и к немалому удовольствию, мы увидели в ней, обложенного подушками, видимо больного Кадыр-хана и сидящую возле него Саалу. В глазах измученного долгим путешествием старца засветилась радость. Саала быстро вскочила на площадку трапа шхуны и, улыбаясь, вся сияющая, протягивая своему дяде руки, осторожно помогала ему вступить на трап. Кадыр-хан заходил сперва на станцию, но, не встретив там шхуны, прибыл на перевал; он не забывал случившегося несчастия с мальчиком на Челекене и оказанной ему помощи нашим доктором; нуждаясь в нем теперь сам, приехал к нему за советом. Кадыр-хан пробыл на шхуне трое суток, и заметно сделался бодрее; ему и Саале мы уступили отдельные каюты. Весь день Кадыр-хан и Саала оставались на верхней палубе шхуны, где им было отгорожено парусом помещение. В первый день Саала держала себя особняком, как бы стесняясь нас, а на второй и третий день пила с нами чай, обедала и даже решилась поехать вместе осмотреть персидский берег. С неподдельной грустью спускаясь в лодку, чтобы возвратиться на Челекень, она видимо неохотно расставалась со шхуной. В удалявшейся от нас кочерме мы еще долго наблюдали стоявшую возле мачты и смотревшую по нашему направлению фигуру девушки.

По прибытии нашел в Красноводск, в октябре 1871 года, наружный вид его заметно изменился к лучшему. Возведено было несколько деревянных строений, где нашли себе приют семейства служащих. На берегу заметно было непривычное для [1046] глаз оживление. В одно время я встретил здесь караван из нескольких верблюдов, пришедший с товарами из Хивы.

На Красноводском мысе, в пятнадцати милях на юг от Красноводского форта, до сих пор еще можно видеть среди ровной поверхности глубоких песков, небольшую возвышенность, которая своей формой походит на редут. Укрепление это, как по преданиям, оставшимся у туркмен, так и по некоторым описаниям (Этнографические и исторические материалы по Средней Азии — М, И. Галкина), было построено отрядом Бековича в 1717 году. В то время отсюда производились рекогносцировки по туркменской степи. Несколько могил свидетельствуют о похороненных здесь русских воинах. Г. Сильванский (Сильванский был прислан от министерства финансов для собирачия торговых статистических сведений), семейство которого оставило по себе самую прекрасную память в Красноводске, предложил офицерами гарнизона почтить память своих товарищей по оружию, составить подписку и на собранные деньги воздвигнуть на редуте памятник к дню 200-летняго юбилея Петра Великого. Нечего и говорить, с какой охотой и сочувствием каждый отнесся к этой прекрасной мысли, которая вскоре была и осуществлена. 30-го мая, в 7 часов утра, паровой барказ, имея на буксире две туркменские лодки, стоя на рейде, выпуская из своей трубки белыми клубками пары, своим резким, пронзительным свистом сзывал желающих отправиться на Красноводский мыс, чтоб принять участие в праздновании открытия памятника.

После 3-х-часового плавания мы увидели берег Красноводского мыса, на котором там и сям группировались туркменские кибитки. Мы обошли мыс и вошли в бухту Бековича, глубина которой позволила вам войти на довольно близкое расстояние от берегу. He успели мы стать на якорь, как к нам подошли туркменские лодки, предлагая свои услуги. На берегу толпа туркмен окружила нас и провожала к памятнику, который был воздвигнут в расстоянии одной версты от берега. Памятник был закрыт полотном, и только по окончании панихиды, при нескольких залпах одного взвода солдат, открылся взорам публики. Он высечен из белого местного камня, имеет пирамидальную форму, вышиной 3 аршина, с прямоугольным основанием, на каменном пьедестале; на каждой стороне его вделаны гипсовые доски, на одной из них вырезана надпись следующего содержания: “Красноводский отряд сподвижникам Петра 1-го”, a на другой вырезаны стихи:

Во время богослужения туркмены толпились кругом нас; лица их, с простодушным и дружественным выражением, обличали вопросительное недоумение; изумленно подталкивая друг друга, с настойчивым вниманием слушали они священное пение; глаза их неподвижно были устремлены на происходившее перед ними невиданное ими еще зрелище. По окончании панихиды один старик туркмен, выделившись из толпы, подошел к одному из офицеров: “Скажи нам, — спрашивал он, — зачем вы молились Аллаху и поставили памятник, ведь вы никого здесь не похоронили?” Слова его перевели, а затем объяснили ему смысл этого дня, и имя Петра перешло в уста туркмен. “Петро! Петро!” — повторяли они и густой массой двинулись за нами по направлению к аулу.

В ауле для вас была устроена палатка, возле которой пылали костры; матросы жарили баранину, варили рис. Госпожа Сильванская подарила трем старшинам по суконному халату, они были в восторге и низко склоняли свои головы. Старшин этих мы просили пригласить туркмен на плов и кибав. Через полчаса чуть ли не весь аул утолял свой голод лакомыми блюдами; а по окончании своей трапезы гурьбой провожали нас до барказа, чередуясь с нашими песельниками-матросами, издавая какие-то гортанные и гнусливые звуки.

По возвращении отряда из рекогносцировки по туркменской степи, в декабре 1872 года, полковник генерального штаба Маркозов, по неизвестным мне причинам, сменивший полковника Столетова, нашел необходимым покинуть прежние пункты (такой, не обусловленный никакими выгодами, скорее крайне неудобный переход порицался многими в отряде, преимущественно людьми компетентными в этом деле) расположения войск и перешел всем отрядом на юг, к правому берегу реки Атрек, в 62 милях на северо-запад от Астрабадской морской станции. Местность эта называлась Чигишляр; находившийся здесь аул, по прибытии наших войск, удалился внутрь степи. He вдаваясь в рассуждение, насколько эта низменная песчаная местность удовлетворяла условиями, хорошей стоянки, я сказку только, что при подвозке морем всего необходимого войскам здесь ощущались значительные неудобства: по причине отмели, суда, сидевшие в воде 8 футов, могли только в совершенно тихую погоду, не прекращая пара, останавливаться в 3 милях от берега, в случае же зыби они должны были уходить в море на расстояние от 6-ти до 8-ли миль. Сообщение с берегом ложно было поддерживать только посредством туркменских лодок, которые, несмотря на плоскодонное устройство, не могли подходить к самому берегу и останавливались в [1048] расстоянии 10–15 сажен. Лодки выгружались солдатами, которые иногда в самую холодную погоду должны были таскать в воде разные грузы. На скорую руку устроенные пристани при волнении разрушались. Чигишлярский рейд защищен от ветра только с восточной стороны; при незначительной зыби сообщение с берегом делалось невозможным. Приходившим сюда с грузом судам случалось часто останавливаться на рейде около двух недель, в ожидании благоприятной погоды, с наступлением которой успешность выгрузки совершенно зависела от количества туркменских лодок.

По прибытии отряда в Чигишляр, отношения наши к туркменам изменились к худшему; не говоря уже об отдаленных племенах, даже ближайшие прибрежные аулы, находившиеся с нами в самых миролюбивых отношениях, старались уклоняться от исполнения требований отряда. Казалось бы, что туркмены, не имеющие возможности зарабатывать себе дневное пропитание, должны были бы радоваться представившемуся случаю продать свой труд; но на самом деле было не так: приходилось предпринимать самые репрессивные меры, чтобы заставить их оказать необходимую с их стороны помощь. В туркменских лодках постоянно ощущался недостаток (туркмены жаловались, что им мало платят за лодки), а между тем нам часто приходилось довольно таки поизрасходовать пороху, чтобы заставить возвратиться ту или другую лодку, которая, при малейшей возможности, старалась скрыться. Непривычно было видеть подобные к нам отношения туркмен.

Когда полковник Маркозов прибыл в Чигишляр, то, как человек, незнакомый с этим краем, в виду предстоящей спешной необходимости в значительном количестве верблюдов, он обращался за советом к начальнику Астрабадской станции, капитану 1-го ранга Петриченко, который, как я уже говорил, обеспечив за собой нравственное влияние над туркменами, изъявил готовность воспользоваться им в настоящем случае, чтобы достать требуемое число верблюдов. Несомненно, что начальник станции имел бы возможность исполнить свое обещание, если бы действия начальника отряда относительно туркмен согласовались с системой, принятой капитаном 1-го ранга Петриченко.

В половине марта 1873 года, шхуна получила предписание немедленно отправиться в Чигишляр, для отвоза туда некоторого груза, а потом остаться в распоряжении начальника отряда. Отряд должен был выступить в поход в последних числах марта месяца; к 1-му мая ему нужно было соединиться под стенами Хивы с отрядом генерала фон-Кауфмана. Время [1049] выступления приближалось, но верблюдов не было, при отряде не находилось их и 1.000 штук, а требовалось до 4.500; предлагались, наконец, вполне выгодные условия атрекским туркменам за верблюдов, но они, не вполне уже доверяя безукоризненности обещаемого, не соглашались доставлять их. У начальника отряда, находившегося в критическом положении, явилась в это время мысль — перевезти верблюдов из Мангишлака, и для этого зафрахтованы были почти все морские грузовые суда общества “Кавказ и Меркурий”, которые ожидали только приказания отправиться в Мангишлак, но вспыхнувшее там восстание сделало невозможным исполнение этой меры. Полагаю, что если б и достали в то время верблюдов в Мангишлаке, то по прибытии их на судах в Чигишляр они никуда бы не годились, большая часть из них наверно была бы искалечена после такого продолжительного и неспокойного плавания (в то время свирепствовали сильные ветры). Начальник отряда решился с частью отряда двинуться к Атреку. Двумя переходами за эту речку, ему удалось таки отбить 2.000 верблюдов, что составило с прежними около 3.000, но все они были большей частью слабы и без вожаков, что представляло также значительное неудобство, так как наши солдаты решительно не умели с ними обращаться. Не имея в достаточном количестве перевозочных средств, Красноводский отряд не мог уже быть двинут в полном своем составе; оставшиеся войска были перевезены из Чигишляра в Мадгишлак, во-первых, для усмирения мятежа, а, во-вторых, для снаряжения оттуда другого отряда к Хиве. С первого же дня похода верблюды стали падать в большом количестве. На пути 16-го апреля близ колодца Игды отряд, имея стычку с туркменами, отбил у них еще 1.000 верблюдов и множество овец; случайная удача эта как бы подкрепила надежду достигнуть Хивы; но все-таки отряд, не имея возможности, по временам отыскивая колодцы, поднять необходимый запас воды, находился часто в критическом положении. Как я уже упоминал выше, туркмены начали избегать всякого соприкосновения с отрядом. Если некоторые из них и нанимались проводниками, то это были несчастные пролетарии, совершенно незнакомые с делом, которому брались служить; последствием этого было то, что отряд, лишенный воды, при ужасном зное, доходившем до 40°, продолжая идти вперед, подвергался бы бесполезной гибели. Благоразумие взяло верх, пришлось отказаться от дорогих надежд, и войска, поворотив, двинулись обратно к Красноводску.

Возвратился отряд в половине мая. Когда первые его ряды спускались с гор, пикетом, стоящим на посту, дано было [1050] знать об этом воинскому начальнику. Весть эта электрическим током разнеслась по Красноводску, и все выбежали удостовериться в справедливости этого слуха; глаза всех были обращены по одному направлению и пристально всматривались в черную движущуюся массу, медленно спускавшуюся к подножию Красноводских гор. Скоро невеселая действительность предстала пред глазами жителей: оборванные, истомленные солдаты едва передвигали ноги. Но что значили эти физические страдания отряда перед страданиями нравственными: люди эти полтора месяца тому назад, с таким нетерпением ожидавшие своего выступления, после того, как прошли уже более половины пути, когда уже им казалось, что они близки к тому, чтобы пожать плоды своего мучительного томления, должны были возвратиться, не достигнув своей дели.

Текст воспроизведен по изданию: В туркменской степи. (Из записок черноморского офицера). // Исторический вестник. № 12, 1900

© текст — Гунаропуло С. 1900

© сетевая версия — Трофимов С. 2008

© OCR — Трофимов С. 2008

© дизайн — Войтехович А. 2001

© Исторический вестник. 1900